Арина Цимеринг, Оксана Багрий

Правила выживания в Джакарте

Информация от издательства

Цимеринг, Арина

Правила выживания в Джакарте / Арина Цимеринг, Оксана Багрий. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Red Violet. Экшен-комедия).

ISBN 978-5-00169-984-2

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

© Цимеринг А., Багрий О., 2022

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Глава 1

— Я угнал самолет, — кается Рид. В голосе — ни единой ноты сожаления.

— Ты… что? — тупо переспрашивает Боргес.

— Вооруженный только одной зажигалкой, чувак.

И это самая настоящая правда, но начинается все, конечно, не с этого.

Серьезные ребята из «Сенца Вольто» выходят на Рида в Гааге, а окончательно настигают в Мельбурне.

Скажи года два назад, что эти бугаи загонят его на самый юг Австралии, Рид бы посмеялся. Постфактум все заканчивается почти хеппи-эндом: один из итальянских ослов, конечно, простреливает ему бутылку с газировкой в рюкзаке, но в итоге это совершенно не мешает Риду сесть на самолет вьетнамских авиалиний. Простой и гениальный план заключается в том, чтобы долететь до Ханоя, на северо-западе пересечь границу с Китаем, а там — хоть в Пекин, хоть в шаолиньский монастырь.

Как и все слишком простые и недостаточно гениальные планы, этот тоже катится к чертям собачьим.

Когда Рид, вальяжно усевшись в экономклассе, уже собирается поинтересоваться у стюардессы, когда же обед, он видит итальянскую морду. Блядскую, блядскую итальянскую морду. Как зовут этого парня, Рид не знает, хотя он стреляет по Риду уже полгода — пора бы и познакомиться.

Чуть позже блядская, блядская итальянская морда ловит его в кабинке туалета: просовывает ногу в щель прежде, чем Рид успевает закрыть дверь, заходит и искренне советует лететь по назначению.

— Ну-ну, дружище. За шесть часов полета наши как раз успеют подготовиться к твоему прилету и убери-руки-ублюдок…

Это последнее, что он успевает сказать, прежде чем Рид вырубает его прицельным ударом об ободок унитаза.

Двое уединившихся в туалете мужчин — повод для подозрений любого толка. Рид умывает лицо, переступает растекающуюся по полу лужу крови, крутит защелку на треть и выходит, сильно хлопая дверью, — сидящие в ближайших креслах пассажиры недовольно морщатся. Дергает ручку. Заперто.

Впереди маячит неотвратимый факт: в Ханое его ждут. Неважно, сами «Вольто» или нанятые ими головорезы-подрядчики, — Риду как-то без разницы, хотят его убить из чистой ненависти или из любви к деньгам. Он почти слышит треск: так рушится его надежда выйти из передряги красивым и целым.

Бортпроводница как раз везет свою чудодейственную тележку вдоль рядов — кажется, за светской болтовней с итальянцем он пропустил обед, — и Рид, опускаясь на место, небрежно просит коньяк.

Коньяк должен сделать ситуацию лучше, но не делает, и прямая летная дорожка до Ханоя все еще кажется беспросветной жопой. У него есть минут десять, пока люди не начнут ломиться в туалет. Осознавая, как проходят секунды, Рид остро хочет закурить — оцените уровень отчаяния, если Рид не курит.

Когда на дне остается еще половина, он ставит стакан на столик. Боинг на триста с лишним человек — это не маршрутное такси. На пассажирских самолетах нет парашютов, а даже если бы и были, то от удара о воздух Рида бы разнесло на составляющие — и да, стоп, под ними Индийский океан.

«Очаровательно, — мрачно думает он. — Восхитительно».

Оружие перед проверкой пришлось выкинуть: металлодетектор нужно было пройти максимально быстро и безболезненно. Рид не имеет обыкновения привязываться к вещам, хотя за пару классных «Глоков»-близнецов было обидно. Впрочем, даже они не помогли бы по прибытии в аэропорт, набитый мудаками из «Вольто».

Сейчас из оружия у Рида есть только трофейная, в форме пистолета Стечкина, зажигалка с гравировкой гвоздем по пластмассе: «Э. от Д., береги свой зад». С помощью нее можно уничтожить разве что парочку сигарет, да и ребята из «Вольто» точно в курсе, как выглядит настоящий огнестрел, — ничем ему эта зажигалка сейчас не поможет.

С этой ерундой разве только самолет, полный гражданских, захватывать.

Самолет.

Полный гражданских.

Черт побери, он и правда об этом подумал?

Зажигалка во внутреннем кармане впивается в ребро, когда Рид отворачивается к иллюминатору, чтобы спрятать от сидящей рядом полной австралийки подозрительный блеск в глазах.

Он правда об этом подумал.

Все простые и гениальные планы Эйдана Рида обычно летят по кочкам со скоростью болида «Формулы-1». А этот план такой сложный и такой тупой, что, в принципе, может и сработать.

Рид нащупывает зажигалку и встает медленно, будто бы давая себе шанс передумать, метеориту — врезаться в самолет, катастрофе — произойти и чему-то из вышеперечисленного остановить его, но ничего не происходит. Только австралийка рядом, смуглая, с разгладившимися от лишнего веса морщинами, смотрит на него испуганно-настороженным взглядом.

— Расслабьтесь, — говорит ей на английском Рид. — Не нужно ни о чем переживать.

И залпом опрокидывает в себя коньяк.

Идущая мимо стюардесса оборачивается: синяя пилотка у нее на голове чуть-чуть сбилась набок, а взгляд выжидающий. Так разглядывают пьяных пассажиров, которые вот-вот начнут буянить. И это очень вовремя, потому что он салютует ей стаканом:

— Дамочка, отведите меня к старшей бортпроводнице, я намерен жаловаться на это отвратительное пойло.

И дальше уже ничто не идет нормально.

* * *

— Нужно было убить тебя прямо в туалете! — брызжет слюной итальянская морда.

— Вот так? — предполагает Рид, трижды ударяя его головой о дверь. Прямо по свежей ране. Бить этого парня о твердые поверхности становится приятной традицией.

И:

— Я слежу за вами! — орет Рид через плечо вжавшимся в спинки кресел пилотам. — Не вздумайте ничего делать! А ты, — это снова итальянцу, — даже не пытайся стащить мой пистолет, ублюдок!

И:

— А как тебя зовут, кстати?

А еще:

— Эта штука стреляет, Альберто, серьезно, эта штука стреляет!

И эта штука правда стреляет.

За тридцать два года жизни Рид усваивает одно правило: главный — тот, кто может прострелить тебе голову. С того момента как он, вооруженный пластмассовой зажигалкой, обезоруживает командира экипажа и забирает у него нормальный «Вальтер», проходит полчаса. Расстановка сил меняется, и угадайте, кто теперь здесь самый крутой парень.

Рид может только догадываться, но, скорее всего, дело было так: очухавшись в туалете, его новый знакомый Альберто не обнаружил Рида смиренно ждущим своей судьбы на месте С18 и пошел тем же путем — разве что более окровавленный и менее симпатичный. То есть остановил старшую бортпроводницу, угрозами заставил ввести код в кабину пилотов, а потом…

У Рида нормальный «Вальтер» с патронами среднего калибра. Самый крутой парень — это тот, кто может прострелить тебе голову.

Ранение оказывается слепым, кровь вытекает ровной дорожкой из дыры во лбу, Рид пинает тело к стене, стараясь не испачкать ботинки, и говорит пилотам, не оборачиваясь:

— Я знаю, чем вы там занимались. Я все видел.

Ничего он не видел. Только предполагает. Нужно быть совсем уж кретином, чтобы не настучать, пока угрожающий тебе пистолетом мудак, приказавший перенаправить самолет в Хошимин, отвлекся, — окажись Рид на их месте, так бы и поступил.

Он добавляет, видя напряженный профиль обернувшегося командира экипажа и не менее напряженный затылок его помощника:

— Так что теперь мы снова меняем курс.

Стены мерно гудят, за широким окном над приборной панелью — утопический пейзаж из белых облаков. Второй пилот зажимает рот рукой, пытается подорваться с места, но Рид с силой усаживает его за плечо обратно.

— Ты никуда не пойдешь, блюй в окно.

Конечно, последнее, чего хотелось бы, — чтобы, кроме валяющегося в углу трупа, здесь еще и воняло рвотой, но ни выходить самому, ни выпускать кого-либо Рид не намерен. Нет, спасибо. Последний раз, когда эта дверь открывалась, сюда вломился его новый мертвый друг Альберто, чуть не задушил его голыми руками и чуть не пристрелил выбитым из рук «Вальтером». В довесок, скорее всего, пилоты умудрились растрепать, куда нарисовавшийся на борту захватчик приказал перенаправить самолет, и поэтому:

— Слышали? Меняем курс! Бангкок? — тут же предлагает альтернативу он.

Или, например:

— Пномпень?

Второй пилот, видимо, борется с очередным приступом тошноты; господа напряженно молчат. Боже, ну убил он на их глазах человека, с кем не бывает? Рид слегка закипает, но виду не подает. Его цель — попасть в какой-нибудь средних размеров город и затеряться там. Желательно где-то на континенте, желательно, чтобы там его никто не хотел убить.

— Ребят, кто здесь главный: я или вы? Почему я все должен делать за вас?

Рид кладет руки на оба кресла: на спинку одного ставит взмокшую ладонь, во второе упирается кулаком, сжимающим пистолет, — и закатывает глаза.

— Мы можем сесть в Дананге, — натянутым голосом предлагает второй пилот, шумно сглатывая.

— Это Вьетнам? — переспрашивает Рид. Нет, спасибо, во Вьетнаме его с нетерпением ждет «Вольто», идем дальше. — Не стоит. Еще варианты?

— Куала-Лумпур?

— Ну нет.

— Мактан?

— Замечательно, а это, блять, вообще где?

Оказывается, на Филиппинах.

Филиппины идут вразрез с планом «затеряться на континенте»; можно, но нежелательно. Из плюсов: там он был один раз, лет в девятнадцать, и тогда у окружающих еще не было привычки, увидев его, сразу начинать стрелять.

Рид с сомнением качает головой, а когда понимает, что пилоты все еще боятся на него смотреть, говорит вслух:

— Так себе идейка.

— Мандалай. Хотя… — Второй пилот смотрит на какие-то показатели на панели перед собой. — Нет, мы не долетим.

И хорошо: мандалайским группировкам он не нравится. После инцидента в две тысячи седьмом они стреляют в каждого, кто похож на Рида, а потом уже уточняют, он ли это был вообще. Так что с этим «не долетим» никто особо ничего не теряет. Ну кроме того счастливчика, который мог бы сорвать обещанные за голову Рида сорок миллионов кьятов.

— Ну а до чего долетим? — деловито интересуется он, взглядом бегая по приборной панели.

Не будь он в этой ситуации доморощенным террористом, с интересом бы поспрашивал, на хрена тут все эти горящие кнопки: в кабине пилота настоящего боинга он впервые.

Командир экипажа (тот, что постарше помощника и не потеет от страха так сильно) смотрит на Рида взглядом, в котором читается: «В следующий раз думай, прежде чем захватывать самолет», а потом скрепя сердце предлагает:

— Ближе всего будет сесть в Индонезии.

С одной стороны, Индонезия — это шикарная идея; где-то на Яве его старый дружище Диего Боргес со своими ребятами как раз выполняет поручение очередного зажравшегося толстосума. Зандли — напарница Боргеса, маленькая женщина с большим дробовиком, — конечно, отвесит Риду на орехи, но они уж точно смогут вытащить его из этого дерьма.

— И какие у вас идеи насчет Индонезии? — он до сих пор не уверен, что реально готов на это пойти и что задает вопрос вслух.

С одной стороны, Индонезия — это шикарно, ведь там Боргес. С другой стороны, Индонезия — это, ну, Индонезия.

— Медан? — деревянным голосом предлагает командир, бликуя блестящим от пота лбом.

— Слишком далеко на запад.

Увы.

— Пеканбару? — влезает второй пилот.

— Там вообще есть аэропорт? Нет, спасибо.

Спустя полминуты молчания звучит:

— Оптимальный вариант — Джакарта.

«Ох, как же без этого, действительно», — дерзко думает Рид про себя.

— Джакарта? — слабым голосом переспрашивает Рид вслух.

— Джакарта.

Это очень, очень плохая идея. На самом деле, это худшая идея из всех предложенных! Рид массирует переносицу свободной рукой, а потом несколько более жалобным, чем может позволить себе захватчик самолета, голосом тянет:

— Но мне нельзя в Джакарту!

Командир раздраженно — Рид бы разделял его возмущение в любой другой ситуации — разворачивается и спрашивает:

— Почему?! — Во взгляде читается: «Боже, как же ты достал».

Рид с ним согласен: мужик, ты бы знал, как меня самого это задолбало.

— Эй, не смотрите на меня так, — уныло хмыкает он и думает: «Кто захватчик? Ты захватчик. Кто всем наподдаст? Ты всем наподдашь». — Сколько до нее лететь? Час? Ладно, у вас работает эта штука для телефонной связи? Мне нужно позвонить.

Штука, как оказывается, работает.

— Бо, это я, — начинает Рид.

— Так это ты? — взвинченно переспрашивает запыхавшийся Боргес. На заднем плане слышится треск, визг и недовольный вскрик.

— Нет, это не я, — тут же отрицает Рид, чувствуя, что может опять оказаться в чем-то виноват.

Боргес начинает сердиться:

— Братан, так ты это или не ты?

— Ну, вот то, что у тебя, — это не я. А здесь — это я.

И за что Рид всегда невероятно ценил и ценит Боргеса, так это за:

— А, ну тогда круто. — Вот за такое вот. — Тогда что случилось-то, амиго?

— Давай на секунду, вот чисто гипотетически представим, что я через час буду в аэропорту в Джакарте…

— Братан, — недоуменно прерывает его Боргес. — Братан, тебе же нельзя в Джакарту.

Рид едва удерживается от того, чтобы длинно и тоскливо вздохнуть: было бы неплохо обсудить что-то, чего он не знает, окей?

— Расскажи мне об этом поподробнее, — ворчит он, потому что да кто в этой части Азии не знает о том, что Риду нельзя в Джакарту? Хотя, по правде говоря, у него нет выбора. А теперь скажи это вслух и сожги все мосты для отступления. — У меня нет выбора.

— Где ты вообще сейчас?

— Секундочку. — Рид наклоняется между сиденьями пилотов и шепотом уточняет: — Ребят, а где мы сейчас?

— Пролетаем над Ямденой, — сглатывает все тот же младший пилот и косится на пистолет в руке Рида, которым он облокачивается на его кресло.

— Ямдена, — сообщает тот в трубку. — Ты знаешь, где это?

— В душе не ебу.

— Ну вот, я в десяти километрах над этой фигней.

— Что ты там делаешь? И… ты что, в самолете?

Вопли на заднем плане внезапно идентифицируются как крайне недовольный Салим — Салим? Откуда рядом с Боргесом Салим? Салим — часть иного круга общения Рида, и слышать их рядом друг с другом как минимум удивительно. Ладно, это потом.

У него уходит некоторое время, чтобы все-таки решиться резать правду-матку, и в итоге:

— Я угнал самолет, — кается Рид. В голосе — ни единой ноты сожаления.

И вот тогда происходит этот легендарный диалог.

— Ты… что? — тупо переспрашивает Боргес.

— Вооруженный только одной зажигалкой, чувак.

— Ладно, брат… — голосом «это ни черта не ладно!» говорит Боргес. — Смотри, я правильно понял? Ты угнал самолет. — «Он сделал что?!» — слышится на заднем плане. — И через час собираешься приземлиться в Джакарте… — «Он собирается приземлиться где?!» — На этом самом угнанном самолете?

Салиму бы травки попить, чего он так нервничает-то. Рид решает не давать этим крикам омрачить свою радость:

— Ты у меня всегда был умненьким!

— И тебя надо встретить и вырвать из оцепления, куда нагонят всех наших местных копов?

— Если не национальную гвардию, — косится Рид на пилотов. — В общем, через час. Аэропорт, куча полиции, перестрелка, возможность получить пару огнестрельных. Нормально?

— Отлично!

И, отключая телефон, Рид понимает, что вот это тоже ни хрена не нормально и ни хрена не отлично.

Через каких-то несчастных шестьдесят минут он окажется в городе, где не был уже три года, с радостью не появлялся бы еще лет двадцать и где его знает каждая собака.

Более того, где эта каждая собака хочет его убить.

* * *

— Вы запомните этот день! День, когда вы чуть не поймали капитана Джека Воробья! — в следующий момент Рид метко ни в кого не попадает и ныряет обратно за шасси самолета.

— Залезай, блять, в машину! — Салим стреляет по охранникам, как по мишеням в тире, а потом прячется за черный пуленепробиваемый минивэн.

Ты лучше скажи, что ты здесь делаешь, а не ругайся попусту.

Не то чтобы прямо сейчас Рид против — Рид только за, он не собирается смотреть в зубы дареному коню, но «плюс один» на вечеринку от Боргеса превращается в «приведи всех, кого знаешь, а кого не знаешь, с теми познакомься и приведи». Просто какая-то команда спасения капитана Эйдана Рида из лап офицеров британского флота.

Несмотря на церковную сутану, Салим не похож на того, кто будет тебя спасать. Смуглый, мрачный, маленький, словно школьник, он стреляет по охране с таким выражением лица, будто с радостью сдал бы взрослым Рида прямо сейчас, — и вряд ли это далеко от правды.

— Как насчет поторопиться, идиот?

А это уже Зандли, та самая маленькая женщина с большим дробовиком, сидящая метрах в двадцати по взлетно-посадочной полосе, спрятавшись за ярко-оранжевым автомобилем техобслуживания.

Минивэн команды спасения стоит прямо между ними. Это уютное укрытие для Салима, который недовольно перезаряжается. Риду перезаряжаться нечем: у «Вальтера» магазин на десять патронов, из которых он успевает потратить все.

Через переднее стекло минивэна на него неотрывно смотрит бронзовое лицо Нирманы, обрамленное белоснежным апостольником, во взгляде которой так и читается: «Как же тебе должно быть стыдно». И даже не моргает, мерзавка. До поры до времени Рид предпочитает игнорировать ее недовольство, тем более ему есть на что отвлечься. Боргес, мелькая над толпой своей бритой макушкой, на пару со штурмовкой вносит разлад в стройные ряды местной охраны, а крошечный Салим расстреливает полицейских метко, как победитель соревнований по стрельбе на симуляторе зомби-апокалипсиса.

И это все было бы похоже на сцену из крутого боевика, если бы не:

— Что у тебя с прической, придурок? — небрежно бросает Зандли, отточенным жестом засовывая новую обойму в свою обклеенную стикерами пушку и даже не оборачиваясь на Рида. Ее выкрашенные в неоново-оранжевый дреды — отличная мишень для стрельбы, но охране аэропорта это не помогает, а ее ни капли не беспокоит. — Ты выглядишь еще отвратительнее, чем раньше.

Она высовывается из укрытия, выпуская половину магазина в парня, пытавшегося напасть на Боргеса со спины. Вот уж кому повезло с ангелом-хранителем.

— Мы можем обсудить это не сейчас? — настойчиво кричит ей Рид, пытаясь переорать пальбу и чужие ругательства.

— Стащил мамины бигуди из будуара? — все равно не отстает Зандли.

— Рид, быстро залезай, иначе я сам тебя пристрелю! — Салим отодвигает дверь минивэна со своей стороны и юрко забирается внутрь — только пола сутаны мелькнула.

Команда спасения капитана Эйдана Рида из лап офицеров британского флота?

Команда доведения капитана Эйдана Рида до самоубийства.

Машина сдает назад, и это, похоже, очень хороший шанс. Рид накрывает голову руками (будто бы это поможет), сгибается в три погибели (это ни хрена не поможет) и бежит со всех ног (ему уже вообще ничего не поможет), пока не влетает на второй ряд минивэна. Внутри он растягивается на сиденьях лицом вверх — только ноги в открытую дверь торчат, — а в это время в окно над головой с треском впечатываются пули.

— Нирмана, давай! — командует Салим, автомобиль резко трогается, и Рида сверху придавливает забравшаяся следом Зандли, выгибая ему колени в другую сторону. — Забирай Боргеса — и валим отсюда!

Кажется, Нирмана кого-то сбивает.

— Боже, вблизи эта ошибка парикмахера выглядит еще хуже, — пытаясь отдышаться, довольно улыбается Зандли.

Рид — взрослый человек, он не будет оправдываться.

— Эй, она отвлекает внимание от моего лица! — не оправдывается он, пытаясь выдернуть из-под нее свои ноги. — Когда ты в бегах, это важно, ты в курсе, подружка?

В ухмылке Зандли прячется ироничное «ну-ну, дружок».

Салим занят перезарядкой «Беретты» и своей малодушной ненавистью: Рид чувствует его тяжелый взгляд, продолжая плашмя лежать на сиденье. Машину пару раз швыряет, а град пуль по корпусу отбивает что-то среднее между музыкой из «Шоу Бенни Хилла» и похоронным маршем. Для Рида это все равно передышка. Ему нужна пара секунд, чтобы рассмотреть обтянутый серым покрытием потолок и успокоиться.

Он, конечно, не расслабится, пока в тачке не окажется Боргес, добивающий последнего, пока они не сбросят охрану с хвоста, пока Салим не перестанет на него смотреть, пока не смоются в безопасное место, пока он не пересечет Тихий океан вплавь и не окажется снова подальше отсюда… В общем, он, конечно, не расслабится.

Боргес влетает на переднее сиденье на ходу — и машина резко прибавляет скорость. Это минивэн, в котором второй и третий ряды смотрят друг на друга, поэтому от малейших виражей Рид, Зандли, Салим и еще какой-то пацан начинают лететь друг на друга.

— Давай-давай! Погнали! — Боргес хлопает себя по коленям, дергает Нирману за монашескую сутану, суетливо вертится и оборачивается. — Блин, круто! Как мы их!

— Прекрати вертеться, ты мешаешь, — угрожающе спокойно произносит та и жмет на газ так, что Рид чуть не слетает в проход. Тогда-то он и решает сесть.

— Салим, поменяйся с Андреем местами, я из-за его головы ничего не вижу, — говорит Нирмана, а потом резко дает влево, и Рид влетает головой в крепление ремня безопасности.

Самая стремительная монашка в Юго-Восточной Азии.

Зандли падает на Рида, остальные на заднем сиденье складываются в бутерброд, а Боргес снова хватает Нирману за локоть.

И Нирмане это явно не нравится.

— Если ты не прекратишь, я вырежу тебе кадык.

А теперь еще и самая опасная монашка в Юго-Восточной Азии.

Вообще Нирмана всегда отличалась спокойствием автора пособия по контролю над гневом, но никогда не брезговала насилием. Особенно в экстремальных ситуациях. И если петляние среди мелких самолетов и обслуживающей техники под аккомпанемент пуль не экстремальная ситуация, то Рид решительно ничего не понимает в экстремальных ситуациях.

— Андрей, сядь на место Салима, я сказала, — гнет свою линию она, и спасибо ей большое за это: Рид с радостью посмотрит, как Салим и какой-то высокий пацан в сутане поменяются местами на полной скорости, стараясь не спутаться в человеческую многоножку. — Ты мне загораживаешь обзор. Живее.

Машину сильно встряхивает, когда они заскакивают на бордюр, прокатываются по поваленной при въезде рабице и выезжают на травяное покрытие. Метрах в ста от них дорога, ведущая в город, и это был бы путь на свободу — если бы не накрывшая их сирена.

— Боже, ну не-е-ет, — Зандли звучит точь-в-точь как девушка, которой на свидании подарили черный пулемет «Бизон» вместо розового.

— Твою мать, Рид! — Салим недоволен вполне обоснованно — звук полицейской сирены расстроит кого угодно, — но Рид хочет оспорить свою фамилию в конце восклицания.

Это скорее «твою мать, погоня», или «твою мать, копы», или «твою мать, полицейские “Форды”» — а он здесь вообще не при делах.

— Нирмана, сможешь оторваться?

— С вероятностью процентов в шестьдесят, — бормочет себе под нос та и выжимает из этой машины, кажется, больше, чем в нее закладывали производители. Пригородные тропики за окном смазываются в сплошную ярко-зеленую полосу. — Но мой оклад этого не покрывает.

Боргес, которого, кажется, наличие погони только радует, хочет ударить ее кулаком по плечу, но в последний момент успевает опомниться и просто подбадривает:

— У тебя все получится, я в тебя верю!

— У меня все получится, если ты прекратишь размахивать руками, — мрачно предупреждает она. — Салим, или ты нагибаешь Андрею голову, или вы пересаживаетесь. Последний раз говорю.

— Господи, просто отстань! — орет на нее Салим. — Андрей, опусти голову!

— Пак Салим, может, лучше поменяемся местами? Вы же маленького роста, Нирмане будет лучше видно. — Рид от этого аж оборачивается, сомневаясь, не ослышался ли он.

Господи, он — кто бы этот пацан вообще ни был — это сказал. Он правда это сказал! Проехался по росту Салима прямо в его присутствии! Восхитительная тяга к самоубийству просыпается в том третьем теле на заднем сиденье — незнакомом мальчишке лет двадцати от роду, возмутительно арийской внешности, в длинной сутане со сбившимся воротничком. На аэродроме Рид его не видел, значит, всю стрельбу он просидел здесь.

Салим тем временем тянется к шее забившегося в угол парня, но в этот момент машина снова виляет, и поднявшаяся было Зандли валится назад, на них, поэтому Салиму остается только ее пихнуть:

— А ну, дай я пролезу и задушу этого засранца!

— Но вы не из-за меня такой ма… Ай!

— Обожаю, — заявляет Рид, разворачиваясь уже целиком, чтобы не пропустить ни одного жеста из игры актеров в этом представлении. — На секунду аж порадовался, что вернулся.

— Если бы ты не вернулся… — начинает Салим, перелезая через Зандли и, судя по шипению, случайно заезжая той локтем промеж ребер. — Отвали, я случайно. Андрей, не пинай меня! Так вот, если бы ты не вер…

— Вы лезете, чтобы ударить меня, почему я не должен защищаться?

— Андрей, заткнись!

Боргес становится коленями на кресло и, положив руки на спинку, хохочет. Зандли, закатывая глаза, выбирается из кучи-малы, Нирмана угрожающе молчит, а когда Андрея таки сдвигают в сторону, становятся видны сияющие праздничными огнями крыши нескольких полицейских машин.

— Андрей, прекрати брыкаться, Рид, придурок, прекрати ржать… — И тут, бросая взгляд на Рида, Салим меняется в лице и перестает пинать белобрысого пацана. Пацан пользуется моментом, отодвигается как можно дальше и прижимается лицом к окну.

— Что это? — спрашивает отвлекшийся Салим, поднимая бровь.

— Где? — спрашивает Рид, поднимая бровь в ответ.

— У тебя. На голове.

Боже, только не снова. Кажется, к концу первого дня пребывания здесь, если их всех не посадят, Рид набьет себе на лбу что-нибудь типа «Отвалите, это мои волосы».

— Моя прическа, — как маленькому, отвечает Рид.

Желтый кружок в небе — солнышко, Нирмана только что подрезала машинку, а у Рида на голове — волосы, которые выглядят нормально.

— Это вертолет? — неожиданно спрашивает пацан.

— Это моя прическа, — продолжает стоять на своем Рид.

— Нет, правда, это вертолет. — И парень тычет куда-то в небо, чуть ли не расплющивая нос о стекло.

Несколько секунд в машине царит тишина, и тогда становится понятно, что на самом деле за пределами машины ни хрена не тихо. И дело не в свистящей под колесами дороге, не в полицейской сирене и не в возмущенных сигналах подрезанных водителей, хотя все это создает мелодичную какофонию погони. Где-то вверху шелестят огромные лопасти и даже кто-то что-то вещает через громкоговоритель.

— Это правда вертолет! — восторженно восклицает Боргес.

Рид оборачивается, чтобы ему подмигнуть.

— Все для тебя, Бо.

— Рид, заткнись, — говорит Нирмана, окончательно превращая автомобиль в реактивное средство для группового суицида: Рид чувствует, как его вжимает в сиденье, — это серьезно, твою мать.

А то он не в курсе.

Все эти шутки призваны скрыть одну простую истину: они в дерьме.

* * *

Первую машину они меняют буквально через несколько минут: Нирмана тормозит где-то у границы южных районов, они вылетают на улицу и бегут, отстреливаясь от тормозящих полицейских «Фордов». Где-то вверху шумит вертолет, но Рид даже не поднимает голову, потому что знает: они в трущобах.

У Салима, как обычно, все продумано, и они вереницей пробираются по узкой улочке к другой тачке. Пока он несется вслед за всеми, в голове одно за другим всплывают воспоминания. Люмьеровская пленка вспыхивает в голове вместе со знакомыми ощущениями и голосами.

Перестрелка в маленьком кинотеатре; пьяные музыкальные ночи в «Королеве Елизавете»; труп белой девчонки на железнодорожных путях; темный силуэт католического креста на фоне закатного неба; поножовщина в Джалан Джаксе и влажное хлюпанье, с которым лезвие выходит из груди; уличные торговцы в соломенных шляпах и ворох глазастых пластиковых браслетов по шесть тысяч рупий; рис с карри на площади Кота Туа; смуглая проститутка в льняных шароварах с мягкими ладонями; церковные авто с дорогими кожаными сиденьями; какофония пробки на узких улицах Старого города; индийская еда, выжигающая глотку, в забегаловке Большого Джи; открытая сигаретная пачка и прозрачная, хрустящая упаковка кокаина на жертвеннике под статуей Иисуса Христа; Нирмана, рассеянно подкидывающая в руке гильзу; захламленная квартира в самой южной части Тхамрина, с самой большой ванной, которая когда-либо была у Рида; Церковь; снова Церковь.

Нирмана газует, едва Рид успевает захлопнуть дверцу.

«Тойота-Прадо», естественно, меньше минивэна, но у нее стандартно большой для джипов багажник, который по принципу «в тесноте, да не в обиде» можно укомплектовать двумя огромными мужиками. В результате Рид и Боргес оказываются отгорожены от остального салона задними сиденьями.

— Нам нужно на Препедан, — командует Салим. Потом уточняет: — Боргес? Верно?

Тот кивает, поудобнее устраивая задницу в огромном запасном колесе, будто в надувном круге среди бассейна, — только коктейля не хватает.

— Да, Лопес должен был оставить машину там. Ну, где перекресток со съездом в парк. В большом таком складе со стройматериалами.

— А поточнее адреса нет? — осведомляется Салим таким мерзким голосом, что Риду, откидывающему грязные тряпки в дальний угол багажника, хочется бросить одной из них ему в затылок, чтобы не говорил с Малышом Бо (рост за метр восемьдесят, обхват бицухи под пятьдесят сантиметров) таким тоном.

— На этой улице половина зданий выглядит как склады, — цедит Нирмана, выезжая на трассу.

— Эй, у меня все схвачено, у меня есть скрин из Гугл-карт! — хмурит кустистые брови Боргес, достает из брюк телефон и протягивает его вперед. — Зандли, детка, передай, пожалуйста.

Рид несколько секунд сомневается, что им правда удастся оторваться: полицейские машины уже без сирены вылетают следом с другого заезда, но потом половина из них сворачивает в сторону окраины, а шумящий где-то справа вертолет, наоборот, берет курс на центр.

Зандли передает телефон с картой Салиму, тот смотрит и кивает:

— Меняем машину и едем в Церковь.

Черт.

— Думаю, старику очень захочется поговорить с тобой, Рид. Он как раз возвращается.

Черт!

— Откуда возвращается? — спрашивает Рид.

— Не твое дело, — припечатывает Салим. — Молись, чтобы он тебя не пристрелил.

— Или хотя бы не узнал, — прыскает Боргес.

— Во-первых, молиться — это по вашей части, святой отец, а во-вторых, Бо, — Рид оборачивается и строго на него смотрит, — у меня нормальная прическа.

— Да я не об этом, нормальная у тебя… — Он замолкает и смотрит несколько секунд, а потом скорбно признается: — Это ужасно, дружище. Прости, но это правда ужасно.

Зандли прыскает и оборачивается — на симпатичном черном личике написано вертикально и поперек огромными буквами «Я же говорила».

Дорога до Препедана будет длинной.

* * *

Некоторое время они едут в относительной тишине, только Зандли шуршит оберткой от чего-то съестного, Салим с Нирманой вполголоса обсуждают план действий, а белобрысый пацан, имя которого Рида волнует недостаточно, чтобы его запоминать, периодически задает вопросы в духе «Мам, мам, а что это?», дергая Салима за рукав. В какой-то момент Нирмана включает радио.

— …И к другим новостям. Свадьба Гунтера Перкасы, сына политика Гемы Пертиви, пройдет в резиденции семьи на озере Ситупатеннганг. На празднование приглашены более пятисот человек, все желающие могут…

— Что? — спрашивает она, когда все начинают поглядывать на нее через зеркальце заднего вида. — Не смотрите на меня так. Я не могу ехать в тишине.

Препедан — концентрированная Джакарта. Рид не чувствует ностальгического надрыва: этот город — не то место, по которому можно скучать, но, глядя на ржавый сайдинг маленьких домов, на разрисованные когда-то белые заборы, на граффити, которые перечеркивают другие граффити, на стоящие по обочинам впритык друг к дружке мопеды, Рид ощущает, как его накрывает узнаванием, хотя, возможно, он ни разу и не был именно в этой части Препедана. Вся Джакарта выглядит именно так: будто собранный из найденного под ногами мусора муравейник.

— Тормози, нам сюда, — Салим тычет в правый край лобового стекла.

Рид снова привстает. Точка назначения выделяется среди остальных домов высокой шиферной крышей и стенами, облицованными кусками гофрированного металла, — ни с чем не перепутаешь.

— Это самая жалкая машина в моей жизни, — бурчит себе под нос Салим, когда какой-то мужик в рабочем комбинезоне быстро проводит их к очередной машине.

Самая жалкая машина в жизни Салима оказывается очередным минивэном — на этот раз облезлым, с пробивающимся из-под охровой краски грязно-голубым цветом, с наклейками туристической фирмы и вмятиной там, где должна быть задняя левая фара.

Нирмана, в своем монашеском облачении, двумя пальцами тушит окурок, над чем-то смеется вместе с мужиком в комбинезоне, пожимает ему руку и бросает им:

— Пора.

Пока они усаживаются, Рид по-джентльменски говорит Зандли: «Дамы вперед», и в отместку за это она отдавливает ему ноги, пролезая в салон.

До Церкви, стоящей к юго-востоку на отшибе, около получаса езды. За бортом сгущаются сумерки, копов на горизонте не наблюдается — ничто не предвещает беды. Но когда минивэн останавливается на светофоре, Салим говорит:

— А сейчас, Рид, нам нужно кое-что обсудить.

На этот раз тот сидит на заднем ряду с Боргесом и Зандли, а длинного пацана пересаживают на переднее сиденье.

— Сейчас? — переспрашивает Рид, чуя подвох.

Салим уточняет для непонятливых:

— Сейчас, когда за нами точно уже никто не гонится.

А потом раздается щелчок, и Рид замечает, что все имеющиеся в машине стволы направлены на него.

Глава 2

— Эй, — возмущенно говорит Рид.

— Вы что, — возмущенно говорит Рид.

— Это вместо объятий? — возмущенно говорит Рид.

Салим демонстративно снимает свою «Беретту» с предохранителя. По «Беретте» в каждой руке.

— Гони в объезд по Седьмой, — бросает он Нирмане, хмуря темные брови. Та даже не оборачивается на Рида, и у последнего теперь зияющая рана — в сердце, дыра — в душе и скоро будет дырка в бедренной кости, если Зандли не уберет пистолетное дуло от его бока.

Рид решает, что пристально смотреть сейчас Салиму в глаза — все равно что подписаться на самоубийство, так что он переводит взгляд влево и экстренно пытается сменить тему.

— Кстати, что это вообще такое? — тычет он пальцем в долговязого с подозрительным именем и неестественно длинными конечностями. Тому приходится подобрать под себя колени, чтобы не проломить бардачок, но и он — вы только подумайте! — тоже наставил на него пистолет. — И почему оно в меня целится?

— О, это Шестакофф Андрей, — дружелюбно знакомит их Боргес — единственный в этой тачке, кто не тычет в Рида оружием. — А-н-д-р-е-й. Которого ты так настойчиво игнорил. Он новенький певчий мальчик, — Рида передергивает от воспоминаний об этой должности, — в Церкви. Блин, прикинь, за метр девяносто ростом!

— Здравствуйте, — вежливо здоровается Андрей. Сутана на нем насыщенно-черная, не выцветшая — даром что не похрустывает, когда тот двигается. — И… я просто повторяю за паком Салимом?

— А если пак Салим с крыши прыгнет, ты тоже прыгнешь? — скептично фыркает Рид. Подумать только, да если бы все повторяли за Салимом, он, Рид, не дожил бы и до двадцати. — Получше образец для подражания не мог себе найти?

И тут же замолкает, потому что обычно, когда Салим опускает брови к переносице ниже еще на полтора миллиметра, где-то поблизости на следующее утро находят труп. Рид отчаянно не хочет оказаться тем парнем, который «был обнаружен бегуном в парке сегодня в семь сорок утра, и к другим новостям», так что замолкает. Надолго его — естественно — не хватает:

— Ребята, ну нормально же ехали. Мне обидно.

— Нам тоже было обидно, — бросает Нирмана из-за руля, — когда ты дал деру с частью бабла за партию в Коямпуттур.

— До слез, — мрачно подтверждает Салим. На его смуглом круглом лице — ни слезинки, поэтому это наглая, наглая ложь, но Рид решает оставить обвинения при себе.

— Пак Рид украл выручку со сделки? — сует свой длинный нос с переднего сиденья этот новый певчий Андрей, робко выставляя свой пистолет из-за подголовника.

Это было бы даже мило, если бы Рид был из тех, кто любит, когда на него наставляют что-то длинное, узкое и неорганическое.

— Пак Рид нагрел нас на выручку со сделки, — уточняет Нирмана и делает крутой вираж, заставляя всех в машине схватиться за сиденья. — Своих же кинул.

— Потише, ты не в ГТА! — гаркает Салим. — А ты, Андрей, убери пушку и сиди тихо, понял?

— Но, пак Са…

— Андрей!

Рид оглядывается: шутки шутками, но пистолеты они, кажется, убирать не собираются.

— А что насчет милосердия и всепрощения? — спрашивает он. — А если я чек выпишу? — снова, чуть настойчивее.

Потом сдается:

— Ладно, ладно. Ну и что мне надо сделать, чтобы старик епископ меня не прикончил?

Как будто проблема только в старом хрыче. Да тут половина Джакарты спит и видит, как бы подпортить Риду лицо.

— Об этом нужно было думать раньше, — отрезает Салим.

Фу, какой ты скучный. Да кто вообще думает о последствиях?

Пытаясь абстрагироваться от безрадостных перспектив, Рид ерзает на сиденье и наконец придумывает, как грамотно сменить тему. Тем более этот вопрос реально, реально не дает ему покоя уже почти час.

— Не то чтобы я против, я одобрю любое ваше решение и приму вас любыми, но, кстати, — он обводит их взглядом отца, не вовремя зашедшего в комнату к дочери, — почему вы все вместе?

Под «вы» Рид подразумевает Боргеса и Зандли — отдельно и своих бывших коллег в черных сутанах во главе с невыносимым Салимом — отдельно. Боргес и Ко были частыми гостями в Юго-Восточной Азии, но не настолько частыми, чтобы за те полтора месяца, что Рид и Боргес не были в контакте, успеть стать прихожанами Церкви Святого Ласкано. Тем не менее спасать Рида Боргес примчался под ручку с Салимом — и теперь Рид наконец намеревается узнать почему.

Салим цыкает: видимо, то, что Рид и небеса благословляют союз Церкви с командой Боргеса, не значит, что его благословляет сам Салим.

А потом после паузы неохотно тянет:

— Ты вообще не слышал, что происходит в городе?

— Чувак. Чувак!

Лицо Салима требует прекратить называть его чуваком, пока он держит Рида на прицеле.

— Меня не было здесь три года и не было бы еще дольше, если бы уроды из «Вольто» не отрезали мне пути к отступлению, а бравые пилоты Фрэнк и Майкл не предали нашу дружбу. Откуда я могу знать, какой хренью вы тут страдаете на этот раз?

— «Вольто»? — переспрашивает Зандли, приоткрывая один глаз. Дуло ее ружья все еще смотрит прямо на Рида и приносит ощутимый дискомфорт. — Ты что, натравил на себя ребят из «Сенца Вольто»?.. О!

И в этом «о» сконцентрирован весь оскорбительный подтекст, доступный человеческой цивилизации со времен мезозоя.

Рид бы ей ответил, но немногое удастся сказать стерве, которая держит огромную пушку на уровне твоих гениталий, так что он переключается на Боргеса, который как раз спрашивает:

— Погоди, амиго, а что за «Вольто»?

Вполоборота глядя на профиль единственного в этой машине (а возможно, и во всей криминальной Джакарте) человека, который не хочет его пристрелить, Рид произносит всего одно слово:

— Руссо.

И лицо Боргеса озаряется пониманием. А затем в обсуждение врывается всем знакомая (не)приглашенная звезда:

— Ты тупой? — спрашивает Салим. — Как ты вообще умудрился натравить на себя Руссо?

— Давайте поговорим об этом в исповедальне, святой отец, — отшучивается он.

Потому что это длинная история, включающая в себя плохо компонующиеся для неподготовленного слушателя элементы: Чили, Пунта-Аренас, пятизвездочный отель, снотворное в стакане с виски, искусственный глаз, грубо сколоченный ящик с оружием, ушные палочки, двух горячих мексиканок, одного горячего мексиканца и рукоприкладный диспут на фоне пролива Дрейка. Ну и понеслась.

Рид быстро возвращается к предыдущей теме:

— Так что у вас здесь за праздник дружбы и толерантности? В прошлый раз, когда мы виделись все вместе, Зандли пообещала прострелить тебе голову. А теперь, гляньте-ка, сидите в одной машине, ближе, чем на расстоянии судебного запрета…

— Ха-ха-ха, очень смешно, — игриво говорит Зандли, зубами открывая чупа-чупс и сплевывая ошметки упаковки на пол. — Смешнее будет, только когда я отстрелю тебе член.

Рид не уверен, что это будет смешно. Это даже не будет забавно. Это будет намного ниже среднего. Конечно, она не выстрелит — это ясно как дважды два, но ему все равно немножко, самую малость неуютно, когда пистолет тычется ему в место, которым он, по расхожему мнению, думает.

— Давай не будем впадать в крайности… — просит Рид. Чтоб он еще когда-нибудь вообще сел рядом с ней! — Лучше вы опустите свои стволы, и мы обсудим, почему вы тут все такие злые.

— По-моему, это очевидно. — Салим очерчивает дулом дугу в направлении Рида, явно подразумевая что-то нелицеприятное.

— Да нет, — Рид не хочет возвращаться к теме любимого себя, потому что это чревато. — Вы с какого-то хрена работаете вместе. У вас что…

— Слышал про Гринберга? — перебивает его Боргес с затаенным восторгом.

И на самом деле это очень, очень внезапный вопрос.

Рид перебирает в голове всех Гринбергов, которые ему знакомы, — таких оказывается немного. Маленького Гринберга из Техаса Боргес знать не знает, а Гринберга из Толедо, спустя секунду вспоминает Рид, на самом деле зовут не Гринберг, а Гольдберг. Значит, остается…

— Про Карла Гринберга? — уточняет он. — Илона Маска от фальшивомонетничества?

Если что-то и можно было сказать про Карла Гринберга, так это то, что слава шла впереди него. Рассказы о мастере над монетой сновали по криминальному миру не первое десятилетие; Рид, кажется, сам услышал о нем впервые лет в шестнадцать, еще когда батрачил курьером на мелкую шушеру из Селатана. Страничка в «Википедии» вполне может служить индикатором популярности, искренне считает Рид. Особенно если статья про тебя начинается со слова «гений».

Так что, с одной стороны, мало кто это имя не слышал, а с другой — судя по лицам в салоне, кажется, в этом имени и кроется причина, почему конкретно эти лица собрались конкретно в этом салоне. Рид щурится на них:

— И какое отношение селебрити криминальной тусовки имеет к вам? Бо, не к тебе.

Проблема только в том, что о Гринберге ничего не было слышно уже лет… Десять? Пятнадцать? Много, в общем, лет. «Таинственно исчезнувший» и все такое. Слухов ходило много: были подозрения, что он осел под чужим именем в какой-то из стран третьего мира или его таки сцапал Интерпол. Хотя было бы здорово, если бы он всплыл. Только желательно не в Чиливунге спиной кверху. Рид, конечно, печатанием денег не занимался, но автограф бы взял с удовольствием.

— Ну, он был в городе, — неохотно говорит Салим, наконец убирая пистолет, за что Рид ему очень благодарен.

— Был? — с его лица даже исчезает выражение «я все знаю». — Гринберг? Так ты серьезно? Ну и когда встреча с фанатами? Дресс-код повседневный или нужно сказать Нирмане, чтобы завернула за смокингом?

— «Был» — глагол в прошедшем времени, Рид, — обрывает полет его мечты Нирмана. — И пошел на хер, я тебе не таксистка.

— Милая, я со всем уважением, — врет Рид в ее сторону. — Зандли, убери пушку, пристрелишь меня, когда выйдем из машины. Так что с Гринбергом? Расскажите, хочу все знать!

Много позже Рид пожалеет, что не сказал в этот момент что-нибудь вроде «Ничего мне не рассказывайте» или «Остановите машину, я выйду тут». Но пока он думает о том, что все не так плохо, как могло бы быть. Ему всего лишь надо пережить эту поездку — легкотня, разговор с монсеньором — терпимо, а затем смотаться из этого города прежде, чем его начнут узнавать на улицах. План кажется ему осуществимым, только руку протяни: наври там, наври здесь, купи место на лодке до Южной Суматры, пересядь на тачку, брось тачку, купи билет на самолет, помаши Индонезии ладошкой, скажи гудбай — и поэтому Рид проявляет благосклонный интерес. Поэтому — а еще потому, что любопытство однажды доведет его до эшафота.

— Что ему здесь было надо? — с жаром интересуется он. — Чего это именно Джакарта внезапно, после стольких лет радиомолчания?

Типы вроде Гринберга предпочитали другую половину земного шара: Нью-Йорк, Лондон, Мадрид, Берлин. Это была их вотчина — финансовые махинации проходили не в загаженных подвалах на улицах с невыговариваемыми названиями, а в красивых конспиративных квартирах в переулках Бронкса или Челси. Джакарта — ну, Джакарта для таких, как Рид, Боргес или Салим. Тех, кто отстреливается от полиции, а не прячется от нее.

— Он объявился месяц назад. — Салим откидывается на сиденье и сумрачно рассматривает проносящийся мимо грязный городской пейзаж. — Наворотил дел, а теперь снова пропал. Весь город уже неделю его ищет. Мы с твоими дружками столкнулись, — он смотрит на Боргеса и Зандли, а потом утомленно вздыхает, — пока… проверяли кое-какие концы по Гринбергу.

Если вранье было стихией Рида, то Салиму оно не давалось совершенно: каждое абстрактное «наворотил дел» и «кое-какие концы» он выдавал с таким видом, будто у него кость поперек горла встала и не выкашливается. Рид почти чувствует ностальгию — ему всегда нравилось заставлять Салима выкручиваться, — но этой ностальгии недостаточно, чтобы он решил задержаться еще на денек. Будет скучать по Салиму издалека, так они лучше ладят.

— Звучит уныло, — говорит Рид, — а на самом деле что?

— Падре сказал правду, — насмешливо говорит Зандли, опираясь локтем на дверцу машины и прокручивая пистолет на пальце. Рид очень надеется, что тот на предохранителе и Нирмана не припаркует у церкви тачку, полную жмуриков. — Просто опустил… детали.

— Некоторые, — неожиданно грустно подтверждает Боргес.

— Да блять, — Нирмана сигналит, затем высовывается из окна и заявляет кому-то: — Еще раз так сделаешь — тебя больше не найдут. — И дальше, без паузы: — Да скажите вы ему уже как есть. Гринберг запустил на рынок машинку по распечатке бабла, которое невозможно отследить.

Чего?

— Она имеет в виду набор идеальных долларовых клише, — поправляет ее Салим. — А еще она прекращает угрожать малолеткам! Это был тинейджер на скейте, Нирмана!

Чего?

— Я всего лишь предупредила его, что кататься посреди дороги — опасно.

— И теперь он останется заикой.

— Его проблемы.

— Говорят, что достопочтенный мэтр, — сообщает Зандли, пользуясь моментом, — создал долларовые клише, которые не смогут отличить от оригинала даже в Монетном дворе дяди Сэма. Супер-пупер-технология. — По ее тону Рид не может определить, верит ли она сама в то, что говорит. Зандли, когда хотела, могла иронию спрятать в иронию и завернуть в иронию. — Ходят слухи, что ее опробовали то ли в Сингапуре, то ли в Гонконге, и теперь все на островах как с ума посходили. Мы приехали, а вся Ява гудит, как будто в муравейник нассали.

Рид скептически морщится. Серьезно? Что за сказки для маленьких начинающих преступников 3+? Идеальные долларовые клише? Даже такой гений, как Гринберг, не мог построить у себя в подвале Форт-Нокс. Нормальные долларовые клише — пожалуйста. «Ну, вот тут косячок, но в целом пойдет» долларовые клише — тоже запросто. Но не идеальные. Иначе здесь уже вовсю сновали бы…

— А доллары-то американские?

— Да.

…Сновали бы американцы. Но ни одной американской рожи среди мопедов он пока не приметил. И тем не менее Рид все еще не улавливает.

— Так, хорошо. Из ниоткуда появляется звезда фальшивомонетчиков, запускает на подпольный рынок идеальные, — Рид показывает пальцами кавычки, — оттиски для печати бабла и пропадает. А сами-то сакральные таблички где? Кто теперь счастливчик?

— Кто бы это ни был, счастливчиком он будет недолго, — злобно фыркает Салим.

Рид вздыхает. Кажется, пока его не было, главным национальным развлечением этой страны стала игра в шарады. Сначала ему кажется, что Салим имеет в виду «счастливчиком он будет до тех пор, пока не встретится с моей “Береттой”», но потом видит: Салим поджимает губы, тарабаня пальцем по ручке стеклоподъемника. Злобы в нем все еще много, но вот нервяка явно побольше.

Три года назад Салим был тем, кем пугают, а не тем, кто пугается. И вот на тебе. Кто же тут замешан? В Джакарте есть только одна настолько крупная рыба, что ее боятся и белая акула, и батя из «В поисках Немо». Рид очень надеется, что он ошибается.

— Дай угадаю, — хмыкает он, — на идеальные оттиски наложено идеальное проклятие?

— Ага, — отвечает Нирмана с водительского сиденья, — проклятие простреленной грудины. Фирменное, мать его, заклинание колдунов Картеля.

Картель. Ну конечно.

В идеале Риду вообще не хотелось бы слышать это название все то время, пока он будет находиться в Джакарте, но вот он, посмотрите, сидит, окончательно забравшись с ногами на сиденье, и, черт побери, спрашивает:

— Старик Басир до сих пор жив, что ли? О, эти скорбные лица. Вас понял.

Когда Рид сваливал из Джакарты, из Ольбериха Басира, главы Картеля, уже песок сыпался. У Рида были все основания надеяться, что спустя три года о главном уроде Джакарты напоминать будет только эпитафия.

Главном самом богатом уроде Джакарты.

Главном самом опасном богатом уроде Джакарты.

Возглавляющем самую опасную богатую группировку.

Картель, твою мать, Вос-хо-да.

— А что остальные? Хоть кто-то помер? Ну пожалуйста. Что насчет Деванторы? Или Камиллы?

— Камиллу посадили в Китае в прошлом году, праздновали всей Церковью, — абсолютно непразднично сообщает Нирмана. — А вот Девантора живее всех живых.

Такие люди, как Камилла — пока, родная, сколько лет дали, кстати? — и Девантора, делали Картелю имя, но на них Картель не заканчивался. Картель был монструозной преступной опухолью на теле Малайского архипелага. Джакарту разрушали на его деньги, Джакарту отстраивали на его деньги. Наркотики, оружие, проституция, миллионные обороты — все это делало Картелю имя, и этим именем пугали маленьких и взрослых. Трясся даже Салим, хотя умело это скрывал.

Рид оборачивается, исподтишка разглядывая его профиль — сплошь напряженный зигзаг.

— Басир живой, Девантора тоже, никакого праздника на моей улице, — ворчит Рид себе под нос, вытирая пот со лба. Рубашка, в которой он сошел с самолета, сверху напялив бронежилет, вся мокрая. — Блин, народ, давайте закроем окна и включим кондиционер.

Может быть, он вспотел от стресса (одно упоминание Картеля Восхода могло заставить воду из организма попытаться испариться и сбежать из Джакарты, используя гидрологический цикл), но вслух он произносить этого не стал.

— Классная идея, но он здесь не работает, — говорит Нирмана. — Я это выяснила, пока в тебя целились.

Оказывается, в мире происходит столько интересных открытий, пока в Рида целятся! Учитывая, что на уговоры не стрелять он тратит треть своего времени лет с пятнадцати, вся жизнь проходит мимо.

— Самая жалкая тачка в мире, — повторяет за старшими Рид и свистит, привлекая внимание. — Эй, певчий мальчик, открой окно пошире, до меня не долетает. Так вот, продолжаем. — Он разворачивается обратно с самым деловым видом.

Про себя он уже успевает добраться до Куала-Лумпура и затеряться среди малайзийцев — только теперь это намерение обретает весомую мотивацию и вектор. Он не собирается оставаться здесь дольше, чем потребуется, чтобы раздобыть фальшивые документы, спасибо.

— Значит, старик Басир тоже хочет печатать деньги. Невинное хобби на старости лет, почему бы и нет. Как же так получилось, что оттиски еще не у него?

— Тебе, может, еще презентацию с диаграммами провести? — заводится Салим. — Тащи, блять, проектор.

— Эй, дружище. Ты бесишься. А ты не бесись, — предлагает Рид, а потом отворачивается от Салима и кладет подбородок на спинку водительского сиденья, чтобы поговорить с тем, кто не такой эмоциональный. — Так вот.

В салонном зеркале видно, как Нирмана закатывает глаза.

— Если ты думаешь, что я хочу об этом всем говорить, то за три года ты вконец отупел.

— Да что ж вас так всех травмировало-то? — не унимается Рид. — Вы ведь не полезли в эту заварушку с оттисками, да?.. Не полезли же?

— Это тебе расскажет его преосвященство, — бросает Салим с ощутимым садизмом.

Рид строит ему перепуганные глаза: «О нет, только не его преосвященство», а сам думает, как бы сделать так, чтобы до встречи с бывшим начальством вообще не доводить.

— Ты мне что, не доверяешь?

— Если ты сейчас оскорбишься, это будет цирк, — задумчиво улыбается Зандли, поправляя пистолетом очки на голове — истошно-розовые, в форме сердечек.

Салим выуживает из кармана сутаны мятую пачку сигарет и опускает свое окно.

— Это разговор не на пять минут. Сейчас тебе нужно знать только то, что вся Джакарта, — доставая зубами сигарету, комментирует он, — охотится за оттисками чертова легендарного фальшивомонетчика, которые тот пустил по рукам, как гребаную часовую бомбу.

— Все равно эти ваши скрижали Завета закончат на шикарном ковре у ног Басира, — пожимает плечами Рид, — здесь даже париться нечего.

Салим сощуривается, глядя на него:

— Проблема в том, Эйдан, что мы паримся. Потому что оттиски должны закончить не на басировском ковре, а на нашем.

Рид замирает. Салим это серьезно? Они что… Они решили потягаться с Картелем? Они в своем уме? Выпустите его из машины!

— Да, в этом участвуем мы. В этом участвует Картель, — говорит Салим. — Но тем, что мы сейчас обсудили только Картель, мы оскорбили еще десяток не менее опасных мудаков, которые тоже в этом участвуют.

И ухмыляется, наслаждаясь оторопью Рида:

— Добро пожаловать домой.

* * *

Как порядочный безбожник Рид оценивает храмы по художественной ценности постеров со святыми, защищенности ящика с подаяниями и удобству лавочек. Так что ничего удивительного в том, что католическая церковь на берегу мусорной реки Чиливунг, с унылыми стенами и отвратительными скамейками, получает твердую троечку и плевок на порог.

(Если Рид плюнет за порогом этого пристанища веры, то его преосвященство потом плюнет в его кремированные останки.)

По приезде оказывается, что напряг ребят в тачке не идет ни в какое сравнение с напрягом ребят в Церкви. У ворот на территорию — форпост из двух машин, главное здание оцеплено по периметру мрачными служителями, а общая атмосфера давит на нервы. В нефе в два раза больше народу, чем бывает тут единовременно, — значит, епископ отозвал людей с островов и собрал их в штабе.

Они с Боргесом и Зандли мозолят задницы на отвратительных скамейках уже двадцать минут — под орлиным взором двух специально выделенных на них церковных прислужников с калашниковыми у бедра. Ни одно из типично яванских лиц Рид не узнает, на попытки подружиться яванские лица не реагируют, на просьбы принести водички не отзываются — по части обслуживания Церковь Святого Ласкано традиционно лажает. Рид не думает, что Салим всерьез рассчитывает, что охрана сможет остановить их, если они решат прогуляться из церкви вон, но, видимо, надеется, что им будет стыдно бедокурить.

Или считает, что их остановят еще двадцать вооруженных до зубов головорезов в сутанах.

То, что Церковь перешла на военное положение, — плохой знак, а Рид всю жизнь старался избегать фиговых предзнаменований. Его желание свалить из города становилось все сильнее и чесалось где-то в области инстинкта самосохранения.

Что бы тут ни происходило, он не хотел в этом участвовать.

— Так что произошло-то? — спрашивает Рид, не поворачивая к Боргесу голову и наблюдая, как пара мрачных послушников тихо переговаривается у витражей, выходящих на южную сторону. — Эта движуха как-то связана с тем, что вы с Церковью теперь подружки? Только не говори, что тоже решил заняться печатным делом.

Начинает Боргес, как обычно, издалека:

— Помнишь, я тебе говорил, что мы должны передать непонятно что в стремном чемодане? — он неопределенно почесывает бритый затылок.

Под «мы» он подразумевает свою маленькую, но мультифункциональную команду наемников. Храброе трио, вооруженное резвым интеллектом (Серхио Лопес, тридцать три года) и недюжинной силой (Диего Боргес, тридцать четыре, и Зандли Таснем, уже лет десять чуть-чуть за двадцать).

Рид копается в памяти, и та выдает: «Бро, бро, мы щас, короче, едем в Сегеран отдавать какой-то груз и забирать за него два лимона. Кому-нибудь передать приветы в Джакарте?.. Ой, ладно, не бесись».

И еще вот это: «Чувак, этот чемодан тако-о-ой стра-а-анный, тут и электронный замок, и обычный, и пароль, и вообще, а как ты думаешь, что внутри? Щепка от лодки Ноя? Расческа Элвиса Пресли? Эта штука, чашка Грааль, во! Или…»

— А-а-а, золото скифов? — со знанием дела кивает Рид. — Помню.

— Или хрустальный дилдо, — поправляет его Боргес. — Мы ж так и не решили. Короче, мы провернули сделку, забрали оплату в драгоценных камнях, должны были ехать на следующий день, а потом…

— А потом нас обокрали, — заканчивает за него Зандли, вновь блеснув способностью рубить правду-матку.

Рид так и замирает, занеся руку, чтобы почесать нос, а потом переводит взгляд то на Боргеса, грозно поджавшего губы, то на Зандли, которая безмятежно прицеливается и швыряет палочку от чупа-чупса в одного из «охранников».

— Кто посмел? — искренне удивляется Рид.

Охренеть. Кто вообще этот бессмертный, кому в голову вообще пришла мысль ограбить Диего Боргеса? Диего Боргеса, который объявлен в розыск — простите, на минуточку — правительствами пятидесяти восьми стран?

— Да вот эти самые, — Боргес вздыхает натужно. — Картель Восхода.

Почему. Почему стоило Риду приехать в Джакарту, как это проклятое название тут же посягает на его зону комфорта со всех сторон?

С другой стороны, Боргес — не Рид и перед Картелем имеет право не испытывать такого же пиетета. Басировские громилы вообще предпочитали не ввязываться в конфликты с его шайкой: может быть, и вышли бы победителями, но какой ценой.

— Бо, как ты вообще умудрился дать Картелю себя обокрасть? — недоумевает Рид. — С каких это пор они обворовывают проезжающих мимо фрилансеров? Или вы что, перешли им дорожку?

— Ничего мы не переходили, — Боргес недовольно скрещивает руки и устремляет тоскливый взгляд в окно. — Это даже были не эти ваши… Камиллы с Деванторами.

— По описанию никто вообще не понимает, кто именно это был, — кивает Зандли, пальцем подтягивая по переносице свои очки-сердечки. Вкупе с ее ярко-рыжими дредами, короткими джинсовыми шортами и бронежилетом поверх майки видок получается экстравагантный, но Зандли именно это и к лицу. — Видимо, кто-то просто захотел выслужиться.

Рид качает головой:

— Нет, я понимаю, если бы это был Девантора — он бешеный, мне с ним вообще страшно одним воздухом дышать. Но просрать хрен пойми кому? Ты? Ты! Диего Боргес! Человек-скала, человек-кремень, человек-я-проредил-венесуэльскую-национальную-гвардию-на-две-трети?!

— Отстань, — Боргес обиженно отворачивается в другую сторону, демонстрируя сотню раз переломанный профиль, и грустно бормочет: — Мы не были готовы.

— Ладно, ладно, окей, вы не были готовы, они вас подловили, — мирно машет руками Рид. Если Боргес сейчас раскиснет, ему же, Риду, будет хуже всех. — А эти что? — кивок в сторону церковников. — Вовремя вас утешили?

— Как ты прикольно открещиваешься от коллег по цеху, — хмыкает Зандли. — Как будто три года назад сам не расхаживал в колоратке.

Рид ее игнорирует: не помнит — значит, не было. Вместо воспоминаний о днях своих неудачных фешен-решений он пихает Боргеса коленом:

— Ну и? У вас стащили товар, а дальше-то что?

— Ну, мы отправились бычить на Картель. Поколотили их шестерок, те говорят: разбирайтесь с Деванторой, он должен быть у Чопинга…

— Чопинг? Это тот крашеный попугай в ботинках из крокодиловой кожи?

— Ага, тот самый Чопинг, — осклабившись, кивает Боргес, — в той самой крокодиловой коже.

Прошло три года, а этот неудачник все еще носит свои безвкусные ботинки, какой кошмар. Рид даже хмыкает: вот он бы такое никогда-а-а-а… Стоп.

— А чего это Деванторе понадобилось от Чопинга? Он же мелкий перекупщик.

Девантора, басировский любимчик, руководил людьми Картеля на улицах, но Чопинг все равно был далек от Картеля так же, как хотел бы быть далек прямо сейчас Рид. Стезя Чопинга — дурно одеваться и обманывать богатеньких белых туристов. Иногда он угонял тачки, иногда ввязывался в какие-то неудачные аферы, но все это было настолько мелко, что не стоило внимания Картеля.

Этот вопрос заставляет Боргеса лыбиться еще сильнее.

— Так Чопинг, говорят, ухватил главный приз. — И от широкой улыбки шрамы на его лице растягиваются мелкой светлой паутиной. — Ну. Ты понял. Вытянул большую рыбу. Отхватил лакомый кусок.

— Наложил лапу?

— Хапнул пожирнее.

— Урвал горячее.

— Оттяпал…

— Вы задолбали, — обрывает их единение душ Зандли, а затем широко зевает. — Вот почему я терпеть не могу, когда вы воссоединяетесь. Кретины…

Боргес и Рид смеются — и этот смех хорошо разряжает скопившееся напряжение, даже сама Зандли улыбается.

Но Рид с Боргесом друг друга поняли. Вот то есть как! Чопинг успел первым купить у Гринберга таблички, на которые все тут молятся.

— Вопрос только — откуда он надыбал деньги на все это счастье? Какая вообще чернорыночная цена?

— Пятнадцать лимонов плюс. В евро.

Рид присвистывает.

— На сбыте угнанных авто столько не наваришь. Где он, черт побери, нашел такие деньги?

— А хер его знает. — Боргес пожимает плечами. — Мне нужен был только адрес. Я к нему ввалился, чтобы найти там Девантору, а нашел еще Салима: стоят, целятся друг в друга, а Чопинг лежит между ними, приложенный о батарею, крокодиловыми ботами кверху. Чума, короче, картина чисто Пикассо.

— Конвульсия и истерия в кубизме?

— Точняк. — Боргес одобрительно кивает. — Ну, к моему приходу они, видимо, уже что-то порешали между собой, потому что Девантора отбрехался мне, что понятия не имеет, о чем я говорю, вызвал свою бригаду картелевских инквизиторов и свалил. Я такой типа: а ну! куда! Но тут ты звонишь. Тайминг — во!

Воспоминания о рассерженном голосе Боргеса складывают пазлы в единую картинку. Но Риду кое-что все еще непонятно.

— А Салима с собой зачем взял?

— Так я не брал, — удивляется Боргес, — он сам увязался.

Рид удивиться уже не успевает: в поле зрения появляется Нирмана в сопровождении еще одного вооруженного служителя. Костюм монашки она так и не сменила, но стащила с головы апостольник, обнажив бритый череп, пирсингованные уши и новую татуировку на шее.

— Подъем, — говорит она, но затем останавливает Рида, который собирался с облегчением подняться на ноги: — Не-а, не ты. Ты сидишь и ждешь его преосвященство. Вы двое, — она кивает Боргесу и Зандли, — пошли. Салим хочет с вами поговорить.

— А как же я? — со звенящей в голосе обидой спрашивает Рид. — Моя задница уже по форме повторяет каждую трещину в этих деревяшках. В вас совсем нет жалости, сестра? Возьмите меня тоже!

— Бог тебя возьмет, — со вздохом отвечает Нирмана, — и очень скоро, если Салим услышит твое нытье.

— То, что вы тут все на взводе, не означает, что страдать должен я!

— Страдания очищают душу. А теперь сядь и сиди, Рид, за тобой придут.

— Хотя бы нянек забери!

Не оборачиваясь, она показывает ему средний палец.

— И следующую закупку в интерьер оформляйте в «Икее»! — кричит он ей вслед, а затем поворачивается к уставившемуся на него послушнику. — Ну чего? Я хорошо себя веду, можешь выдать мне полдник пораньше. — Рид валится обратно на скамью. — Прикольно они придумали. И сколько мне тут еще торчать?..

* * *

Торчать приходится долго.

В ожидании епископа (который, видимо, решает изморить его, прежде чем пытать) Рид успевает отрубиться, а когда просыпается — желтый дневной свет, заливавший церковь сквозь цветные витражи, сменяется на кроваво-красный. Рида кто-то пихает ногой.

— Давай вставай, до службы осталось двадцать минут. — Салим высится над ним в ореоле света из узкого витражного окна, а потом бездушно (и сильно, с-сука) пинает по свесившейся ноге.

Он слишком жесток для того, кто носит сан священнослужителя, зато эталонно бездушен для головореза.

— Который час? — сипит Рид. Голос, правда, больше подходит для вопроса «какой сейчас год?». Ужасно хочется пить, и он кладет ладонь на кадык, пытаясь смочить горло слюной, после чего кривится.

— Самое время поднимать свой зад, — кивает раб божий, рукой хлопая Рида по колену, чтобы скинуть его ногу. — Куда грязные ботинки ставишь, здесь же люди сидят.

Вообще-то ребята из «Вольто» готовы песок целовать в местах, где он этими ботинками ходил. Рид со стоном поднимает себя в сидячее положение. Салим смотрит на него с непередаваемым злорадством.

Вообще-то, чтоб вы знали, это не по-церковному. Так что, парень, будет смешно, если апостол Петр перед вратами рая отправит тебя левее по коридору просто потому, что ты не протянул длань помощи своему (бывшему) другу, когда он ожидал от тебя понимания и стакан водички.

А дальше Салим, не давая ему прийти в себя, говорит фразу, которая кому хочешь испортит настроение на ближайшую декаду лет:

— Поднимайся. Епископ ждет тебя.

* * *

В ризнице свет не горит. Высокие узкие витражи заполняют помещение красными и синими пятнами: те расползаются по каменному полу, по поверхности дубового стола, аляписто застывают поверх черной сутаны на плечах Лестари, узким силуэтом замершего за плечом епископа — ни дать ни взять сторожевой доберман. Все такой же высокий, все такой же немой.

Старик опускает расписную фарфоровую чашечку — итальянское или испанское производство, он не признает дешевой посуды — аккурат в ореол цветного пятна на столешнице. Раздается звон — чашечка ударяется о блюдце.

В полной тишине сидящий посреди ризницы на стуле Рид медленно наклоняет голову к шее и поочередно щелкает суставами.

— Значит, захотелось вернуться под аплодисменты, мальчик? — цокает языком старик, щуря лисьи глаза.

Классический вопрос из серии «почему от тебя всегда одни проблемы?», «ты откуда здесь взялся?» и «а что, они тоже хотят тебя прикончить?».

Между прочим, Рид любит аплодисменты, но не когда от них больше проблем, чем пользы, и уж тем более не когда они по звучанию похожи на пальбу из полицейских HK-45. Поэтому его ответ: нет, не захотелось. Вообще, «захотелось вернуться» — это про что угодно, но точно не про Рида и Джакарту.

Поэтому:

— Да не то чтобы, — говорит он и почти не врет.

Старик епископ — приземистый, невысокий, со своей добродушной хитрой мордой и бордовой сутаной в золотистой вышивке — удрученно вздыхает, так, словно ему искренне сочувствует. Ага, как же, думает Рид.

— Вы не рады меня видеть? — спрашивает Рид тоном человека, который знает, что единственная радость, которую он может принести ближнему своему, — это радость от своей кончины.

Епископ Эчизен несколько секунд смотрит на него, постукивая пальцами по подбородку, будто бы взвешивает, что сказать. Потом тянет:

— Ты украл мои деньги, Эйдан, — и в его голосе — дружелюбие, висящее над шеей Рида ножом гильотины.

— Я не крал, — говорит тот абсолютно серьезным тоном. Лестари смотрит на него нравоучительно, в глазах его так и читается: «Брать чужое и сбегать — это и значит красть».

В голове крутится детское «я не успел отдать», потому что этот бешеный обмудок Голландец из мотоклуба «Коршуны» загнал его в тупик. У Рида был выбор: помереть, как святой Стефан, во славу Божию или бежать из Джакарты налегке, без сменных трусов, но с десятью косарями.

И обычно Рид без проблем выбирался из таких беспросветных задниц: тут улыбнувшись, там подмигнув, здесь попоясничав, параллельно отходя бочком к двери, — но его преосвященство такого терпеть не мог.

— Ты мне должен десять тысяч с поставок в Коямпуттур.

А стоило речи зайти о деньгах, он становился еще страшнее.

— У меня сейчас нет таких денег, — собравшись с духом, признается Рид, чувствуя, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Не считая того раза, когда он съел каролинский перец на спор… И того, когда решил, что отправить Салима на свидание с девушкой ростом метр девяносто семь — хорошая идея.

— Ну так дай мне хоть одну причину, — старик растягивает губы в дружелюбнейшей из своих улыбок, — не прикончить тебя.

Несмотря на возросший градус угрозы, Рид аккуратно пробует:

— Ну… Я симпатичный?

Термометр опасности, который всегда помогал ему остаться в живых, тут же поднимается до заоблачных цифр по Цельсию — Рид уже чувствует запах паленого. И, судя по безмятежному лицу епископа, рвануть может в любой момент, так что Рид спешит реабилитироваться:

— Ну будет вам! Вы же с восемнадцати лет меня знаете, епископ! У меня же огромный коэффициент полезности.

— С шестнадцати, Эйдан, — поправляет его Эчизен, — с шестнадцати. А коэффициент твоей разрушительности еще выше. И посчитай проценты от стоимости товара, которые набежали за эти три года. — Хитрая морда! — Так почему все-таки я не должен тебя убивать?

— Ничего не имею против парочки отменных убийств. — Рид сглатывает, краем глаза косясь по сторонам. Слева — арочный выход в молитвенный зал. Справа — двери в ризницу. Позади — Иисус. — Только если ни одно из них не мое.

И все-таки решается:

— Дядюшка, ну чего вы…

— Лестари, прострели ему колено, — безмятежно приказывает епископ.

— Ладно, ладно! Давайте не будем кипятиться! Лести, приятель, опусти пушку!

Эчизен искренне интересуется:

— Не понравилась перспектива?

— Ваше преосвященство, — на язык напрашивается «старый ублюдок», но Рид сдерживается как может, — у вас всего два диакона. Мы с Салимом такой слаженный тандем, — ага, думает, прямо команда мечты, — вы же не станете…

Эчизен перебивает его:

— В Божьем доме сейчас один диакон, и это не Салим.

— Вы что, уволили Салима? — Тогда какого хрена он здесь ошивается? Нет, подождите. — Вы… Вы его повысили! Он теперь священник? Это нечестно, епископ!

И Рид даже не скрывает вселенскую обиду в голосе.

В самой бандитской церкви Джакарты царит строгая вертикальная иерархия: твой духовный сан определяет твое место в группировке. Прямо под носом у католических святых слуги божьи производят лучший синтетический героин в Индонезии, а также занимаются трафиком, потому что церковные перевозки в законодательстве на особом счету. Рид, как человек, проварившийся в этом дерьме под укоряющим взглядом Иисуса больше десяти лет и всеми правдами и неправдами заработавший сан диакона, понимает, что значит получить повышение в Церкви Святого Ласкано.

А еще он понимает, что находиться в подчинении у Салима — даже номинально, будучи за океаном, — ему совсем не хочется.

— Как насчет того, что он слишком молод?!

— Вы ровесники.

— Тогда почему я все еще не священник?!

— Потому что, пока я настоятель, в этой церкви у тебя есть возможность стать только трупом, если ты не перестанешь меня утомлять, — размешивая сахар и звеня ложечкой о края чашки, спокойно отвечает епископ.

Некоторое время они сидят молча, пока Эчизен, отпив чаю, не говорит:

— Но на самом деле тебе повезло, Эйдан. — Он поднимает на него взгляд. — Ты вовремя решил посетить родные пенаты. У меня есть для тебя работа.

Звучит подозрительно, думает Рид. И мало того что подозрительно, так он еще и прекрасно понимает, что слово «работа» не подразумевает оплаты: естественно, он будет батрачить на этот церковный карнавал, чтобы отдать должок.

Тем не менее он решает сделать хорошую мину при плохой игре.

— Вещайте, монсеньор, — залихватски закидывает ногу на ногу Рид, убедившись, что никто не собирается простреливать ему коленные или любые другие полезные суставы. По крайней мере, пока. — Салим вкратце рассказал мне, что почем. Хотите поучаствовать в гонке за мифическими сокровищами?

Эчизен бесшумно отпивает из чашки и нейтрально спрашивает:

— Мифическими? Ты не веришь, что клише существуют?

— Ну хотя бы вы не начинайте, — Рид посмеивается. — Конечно, ребята под впечатлением и вдохновлены идеей, но вы-то понимаете, с какой вероятностью это окажется пустышкой?

— Ты когда-нибудь слышал про Маркуса Глиндона? — неожиданно спрашивает Эчизен, сцепляя пальцы в замок и кладя на них подбородок. Маленький, с редкими седыми волосами, с безобидным лицом и ласковым голосом, он кажется добрым дедушкой из дома престарелых, а Лестари — его заботливой сиделкой. Только вот, поведясь на этот обман, можно было лишиться очень многого. Даже жизни.

В конце концов, со времен Ветхого Завета церковь всегда была самым большим филиалом лжи.

— Думаю, понимаю, о ком вы, — расплывчато отвечает Рид, который слыхом не слыхивал ни про какого Маркуса Глиндона.

— В седьмом году Маркус произвел четырнадцать миллионов монет номиналом в один фунт стерлингов. В Британии, естественно. По статистике, до сих пор каждая сороковая однофунтовая монета является подделкой. Причем подделкой, практически неотличимой от оригинала, — они до сих пор изымают лишь по несколько случайно найденных монет, и то после десятка экспертиз.

— Талантливый парень, — присвистывает Рид. — Кажется, припоминаю. Его же посадили?

— Я не к тому, — кашляет Эчизен. — Маркус Глиндон был учеником Карла Гринберга. Он использовал его недоработанные прототипы и технологию и адаптировал их под производство британской валюты. А сам Карл, позволив Маркусу протестировать свои разработки, занялся американскими долларами.

— Да, да, вот про это я и слышал. Приехал в Джакарту, как-то наладил здесь производство, а потом почему-то исчез, пустив на рынок свои драгоценные оттис…

— Мы наладили здесь производство, — говорит Эчизен, перебивая его. — Вместе.

Рид переспрашивает абсолютно идиотским тоном:

— В смысле?

— Я, — повторяет епископ. Кажется, ему нравится недоумение на лице бывшего подопечного, — и Карл. В прошлом феврале он прилетел в Джакарту, а четыре месяца назад мы запустили первые печатные станки.

— Вы и Ка… Погодите, вы что, знакомы?

— Очень старые друзья, — кивает Эчизен, поигрывая чашкой и не отрывая от нее взгляда.

— Вы? С Гринбергом? В Джакарте? Прямо под носом Ольбериха Басира? — Рид вытаращивает глаза. — Со всем уважением, ваше преосвященство, вы что, рехнулись?

Подумать только! Печатать деньги! Прямо в городе Картеля Восхода! Храбрость и безрассудство, идиотизм и отсутствие инстинкта самосохранения!

Одно дело — когда этим занимается залетная звезда, а другое — когда ты, крепко обосновавшись в городе и пустив корни, решаешь рискнуть: а не срубит ли эти корни местный лесоруб и не пустит ли тебя на бревнышки для своего дачного домика?

Рид потирает переносицу и неверяще щурится.

— Чтобы такой осторожный человек, как вы, и только ради возможности печатать деньги, которые все равно рано или поздно обнаружат — если не Картель, то правительство… Я не понимаю. — Он взмахивает рукой. — Сколько вы занимаетесь наркобизнесом — двадцать, сорок лет? Он стабилен и приносит отличные бабки. Так на хрена?

— Они безупречные, Эйдан, — снисходительно улыбается Эчизен. — Подделку нельзя обнаружить.

— Да прекратите! Это же чушь!

И тогда епископ делает жест в сторону Лестари. Тот кивает, отворачивается к сейфу и достает оттуда сверток: обычный пакет с пачкой денег, какими с Церковью расплачивались покупатели.

— На, посмотри, — кивает Эчизен.

Рид, не скрывая недоверия, тянется к пакету, потом плюхается обратно на стул и достает пару купюр. Он, конечно, не фальшивомонетчик, но в наличных, особенно в долларах, разбирается — специфика профессии. Салим бы сейчас сказал, что на самом деле его профессия — выводить окружающих из себя, и как же славно, что тут нет Салима.

— Это работа Гринберга? — уточняет он. Епископ кивает, делает знак Лестари, и тот протягивает ему еще одну стодолларовую купюру. — Так, а это настоящие? Ну посмотрим…

И тут же приходится признать: на ощупь они действительно одинаковые. Никакой целлюлозы — только хлопок и лен. Пропорция подобрана настолько близко к оригиналу, что вполне могла бы отличаться только на одну сотую процента. Но на то Гринберг и гений.

Структура бумаги передана так точно, что ни чернила, ни их цвет, ни их состав не выдают никаких отличий между купюрами, сколько бы Рид ни крутил их под насмешливым взглядом Эчизена. Краска ощущается выпукло, цвет будто взят пипеткой, а проведя ногтем по старому доброму старику Бену, Рид ощущает очевидную рельефность. Он практически скребет обе купюры, пытаясь найти хоть что-нибудь, но нет. Одинаковая толщина. Детализация. Окаймление. Серийные номера.

Рид хмурится.

— Как он подделал волокна? — спрашивает он, не отрывая взгляда от денег. — Они не нарисованы. Они в самой бумаге. Трафарет? Офсетка?

— Оттиски, которые сейчас гуляют по городу, — это не просто трафарет для чернил. Это сложная комплексная техника, предусматривающая перестановку серийных номеров для того, чтобы можно было их менять. Конечно, немаловажную роль играют и сами печатные станки — мы закупали их в Иране, они имитируют те, что стоят в Монетном дворе в Вашингтоне. На самом деле ноль выгоды, как казалось мне: эти станки вышли из оборота в четвертом году и должны были быть уничтожены в полной секретности, но их успели вывезти из страны. Тем не менее еще полгода Карл занимался… — Эчизен подбирает слово, — модификацией этих станков. Их сложно, но можно достать, если ты знаешь, где искать, и не боишься последствий. А вот его клише… Это ювелирная работа. Он уговорил меня провести одну… акцию, — тщательно подбирает слова епископ. — Мы запустили одну из финальных партий фальшивок на Гавайях и сымитировали донос — партию изъяли.

— Нет, — говорит Рид, внезапно понимая, к чему все идет. — Нет, да вы…

— Ее…

— Вы издеваетесь?

— Признали подлинной. А донос — дезинформацией.

Такого не может быть. Это сказки для малолетних преступников, считающих, что преступный мир полон бандитской романтики, как в фильмах Гая Ричи. Все любят байки про бандитов, которые совершают невозможное.

Но Рид отлично знает, что преступники не могут творить чудеса. Они не умеют уклоняться от пуль, как Нео[1], они не исчезают, разлетаясь деньгами, как Джей Дэниел Атлас[2]. И они не создают идеальные фальшивые деньги, которые признает подлинными Монетный двор США.

Тем не менее он пытается разобраться:

— Если у вас все было на мази, зачем было прикрывать лавочку?

— Мы и не планировали. Но когда в дело вмешивается Картель, — епископ слегка сводит брови — жуткое зрелище, учитывая, что он продолжает улыбаться, — ты ничего не можешь планировать заранее.

— Ну, естественно, они пронюхали, — бормочет Рид. — Это же Картель. Но если полетели головы, почему Церковь еще не сровняли с землей?

— Потому что мне много лет и я не дурак, Эйдан, — улыбается епископ. — А еще потому, что самым секретным из всего было не производство денег, а мое партнерство с Карлом. Никто из ребят не был в курсе, знал только Лестари.

— Не хотели подставляться?

— Ты даже представить себе не можешь насколько. Если бы Басир узнал, что не то что я, а вообще кто-либо из Джакарты поддерживает Карла, он бы уничтожил этого идиота подчистую. Вместе со всей бандой.

Рид уже не знает, радоваться ему новым сплетням или жалеть себя: раз Эчизен рассказал ему о своем сотрудничестве с Гринбергом и раз он до сих пор жив, значит, это все еще тайна за семью печатями. А это означает, что Рид слишком много знает. Очень чреватое для него клише.

Он уже отчетливо ощущает, какими крутыми становятся повороты в истории, куда его собираются втянуть.

— Звучит так, будто у Басира с Гринбергом какие-то счеты, — несмотря на тревогу, Рид сохраняет легкомысленный вид. — Какая-нибудь грязная тайна? Люблю грязные тайны, но, знаете, если она совсем грязная, я не буду настаивать, можете сохранить ее при себе.

— Ты вряд ли слышал эту историю. — Эчизен молчит некоторое время, качая в руке чашку, но, когда Рид уже надеется, что ему так ничего и не расскажут, он продолжает: — Карл и Басир не ладят.

— «Не ладят» в каком смысле? — уточняет Рид. — Мы ведь о лидере Картеля Восхода говорим, а не о янки из японского квартала. У этого «не ладят» степень «ты плохой, вылезай из моей песочницы» или «ты плохой, я брошу твой труп в Китайское море»?

— В самом ярко выраженном, который ты можешь себе представить.

Ага, то есть «ты плохой, и если ты появишься в моей стране, то твой труп не найдут даже в Китайском море».

— Басир ненавидит Карла.

Вопрос «почему?» можно не задавать: он и без того витает в воздухе. И епископ на него отвечает:

— В шестидесятых мы с Басиром отсидели из-за него почти двадцать пять лет. В «Гитараме».

Рид ничего не может с собой поделать: вздрагивает и моргает, глядя на лицо Эчизена.

Он знает, что тот сидел, но про «Гитараму» слышит впервые. Боргес, отбывавший срок в «Райкерсе», иногда мрачно шутил насчет таких тюрем: «В моей жизни все четко, пока я не загремел в “Гитараму” или “Карандиру”». «Гитарама» — ад на земле, где заключенные жрут друг друга, чтобы выжить, трупы не убирают неделями и не хватает не то что кроватей — даже места, чтобы лечь. Люди вынуждены круглосуточно стоять, пока ноги у них не начинают гнить.

— Вы сидели в «Гитараме»? — переспрашивает он, стараясь говорить серьезно. — Двадцать пять лет?

Эчизен улыбается — Рид думает, что, отсиди он в подобном месте хотя бы пару суток, совсем разучился бы это делать, — и легкомысленно машет рукой:

— Сбежал при бунте в девяносто первом и угодил сюда. Басира выпустили на несколько лет раньше — думаю, кто-то из его сообщников заплатил огромные деньги, чтобы это провернуть. У меня в ту пору денег не было вообще.

— Как вы там оказались?

— Очень долго объяснять, — качает головой Эчизен. — Крупное дело, высокие ставки, а Басир был пылок и неосмотрителен. — Он издал смешок. — Тем не менее он-то считает, что Карлу просто нужен был кто-то, кого можно было отдать на заклание.

— А вы? — уточняет Рид.

— А я… Ну, скажем так, мы с Карлом решили, что ради того куша, который нам светил, отсидка одного из нас — не самая большая потеря. Естественно, я не хотел проходить через такое, — признается он достаточно легко. — Но зато посмотри, что у меня есть сейчас.

— Вы с Карлом решили?

— Ну, конечно, в большей степени так просто получилось. Вариантов тогда было не особо много. Карлу пришлось выбирать, кем пожертвовать, он сбежал с деньгами, а нас с Басиром схватила полиция Руанды.

— И после этого, — не верит Рид, — после того как вы четверть века провели там, он приезжает в Джакарту… И вы с ним решаете открыть магазинчик денег? После того как он вас сдал? Что за херня? Вы не похожи на святого, простите уж за каламбур, ваше преосвященство. Да вы должны были первым делом взять Басира под ручку и вместе посадить Гринберга в яму со скорпионами!

— Все не так, как выглядит на первый взгляд, Эйдан. — Эчизен задумчиво чешет локоть. Это его старая привычка, и сейчас Риду начинает казаться, что под рукавом рясы может прятаться огромный уродливый шрам. — Они никогда не были друзьями. Мы с Карлом — да, а у них не сложилось с самого начала. И меня Карл не планировал подставлять.

— Ну да, — зло хмыкает Рид.

— Я приехал в Джакарту практически голым, сойдя с корабля руандийцев. Как ты думаешь, на чьи деньги строилась эта церковь? На чьи деньги я набирал людей? А кто, по-твоему, оплатил операцию, чтобы я снова мог ходить? — Эчизен посмеивается. — Не воображай себе лишнего, мальчик. Карл не предавал меня, а я не предавал его. В любом плане могут быть сбои.

Рид тоже улыбается, вместо того чтобы раздраженно цокнуть языком. Лично он придерживается философии Басира: убить ублюдка, который заставил тебя пройти через ад на земле, — это даже не месть, это восстановление кармической справедливости. Впрочем, раз Эчизен на стороне Гринберга, у Рида нет причин плыть против течения.

— Но ты прав, я сильно рисковал, согласившись на производство в городе Картеля. Тем не менее именно из-за него у меня было и остается самое надежное алиби на всем острове: Басир думает, что я ненавижу Карла точно так же, как и он сам.

Рид качает головой. Он сваливает. Он покивает, будет поддакивать, посочувствует — ай, какая подстава, ай, как вам не повезло — и-и-и на полной скорости… Как будто мало у него своих проблем: за пять тысяч километров отсюда Руссо, наверное, уже слышал новости о террористе, захватившем самолет с помощью зажигалки и неотразимого обаяния. Может быть, уже даже выслал в Индонезию пачку своих ребят. У Рида очень плотный график, Картель в него не влезает, так жаль, так жаль, давайте как-нибудь в другой раз соберемся.

На следующей неделе? Через пару лет? В прекрасном никогда?

— Когда Картель вышел на него, Карлу пришлось бежать, — продолжает Эчизен, пока не замечая, как от его бывшего ученика уже побежала пунктирная линия в сторону черного хода. — С ними он бы не смог пересечь границу, а с нами у него связаться не получилось — и он пустил их на рынок.

Иисус Христос Наркозвезда, какой же хреновый план. Спросили бы Рида — он специалист по лучшим планам, он бы вам сразу так и сказал: «План — дерьмо дерьма». А еще специалист по лучшим планам вам бы сказал: «Собирайте манатки, прячьте кокаин в фигурки Девы Марии и сваливайте, пока все это не закончилось резней».

В итоге специалист по лучшим планам ничего не говорит.

— Как всегда… Безбашенный риск очень в его духе. — Кажется, это эвфемизм, а епископ и сам понимает, что они крупно облажались. — Он покинул страну, не успев передать оттиски нам, и теперь мне приходится носиться по городу вместе со всеми, чтобы заполучить их обратно. Старый маразматик, во имя Господа.

— Как я понимаю, мы наконец переходим к событиям нашего столетия? — вздыхает Рид с ювелирно выверенной ленцой.

— Именно. Лестари, дай этому сыну божьему, пожалуйста, карту острова. И ручку.

Он говорит это неизменно плавным голосом, однако Рид снова чувствует, как волоски на затылке готовы встать дыбом. Эчизена никто и никогда не смог бы заболтать: он всегда помнит, зачем ты ему нужен. И Рид ему нужен, чтобы…

— Работа, о которой вы говорили, я должен буду рисовать схемы побега от Картеля? — пытается отшутиться он.

— Когда ты только начал работать на меня… — любуясь игрой закатного солнца на витражах, будто бы рассеянно, с ноткой ностальгии говорит епископ, пока Лестари действительно кладет перед Ридом карту. Что за приколы? — …Ты был дерзким и совсем глупым белым пацаном, непонятно как выжившим в трущобах, с твоим-то наглым языком… При нашей первой встрече ты заявил, что… Как там было? Память уже подводит…

Ага, сто раз, с нарастающим раздражением думает Рид. Ты все помнишь до каждой буковки, старый манипулятор. Тем не менее он подыгрывает:

— Я сказал, что буду счастлив войти в сени святого дома, чтобы посвятить свою жизнь Господу.

— Почти, — соглашается епископ. — Правда, звучало это как «только тронь меня, и я разрежу тебе горло и нассу в него, ты, пидор».

Ой, да?

— Это все мой селатанский акцент.

Рид машинально берет в руки ручку и принимается ее вертеть. Нарастает ощущение, что епископ в своей обычной хитрой манере заманивает его в капкан.

— Хорошее было время, — вздыхает Эчизен, а потом рассеянно взмахивает ладонью, будто пытаясь ухватить какое-то фантомное забытое воспоминание. — А еще ты только и болтал, что о том мальчишке… Как там его звали? Тот, с которым ты вырос?

Ручка в пальцах у Рида дергается и замирает. Капкан издает жесткий, скрежещущий звук, но из него еще есть шанс выбраться, и Рид пытается:

— Ваше преосвященство, вы же меня знаете. Я компанейский парень. У меня этих друзей почти столько же, сколько недругов. — Он щелкает пальцами. — Могу перечислить всех в хронологическом порядке.

— Эйдан.

— Да подождите отказываться!

— Я говорю про конкретного твоего друга, — обманчиво мягко прерывает его епископ. — И ты об этом знаешь.

Конечно, про конкретного, старый ты урод, и Рид понял, что ты понял, что Рид понял. Но знаешь что? Иди к черту. И этот кое-кто конкретный тоже пусть идет к черту. Дудки. Рида ждет лодка до Куала-Лумпура, понятно?

Рид злится и оттого даже не шутит в ответ.

— Видишь ли, в чем дело, Эйдан… Я сказал, что ты очень удачно оказался в городе. — Епископ медленно поднимается с кресла и также медленно обходит стол. — Не только потому, что сейчас дому Господню очень пригодились бы твои таланты, хотя я их и не умаляю. Давай я расскажу с самого начала.

Он останавливается сбоку от Рида, сложив руки за спиной и рассматривая застекленный винтажный сервант, в котором выставлены иконы.

— Оттиски Карл сбыл мелкому дельцу по имени Сиритат Чантара.

Господи, это что, Чопинг? У него есть нормальное имя? Вот она, главная новость дня.

— Денег выкупить у Карла оттиски в одиночку у Сиритата не было. Поэтому ему пришлось быстро искать сообщника. И он нашел одного.

Рид тут же проводит связь с предыдущей темой разговора. О, черт. Нет. Нет-нет-нет, только не говорите ему, что этот узкомордый придурок…

— Они договорились продать их «Желтым Тиграм», группировке из Сурабаи. Но сообщник Сиритата обманул и его, и покупателей. Украл оттиски и скрылся.

Черт, вот дегенерат, с глухой злобой думает Рид.

— Это Сиритат рассказал, когда Салим его навестил. Правда, вместе с Салимом его решил навестить и Картель — к сожалению, слухи в этом городе расходятся быстрее, чем Господь карает неугодных. Но в любом случае и мы, и они опоздали. Оттисков у Сиритата уже не было.

Воровать из-под носа у Картеля, ну ты и…

— Поэтому, пожалуйста, Эйдан, — епископ поворачивается к нему лицом и мягко просит: — Отметь на карте все места, где мог лечь на дно твой друг Хитрец Мо, про которого ты так часто травил байки.

Поправочка: Хитрец Мо был его недругом, но Рид уверен, что сейчас епископа не интересуют такие нюансы. Да и байки, которые травил про него Рид, носили не однажды-мы-как-то-с-моим-приятелем характер. Скорее их сюжет можно было уложить в предложение: «Ага, Мо снова что-то замышляет, пойдемте сломаем ему нос».

В общем, может, вступив в Церковь, Рид и трепался о нем — но только в уничижительном ключе, понятно?

Бесполезный кусок безмозглого дерьма. Воровать то, на что охотится Картель, да Рид поверить не может, что этот прыщ решится на такое… Его же теперь убьют.

Сваливай, говорит он себе. Это не твои проблемы.

Твои проблемы, говорит он себе, — это Руссо, который хочет снять твой скальп и съесть его с красным вином, а не идиот, который в тринадцать лет чуть не переехал тебя на мопеде.

Отметь на карте то, что они от тебя хотят, говорит он себе, а затем нарисуй поверх огромный член, если хочешь, — и, ради всех святых, руки в ноги и пошел отсюда.

Вслух Рид говорит другое:

— А что, если… — почему-то произносит его рот, — если я сам его найду?

Если бы можно было вырубить себя, Рид бы себя вырубил. И отпинал бы по ребрам бесчувственное тело.

— О? — улыбается епископ. — Я-то думал, ты уже успел составить план побега. В конце концов, именно в этом ты хорош… — Он смотрит на него хитро. — Неужели решил задержаться в родных пенатах?

— Я найду его вам, — повторяет Рид упрямо, — окей? Без шуток, ваше преосвященство. И если эти ваши скрижали Завета у него — я их вам верну.

Капкан со скрежетом захлопывается.

Эчизен улыбается — и на этот раз есть в этой улыбке что-то триумфальное. Он молча возвращается к столу, а Лестари помогает ему сесть — в последнее время у старика, видимо, совсем плохо с ногами.

— Очень хорошо, — кивает епископ. — Очень хорошо, Эйдан. Я верю, что ты сможешь найти Хитреца Мо быстрее, чем Картель. Ты ведь сможешь?

И смотрит на него в упор.

— Ладно, договорились, — говорит Рид так, будто, согласившись, он делает всем одолжение. — Но у меня одно условие.

И он скрещивает руки на груди.

— Церковный шмот я больше не надену.

Глава 3

На следующий день Риду выдают бойскаутский стартер-пак: «Глок», нож и церковный костюмчик. Все казенное, костюмчик новенький, с сияюще-белой, цвета «стрелять-вот-сюда», колораткой, а пистолет — старый и щербатый.

Утро Рид проводит в часовенке на территории церкви, завтракая арахисом с колой, приводя оружие в приличный вид и наблюдая за тем, как Нирмана намыливает шею курьерам, заносящим выручку. То ей не хватает, то ей слишком много, то в следующий раз за тебя башлять никто не будет, щенок, — в общем, Нирмана как была чем-то средним между полным дзеном и праведным насилием, так и остается. В своем строгом сестринском одеянии она всегда выглядела сдержанной и хладнокровной, пока не открывала рот.

Для бешеного преступного калейдоскопа, коим является Джакарта, в ней слишком многое остается неизменным.

Рид прищуривается, беря на мушку вычищенного пистолета фарфоровую голову статуи Девы Марии. Дева Мария угрозы переносит стоически — вот это яйца, вполне в ее духе. Рид закидывает арахис в рот. Деву Марию загораживает Салим, и при всей гамме спутанных чувств, которые Рид к нему испытывает, пистолет он все же опускает.

— Одевайся, и поехали, — бурчит тот и бросает на скамью рядом с Ридом пакет.

— Тебе не нравится мое парадно-выходное? — Рид разводит руками: в одной — ствол, в другой — теплая кола, на футболке с принцессой Мулан — шелуха от арахиса. — Я ж говорил: я это не надену. Могу забросить в келью. Будет чем дыры в потолке затыкать.

Кельями зовутся комнаты в католически стилизованном зданьице за церковью. В этой халупе живут ящики с оружием, ростовые холодильники для трупов грешников и перебитая аппаратура из нарколаборатории. Каждая келья готова стать президентским люксом для церковников, нуждающихся в защите Господа. Там вчера вечером Рид повесил себе гамак среди контейнеров с сортированным кокаином и навернулся с него всего дважды.

Он трет поясницу, ощущая фантомную боль, и повторяет:

— В общем, не собираюсь я это надевать и тебе не советую. Последнее, что нам сейчас нужно, — это привлекать лишнее внимание злодейским черным прикидом.

— Как мы все тут жили три года без твоих советов, а? — цыкает Салим. — Поднимай задницу, его преосвященство хочет результатов к обеду.

Это, конечно, проблемка, но Рид виду не подает и хлопает себя по коленям:

— Ну так дадим же их ему!

А потом оказывается, что это даже не самая главная их проблемка. Самая главная проблемка играет в тетрис на кнопочном мобильном, уперев колени в переднее сиденье.

Они с Салимом стоят на улице под мерзким шипящим солнцем, вместе с ними стоит новенький «Форд», в «Форде» сидит певчий мальчик Андрей.

— Ты серьезно? — Рид оборачивается на Салима, обходящего машину перед капотом. — Он нам зачем?

Андрей поднимает голову и хлопает круглыми светлыми глазищами, а потом нелепо улыбается. Рид отвечает ему дежурной улыбкой и поворачивается обратно к Салиму, укладывая локти на крышу авто:

— Нет, правда. Почему ты с ним носишься? Потому что он единственный, кто тебя слушается?

Сколько Рид знал Салима (а это уже… больше десяти лет? У них была годовщина? Какой кошмар!), тот не любил возиться с рекрутами. Его слишком быстро выводил из себя горячий энтузиазм юных доморощенных гангстеров. Но, видимо, повышение в должности накладывает определенные обязательства. Ха, так ему и надо.

— Просто не задавай тупых вопросов и сядь в долбаную машину, — Салим не реагирует на подкол: он все еще старается руководствоваться принципами из песочницы типа «не ешь песок» и «не ссорься с теми, кто глупее тебя».

Выходит у него так себе: еще бы, Рид все усилия прикладывает, чтобы у него выходило так себе.

— Нет, я могу тебя понять, — говорит он в салон, открывая дверцу машины.

В машине Салим неделикатно всовывает ключ в замок зажигания, а Андрей тянется костлявой рукой к магнитоле. Рид продолжает, загружая себя на переднее пассажирское:

— Если бы меня кто-то так же поддерживал, я бы ценил этого человека и никогда бы не отпускал. — А потом вполоборота шепотом признается Андрею: — Пак Салим тебя очень любит.

Нужно будет спросить, зачем Церковь держит этого пацана. Явно не за интеллект, потому что его мозгу требуется секунд пять, чтобы обработать простенькую шуточку. Салим успевает отреагировать быстрее:

— Еще слово — и пак Салим выбросит тебя из машины на ходу.

В общем, они едут.

Список мест, где мог залечь на дно Мо, насчитывает от пяти до бесконечности плюс один. Скользкий сукин сын всегда хотел жить хорошо, но при надобности мог квартировать и в мусорном баке. Рид был уверен: после ядерного апокалипсиса он бы выжил вместе с тараканами. Но начинать все равно стоило с нормальных нычек Мо, а потом уже разгребать помойки. А вот если не повезет, может быть, Андрей им все-таки пригодится.

Препедан все еще огромный, убогий и бедняцкий, и Рид все еще испытывает к нему пограничные чувства: отвращение пополам с дежавю. Часть своего детства он проводит здесь: с того момента, как анонимные доброжелатели, также известные как работники соцслужб, выгружают его перед вот этой вот автомастерской. Ну, точнее, раньше на ее месте был нищенский детдом, который потом снесли, а Рид остался на улице. А до того как этот детдом снесли, Мо попытался откусить ему ухо прямо на этой лужайке. Так и познакомились.

Красивой Джакарту вообще назвал бы только интурист, смотревший на ее выложенный стеклом и железом центр из окошка экскурсионного автобуса. Жилые районы, особенно те, что приютили не слишком обеспеченную прослойку населения, были какими угодно: шумными, грязными, переполненными, бетонными, желтыми от солнца и круглогодичной тридцатиградусной жары, — но не красивыми.

— Ты, — Салим воинственно тычет пальцем в Андрея, поворачиваясь к нему, — ты сидишь в машине. И не выходишь. Ты меня понял?

Рядом они смотрятся как анекдот: бледный белый двухметровый пацан с наивными глазищами и смуглый, чернявый маленький злобный индонезиец.

— Но…

— Не нокай. Ты не выходишь, не идешь купить себе газировки, не бросаешься за лоточником с едой и вообще не высовываешь отсюда носа.

— Кстати, чья это тачка? — подает голос Рид.

— А почему мне нельзя пойти с вами?

— Потому что я так сказал. И потому что ты еще долго никуда не пойдешь с нами, если продолжишь стрелять себе в ноги, как в прошлый раз.

— Это была случайность! Я не…

— Эй? Чья, говорю, маши…

— Моя! — рявкает Салим. — Я спрашиваю, Андрей, ты меня понял?

Парень картинно кривится, обиженно одергивает сутану и пристально смотрит на руль, но, схватив от Салима подзатыльник, быстренько расписывается в своей понятливости.

— Старательно ты его дрессируешь, — хмыкает Рид, хлопая дверцей. Салим хмуро провожает этот жест взглядом, и Рид спешит сойти на тротуар, чтобы между дверцей и салоном в следующий раз не оказалась его голова. — Кто он? Серб? Украинец? Русский?

— Русский. — Салим обходит машину, еще раз показательно строго глядя на Андрея через лобовое стекло. — Только от него и толку, что водить умеет.

— Где падре его подобрал?

— У Старших Сестричек.

Рид стопорится, застывая вполоборота и не отрывая взгляда от Салима.

— У Старших Сестричек? В смысле он…

— В смысле он брат одной из них. Не будь мудаком, а?

— Нет, а что сразу мудаком? Ты говоришь: Сестрички, что я мог подумать? — Он делает большие глаза, но Салим, видимо, уже не хочет продолжать этот разговор, начиная хлопать по карманам в поисках курева. За три года хоть бы другую марку мог начать курить, что ли.

Но не только Салим и его бессменные сигареты остались такими, как прежде.

С тех пор как Рид побирался на этих улицах, Препедан не поменялся. Здесь бегают дети: все в драных майках, все друг другу братья и сестры, сироты и не сироты, бездомные и те, кому есть где жить. Дома в Препедане в любом случае мало чем отличаются от тех, что сооружают себе бездомные. В одном из таких домов жил Мо с матерью. Дом этот тоже снесли — Препедан все время переваривал сам себя, но ничего путного из этого не выходило.

— Стирай этот припадок ностальгии со своего лица, и пошли, — бурчит Салим.

У Салима никогда не было сердца поэта, так что Рид не удивляется, когда оказывается, что тот остался таким же черствым, как и три года назад.

— Я могу ходить и с припадком ностальгии на лице! Нам туда, — Рид кивает на противоположную сторону улицы.

Там, среди одинаковых домов, спрятался нужный им, с поломанными решетками на окнах и грязной хлипкой дверью.

На стук ожидаемо никто не открывает, и Салим, не дослушав Ридово «давай я попробую вскры…», с размаху выбивает замок ногой. Проходящие мимо подростки изумленно вылупляются на них, женщина с ребенком на руках с крыльца напротив испуганно замирает, а вот плешивый дедок на соседних ступенях даже не обращает внимания, продолжая чесать мизинцем ухо.

— Мы санинспекция, — объявляет Рид, пятясь следом за заходящим в дом Салимом, — фининстанция! Служба по отлову домашних животных! — И, вспоминая, что Салим в сутане, добавляет: — Церковная!

Внутри дом оказывается крошечным и пыльным, а еще пустым, если не считать плесень, коренную жительницу влажной Явы. Отдергивая душевую занавеску в полутемной ванной — ну, за Мо сталось бы спрятаться где угодно, — Рид скорбно смотрит на покрытый зеленью кафель и кричит:

— Чисто! В смысле грязно. Сваливаем, пока тинейджеры не залили нас в «Тикток» с хештегом #грабители. Или пока я не подхватил грибок.

* * *

— Черт. — Рид засовывает руки в карманы и глубоко вздыхает. Салим останавливается рядом с ним, прикуривая, и меряет его насмешливым взглядом. — Я и забыл, до чего это поганый город.

Дом — четвертый в списке возможных пристанищ Мо — низкое многоквартирное здание, бетонной змеей вытянувшееся вдоль дороги. Фасад уродуют ржавые пожарные лестницы, сквозь которые на улицу глядят раззявленные окна, увешанные бельем, и белые наросты кондиционеров. Высохшие пальмы, пыль, шум машин, брошенные у подъездов мопеды.

И очень много солнца. Рид чувствует, как влажная от пота футболка липнет к спине. Волосы на затылке мокрые.

— Повежливее с родиной, — напоминает ему Салим.

Рид выставляет палец вверх:

— Тест ДНК в интернете говорит, что я на сорок процентов чех.

— Ну так и катись в Чехию. Почему страдать должна Джакарта? — ведет плечами Салим. — Пошли.

И они идут.

Ровно до третьего этажа. Пешком — лифта здесь и не водилось, и Рид веселится, наблюдая, как Салим потеет в своей тяжелой церковной экипировке. Подойдя к обитой кожзамом двери, он кивает: здесь. Салим отпихивает его от двери — локти у него все такие же острые, как и три года назад — и, не найдя дверного звонка, долбит в дверь кулаком.

За дверью предсказуемо не слышно ни звука, как и за всеми дверьми, в которые они стучались сегодня. Салим закатывает глаза, оттягивая колоратку в сторону. Он подставляет мокрую шею теплому сквозняку из выбитого окна на лестничном пролете.

Рид подает голос:

— Эй! Диан, ты дома? Это я. — И мягко настаивает: — Эйдан.

Диан — невеста Хитреца Мо, и вот что Рид знает на сто процентов: куда бы Мо ни делся, Диан бы он не бросил. В подростковом возрасте их свел вместе все тот же Препедан — и с тех пор они не расставались. Мо был скользким жуликом, но преданным Диан скользким жуликом.

— Диан?

И тут случается то, чего не случилось ни в одном из мест, которые они посетили сегодня: раздается скрип. Рид устанавливает зрительный контакт с дверным глазком и терпеливо повторяет:

— Эйдан Рид, помнишь меня? Мо, ты, я, и вместе мы — друзья?

Молчание.

— Она что, умерла от шока? — ворчливо интересуется Рид себе под нос, безрезультатно дергая ручку двери.

Салим, максимально скептически наблюдая за его попытками, добавляет:

— От горя. Что тебя принесло обратно.

— Отвали. У меня вообще такое ощущение, что она узнала, что это я, и дала деру, хотя почему — ума не прило…

Он замирает, навалившись на ручку, и упирается взглядом в Салима. Салим смотрит на него в ответ с точно таким же выражением лица.

Ну мать твою!

— Пожарная лестница, — быстро ориентируется Рид, но Салим уже стартует вниз, на ходу вытаскивая из-за пояса свой «Глок» и перепрыгивая через несколько ступенек.

Если Диан решает так по-английски избежать конструктивного диалога, то последовать указаниям старика и сделать все по-тихому не получится. Так что Рид, не заморачиваясь, отлетает на пару метров и всаживает в замок половину магазина; подъездная акустика обжигает перепонки. Остается надеяться, что в таком местечке соседям не привыкать.

Дверь жалобно скрипит, когда Рид дергает ее что есть сил, и поддается. В тусклом коридоре — никого, в занавешенной спальне — тоже. Рид бросается на кухню.

И чуть не здоровается лбом с бейсбольной битой.

Будь ситуация чуть менее напряженной и не попади Диан ему со всей дури прямо по плечу, Рид бы обязательно пошутил в духе старой классики: «Это у тебя бейсбольная бита в кармане или ты так рада меня видеть?» — но вместо этого он только шумно втягивает воздух и шипит, прикусывая от боли язык:

— Как невежливо!

— Не подходи ко мне, Эйдан! — громогласно и испуганно заявляет Диан, замахиваясь снова, словно отъявленный бэттер.

Рид поднимает руки в успокаивающем жесте, но сказать ничего не успевает, потому что Диан делает еще одну попытку познакомить его со своей алюминиевой подружкой. Риду и в первый раз не очень-то понравилось, спасибо, так что он отскакивает и ловко дергает девушку за руку на себя. Бита пролетает мимо. Правда, с силой рывка он перебарщивает, и, вместо того чтобы рухнуть прямо к нему в руки, как сделала бы любая порядочная женщина, Диан отлетает к плите.

За ее спиной Рид внезапно видит почти фантасмагоричную картину: пробравшись по пожарной лестнице, снаружи открывает форточку знакомый священник — в длинной сутане, с крестом на шее и белым воротничком. Он дергает окно вверх, и на секунду Риду кажется, что сейчас он спросит: «Добрый день, а не хотите ли вы поговорить о Господе нашем Иисусе Христе?» — но вместо этого Салим говорит: «Блять!» И едва успевает пригнуться, как оконное стекло над его головой разлетается осколками от удара битой, осыпаясь на сутану и пол. Диан замирает, видимо, в ужасе оттого, что чуть не снесла голову святому отцу.

— Почему все дерьмо начинает происходить именно тогда, когда ты появляешься на горизонте? — злобно шипит Салим, разгибаясь.

— Признайся, — Рид широко улыбается и наставляет пистолет прямиком Диан под лопатки, — ты же по мне скучал.

Судя по недовольному («Господи, исчезни») лицу, Салим настроен скрывать свои светлые чувства до последнего.

* * *

Спустя пару минут Диан сидит на стуле в углу кухни, трет запястья и смотрит так, будто намерена обратиться в суд, — Рид почти раскаивается. Пытаться выдернуть даме руку из сустава — последнее, чем должен заниматься джентльмен после пятичасовой чашечки чая. Она вполне имеет право на свои претензии.

Теперь она красит волосы: у нее выжженный оттенок блонда, плохо смытая косметика и совсем усталый вид. Тем не менее ничего из этого ее не портит: женственная, пышная, с мягкими чертами лица и располагающая к себе Диан всегда казалась Риду незаслуженным подарком судьбы такому придурку, как Мо.

Они остаются на кухне: четыре стены, стесанный дверной косяк, потеки воды на потолке. Зато везде порядок, неприглядные места прикрыты плетеными салфетками, даже цветы стоят. Безобразие трущоб приведено в божеский вид аккуратной рукой: Диан вообще всегда умудрялась даже полный отстой превращать во что-то приличное. Мо тому пример.

Такие панельные дома-коробки строятся за три месяца: все как один с одинаковой планировкой, отвратительной теплоизоляцией и нещадно маленькими комнатушками. Впрочем, если сравнивать с помойками, в которых они искали Мо до этого, эта квартира — вполне себе хоромы. Слегонца заплесневевшие, конечно, но тем не менее.

— Почему ты пыталась сбежать? — Рид примирительно прячет пистолет в кобуру.

Салим — не образец доверчивости, поэтому не сводит мрачного взгляда с нахмурившейся Диан. Он прислоняется к стене рядом с надрывно гудящим холодильником, за окном гремит автотрафик, Рид ковыряет пальцем завернувшийся угол обоев. Диан молчит слишком долго: видимо, говорить ничего не собирается, и Рид, не оставляя обои в покое, начинает:

— Давай я поугадываю. Ты не против? — Обои надрываются, но Рид не останавливается: — Мо ввязался в проблемы. Точнее, Мо опять ввязался в проблемы, перевез тебя в очередной гадюшник, сказал никому не открывать. И бить битой незваных гостей, конечно же… Только на этот раз, — он нарочно делает длинную драматическую паузу, чтобы Диан напряглась, — он перешел дорогу целым двум веселым компаниям ребят. Мы, конечно, из них самые классные, но Картель Восхода тоже умеет пошутить.

Она вскидывается так резко, что Салим машинально дергается, хватаясь за кобуру поверх сутаны.

— Картель Восхода? — испуганно выпаливает она. — Они тоже… что?

Ого, так, значит, она не знает. Возможно, Мо, выкрав сумку и заперев ее на отшибе Джакарты, больше сюда не возвращался? Вариант, что он ее бросил, Рид отметает сразу же: Мо бы удавился за нее в лучших традициях шекспировских трагедий. Нет, если он так и не вернулся… Значит, ему не дали к ней вернуться.

— Узнали, — повторяет Рид, — что это Мо стащил лотерейный приз прямо у них из-под носа. Ты ведь знаешь, что они тоже ищут скрижали? Вся Джакарта знает.

— Клише. — От подзатыльника его спасает только то, что Салиму либо лень тянуться, либо он слишком дорожит занятой позицией посередине комнаты. — Они ищут денежные клише.

И то ли вся Джакарта знает, а Диан нет, то ли информация о том, что банда головорезов во главе с Деванторой теперь тоже охотится за ее женихом, была самой плохой новостью за день, но плечи Диан резко опадают, словно из нее вытягивают стержень. Она горбится, пряча лицо в ладонях, и на долю секунды Риду становится искренне ее жаль. Потому что любовь действительно зла, и если тебе не повезет, то полюбишь и такого неудачника, как Хитрец Мо.

— Ты даже не знала, насколько все плохо, — с сожалением вздыхает Рид, глядя на по-детски выпирающие позвонки на ее склоненной шее. — Он тебе не сказал.

— Я не думала… — бормочет Диан. Она поднимает лицо, но ее взгляд отчаянно мечется по кухне. — Я не думала, что он… Еще и Картель… Еще и Девантору против себя настроит!

— Еще и? — тут же цепляется Рид. Но Диан, поняв, что сболтнула лишнего, тут же сжимает губы так, что они белеют, и отворачивается.

— Так все-таки этот тип работал на кого-то еще? — мрачнеет Салим. — Ну, блять.

Салим — признанный мастер емких описаний, и с его талантом даже не поспоришь: Рид до последнего надеется, что в игру не вступил кто-то, кто им не по зубам, но с везением Мо ожидать приходится худшего.

— Он влип, да? — цыкает себе под нос Рид. — Ну, стоило догадаться.

Этот гад всегда был аккуратным и не влипал в проблемы; он был маминой радостью, если бы мамы гордились криминальными свершениями своих ненаглядных отпрысков и если бы конкретно его мать не нашли десять лет назад плавающей вниз лицом в Чиливунге. Мо в девяноста девяти случаях из ста выходил сухим из воды, но в сотом его приходилось вытаскивать за волосы.

— Стоило догадаться, — себе под нос повторяет Рид, вытягивая из-под стола табурет на шатающихся ножках и присаживаясь. Так они с Диан оказываются на одной высоте, и тогда Рид показательно облокачивается на колени, чтобы снизу заглянуть ей в глаза.

— Если ты не расскажешь нам как есть, — абсолютно серьезно говорит он, — то мы оставим тебя здесь совершенно одну. А потом за тобой придет Картель — и ты знаешь, что они с тобой сделают, чтобы найти Мо. А когда они его найдут… Ты этого хочешь? Чтобы все кончилось вот так?

Естественно, он врет. Если она не заговорит с ними, придется тащить ее в машину и везти к его преосвященству. Сейчас она — единственный путь к оттискам, и никто не даст ей пожить спокойно до тех пор, пока они не окажутся в руках епископа. И Рид чувствует, что Салим уже начинает терять терпение.

Он нажимает:

— Ты ведь знаешь меня, Диан. Я могу помочь.

На этих словах Салим так высоко поднимает брови, что те грозятся уйти за линию роста волос. Иди-ка ты к черту, Салим. Твое «себе сначала помоги» видно аж с орбиты. Рид едва удерживается от того, чтобы не выйти из образа утешителя и не показать ему средний палец.

Тем более Диан наконец пробирает: задерживаясь на ресницах, крупные слезы текут у нее по щекам. Она истерично хватается за Рида, потом отдергивает руки и начинает вытирать глаза дрожащими ладонями. Потом с усилием сглатывает вспыхнувшую истерику и снова выпрямляется. И кивает, успокаиваясь.

— Я расскажу.

Рид в ответ поощрительно качает головой. Ну наконец-то.

— Несколько месяцев назад мы… У нас начались проблемы…

Диан замирает, подбирая слова. Рид может ее понять: Мо — одна сплошная проблема. Бедовый малый. Он тоже не знал бы, с чего начать.

— Какие именно? — жестко приводит ее в чувство Салим, слишком грубо для парня метр шестьдесят и с таким лицом, что Рид сдерживает желание стукнуть себя по лбу: кто вообще так с насмерть перепуганными девушками разговаривает?

Он строит ему страшные глаза, а потом мягко обращается к Диан:

— Продолжай.

И получает от «насмерть перепуганной девушки» не менее недовольный взгляд. Салим шепчет себе под нос что-то либо в духе «ну ты и психолог», либо ругательно-порицающее. Они оба Диан не очень нравятся, но выбор у нее не ахти, так что она продолжает:

— У нас начались проблемы с деньгами. Мо был кому-то должен, пара неудачных сделок, с кем-то оборвал связь… Черная полоса, ничего страшного, такое бывает. Он сказал, что разберется.

Салим мрачно хмыкает: ну вот, дескать, и разобрался. Риду же интересно, как от простого «небольшие финансовые трудности» этот титан мысли докатился до «краду из-под носа у Картеля Восхода и натравливаю на себя пол-Джакарты». Рид отлично разбирается в «натравливать на себя пол-Джакарты» — и это именно оно.

— И… — по тону Диан кажется, что она сейчас произнесет что-то фатальное, — он… Мо… Мо начал работать на Триаду.

Не кажется.

Если в городе за эти три года все осталось по-прежнему (никто никого не смещал, не устраивал вооруженных бунтов, не происходили восстания криминального рабочего класса, скучно и без огонька), то «начал работать на Триаду» для Мо означало подписать себе смертный приговор.

Хуже, чем работать на китайцев, было только переходить им дорогу.

Являясь по своей сути огромным криминальным муравейником, Джакарта была известна как пристанище разнокалиберных преступников далеко за пределами Индонезии: арабы, китайцы, японцы, турки, бенгальцы, индусы — здесь подвизался каждый уважающий себя азиатский бандит. Настоящая старшая школа для разбойников имени Пабло Эскобара.

А главные в этой школе — ребята, у которых больше всего подпевал, которые сидят за самым крутым столом в школьной столовой, катаются на самых крутых тачках и трахают самых красивых девчонок. Если без метафор, то им принадлежала самая дорогая недвижимость, у них было больше всего солдат и они ворочали самым крупным бизнесом на этой стороне Индийского океана. И вместо того чтобы окунать неудачников башкой в унитаз, они эту башку отстреливали.

Старик Басир и его паладины ужаса, ребята с Аллахом в голове из исламского «Аль-Шамеда» и Триада.

Три столпа Джакарты. Три долбаных кита, на которых стояла укоренившаяся система иерархии в этом бесноватом городе.

— У него поехала крыша, — кивает сам себе Рид, — я всегда говорил, что этим кончится.

— А парень-то ваш того, — одновременно комментирует Салим. Они обмениваются взглядами, а потом он продолжает: — Но как его туда взяли?

Диан открывает рот, но Рид ее опережает, махнув рукой:

— Отец китаец, а мать из Мьянмы. Меня больше интересует такой вопрос: что было дальше? Они заставили его влезть в эту гонку за сокровищами, чтобы не светиться самим? — он скорее рассуждает, чем спрашивает.

И Салим, и Рид понимают: появление еще одного претендента на клише Гринберга снижает шансы всех остальных, но раз этот претендент — Триада, то возможность конкурировать с ней остается только у Картеля.

Ситуация краше не придумаешь. Епископ будет в восторге.

— Нет, не так, — качает головой Диан. — Это не так началось. Это он им… предложил. Он сам им сказал, что у него есть выход на фальшивомонетчика.

Ох, Мо. Ох, дебил.

— Психопат, — ласково резюмирует Рид. — И на хрена?

— Как будто ты его не знаешь. — Она измученно прикрывает глаза. — Он же всегда мечтал жить лучше, богаче, вырваться отсюда куда-нибудь в Европу… Он практически постоянно этим бредил. Неделю назад объявился этот парень, — она хмурится, вспоминая имя, — Чопинг, и говорит, что у него есть выход на какой-то обалденный товар. Я не знала тогда, что именно, даже не слышала, что в городе началась эта чертова охота, а у Мо… Боже, да у него глаза загорелись. Конечно, они не могли ни сами купить эти штуки для печати денег, ни начать производство: насколько я знаю, для этого нужны ресурсы, которых у них нет. Но Мо ведь работал на Триаду… Он сказал, что они с Чопингом придумали простой план: они договариваются с Триадой, проворачивают для нее сделку, получают процент, делят пополам. Там выходили очень приличные деньги. Для нас — огромные… Два дня назад, — она замолкает, пытаясь справиться с эмоциями, — утром седьмого мы должны были сесть на самолет в Мадрид. Билеты уже были куплены, он сказал мне собираться и ждать звонка.

Рид с Салимом переглядываются. В рассказе Диан не было ни единого упоминания о «Желтых Тиграх».

А значит, или она врала — но Рид знал ее с тринадцати лет и Диан говорила правду, — или… это Мо наврал ей.

Они с Чопингом не собирались отдавать оттиски Триаде и получать жалкий «процент». Придурки решили взять деньги Триады, купить у Гринберга оттиски и толкнуть их сами «Желтым Тиграм». А потом, скорее всего, дать деру из страны.

Но, скорее всего, не рассчитали: видимо, китайцы пронюхали про его делишки. И возможно, он уже валяется в каком-нибудь переулке с туго завязанным мешком на голове.

Но почему только Мо? Почему Чопинг все еще жив-здоров?

— Не позвонил? — рассеянно спрашивает Рид, обмозговывая услышанное.

— Позвонил, — она глубоко вздыхает. — Он был взбудоражен, нервничал. Сказал, что у него проблемы и он едет домой. Я ждала, ждала несколько часов, но он так и не появился. Тогда я собрала вещи, — она обводит глазами кухню, — и ночью перебралась сюда. Это наш запасной план действий, если что-то идет не так.

— Что могло пойти не так? — хмурится Салим, но подыгрывает: — Если у них все было на мази с боссами.

Диан закусывает губу, укладывая руки на столешницу, смотрит на свои ладони, стреляет затравленным взглядом на Салима, смотрит на Рида, шумно сглатывает и говорит:

— Я сказала, они придумали план с Чопингом… У Мо был еще его собственный.

* * *

— Твою ма-а-а-а-ать! — то ли уважительно, то ли удивленно тянет Боргес и чуть не падает со стула, когда тот становится на задние ножки.

Рид абсолютно с ним согласен: это конкретное «твою мать», приправленное «черт побери» и «ну он и дебил».

Мо не сказал Чопингу, откуда у него деньги. Дебил в леопардовой шубе даже не задался вопросом, откуда подельник взял такую сумму, — просто обрадовался и на радостях заказал вечеринку с проститутками. Рид даже не удивляется: у Чопинга мозг меньше, чем у червя-нематоды.

Мо не сказал Чопингу, откуда у него деньги, в обход него нашел себе другого покупателя — Арктику, прости господи, из «Коршунов», стащил оттиски и собирался толкнуть ей их в одиночку. Жалкий «процент» от китайцев? Ну конечно нет. Делить половину суммы с дурачком Чопингом? Да куда там.

Мо решил наебать всех.

Больной на голову идиот.

Рид даже злится на него за то, как самонадеянно и нелепо он откинул ласты. Шансы на то, что его оставили в живых, были… Да не было их.

— К черту, — бормочет Рид, опрокидывая в себя пиво.

Экстренное совещание на тему полученной информации они устроили прямо под алтарем: Иисус и статуи Девы Марии взирали на пыхтящего сигаретой Салима, задумчиво привалившуюся к кафедре Нирману, пьющего «Будвайзер» Рида, качающегося на стуле Боргеса, поглощающую лапшу из китайского ресторанчика Зандли и на все шире и шире улыбающегося епископа Эчизена с извечным Лестари за спиной. И по-змеиному нежная улыбка его преосвященства была верным признаком того, что положение у них хуже некуда.

— Итак, Картель Восхода и Триада, — перечисляет Рид конкурентов, загибая пальцы. — Еще кто-нибудь присоединится к нашей тусовке? «Аль-Шамед»? И давайте позовем ребят с континентов! Что насчет «Тэй Хуэнь Чай»? Батальона Дэ? Других преступных гигантов? Мы ж еще не всех пригласили?

— Прекрати эту клоунаду, — морщится Эчизен, обходя стол и присаживаясь на дорогой дубовый стул с высокой спинкой, стоящий за кафедрой. — Тем более «Аль-Шамед» не в деле. Они ясно дали понять, что считают, что качество оттисков Гринберга преувеличено. Да и сейчас у них намного больше проблем с игорным бизнесом.

— Ну, эти ребята были бы главной проблемой, — легкомысленно комментирует Боргес. — Остальное — фигня.

Салим закатывает глаза.

— Что насчет Джемы Исламии? — уже серьезно спрашивает Рид.

Эчизен в ответ хмурится еще больше:

— Если кто-то продаст клише террористам, мы об этом узнаем. Но если они у китайцев, то я уверен, что этого не произойдет: ты знаешь, как люди Хэня относятся к спонсированию взрывов в городе… А если дружок нашего Эйдана попался, то они у китайцев, — заканчивает он, словно нож в стол втыкает.

Воцаряется мрачная, полная плохих предчувствий тишина.

Рид в уме прикидывает вероятности: шансов, что Мо выкрутился, почти нет. У Триады длинные холодные руки, не знающие жалости, сострадания, пощады и маникюрных ножниц.

Рид почему-то всегда знал, что у них с Мо в итоге даже попрощаться нормально не получится.

— Можем предположить, — Нирмана задумчиво качает головой, — что нам известно то, что неизвестно Картелю.

— Картель все равно узнает, — бросает Салим.

— Но фора-то есть.

— Мне, если честно, все равно это мероприятие не нравится, — как бы между прочим вставляет Рид, пинком отправляя пустую бутылку из-под пива под скамью.

— А тебе ничего не нравится, — огрызается Салим, выдыхая дым.

— Потому что я не подписывался воевать с китайцами. Как будто в этом городе и без того не хватает тех, кто хочет меня прикончить!

Зандли хрюкает от смеха:

— Зассал?

— Сутки назад я угнал самолет, — обиженно напоминает Рид.

Боргес поддакивает:

— С помощью зажигалки!

— Слышала?

— Это станет легендой, чувак, — обещает Боргес, и Рид отбивает ему пять по воздуху. — Этот город узнает своего героя!

— Этот город уже знает своего героя и очень хочет от него избавиться, если ты умудрился забыть, — не выдерживает Салим и указывает сигаретой куда-то на юг. — Что мы с этим-то будем делать?

Рид медленно поднимается со скамьи, держа руки в карманах, и вразвалочку подходит вплотную к алтарю.

— Известно что, — вздыхает он, поднимая взгляд и рассматривая Иисуса снизу вверх. А потом оборачивается через плечо и хмыкает:

— Придумывать чертовски хитрый план.

Глава 4

Пункт первый чертовски хитрого плана гласит: заслать к ним своего шпика.

— У нас вообще кто-нибудь говорит по-китайски? — оглядывается Рид по сторонам, вальяжно покачивая ногой и закидывая в рот М&М’s, конфискованный у Андрея (бандитское достижение «отобрать у ребенка конфету» разблокировано). — Что, никто?

— Во-первых, не у «нас», а у «вас», — многозначительным тоном подчеркивает Салим, поправляя колоратку под подбородком. — Во-вторых, разве бывший девчонки Боргеса не китаец? А то был похож.

Бывший «девчонки Боргеса» (фу, Салим, как грубо) был не китайцем, а тайцем, который года четыре назад сцепился с Салимом в порту Кучинга из-за крупного клиента. Крупный клиент в итоге, конечно, отошел Церкви — иначе о бывшем Зандли сейчас было бы либо хорошо, либо ничего, — но Салим, когда надо, обладал потрясающей злопамятностью.

— А тебе разве не одиннадцать? — умиротворяюще спокойно спрашивает Зандли из-за его спины, ни капли не умиротворяюще щелкая затвором. — А то похож.

— Эй, эй, всё, брейк, ребята, — в обычной ситуации Рид, конечно, сделал бы ставки и сел бы с Боргесом наблюдать представление из ближайшего безопасного угла, но Эчизен дал ему ясно понять, что «чертовски хитрый план» нужно придумать, пока на горизонте не объявился Картель во главе с цветастой башкой Деванторы. — Раз никто из вас не китаец, то это делу не поможет. Бо, помоги мне!

Боргес прекращает раскладывать М&М’s по цветам и поднимает на него взгляд:

— Найти тебе китайца?

— Как минимум.

— А как максимум — уведи на хрен отсюда эту бешеную, и пусть она уберет от меня свою пушку! — рявкает Салим.

Рид запрокидывает голову к Иисусу и провозглашает:

— Боже, если ты существуешь, я верю, что ты нормальный мужик. Пожалуйста, пусть Салима уже кто-нибудь пристрелит. И пошли мне чертова китайца.

Он уже собирается увернуться от пули, пущенной ему в голову одним неправедно гневным католическим священником, как от входа в ризницу раздается бойкое:

— Извините, вам что, нужен китаец? Я наполовину, правда. Но у меня неплохо с кантонским.

Пуля пролетает мимо. В дверях стоит молодой, энергичного — и очень китайского — вида парень.

Есть, оказывается, Бог на этом свете!

* * *

Китайский келурахан, или квартал, называется Глодок — шипящее паром хитросплетение улиц с синими навесами и красными фонарями. Глодок — это рынки, которым не хватает места снаружи, и они забираются многочисленными прилавками на первые этажи зданий; это мелкие забегаловки, где ты никогда не уверен в том, что плавает в твоей тарелке; это идущие прямо между деревянных рядов потертые красные драконы; это мешки со специями; это ведущие вглубь переулки, заставленные ящиками.

— Прошу прощения, — начинает Иголка на китайском.

Пожилая дама в цветастой рубашке отвлекается от замачивания грязных корней имбиря в огромном стальном тазу. Иголку пинают в спину, но он даже не оборачивается — только вытирает взмокшие ладони и говорит, скрывая от придирчивого взгляда дамы волнение:

— Я ищу подругу Вонга.

Как и говорится в инструкциях, она отвечает скрипучим голосом:

— Он так ее и не нашел? — От этого комок нервов внутри ослабевает; теперь Иголка волнуется не охренеть как, а просто до ужаса.

— Пока нет, я видел ее только на снимке.

Она смотрит, будто бы не верит, и с подозрением кивает на широкий дверной проем за прилавком, занавешенный грязной красной тканью.

— Входи.

— Китайцы знают, что за скрижалями («Оттисками, блять, Рид!») охотятся все, кому нечем заняться в этом городе, и знают, что в любой момент за каждым их человеком начнут следить десятки жадных глаз.

Рид расхаживает вокруг стола широкими шагами, периодически останавливаясь, чтобы посмотреть на карту города, раскатанную на столе и придавленную с одной стороны пушкой Зандли, а с другой — пустыми бутылками «Будвайзера». Он продолжает:

— Тем более раз вы говорите, что в последнее время у них тоже не все гладко.

По словам ребят, оказалось, что последнюю пару лет Басир бушует. Картель теснит остальных, давит сапогом всех кого ни попадя, и даже у Триады, по идее дышащей Картелю в затылок, уже начали возникать проблемы.

— Значит, начинать производство здесь — самоубийство, так что они будут вывозить их на материк. Без вариантов.

— К чему ты это? — выгибает бровь Зандли. — Какая нам разница? Зашлем вашего малого-китайца и все узнаем. Делать выводы потом будем.

— Потому что это дает нам нехреновый такой шанс, сладенькая, — мурлычет Рид, проводя пальцами по неровностям карты. — Все может пройти легче, чем нам кажется.

— Когда ты так говоришь, обычно становится только хуже.

Проигнорировав Салима, Рид продолжает:

— Если они попытаются их вывезти, то у скрижалей, заткнись, Салим, будет приличная охрана. Они не станут рисковать, пытаясь незаметно вывезти их из города с одним человеком. А все мы знаем, как китайцы не любят… — Он делает несколько приглашающих пассов рукой, чтобы благодарные слушатели, рассевшиеся на церковных скамьях, сами додумали очевидное.

Благодарные слушатели смотрят на него, как на дебила. Все, кроме Боргеса, который всем видом показывает, что интерактивы с призами — правильный ход, чтобы растормошить вечеринку.

Рид, вздохнув, кладет руки на пояс.

— Какого черта? Кого из нас не было тут три года? Все мы знаем, как китайцы не любят жертвовать своими! Чем вы занимались, пока меня не было?

— Жили себе спокойно, — кривится Салим. — Мы уловили мысль. Триада не станет набирать пушечное мясо из числа своих. Это будут люди со стороны. Мы можем очень удачно подмазаться.

— А с чего это им доверять кому попало мешок стоимостью пятнадцать миллионов? — Боргес облизывает большие пальцы, сладкие от конфет. — Не, друг, как-то не клеится теория.

— Послушайте его только, Рид, твой рыцарь знает слово «теория»… Да прекрати ты тыкать в меня своим дробовиком, стерва!

— А ты кто? — один из завсегдатаев ресторанчика подозрительно его оглядывает.

Иголка сглатывает, прикладывая к губам глиняную чашку каждый раз, когда ему кажется, что на него смотрят и ему срочно нужно симулировать занятость. В нос ударяет запах спирта и трав.

— Я тебя раньше здесь не видел.

Медлить нельзя, поэтому Иголка отвечает, стараясь не дрожать как осиновый лист:

— Ты и не мог, — забывшись, он даже делает глоток из чашки и почти не морщится. — Я приехал из Сянгана неделю назад. Меня зовут Лю Цзы.

— Запоминай. Вот это Сю Хань. — Рид двумя пальцами пододвигает пацану под нос фотографию.

Пацана зовут Чжоу Шан, но все называют его Иголкой — что ж, Рид слышал бандитские клички и похуже. Другая проблема в том, что Иголка не обладает никакими очевидными достоинствами, кроме непрошибаемого оптимизма и знания китайского. Хочется верить, что парень просто полон сюрпризов. Приземистый и широкоплечий, с типично преступной физиономией и набитыми на скулах иероглифами, он вполне вписывается в план, который Рид, перекрестившись, рассчитывает воплотить в жизнь.

— Ага, — послушно кивает Иголка, почесывая татуировки. Они с Ридом сидят за столом, а остальные толпятся вокруг них, как в цирке. — А кто это?

— Ну вот, Нитка, первый экзамен ты провалил, — Рид расстроенно шлепает себя по ляжке. — Я же сказал: запомни, это Сю Хань.

— Но я имел в ви…

— Он над тобой издевается, Шан, — говорит над ними карающий голос Салима. — Но сейчас он перестанет.

Экстрасенсорных способностей у Салима нет, чтобы знать наверняка, зато есть тяжелая рука, которую он кладет Риду на плечо. Рид тянется, чтобы нежно переплести с Салимом пальцы, за что получает подзатыльник, и, потирая голову, продолжает:

— Сю Хань — один из вербовщиков Триады самой низкой ступени. Если кто и будет искать ребят на самоубийственное дело, так это он. Как там обычно говорит Нирмана? Восемьдесят процентов вероятности, во.

— Когда это ты стал математиком? — спрашивает Зандли скорее из вредности, потому что, даже если бы Рид и стал, она вряд ли узнала бы.

— Я сказал наобум, — вместо возмущения говорит он. — Может, там даже все девяносто.

Сю Хань оказывается худым и бледным, особенно если сравнивать с остальными джакартцами. «Ориентируйся на взгляд дохлой рыбы», — говорит пак Рид. Салим предлагает ориентироваться на татуировку на плече в виде карпа, что в поисках помогает больше. Карп набит очень хорошо, Иголка бы даже сказал, профессионально, хотя он вообще не разбирается в татуировках, но цветы и волны очень красивые. Впрочем, сейчас не время об этом задумываться.

Просто потому что пистолет в руках парня напротив сейчас вынесет ему мозги.

— Ты скажешь мне, где братья Мун, или я прострелю тебе голову! — громогласно ставит ему ультиматум Серхио Лопес — помощник пака Боргеса и партнер Иголки по спектаклю.

— Твоя задача — выйти на него, но не выдать, что ты специально хочешь устроиться к ним. Никаких «ребята, а у Триады сейчас случайно не идет конкурсный отбор?». Ты — кремень, независимый и гордый. Он должен сам к тебе подойти.

— А насколько я независимый и гордый? — не понимает Иголка. — То есть как я его заставлю?

Рид широко ухмыляется:

— Ты должен…

— Рид, блять, отстань от пацана, — Салим мученически трет переносицу, на лице — досада воспитателя детского сада.

— Да какой он пацан? Я в его возрасте…

— Все мы знаем, что ты делал в его возрасте, — с нажимом перебивает Салим. — И посмотри, к чему это привело.

Рид, конечно, оскорбляется, а Боргес хватается за сердце. Они переглядываются и жестикулируют, а Иголка почти отшатывается в сторону, предчувствуя неладное, но Рид вцепляется в его локоть и притягивает обратно.

— Так вот, юный падаван, усвоить правило трех «О» обязан ты.

— Что?

— Правило трех «О», — как само собой разумеющееся повторяет Рид, с сочувствием оглядывая мальчишку; теперь ему понятно, чем они занимались эти три года в Джакарте — деградировали.

— Что это за правило трех «О» такое? — с опасливым любопытством спрашивает Иголка, пропуская мимо ушей сдавленное «не слушай его» от Салима.

Рид победоносно поднимает палец вверх и нарочито медленно произносит:

— Они. Обязаны. Охуеть.

— Ты скажешь мне, где братья Мун, или я прострелю тебе голову! — Серхио Лопес, помощник пака Боргеса, в повязанной на голову бандане, с марлевой маской на лице и весельем в глазах, которое видно только собственно Иголке, тычет ему стволом под подбородок.

— Просто представьте, что это перформанс, — говорит Рид, отправляя их в добрый путь.

Лопес смотрит на него насмешливо. Именно за это он в принципе Риду и нравится: Лопес, суховатого вида боливиец, всегда отличался ироничным подходом к делу. Это качество делало из них с Зандли идеальный тандем людей, которые воспринимают мир играючи, а самоубийственные задания — типа этого — с черным юмором. Под руководством Боргеса, любившего хорошо посмеяться, они выглядели душевными ребятами… До первой перестрелки.

— Только не замирайте надолго, а то получится не перформанс, а эта, как там ее… — Боргес щелкает пальцами.

Сложность? Проблема? Огромная проблема? Глобальная проблема?

— Инсталляция, — под кивок заканчивает Рид.

Сю Хань отвлекается от партии в маджонг за дальним столиком, кто-то начинает перешептываться, Иголка дерзко и небрежно (у него ведь получилось?) хмыкает:

— Где братья Мун? Там же, где окажешься ты, если не прекратишь беспокоить посторонних.

— Ты…

Иголка вспоминает. Сначала одним резким движением прижать направленный на него пистолет к столу. Одновременно выплеснуть стакан байцзю ему в лицо.

Дальше проще: перехватить пистолет, заломить руку, ухватить за шею сзади, приложить подбородком о спинку стула, взять за ворот и протащить пару метров до выхода. Там остановиться, отвести рукой полог, а потом бросить вполоборота себе за спину:

— Прошу прощения за беспокойство.

— Главное, Спица, сохраняй мужественный вид! Будь как Стэтхэм! Знаешь, кто такой Стэтхэм?

Через пять минут он, потирая кулаки, возвращается за свой столик под стенкой и утыкается в чашку. А когда поднимает голову, чтобы посмотреть на того, кто решает загородить ему свет, то видит Сю Ханя. И Сю Хань спрашивает:

— Я присяду?

— Они подбирают народ из мало-мальски хороших ребят. Это как телевидение: главное — засветиться в нужном месте. — Рид под укоризненным взглядом Господа взгромождается на кафедру.

Если все выгорит, то Рид поставит свечку. Две свечки! Три свечки! Четыре свечки — продано тому гипотетическому господину, который когда-нибудь заставит святого отца Салима заткнуться.

Потому что Салим…

— Этот план провисает по всем фронтам, — хмыкает, с разбегу разнося ногой хрупкие воздушные замки Рида.

— Есть идеи получше? — Рид закидывает ногу за ногу и скрещивает руки на груди. — Так я и…

— Вообще-то есть, — вставляет Салим.

— Так я и думал, — не замечая, продолжает Рид. — Если нет идей, молчи, пожалуйста.

— У меня есть иде…

— Только перебивать и можешь.

На самом деле Рид с радостью выслушал бы, если бы это был кто-то другой — кто-то не такой противный и не наступающий все время ему на горло. Да даже этого он выслушает (потому что ну должен же кто-то оставаться оплотом дружелюбия и коллективной работы), только сначала закончит излагать свое видение. Хотя в итоге его план, конечно, окажется лучше, потому что когда это у Эйдана Рида вообще бывали плохие планы?

— Так вот, Булавка, после того как ты понравишься Сю Ханю, он поведет тебя к проверяющему. Не бойся, будет не больно.

Здание спрятано в глубине китайского квартала: чтобы до него дойти, нужно спуститься в подвал на одной улочке, подняться из него на другую, пройти через рынок, через навес, где в огромных тканевых гамаках спят старые китайцы, через боковую дверь в парной — и только тогда ты вырулишь в тупичок с неприметной деревянной дверью в углу.

— Иди, — говорит ему Сю Хань, и сквозь наглухо тонированные солнцезащитные очки не видно, куда он смотрит. Иголка общался с ним уже три дня, но ни разу не видел его глаза.

Он кивает, расправляет плечи и тянет за ручку двери.

И оказывается в темноте.

— Не видно будет вообще ни хрена. Потом включится лампа, там будет стоять стол и, скорее всего, два стула. Тебе предложат сесть на один. А на другом перед тобой будет сидеть парень, от вида которого ты в штаны от страха наложишь. Огромный, будто анаболиками накачанный, а глаза — бе-е-ешеные. — Рид неприязненно передергивает плечами. — В общем, поздравляю: тебе выдалась неоценимая возможность лично познакомиться с Цзы Фанем.

У Цзы Фаня глаза навыкате, огромный толстый шрам от брови до подбородка, и Иголка, честное слово, не знает, по каким именно законам физики тот умещается на стуле: человек таких размеров должен создавать собственное гравитационное поле и притягивать в него людей поменьше.

— Добрый день, — сглатывая, произносит Иголка и, от страха забывая о своем образе крутого парня, робко присаживается на край стула.

— Цзы Фань у нас парень серьезный, — говорит Рид, устраиваясь на столе поудобнее и болтая ногами.

Салим садится рядом, закинув лодыжку одной ноги на колено другой, остальные кучкуются на первом ряду: Боргес вертит в руках яблоко, периодически от него откусывая, Зандли заглядывает через плечо режущемуся во что-то в телефоне Андрею, Нирмана стоит, прислонившись к стене. Иголка сидит прямо перед Ридом на стуле, выставленном между рядами, с такой прямой спиной, что хоть гвозди заколачивай.

— И отвечать ему тоже надо серьезно. Представь, что ты случайно пошутил насчет роста Салима, ай, и теперь тебе придется разбираться с последствиями.

Иголка нервно уточняет:

— Типа как Андрею?

Тот недоуменно вскидывает голову:

— Я никогда не шучу насчет роста пака Салима! Я всегда серьезно говорю!

— Это еще хуже, — улыбается Рид, — Салим, убери ствол, мне нравится этот мальчик. Так вот, когда Цзы Фань спросит тебя…

— Триада должна быть у тебя в приоритете. Мы точно не пожалеем, взяв тебя? — спрашивает Цзы Фань, упершись своими мощными локтями в стол. Иголка еле отрывает от них взгляд, сглатывает и, стараясь выглядеть уверенно, отвечает…

— Ты должен ответить…

— Вы — точно, я — посмотрим. Вы захотите, чтобы я остался.

Салим смотрит на него как на душевнобольного:

— Что, серьезно? Прямо так?

Иголка теряет уверенность в собственных силах прямо на глазах, посреди всего честного народа и перед взором божьим.

Рид кивает:

— Да. Прямо так. Поверьте, Цзы Фаню понравится.

— Хорошо, — довольно кивает Цзы Фань, и его мощное лицо, кажется, даже немного смягчается. — Очень хорошо!

— А потом он захочет тебя пристрелить.

Дуло пистолета упирается Иголке прямо в лоб.

— Что? — моргнув, переспрашивает Иголка.

— Что? — давится яблоком Боргес.

— Что?! — угрожающе повышает тон Салим.

— Никакой оригинальности, — сокрушенно качает головой Рид.

Иголка чувствует холод металла и видит палец, согнувшийся на курке.

— И ты, значит, должен…

— Нет, твою мать, погоди! — взрывается Салим, от возмущения чуть не падая с края стола. — Что значит «захочет тебя пристрелить»?! Рид! Лучше бы тебя уже кто-нибудь пристрелил!

— А вот переход на личности — худший провал аргументации!

Салим, очевидно, собирается показать ему, какая аргументация в Доме божьем лучшая, потому что снова тянется за пистолетом, но тут из дверей в задние комнаты высовывается голова очередного незнакомого Риду священника, и он окликает:

— Салим! Епископ просит тебя зайти.

Когда Салим, сердито топая, уходит, Рид хлопает в ладони:

— Так вот, Спичка, пользуясь случаем, пока нас не перебивают, я повторяю, а ты запоминай: ты должен…

— Это нелогично, — тянет Иголка, вольготно закидывая локоть на спинку стула и нахально глядя на Цзы Фаня снизу вверх. — Если это у вас такие методы набора нового персонала, то можете меня не оформлять.

— Ты шутки со мной шутить вздумал? — рычит Цзы Фань.

Иголка притворяется, что от вида дула, направленного прямо ему в голову и несущего в перспективе скорую смерть, у него не трясутся поджилки. И отвечает:

— Мне нечего скрывать, — пожимает плечами он. — Но умирать я не хочу. Уберите пистолет, гэгэ.

— Такая наглость скорее в твоем духе, Рид, — задумчиво тянет Нирмана. — Твой стиль.

Рид весело хмыкает, едва ли не давясь от собственной крутости.

— Значит, у меня есть стиль?

— Ну да, умалишенного с дурным вкусом и дурацкой прической. — Да сколько можно-то! — Так что я не уверена, что у мальчика прокатит. А если этот твой китаец не поведется?

В тишине темной комнаты Иголка думает, что всему кварталу слышно, как у него истерично бьется сердце. Он смотрит в дуло пистолета, изображая непринужденность, но сам представляет, как в любую секунду оттуда может вылететь пуля и оборвать его юную цветущую жизнь. Он не хочет умирать!

Капля пота катится у него по затылку.

Цзы Фань молчит.

— Поведется, — легкомысленно отмахивается Рид, — Цзы Фань любит наглых. — А может, у него поменялись вкусы, но это он решает не озвучивать, потому что лицо Иголки готовится слиться по цвету со стеной. — А начинать отбирать у него пушку: а) самоубийство и б) тогда он точно тебя пристрелит. Короче… — Он назидательно выставляет палец и заканчивает: — Делай то, что я говорю, и все будет окей, пацан.

Пистолет опускается так медленно, будто в любую секунду может вскинуться обратно. Но вместо того чтобы его пристрелить, Цзы Фань говорит:

— Я скажу Сю Ханю, что с тобой можно работать.

Пункт второй чертовски хитрого плана гласит: справиться с пробным заданием.

— Если мы пройдем рубеж Цзы Фаня, мы будем всесильны! — оптимистично заявляет Рид и с громким хлюпом отпивает из пластмассового стаканчика с колой. Потом продолжает: — Потому что половина соискателей срежется как раз на этапе собеседования. А некоторых потом даже и не найдут, увы.

Иголка бледнеет еще больше, но держится. Вернувшийся к этому моменту Салим на грани слышимости бормочет что-то про дегенеративные расстройства. Боргес зажимает ручку между носом и верхней губой.

— Ближе к делу, — зевает Зандли.

Рид подхватывает:

— И к телу. К твоему, дружище. — Он хлопает Иголку по мощному плечу. — Потому что, когда мы пройдем первый этап проверки, останется еще один, и это если правила не поменялись. Китайцы, гады, подозрительные и допустят тебя к делу, только если ты их не подведешь. Ну-ка, расскажи мне, Шило, ты умеешь водить?

— Ты умеешь водить? — спрашивает его Сю Хань, снимая очки. Они сидят в маленькой шумной китайской забегаловке, полной людей и пара, ползущего из кухни.

Иголка кивает.

Иголка отрицательно качает головой.

— Нет, — добавляет он почти испуганно.

— Нет? — возмущенно переспрашивает Рид, а потом оборачивается к Салиму. — Да ты издеваешься? Чему вы его тут учите вообще?!

— Этот товар, — Сю Хань аккуратно пододвигает к ножке его стула какую-то сумку, — необходимо доставить господину Ло Мину сегодня до полудня.

Он прищуривается, будто знает об Иголке все: его отец на самом деле таец, а все это дурацкий план пака Рида. Но вместо того чтобы уличить его в обмане, Сю Хань продолжает:

— Ключи в сумке. Машина — красный седан «Мицубиси» за углом по правой стороне. Ты везешь большую сумму. Справишься?

— Конечно, — уверенно отвечает Иголка.

— Я не справлюсь, — качает головой Иголка. — У меня даже прав нет!

— Ты уверен, что это будет связано с вождением, Эйдан? — спрашивает Нирмана.

Рид кивает:

— Точно вам говорю. Китайцы чтут традиции и очень нелегко отходят от старых привычек. Вот Мо наполовину китаец. — Тут он заминается, кривится и добавляет: — Был. И даже он… Ай, ладно.

Взгляд Салима почти смягчается, но потом снова становится осуждающим, когда Рид чешет голову и предлагает:

— Может, объясним ему по ходу по наушнику?

Салим тут же отрезает:

— Даже не думай. Он убьется.

— Или, что еще хуже, провалит задание, — вздыхает Рид, откидываясь назад. — Тоже верно. О! — снова подскакивает. — Давай Бо…

— Нет.

— Что «нет»? Я еще даже не договорил!

— Любые предложения, где есть слова, начинающиеся на «Бо», нам не подходят.

На улицу Иголка выходит на ватных ногах.

— Ладно! — взрывается Салим после долгих уговоров. — Ладно, я понял, у нас нет выбора, хватит повторять мне одно и то же! Делайте что хотите!

Идя к машине, Иголка вспоминает самое главное. Он помнит, что с педалями дело у него пошло куда быстрее. «Вот эта хрень нажимается, когда надо ехать, — говорит ему Боргес, тыча пальцем, — а вот на эту херню давишь, когда впереди пиздец».

Иголка не подозревает, что пиздец впереди его ждет всегда.

— Если что-то пойдет не так, — твердо стоит на своем Салим, — мы должны подстраховать Шана. Ты сам сказал, что, скорее всего, они по пути устроят какую-то западню, чтобы проверить его на вшивость, так какого черта?

Риду хочется сказать что-то насчет куриц-наседок с нереализованным материнским инстинктом, но он слишком ценит свою шкуру, поэтому говорит:

— Когда мне было семнадцать и я был певчим мальчиком, старик заставил меня без подготовки сесть за руль грузовика, когда мы удирали от той банды с северо-запада, и ничего, смотрите-ка, жив!

— Какая жалость, — запрокидывает голову Зандли, показывая, что, вместо того чтобы париться в церкви и слушать душещипательные истории из детства Рида, она бы с удовольствием пошла… Что она там обычно делает? Ест? — Но я тоже считаю, что со страховкой план хороший.

— И я, — добавляет Нирмана.

— И я, — тихонько тянет Иголка.

«Если что-то пойдет не так» случается ожидаемо быстро, Иголка даже не успевает опомниться: о кузов машины начинают барабанить пули, и ему приходится выкатиться оттуда, прихватив с собой сумку. Прямо над ним возвышается высокий темнокожий парень. Мозг начинает подсовывать Иголке совершенно бесполезную в таких ситуациях информацию: например, что татуировки выдают в нем члена маленькой банды нигерийцев из Бекаси. Через дорогу Иголка видит еще троих и понимает, что это конец.

Через секунду плохие ребята падают один за другим, как костяшки в домино.

Иголка несколько секунд смотрит на распростертое прямо перед ним тело и резво поднимается с асфальта.

— Порядок? — спрашивает его ленивый голос в наушнике беспроводной связи.

Он выдыхает:

— Да. Да, спасибо, — нервно кашляет. — Спасибо, пак Лопес.

— Потому что мои ребята самые крутые! — громогласно хохочет Боргес.

Пункт третий чертовски хитрого плана гласит: подрядиться на нужное дело.

— И когда тебе намекают на то, что хорошо заплатят за участие в сомнительного удовольствия мероприятии, ты соглашаешься! — салютует пустым стаканчиком Рид и швыряет его в мусорку (а попадает в Салима).

— Конечно, — говорит Иголка, — спасибо за доверие, гэгэ! Я согласен.

Пункт четвертый чертовски хитрого плана гласит: узнать их план действий.

— И вот тут начинаются сложности.

— Сложности начались, когда ты родился, — комментирует Салим, но лениво и без огонька, скрывая зевок рукой. — А у нас они и не прекращались. Так что где пробел в твоем гениальном плане?

Рид решает пропустить шуточки про свое рождение мимо ушей (во-первых, они несмешные, Салим, держись от юмора подальше; а во-вторых, что взять с убогих?). На улице начинает светать, и спать ему явно хочется больше, чем перекидываться с Салимом оскорблениями, как шариком для пинг-понга.

— Они… — Он пытается подавить свой зевок, но не выходит. Все начинают зевать по очереди, пока Боргес не хрустит челюстью так, что остальные вздрагивают. — Они не будут распространяться насчет своих планов. Это чревато. Скорее всего, объявят, что нужно делать, за день до дела, если повезет. А если нет — то минут эдак за десять. Так что нам нужно, чтобы Шпора проявил чудеса шпионажа и узнал, как именно они поступят со скрижалями… — Рид делает паузу, но Салим настолько устал, что не поправляет его. — Чтобы мы могли придумать, как будем противодействовать.

— Есть идеи? — сонным голосом спрашивает Нирмана.

Рид кивает.

— Есть. — Он усилием воли приводит себя в сидячее положение на стуле. — Но сначала кофе.

Все соглашаются. В ближайший супермаркет посылают Андрея.

— Ищи болтуна, — говорит Рид полчаса спустя, высыпая в свой пластиковый стаканчик второй пакетик сахара. — В каждой банде есть свой болтун, это негласный закон бандитов.

— А в нашей банде? Ты, что ли, у нас болтун?

— Во-первых, у нас не банда, а католическая община, чувствуй разницу, — назидательно произносит атеист Рид. — Во-вторых, не я, а… — Он оглядывается по сторонам. — Андрей, во.

— Болтаешь ты пока больше, — замечает Зандли.

Может, она втайне на него запала и это просто способ выразить симпатию? Может, надо как-то мягко ее отшить?

— Я бы с большей радостью его послушала.

Рид передумывает насчет «мягко».

— Ты мне не нравишься, — ответственно заявляет он.

Зандли только хмыкает.

Убедившись, что он как следует потоптался по ее разбитому сердцу, Рид удовлетворенно продолжает:

— Итак, болтун. Вот как ты его узнаешь…

Чтобы найти Хан Цу, не приходится прикладывать много усилий. Он высокий, тощий, чем-то действительно напоминает Андрея: много двигается, много говорит. Он знаком со всеми, говорит со всеми, знает что-то о каждом, не следит за словами и все равно на хорошем счету у Сю Ханя.

— Подружись с ним.

Иголке хватает двух дней.

— А как заставить его рассказать мне… Ну, — он мнется, — именно про их планы на клише? Если он вдруг что-то знает?

Вокруг начинают сыпаться варианты:

— Угрожать ему?

— Прострелить ему колено?

— Подкупить его?

Сразу видно дилетантов. Рид выдерживает паузу, чтобы прозвучало солиднее, и произносит:

— Напоить его.

Забегаловка, которую люди Триады считают «своей», находится прямо в центре квартала — местные шутят, что это его сердце. Когда Сю Хань зазывает первую и вторую бригаду работающих на него выпить, он приглашает и Иголку. Отказываться неприлично: гэгэ не отказывают.

— Почему все твои планы так или иначе сводятся к алкоголю? — подозрительно спрашивает Салим.

— Потому что это одна из немногих вещей, объединяющая абсолютно всех в этом городе.

— А, то есть еще что-то, кроме желания тебя прикончить?

В забегаловке шумно, душно, голоса перекрывают друг друга, наслаиваясь многообразной китайской речью и диалектами. Те, кто родились в Джакарте, звучат как-то по-особенному грубо.

— Я вот тоже вырос в Джакарте, — говорит Хан Цу, опрокидывая в себя маленькую плошку хуанцзю — настоящего шаосинского старого вина, которое вообще-то надо потягивать, а не пить стопками.

Иголка заботливо подливает еще.

— Подкати незаметно, наливай ему, как только отвернется. Пусть пьет, пока не развяжется язык. А потом выведи его на улицу покурить и скажи…

— Мне очень нужны деньги, брат, — сокрушенно говорит Иголка, выпуская в жаркий ночной воздух белую струю дыма.

До закутка, где они разговаривают, все еще долетают голоса и шум, хотя Хан Цу захотелось отойти чуть подальше. Он и отошел бы, не напоминай он походкой матроса на штормовой палубе.

— А почему… ик… А работа… которую собирается… дать гэгэ? — пытаясь сообразить ответ, Хан Цу хватается за протянутую руку, и добрых пять минут они совместными усилиями поднимают его с земли.

— Наплети, — Рид определенно очень вдохновлен идеей, что опять придется кому-то врать, — наплети, что у тебя проблемы с… с матушкой! Она очень больна, она медленно умирает где-нибудь в антисанитарии и бедности в Коулуне…

— Коулун снесли еще в девяностых, тебе лет десять было.

— В любом другом месте в Гонконге, где можно умирать в антисанитарии и бедности, — закатывает глаза Рид. — Так пойдет, падре? В общем, Колючка, наплети чего-нибудь. И дави на его маленький пьяный мозжечок, дави!

— Ради матушки, — идет ва-банк Иголка, потому что упоминание матери уже два раза заставило Хан Цу прослезиться. — Я должен знать, какая работа мне предстоит. Она всегда хотела, чтобы я вырос честным человеком… Ну, и ты же понимаешь… Сколько заплатят?

— Ну, в общем, — Хан Цу нервно и пьяно облизывает губы, стряхивает пепел и наклоняется ближе, показывая, чтобы Иголка сделал то же самое. — Говорят, — он забывает, что хотел сказать, а глаза у него уже с трудом ловят фокус, — повезем какой-то твр. Двадцть девтго… Да, два-адцть девя-я-ятого. Утром вы… ик! …езжаем. А платят столько потому, что дльце не из этих, ну, как их, безпсных. Будет одна тачка, кто-то из нас водила, обзтльно с пушкой, и один человек из верхов с товаром. Я… я пдслшл, — чуть ли не плача, признается Хан Цу, — как гэ… гэ разгварвл с Большим Боссом. БэБэ скзл, что повезем твр из… этих, ангаров наших в Депоке, в аэропорт… ну этот, знчт, в Скарн-Хтт… Ты понял. — Он шмыгает носом. — Нельзя обманывать гэгэ, и пдслшивать нельзя, но я тебе доверяю, Лиу Цзы, ткчт никму, слышишь?

— И затем мы крадем скрижали. Вуаля, мы восхитительны!

Глава 5

Пункт пятый чертовски хитрого плана гласит: украсть скриж… оттиски.

Утром двадцать девятого, выйдя из ангара покурить, Иголка говорит в наушник, прикрываясь ладонями, чтобы оградить зажигалку от ветра:

— У нас проблемы.

— В смысле? — раздается оттуда.

— В смысле? — спрашивает в гарнитуру Рид.

Новость застает его за игрой в «Сабвей Сёрферс» и прослушиванием местного радио, где опять крутят новость про чью-то свадьбу. До условного сигнала остается еще полчаса, на улице душно и скучно, так что приходится спрятать машину в тени козырька почты и коротать время, откинув спинку сиденья и прикрывшись кепкой с «Чикаго Буллз». Все в Джакарте знают, что Церковь разъезжает на черных «Брабусах», так что во имя конспирации ему выделяют не первой свежести «Сузуки-Джимни».

— Что случилось? — деловито осведомляется голос Салима. — Сбои в плане?

— Откуда? Это же мой план, — обижается Рид.

В ответ на это Салим то ли цыкает, то ли сплевывает:

— Вот поэтому я и спрашиваю.

— Братан, а помнишь, как ты летел из Мельбурна? — задорно воскрешает почившую тему для шуток Боргес, будто бы заставляет пересказывать на семейном ужине историю их знакомства.

— Бо, малыш, не сейчас. — Рид вытирает пот под козырьком кепки.

Фраза «У нас проблемы» — не лучшее начало разговора, особенно если на носу смертельно опасная миссия, но Иголка выходит на связь раньше, чем Рид успевает сгрызть ногти на второй руке.

— Машина не одна, — говорит Иголка.

— Их четыре, — говорит Иголка.

— И в каждой лежит по абсолютно одинаковому чемодану, — говорит Иголка.

Господи, почему все всегда идет через задницу?

Иголка еще много чего говорит, прерываясь, чтобы его не обнаружили. Например, что в каждой из четырех машин собирается целая компания по спасению мира: один доверенный Триады, два охранника и вооруженный водитель. И что маршруты сообщат прямо перед выездом водителям, а его, Иголку, ставят одним из охранников, а не сажают за руль.

— Я не знаю номера машин и через сколько мы выезжаем, — нервно шепчет он. — Я даже не знаю, в какой я машине. Нам ничего не говорят.

— Не отключайся, — спокойно говорит Рид. Последнее, что им нужно, — и так ссущий от страха агент, который узнает, что все идет прахом, а у них — ни малейшего понятия, что делать.

— Пожалуйста, быстрее, — шепчет Иголка, и голос у него срывается, словно он что-то подозревает.

— Пиздец, — говорит Рид.

— Чей-то план дал сбой, — ехидно говорит Зандли в гарнитуре.

И не поспоришь.

— Я даже не знаю, с чего начать… — Рид царапает гравировку фирмы на пистолете.

— С того, что твой план дал сбой? — Зандли не отступает.

Риду очень сильно хочется с ней поспорить, но умение признавать свои ошибки — ценное качество любого лидера, так что он говорит:

— Беру свои слова назад. — По ту сторону гарнитуры слышится настороженный вздох хором. — Мой план может дать сбой, и он только что это сделал.

Изначальный план был до смешного прост.

База Триады, с которой отправлялась машина — в те славные времена, когда она еще была одна, то есть меньше десяти минут назад, — находится в лабиринтоподобных кварталах Депока, пригорода Джакарты. Как рассчитали Нирмана и Салим, самый короткий и безопасный путь до аэропорта Сукарно-Хатта ведет по западной части внешнего кольцевого шоссе, огибающего город.

Это давало определенный простор для маневра: Салим, Андрей и Нирмана на двух машинах должны были выехать из Депока одновременно с китайцами и вести их по параллельным дорогам. На случай, если вдруг китайцы что-то заподозрят и решат проехать через город, Рид страховал на юге, на самой удобной для въезда в столицу магистрали. Главными действующими лицами представления были ребята Боргеса: он сам и Зандли как тяжелая артиллерия занимались перехватом, а Серхио Лопес контролировал точку сверху вместе с красавицей-винтовкой.

Просто. И гениально.

Как и все слишком простые и недостаточно гениальные планы, этот тоже катится к чертям собачьим.

— Что-то мне это напоминает, — бормочет Рид, заводя машину.

Он дает общую сводку по плохим новостям за несколько секунд — обсуждение длится уже минуту, состоя преимущественно из бормотания Салима, агрессивно-успокоительных фраз Нирманы и кратких комментариев Боргеса.

— Так, ладно, они поедут разными маршрутами, это очевидно, — говорит Салим напряженным голосом, показывающим, что он старается думать как можно быстрее. — Куда?

— Аэропорт, — тут же говорит Боргес, — и порт. Это единственные пути вывоза скрижалей из столицы.

— Четыре машины — четыре аэропорта? — навскидку предполагает Рид, выруливая из-под козырька и чуть не сбивая бампером почтовый ящик на высокой ножке.

— Но мы считали, Сукарно-Хатта — единственный вариант! Джуанда и Яни не подходят из соображений безопасности, там их легко перехватить, а до Адисукипто добираться почти семь часов!

— Так, — командирским тоном начинает Салим, несколько секунд молчит, а потом повторяет: — Так. Как минимум одна из четырех машин поедет в Сукарно.

Рид кладет обе руки на руль, глубоко вздыхает, запрокидывая голову и разминая шею, а потом говорит:

— У нас нет выбора, ребят. Будем смотреть по обстоятельствам.

— «Смотреть по обстоятельствам». Замечательный план. — Он прямо-таки видит, как Зандли на том конце связи закатывает глаза.

— Надо сказать Иголке, чтобы придерживался первоначального варианта, — быстро говорит Салим. — Сами разберемся пока, для него установки те же.

— Только он не за рулем, — фыркает Нирмана. — Это все усложняет.

— Если тебе подкинули лимон, то сделай из него лимонад! — оптимистично заявляет Боргес.

У Салима есть свои соображения по поводу того, как надо жить эту жизнь.

— Если тебе подкинули лимон, — кровожадно говорит он, — то выжми его и захреначь лимонной кислотой в глаз тому ублюдку, который тебе его дал.

— Мне страшно за Андрея, он в одной машине с этим парнем, — делится опасениями Зандли. Рид задорно хмыкает.

Нирмана тяжко вздыхает:

— Ну, мы хотя бы будем знать, в какой машине Иголка.

* * *

Простые планы. Гениальные планы.

Ни хрена они в итоге не узнают.

Конечно, судя по тому, что происходило в микрофоне у Иголки, его машина уже в пути: голоса, периодически врывающиеся в эфир на китайском, становятся вакуумными, шум города стихает. Но:

— Их две, — подразумевая своим тоном что-то нецензурное, сообщает Салим. — Их, сука, две. Тонированные как черти. Выехали вместе тютелька в тютельку друг с другом.

— Одна машина движется в сторону Тангеранга, к аэропорту, как и планировалось, — тут же докладывает Нирмана, — еще одна выехала на скоростную трассу Маргендонга, там съезд только на восток или напрямую в город. Третьей и четвертой пока нет. А эти две, твою мать, — одинаковые серебристые «Тиморы С2».

— Предсказываю, что оставшиеся две тоже будут серебристыми «Тиморами».

Салим издает стон:

— Еще и в разное время, супер. Нирмана, оставайся там. Я поведу ту, что к аэропорту. Рид, на тебе вторая. Как понять, в какой машине Шан?

— Шан, — бойко начинает галдеть Боргес. — Шан! Ша-а-ан! Иголка! В какой ты машине?

— Гений! — рявкает Салим.

— Молодец, — почти без сарказма зевает Зандли.

— Он тебе если и ответит, то по-китайски. Ты что, знаток китайского? — хмыкает Нирмана.

— Между прочим, я пару слов знаю!

— О, ну и почему мы тогда не заслали к китайцам тебя? — нараспев тянет Серхио Лопес; Рид даже успевает забыть, что тот тоже подключен.

— Может, потому что вся Джакарта знает, как мы выглядим? — индифферентно интересуется Зандли.

— Джакарта и еще пятьдесят семь стран, ты хотела сказать, — говорят ей в ответ.

— Значит, машина Иголки — или та, что к аэропорту, или та, что в город? — прерывает их галдеж Рид. — Ну, план на вторую остается прежним. Я у съезда на Хуанду, жду. «Тиморы», говорите? Отстой.

«Тимор С2» выглядит как абсолютно среднестатистический автомобиль, и Риду остается только орлом высматривать на двухполосной трассе нужный экипаж. До его точки от китайской базы практически полчаса езды. Спустя бесконечные минуты разглядывания проносящихся мимо машин в тишине эфира раздается голос Нирманы:

— Две другие выехали, — говорит она. — Одна движется по тому же маршруту к городу, к Тангерангу, вторая… Черт, вторая уезжает по Питаре, в глубь острова. Что мне…

— За второй, — коротко приказывает Салим. — Возможно, у них есть какие-то планы на другой аэропорт. Дай им двадцать километров, отъедь подальше от базы, там по обстоятельствам.

— Принято.

Рид немножко завидует Нирмане: та хоть что-то делает в отличие от него самого. Ему приходится стоять на съезде с трассы еще минут двадцать без малейшей возможности отвлечься, даже радиостанции приходится переключать на ощупь. Найти волну, где никто не говорит о предстоящем браке Гунтера Перкасы, двадцать девять лет, сын политика из Партии национального мандата, с какой-то моделью, оказывается почти невозможно.

По истечении получаса Рид уже ненавидит радио, ненавидит не-«Тиморы», ненавидит Гунтера Перкасу, ненавидит моделей, ненавидит…

О.

— Вижу серебристый «Тимор», — рапортует Рид, наконец трогаясь с места.

«Тимор» едет не спеша: подклеенный скотчем багажник, знак о перевозке детей на заднем стекле, невысокая скорость. Наверное, Рид перевозил бы ценный груз в машине именно такого вида, разве что без наклеек на заднем стекле — уж слишком хороший ориентир для сужения поиска, а Рид не тупой.

Да и китайцы оказываются не тупыми.

— Заезжают на заправку, — несколько обескураженно докладывает он, сворачивая за ними и останавливаясь у огромного баллона с пропаном-бутаном.

Что за дела? Они решили закупиться баночкой «Ред Булла» перед дальней дорогой? В то, что у них вдруг мог кончиться бензин, верится так же, как и в то, что все предприятие закончится безболезненно, а китайцы сами отдадут им чемоданчик и еще на чай с опиумом пригласят.

Рид весь подбирается, предчувствуя что-то нехорошее. Последний раз он ощущал такое беспокойство перед тем, как Руссо начал палить по нему прямо в брисбенском «Старбаксе» и прострелил его стакан с латте.

Из машины вылезает огромный лысый мужик. Огромный лысый мужик-европеец.

Прежде чем закрывается дверь, Рид успевает заметить внутри полную азиатку с ребенком.

— Блять, — говорит Рид.

— Блять! — говорит Рид.

— Да твою же мать! — орет Рид и пугает работника в желтом комбинезоне, чуть не уронившего заправочный пистолет.

— Удиви меня, — мрачнеет в ответ Салим. Беспокойство за свое здоровье подсказывает Риду, что удивлять Салима и в повседневности плохая идея (плохо у парня с нервами, витаминок бы попить), а когда весь план идет через жопу, и вовсе не стоит шутить со смертью.

Впрочем, Салим далеко, поэтому больно пока не будет, и Рид говорит, пытаясь оторвать руку ото лба:

— Это не та машина!

На том конце повисает многозначительное молчание. А потом:

— Что?

— Ты издеваешься, Эйдан?

— Рид, ты серьезно?

— Братан! — неодобрительно тянет Боргес, и Рид слышит, как тот качает головой. — Непрофессионально, братан!

Ох, да ты серьезно?

— Ты что, рванул за первым попавшимся «Тимором»? — Салим, заткнись, просто заткнись. — Ты идиот? Это самая популярная машина в Индонезии!

— Я что, похож на пацанов из «Коршунов», чтобы разбираться в тачках?! — не выдерживает Рид. — Серебристый? Серебристый! «Тимор»? «Тимор»! Тонированный, по фоткам похож, заткнись, Салим, я серьезно!

— Куда ты собрался, придурок? — спохватывается Салим.

Рид отмахивается, несмотря на то что этот жест нельзя увидеть по телефону.

— Понятия не имею. Вы мне доверяете?

— Нет, — доносится моментальный ответ.

— Сто раз, — слышится бормотание Нирманы.

— Доверять человеку с такой прической? — Зандли ухмыляется так, что аж слышно. — Ты за кого нас держишь?

— И помнишь, как ты своровал наши деньги?

— И так и не вернул.

— В этой беседе слишком много народа, — жалуется Рид.

Салим подтверждает:

— И всем ты поднасрал.

— Да что вы все на него накинулись! — громко возмущается Боргес.

Рид вздыхает (как бы: «Вы все страшно злопамятные, но я вас прощаю»; как бы: «Мне до глубины души обидно, но я очень добрый»; как бы: «У вас все равно нет выбора») и напоследок говорит:

— Сориентируйте Иголку. Все будет путем.

— Путем, как же. Снимут про нас кино, «Отряд самоубийц» назовут, — пыхтит Салим.

— Такое вообще-то уже есть.

— Да пофиг. Андрей! Убери руки от оружия!

Рид отключается.

* * *

К сожалению, их рации устроены таким образом, что подключить к линии обратно тебя может любой желающий, так что в следующий раз Рида возвращают в беседу, когда он зло хлопает дверью серебристого тонированного «Тимора» с перепуганной парой пенсионеров внутри. Уже четвертого серебристого тонированного «Тимора» на его пути.

— Успокойся, — говорит Салим, понизив голос. — Ты их потерял, смирись. Надо придумать другой план.

«Сузуки» мигает аварийкой — одной фарой полноценно, второй — через раз. Рыжий огонек при свете дня почти неуловимо отражается в блестящем серебристом бампере «Тимора». Мимо проносятся цветные автомобили: черные, синие, красные, серебристые, — и Рид семимильными шагами преодолевает расстояние от остановленного грубым «Жми на тормоз, или ты врежешься в мой багажник» «Тимора», будь он, блять, неладен, до своего «Сузуки».

— Ты меня слышишь? — переспрашивает Салим со своими привычными интонациями, означающими, что слышать его — в интересах Рида. И это неожиданно бесит настолько, что, садясь обратно в машину, он хлопает дверцей так, что та может больше никогда не открыться. — Ты их потерял.

— Мне плевать, — скрипит он зубами, резво срываясь с места, перестраивается, резко подрезая какой-то «Ниссан», и показывает в окно средний палец. — Мне, блять, плевать. Я буду расстреливать каждый чертов серебристый «Тимор», я вам обещаю перед лицом Господа.

— Первое послание Иоанна, Рид, — мрачно напоминает Салим. — Всякий, ненавидящий брата своего, есть человекоубийца; а вы знаете, что никакой человекоубийца не имеет жизни вечной…

— Зато имеет кольт эм-четыре под сиденьем!

— Звучит как крутая фразочка из какого-то фильма, — делится соображениями Боргес.

— Давай не сейчас, — цедит Рид.

— Сейчас, — безапелляционно говорят ему в ответ, а потом внезапно переключаются на испанский: — Ты уж слишком бесишься. Не записывай это на свой счет, у всех бывают просчеты. Найдешь их — хорошо. Не найдешь — ну что теперь, коллективно топиться? А будешь психовать — запорешь все окончательно.

— Аминь, — вздыхает Рид и выглядывает в просвет между синим «Ниссаном» и «Пежо» цвета металлик. — О, еще один «Тимор». Я отключаюсь. Бо, ты знаешь.

— Я знаю, — самодовольно отвечает Боргес с улыбкой в голосе. — Не благодари.

Если он поблагодарит, то окончательно подобреет, а это ему совсем не нужно, потому что автомобиль может оказаться тем самым. Звуки в эфире прекращаются, Рид выходит из «Сузуки», разминая шею и кулаки, а затем пинком распахивает только начавшую открываться переднюю дверь «Тимора»:

— Нихао, ребята!

Водитель гибнет первым: Рид вышибает ему мозги прямо на сидящего рядом чувака со взглядом побитой собаки, затем стреляет еще в одного, только что вылезшего с другой стороны машины.

Шум в наушник возвращается неожиданно.

— Чем ты там занимаешься?!

Салим, не сейчас.

Рид распахивает заднюю дверцу: там еще трое.

— Все, — Рид резво отскакивает с того места, куда целится один из парней на заднем сиденье, — в порядке, — с натугой говорит он.

— Ты устроил перестрелку прямо посреди федеральной трассы? — спрашивает Салим слабым голосом. — Господи Исусе. Епископ меня убьет.

Рид бы обязательно его пожалел, если бы нашел время. Но вместо этого он вытаскивает парня в отглаженном костюме с заднего сиденья, уходит от хука правой и расстреливает его в упор. У него нет времени здесь возиться, если в чемодане не окажется чертовых скрижалей. Так что он прикрывается телом первого и заканчивает с двумя другими — те даже не успевают вылезти из машины.

За криками ужаса и автомобильными гудками он слышит полицейские сирены и даже не оглядывается на свой «Сузуки», выкидывая водителя из салона и залетая внутрь «Тимора».

— Итак, кто тут красавчик? Кто тут босс? Кто тут папочка? — Он срывается с места и переключает передачу.

— Красавчик — я, — начинает Боргес, будто бы это само собой разумеется. — Босс, ну твой по крайней мере, — Салим. Ты можешь быть папочкой.

— Не занимайтесь ерундой, — шипит «босс, ну твой по крайней мере» (с чем Рид решительно не согласен).

— Я хочу быть красавчиком, — тянет Рид.

— Ладно, окей, но тогда я буду папочкой, — соглашается Боргес.

— Забились, Бо.

— Чемодан, — напоминает Нирмана.

Сбросив скорость, Рид тянется одной рукой к заднему сиденью, находит там чемодан и поднимает. Тяжелый — значит, или там что-то есть, или китайцы все предусмотрели. Лучше первое.

— Так, сейчас посмотрим, как открыть… — Рид не глядя кладет его себе на колени, плавно перестраиваясь в ряд с меньшей скоростью движения, опускает взгляд и… — Твою мать, они запаролены, вот что!

— Ну а чего ты ждал? — фыркает Салим так, что становится понятно: чего бы наивный Рид ни ждал, он ждал того же самого.

— Завались, ради бога, завались.

Значит, замки ожидают всех. Эфир перехватывает Нирмана, спокойно спрашивая:

— Как выглядит замок?

— Механический, не навесной, — описывает Рид, подпирая чемодан коленом и одновременно нажимая на газ. — Четыре колеса… На каждом двухзначные цифры.

— Давайте попробуем восемь нулей! — предлагает Боргес.

— Все выставлены по нулям. Но хорошая попытка, Бо.

— Восемь единиц? — продолжает тот генерировать варианты.

— Я даже не буду пытаться…

Дорога сворачивает влево, и Риду, чтобы не щуриться, приходится опустить козырек от солнца.

— Ну и кто у нас специалист по вскрытию замков на чемоданах?.. — спрашивает он. — Что, нету? Блин, никто с воровства в аэропортах не начинал? Неудачники.

— Продолжай в том же духе, Эйдан Рид, и так и будешь ехать с восемью нулями, — тянет Лопес; у него просто отличное чувство момента, чтобы появляться в эфире.

Со стороны выглядит так, будто бы Лопес для команды Боргеса что-то типа джинна: сидит в лампе, чешет жопу и появляется только в экстренных случаях. В принципе не только со стороны: Рид всегда чаще слышал Лопеса, чем видел его вживую.

— Ты б еще дольше отмалчивался, — бухтит Рид.

— Ты знаешь, как его взломать? — игнорируя его, интересуется Салим.

— Ну конечно, — растягивает гласные Лопес и добавляет: — Итак, для начала тебе нужен стетоскоп.

— Стетоскоп! — Рид задорно хлопает ладонями по рулю. — Чудесно. Я достаю свой стетоскоп… Что такое, блять, стетоскоп? Бо, ты знаешь, что такое стетоскоп?

— Понятия не имею. У тебя есть с собой стетоскоп, братан?

— У меня? Нет. А у вас, ребята? — обращается он через плечо к трупам китайцев. — Не, Бо, у них тоже нет. Что будем делать?

— Ты, — и он практически видит, как Салим хмурится, — ты что, не один в машине?

— Трупы моих китайских друзей считаются? Не обижай их.

— Китайцы? — переспрашивает тот. — У тебя в машине? Мертвые?

— Но чувствительные! Ты что, что-то имеешь против мертвых?

В их беседу вклинивается нарочито скучающий голос Лопеса:

— Может, вернемся к стетоскопу?

— Может, вернемся к тому, что у меня его нет?

Рид откладывает чемодан на переднее пассажирское и огибает пробку на съезде в город.

— А если ну его? — предлагает Боргес. — Как насчет просто расстрелять замок?

— И испортить к чертям все скрижали? — возмущается Салим взволнованным голосом. — Боже, Боргес!

— Ты только что назвал их скрижалями! — Рид не сдерживает возгласа и радостно ударяет по рулю.

— Я не называл их скрижалями!

— Бо, подтверди!

— Бо подтверждает! Так что, расстрелять чемодан не вариант?

— Чемодан, скорее всего, бронированный, — беспечным тоном комментирует Лопес. — Это же Триада. Они бы не поскупились. Я серьезно, Рид. Тебе нужен…

— Стетоскоп, я понял. Где я тебе его найду, пупсик? — Рид уже не выдерживает и прикрывает раздражение нарочито сладким тоном. — Ограблю по дороге скорую?

— Ну, тогда по дороге тебе стоит ограбить также супермаркет и хозяйственный магазин, потому что еще тебе понадобятся ножницы, алюминиевая банка, молоток, болгарка и деревянный протез ноги.

На секунду в эфире воцаряется тишина.

Потом голос Боргеса робко говорит:

— Я ничего не понял, если это была не отсылка к…

— Ты ведь шутишь? — резко уточняет Рид.

— Нет, серьезно, там в сцене побега из тюрьмы…

— Да, — то, как Серхио Лопес закатывает глаза, видно, наверное, с орбиты, если уж слышно по рации, — можем обойтись без алюминиевой банки.

— У тебя дерьмовые шутки. Боргес, у твоего подчиненного дерьмовые шутки! Разберись!

— Стетоскоп, Рид, — повторяет Лопес. — Достань стетоскоп. Ты же умный, придумаешь что-нибудь.

* * *

Рид ответственно заявляет: он ненавидит этого парня.

По дороге ему приходится удирать от полицейских машин, потому что даже ленивые джакартовские копы, привыкшие к произволу на улицах, не могут пропустить перестрелку на одной из основных трасс острова. Впрочем, гонятся за ним не очень настойчиво: кажется, даже они знают, что за дела происходят в городе, и не горят желанием лезть в разборку.

Когда Рид вылетает из аптеки где-то в переплетении узких переулков Глодока, температура воздуха, кажется, переваливает за сорок и начинает стеной идти дождь. К машине Рид добирается мокрый до нитки, но с зажатым в руке стетоскопом.

— Я его добыл, — триумфально заявляет он. — Что дальше?

И тут внезапно в эфире объявляется Нирмана:

— Двадцать километров по Питаре, — голос у нее раздосадованный. — И я понятия не имею, куда они вообще едут. Мне продолжать?

Рид хочет ответить, но Салим его опережает, и то, что он говорит, внезапно приходится Риду по душе.

— Стопори их, Нирмана. Стопори и херачь ко всем чертям. Мне надоели эти игры и неожиданности.

— А вот и явление Темного Салима! — радуется Рид, подтягивая к себе чемодан.

— А то обычно он тако-ой положительный, — хмыкает Зандли.

Судя по скрипу зубов, Салим готов всех их вырезать во сне, так что Рид напоминает, что он достал стетоскоп, мимоходом жалуется на дождь и призывает Лопеса взять ответственность.

— А ты достал протез ноги? — уточняет тот, но все его быстро затыкают.

Следующие почти десять минут Рид проводит за самым идиотским занятием: он сидит с чемоданом на коленях, со стетоскопом в ушах и пытается прислушаться к щелчкам, когда крутит лимб.

— Ну как там…

— Тихо! — шипит Рид, в который раз прерывая зарождающийся треп. Правда, его хватает не дольше чем на три секунды. Он выдергивает один наушник стетоскопа и обреченно стонет, закидывая голову на подголовник:

— Всё, нет-нет, я так больше не могу. Чувствую себя придурком.

— Что-то обычно тебя это не смущает, — хихикает Зандли.

— Меня вообще мало что смущает, — злобно фыркает Рид, разминая пальцы и представляя, как держит кого-то ими за шею.

— Да проще угадать, — ворчит Салим.

Ему возражает Боргес:

— Четыре лимба по две цифры — это… сто миллионов комбинаций. Чего-то ни фига не проще.

— Мы чего-то не знаем о твоих скрытых талантах? — с любопытством тянет Зандли.

— Ладно. Ладно! — вскидывается Рид, надевая стетоскоп обратно. — Я попробую. Только заткнитесь.

* * *

Когда у него наконец получается, проходит где-то полчаса. За это время Рид, кажется, научился определять щелчки любой тональности, от ля минор до ре-диез мажор. А ему всегда говорили, что у него нет слуха, пф!

Последний щелчок раздается, как только напротив пина встает цифра два.

— Пять, восемь, ноль, три, девять, один, два, два! — с победным воплем оповещает всех.

Вместо аплодисментов доносится:

— Ну! Открывай!

— И-и-и-и… — бормочет Рид и распахивает тяжелую бронированную крышку.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает Салим.

Рид откидывается на сиденье. Он, конечно, не верит в судьбу, но иногда это становится очевидным.

— Рид! — раздраженно гаркает Салим.

Судьба его ненавидит.

— Да ничего тут нет, отстань, — расстроенно отвечает Рид, ощупывая тканевую подкладку чемодана рукой.

— Бро, не отчаивайся, — низким голосом журчит Боргес. — В следующий раз повезет!

Рид душевным (похожим на простывший) голосом отвечает:

— Ты правда так думаешь? У меня все еще есть шанс?

— Послушай, никогда нельзя останавливаться. Всегда нужно верить в свои си…

— Я вас убью, — обещает Салим, — еще одна такая трагикомедия — и я вас натурально грохну. Рид, куда ты сейчас?

— Ну, если ничего не изменилось, — абсолютно нормальным голосом отвечает Рид, заводя машину и спихивая чемодан с колен; дождь как раз прекратился, оставив за собой мокрые улицы, которые, впрочем, высохнут через несколько минут под палящим солнцем; Рид врубает щетки на лобовом стекле и трогается с места, — то сейчас мы с машиной Иголки движемся в одном направлении. Так что догоню его, заберу, и у нас будет уже два чемодана. Зная нашу удачу, — добавляет он, вылетая на боковую трассу в объезд пробки и нарушая все правила дорожного движения; судя по звукам ударов сзади и неистовым гудкам, он только что испортил кому-то день и отношения со страховой компанией, — скорее всего, пустых, но кто не рискует, тот не мы. Хороший план?

— Главное, чтобы он не пошел по пизде, как и все твои хорошие планы.

Рид даже не обижается, отключаясь.

— Иголка, амиго мио! — радостно говорит он в микрофон несколькими секундами позднее. — Пора проверить, как хорошо ты впитывал знания Боргеса! Не хочешь немного поводить?

Иголка, кажется, давится воздухом в другом серебристом «Тиморе». Он ничего не говорит, но Рид точно знает, что Иголка не хочет немного поводить. Скорее всего, Иголка хочет вернуть свою спокойную жизнь обратно и тихо-мирно перевозить наркотики в черных пакетах с надписью «Собственность церкви, не вскрывать».

— В общем, приятель, план такой: на следующем светофоре расстреливаешь пацанов сзади, потом приставляешь пистолет к голове водителя и заставляешь его остановить тачку на ближайшей обочине — только там, где можно парковаться, мы же не хотим получить штраф за парковку, верно? А как только он глушит машину, заканчиваешь с ним и ждешь меня, я уже на второй развязке в Барате.

Иголка не отвечает, зато на заднем плане кто-то что-то самодовольно говорит на китайском. Другой голос смеется в ответ.

— Ой, как он классно пошутил, — оценивает Рид. А потом добавляет: — А теперь стреляй в него.

И на том конце тут же раздаются звуки выстрелов.

* * *

— Ты что, правда в него стрелял? — Рид не верит своим ушам.

— Это не я, — слабым голосом отвечает Иголка.

А потом в наушнике слышится отличный английский:

— Пригнитесь! Это Картель!

— Картель?! — Снова выстрелы, шум тормозов, китайская ругань. — Черт! Девантора!

И это имя объясняет Риду больше, чем все предыдущие выстрелы разом. Он вдавливает педаль в пол.

На том конце линии происходит вакханалия в лучших традициях сумбурной перестрелки: все кричат, все стреляют, Иголка, кажется, прячется.

— Это был их человек, — задушенно говорит тот же голос совсем рядом. — Суки! Протащили ведь его как-то!..

Внезапно начинается ор на китайском, потом слышится удар, потом снова китайский, слово «водитель», а потом напуганное от Иголки:

— Он мертв!

— Твою мать, хватай руль! Руль хватай!

— Я не…

— Заткнись и гони в порт! В порт!

«Да я и с первого раза понял», — думает Рид, резко уходя в поворот на другую улицу. Из четырех машин в живых осталось три, а если Нирмана нагнала ту, что поехала на юг, то две: Иголки и та, которую ведет Салим к западу от города. Картина Рида воодушевляет, и все вокруг уже не кажется таким отстойным. Оставив Иголку на линии, он подключается по выделенке к Салиму:

— Скучал, малыш?

Тут тоже слышится очередь выстрелов. Ну вот, никого ни на секунду нельзя оставить!

— Век бы тебя еще не слышал.

— Как там у вас?

— Вмешались какие-то типы, черти их раздери, — шипит Салим. — Вылезли непонятно откуда с калашниковыми, расстреляли всю тачку.

— У Иголки, похоже, только что была примерно такая же картина. У него — та-да-а-ам! — Картель. А у вас?

— Не думаю. На ребят Деванторы точно не тянут. Лица вообще неизвестные.

— Сколько?

— Около пяти… Да, точно, пятеро. Андрею давать оружие себе дороже, я… Да мать твою! Это новая сутана, урод!.. Я отстреливаюсь, китайцы отстреливаются, всем скопом, блять, отстреливаемся и не даем им подойти к машине. И ждем Боргеса с друзьями. Они в десяти минутах.

Рид уже заранее не завидует: ни бедным китайцам в машине, попавшим под перекрестный обстрел, ни неизвестной пятерке неудачников, влезших в чужую разборку. Боргес и Зандли представляют собой ударную силу их маленького храброго отряда: девочка с двумя SRM-1216 на каждую руку и мальчик, объявленный в розыск в пятидесяти восьми странах. Если, конечно, людей, которым за тридцать, можно назвать «мальчик» и «девочка».

Рид обгоняет чей-то кроссовер и жмет до перекрестка по встречке.

— Скучать не приходится, я погляжу.

И едва не встречается лоб в лоб с микроавтобусом.

Лица водителей вокруг можно выносить в отдельный жанр живописи. В последний момент Рид теснит седан и въезжает в редкий поток, игнорируя обезумевшую какофонию гудков вокруг. А потом он понимает, что именно так раздражает его периферийное зрение, и прищуривается в зеркало заднего вида. Ага. Он, конечно, уже дал маху с автомобилями сегодня, но это не значит, что его можно списывать со счетов. Спасаясь от «Вольто», он пересек все южное побережье Австралии и знает, как выглядит «хвост».

— Держи меня в курсе, — медленно просит он, пролетая на красный. Скоро все полицейские Джакарты его возненавидят. — Я отключусь. Кажется, меня тоже зовут на вечеринку.

* * *

Он прикидывает, что копы пока не сообразили, где именно его ловить (полицейские кордоны и вертолеты над головой — штука приметная), так что решает, что у него есть время на маленькую дуэль. Тем более перестрелять их удобнее, чем вести за собой в порт. Кто бы это ни был.

А Рид ставит на Картель.

Он немного сбрасывает скорость и перестраивается, потом снова уходит в левый ряд, тормозит на светофоре, как порядочный водитель, пропускает «Фольксваген» и сбрасывает скорость, пока не оказывается бок о бок с горе-преследователем на праворульном БМВ. И дружелюбно опускает стекло на пассажирской дверце, чтобы не менее дружелюбно получить пару выстрелов в открывшееся окно.

Рид рывком ложится на сиденье и понимает, каким умным решением было тормозить эту машину, когда нападал он, и стрелять через открытые двери; а также почему двое китайцев-охранников так и не вылезли из салона: тачка оказывается бронированной. Время помолиться за практичность китайского ума!

Он делает несколько выстрелов наугад, слышит ругательства, прибавляет скорость и выпрямляется. Впрочем, новенький БМВ догоняет его очень быстро. С пассажирского сиденья на него смотрит тощий мальчишка, почему-то разодетый в деловой костюм, и с бравым румянцем на щеках тычет в его сторону пистолетом.

— Ты кто такой? — вежливо интересуется Рид, нажимая на спусковой крючок и отвечая любезностью на любезность.

Тот успевает пригнуться, а затем высунуться в окно и ответить:

— Раджаяма! Раджаяма Чандер!

— Как-как? — Еще выстрел.

— Раджаяма Чандер! — еще громче орет парень. — Ра-джа-я-ма!

Рид почти умиляется. Особенно тогда, когда парень кричит вдогонку:

— И скоро ты запомнишь, как меня зовут! Я стану следующим главой Картеля!

На смазливую рожу мальцу лет двадцать с хвостиком, и Рид решает, что вдоволь посмеется над этим позже. Или посочувствует: с такими амбициями в этом городе долго не живут. Поэтому вместо ответа он вытягивает руку и стреляет будущему главе Картеля прямо в лицо.

К чести последнего, тот успевает увернуться, чуть не стукнувшись лбом о бардачок, а когда вскидывает голову, то выглядит почти обиженным:

— Отдай чемодан, Эйдан Рид!

В Риде просыпается любовь к детям, и он передумывает стрелять. А может, стрелять он передумывает еще и потому, что дорога делает крутой поворот и на руле желательно иметь обе руки.

— Что отдать? — кричит он.

— Чемодан!

— Что-что?

— Че-мо… Да ты издеваешься надо мной! — доходит до Раджаямы, и он стреляет.

Рид снова ныряет, на секунду выпуская руль, а когда поднимается обратно, стреляет в ответ и спрашивает:

— А как ты узнал, что Эйдан Рид — это я?

— Мне сказали, что если черноволосый, небритый, в черной майке и с очень странной прической, то стрелять на поражение! — кричит Раджаяма, пытаясь переорать шум ветра. Его машина делает вираж. — И я видел фотографии! Кстати, а что у тебя с прической?

— Она всегда такая была! — оскорбляется Рид и в знак своего негодования делает еще пару попыток пристрелить будущего грозу Джакарты.

— Неправда! На фотографиях трехлетней давности было лучше!

Они медленно, но верно приближаются к Старой Батавии, куда вести еще больше людей Картеля было бы нежелательно, так что нужно заканчивать с юнцом и его командой.

Рид отбрасывает пистолет и, молясь, чтобы машину не унесло вбок, меняет его на громоздкий кольт. Держа его одной рукой, отправляет в БМВ Картеля жаркий привет горячей очередью. Слышно, как юный Раджаяма ругается, пригибаясь, и, видимо, случайно задевает что-то на панели: начинает грохотать музыка.

— О, это Ариана Гранде! — радостно кричит Рид. — Оставь!

И резко дает по тормозам, пропуская БМВ вперед. Позади них машин почти не осталось (все в панике начали съезжать на обочины и перестраиваться), но впереди парочка еще маячит. У Рида созревает план. Не очень простой и не слишком гениальный, так что, по идее, может сработать.

Он объезжает машину сзади, пристраивается слева, со стороны водителя, и жестом показывает ему, чтобы тот открыл окно. Водитель смотрит на Раджаяму — тот крутит пальцем у виска, и Рид, закатив глаза, демонстративно откидывает кольт на заднее сиденье.

Стекло отъезжает вниз.

— Тебе нужен чемодан? — орет Рид.

— Да! — орет в ответ Раджаяма через водителя.

— И тогда вы от меня отвалите?

— Нам больше нечего делить! Мне сказали забрать только чемодан!

— Ну тогда держи! — кричит Рид и зашвыривает чемодан прямо в открытое окно. А потом крепко хватается обеими руками за руль и бодает машину Картеля в бок. На скорости сто тридцать в час инерция толчка делает свое дело: БМВ на полном ходу слетает на соседнюю полосу и собирает боком встречные машины.

— Да я чертов Вин Дизель! — заявляет Рид своему отражению в зеркальце заднего вида. — Аарон Пол!

Рид сворачивает на съезд в Старую Батавию.

* * *

Из-за потасовки с юным Раджаямой заезжать на территорию порта приходится с западных улиц, где дорога петляет, превращаясь в лабиринты доков.

— Агент Шпиль! — нараспев произносит Рид, подключаясь к линии. — Ну что, ты где?

Доки — симбиоз старых складов, новых ангаров, брошенных под стенами канатов, стоящих в проходах ящиков со знаками для ориентировки грузчиков. Здесь есть основные дороги — для рабочих на технике, а есть маленькие просветы между зданиями, через которые Рид не рискует проезжать.

— В порту, — честно отвечает Иголка.

Рид даже не успевает хлопнуть себя по лбу: это уж слишком тупой прокол в прикрытии, — как на том конце раздается на очень плохом яванском:

— Это я вижу, дебил. Ты найдешь сегодня пристань или нет? — Несмотря на наличие знаков, здесь реально трудно ориентироваться: просто потому, что, случайно проморгав нужный поворот, можно очнуться уже где-то в Чили. — Давай, пока этот монстр Девантора куда-то делся.

Рид мог бы поделиться коллективным опытом всей Джакарты, что если Девантора куда-то исчезает, то это не к добру.

— Кхм, — неловко кашляет Иголка. — К какой, вы сказали, пристани?

— Ты имбецил? Нет, серьезно, скажи мне — имбецил? Десять раз тебе сказал, урод: к пятой!

Аж настроение поднимается. Рид оборачивается, ища, с кем бы разделить радостный момент. Одно из тел сзади заваливается на бок — всем бы такую группу поддержки. И в горе и в радости, как говорится.

— Да, я вас понял. К пятой пристани. К пятой.

Вот как все это закончится: Рид порекомендует епископу этого чудесного мальчика к повышению. Даром что его собственная поднятая рука на любом церковном голосовании теперь воспринимается как мишень, по которой нужно палить.

Итак, пятая пристань. Рид уверен, что это за высокой башней укрытых парусиной ящиков, стоящих на углу. Он поворачивает за нужный угол и тут же видит заезжающий за следующий поворот такой же серебристый выкидыш индонезийского автопрома. Если что-то выглядит как тачка, в которой скрижали, и едет в том направлении, куда должны ехать скрижали, то это либо «Тимор» семейной пары, решившей остановиться на заправке, либо машина, в которой Иголку незаслуженно называют имбецилом.

Машина тут же скрывается, но даже нескольких секунд Риду хватает, чтоб проникнуться мыслью: план работает. Дескать, еще чуть-чуть — и вот Шамбала достигнута, Эльдорадо разграблено, самые красивые девочки и мальчики Порт-Ройала на борту «Черной Жемчужины».

«Тимор» виляет, проскальзывая задними колесами по свежей луже. К гудению в капоте и звуку открывающегося шампанского прибавляется плеск воды и шелест колес. Чужих колес.

Рид резко поворачивается влево — на звук. И видит это. Точнее, сначала видит, а потом не видит. Видит, не видит, видит, не видит: за складами, на соседней улице мелькает мотоцикл. Рид знает, кто это. Черт побери, Рид знает, кто это!

— Отвратительно, — нажимая кнопку в гарнитуре, шипит себе под нос Рид, не особо заботясь о частоте, на которую его выбрасывает.

Мотоцикл на соседней улице пропадает и спустя секунду появляется уже за Ридом. Ну разумеется! Ты не мог ехать там, где ехал? Нет, тебе, как обычно, нужно на хрен все испортить!

Это Девантора.

Между ними метров десять. Стоит Риду на секунду отвести взгляд от зеркала заднего вида… Когда он смотрит в него повторно, в руке у него уже оружие.

— Отвратительно! — рявкает Рид уже громче.

Черный мотоцикл, черный кожаный костюм, черный бликующий на солнце шлем — реально? Сегодня передавали плюс тридцать два, петух. Да, это точно Девантора. Сраный адский гонщик.

— Что там у тебя? — без особого энтузиазма спрашивает Салим; на фоне слышны пальба, скрежет и вопли на китайском.

— Девантора аль-Картелиан, — сдержать раздражение, как было в изначальном плане, не получается, поэтому остаток предложения Рид выплевывает уже с должным количеством яда: — Собственной персоной.

«Да, это я», — словно бы говорит Девантора, делая несколько выстрелов по бамперу Рида. Безуспешно.

Рид злорадствует, а потом понимает, что в кино это обычно заканчивается простреленными шинами. Его развернет на девяносто градусов, он снесет серебристым капотом своей таратайки стену какого-нибудь склада и будет погребен под контейнерами для морских перевозок. Под голливудскую музыку для взрывов окажется, что все это время главным героем на самом деле был Девантора.

— Девантора? — Рид прямо видит, как хмурится Салим. — Просто блеск.

Рид сдает влево, потом вправо. Здесь мало места для маневра, поворотов много, едут они не больше шестидесяти километров в час, даже погоней не назовешь. Это просто вопрос времени, когда Девантора Просто Блеск попадет ему в колесо и Церкви придется устраивать поминки за свой счет.

Ударить по тормозам не вариант. Рид был бы рад увидеть, как Девантора цепляется передним колесом за багажник и делает кульбит над «Тимором», но тот не тупой и держится на расстоянии.

Девантора всегда имел магическую привычку умирать и воскресать, и либо у Картеля есть подпольная лаборатория по созданию клонов, либо кое-кто крайне живучий ублюдок.

— Только попробуй его прикончить, — шипит Салим, будто читает его мысли, а потом чертыхается, видимо, на что-то происходящее у него под носом.

— Салим, котик, ты в своем уме? Я сделаю одолжение всей Джакарте, если пристрелю его! Мне Нобелевскую премию мира выдадут!

Если у Рида получится. Вероятность, как сказала бы Нирмана, равна нулю.

— Он правая рука Басира, — как маленькому, втолковывает Салим. — Нам не нужны проблемы с Картелем.

— То есть сейчас у нас проблем с Картелем нет? Я скажу об этом Деванторе, который палит по моему багажнику.

— Ты меня услышал, — с нажимом говорит Салим.

Рид знает, что прикончить Девантору — это объявить Картелю открытую войну, даром что в том же Картеле половина людей вздохнули бы с облегчением. Старику епископу полномасштабные проблемы с Басиром не нужны: Церковь спасает только то, что их рынок — это Индия, а Картель поставляет наркотики в сторону Восточной Азии. Не будь эта бизнес-дележка такой шаткой, а Басир — таким злым старым дедом, Рид с радостью насадил бы голову Деванторы на пику под распятием.

— У вас… твою мать… там что? — спрашивает Рид, прерываясь на стенания в середине предложения: повороты повторяются все чаще, руль приходится крутить каждую секунду из стороны в сторону.

— Еще стреляемся, но чемодан уже у нас… — замолкает Салим, а потом залпом выдает: — Мне нужно идти, не наделай глупостей. — И правда отключается, так и не узнав, что глупости — это не по части Рида.

Не по части Рида также позволять всяким ублюдкам доводить себя до приплясывания на углях — никак иначе эти попытки уйти от погони не назовешь. Бесит.

У Рида кольт на заднем сиденье и нож под левой штаниной. Единственный план — сбросить скорость и вовремя дрифтануть, перекрывая машиной финишную прямую, но…

До пристани пятьдесят метров — так говорит заржавевший знак на следующем повороте. Стрелка показывает направо, и Рид едет туда, куда его шлют. Это занимает три секунды, а в себя Рид приходит, когда Девантора с ним равняется.

В боковом зеркале слева видно, как тот, низко пригнувшись, перекладывает пушку в другую руку. И это очень хреново.

Потому что в следующий момент Девантора вытягивает руку и стреляет ему по колесам. Не секунду, не две, не три: он стреляет ровно столько, сколько надо, чтобы прострелить ему переднюю шину. Машину резко и неуправляемо бросает в сторону: сила инерции так мощно толкает его куда-то вперед, что Рид не в состоянии с ней справиться, даже вцепившись в руль. «Тимор» теряет управление и влетает в железное ограждение на пристани.

Удар головой о руль — как взрыв в черепе. Воздух из груди вылетает в два счета. Рид пытается вдохнуть — ребра сжимает стальной хваткой и не отпускает. Мелькает затуманенная мысль о том, что в руле у «Тимора» нет подушки безопасности, — вправлять себе еще и нос было бы чересчур.

Но, кажется, он жив — и это уже отличные новости!

Пытаясь прийти в себя, чтобы так оставалось и дальше, Рид нашаривает кольт правой рукой, левой — опускает стекло. Осматривает причал: вот спина Деванторы, пригнувшаяся к мотоциклу, вот серебристый «Тимор» Иголки, остановившийся у трапа, вот очередь из туристов в цветных рубашках ждет посадки на лайнер, снова спина Деванторы, серый асфальт.

Прижав свободную руку к груди, Рид целится и выпускает сразу всю обойму. Чтобы прострелить колесо мотоцикла, хватит и одного выстрела, но этот ублюдок впечатал Рида в забор! Настало время слегка отомстить!

Девантора успевает отъехать на десяток метров вперед, но Рид попадает. Мотоцикл резко клонит влево, заднее колесо пытается поменяться местами с передним, раздается металлический скрежет — и Девантора оказывается на земле. На такой скорости наверняка не обойдется без парочки раскрошенных костей. Рид даже не уверен, что ему удалось выполнить просьбу Салима.

— Выкуси, ублюдок. — Рид самодовольно улыбается, двумя ударами ноги выбивает заклинившую дверь, а потом видит, как то, что он уже считал бездыханным телом, шевелится.

Ебаный Терминатор. Пришел из будущего, чтобы убить вашу мать и забрать скрижали.

Рид захлопывает дверь обратно, перезаряжается, перескакивает через коробку передач на соседнее сиденье, открывает пассажирскую и вываливается наружу, согнувшись в три погибели. Ловким движением руки серебристый «Тимор» превращается в укрытие.

Девантора отползает за стритлайн — светящийся стенд с рекламой высотой в человеческий рост. Рид стреляет навскидку и не попадает.

— Так-так-так, кто тут у нас? — певуче растягивая гласные, кричит Девантора. Голос у него звучный и низкий, будто бы он не кровожадный демон криминальных глубин, а актер озвучки Джорджа Клуни.

Под трапом туристы разбегаются в разные стороны; черные тачки, окружающие «Тимор» Иголки, видимо, принадлежат Картелю; черные тачки, окружающие черные тачки, окружающие «Тимор» Иголки, — видимо, китайцы. Пат со всех сторон.

Рид не пройдет мимо Деванторы — это факт.

У Деванторы есть автомат, Девантора умеет стрелять, и у Рида в принципе не очень большие шансы в честной дуэли один на один против этого лавкрафтовского детища. Это тоже факт.

Если Рид облажается и выживет, то смысла выживать не будет никакого: епископ отпустит ему грехи прямо в голову из «Беретты».

— Угадай с трех раз! — дерет глотку Рид, шлепаясь на задницу за капот и втягивая шею.

Он пытается выиграть себе немного времени. В интересах Рида — побыстрее пристрелить Девантору, в интересах Деванторы — побыстрее пристрелить Рида. Все взаимно: невеста согласна, жених согласен, можете обменяться залпами из оружия. Чем шустрее Рид разберется с ним, тем лучше — только вот нет человека в Джакарте, с которым у Рида было бы меньше шансов разобраться быстро.

Девантора некоторое время молчит. Рид не слышит ни шарканья по асфальту, ни звука перезарядки, а потом тот просит:

— А ну, скажи что-то еще. — И пускает автоматную очередь.

Ну вот и как в таких условиях общаться?

Пули ударяются по ту сторону машины, звук расходится волной по железу, пальба сливается в одну огнестрельную какофонию.

Это бесполезная трата обойм. Они могут просидеть так полдня, пока Девантору не заберут из детского сада его друзья, а за Ридом не приедет Салим и не уведет за ручку, отчитывая за нанесенный ущерб.

У самого причала тоже началась стрельба: картелевцы стреляются с китайцами, а обычные пассажиры, которые планировали взойти на борт, в панике кричат и разбегаются.

— Ты там не умер? — орет Рид, прислонившись затылком к машине и шумно втягивая воздух. Выпускает пару пуль, выглянув из-за капота, чисто для проформы.

— Ты только не расстраивайся! — отвечает Девантора.

Хочет сказать что-то еще, но Рид перебивает его кратко:

— Жаль.

— Голос у тебя больно знакомый. Чопинг?

— Вот сейчас обидно было.

— Да, мимо! — соглашается собеседник. — Салим?

— Да ты издеваешься, — громко стонет Рид, резко выглядывает и стреляет в место, где мелькает чужой ботинок.

— Эйдан Рид? — хмыкает Девантора с насмешливым недоверием в голосе. — Ты живой, что ли?

— Вот это поворот, скажи, — Рид с досадой понимает, что его даже не задел.

— Сюрприз! И такой неприятный сюрприз!

— Могу сказать о тебе то же самое.

— Ты поменял стилиста? Застрели его.

Кто бы говорил.

Рид видит через два стекла, как Девантора выглядывает — уже без шлема, с привычно крашенными в красный лохмами — и прикладывает растопыренную пятерню к парикмахерским чудесам на своей башке. То, что он показывает, необоснованно и несправедливо похоже на взрыв на голове, но, прежде чем Рид успевает выглянуть и пристрелить ублюдка, тот быстро прячется.

— Да вы задолбали, — в сердцах вздыхает Рид.

Он знает, что начнется дальше.

В Джакарте имя Деванторы приравнивается к пальбе, взрывам, глобальным разрушениям; люди, которые чем-то не угодили Картелю, предпочитают умирать сами, не дожидаясь, пока он за ними придет. Басир его обожает — насколько вообще старый хрыч может испытывать к кому-то светлые чувства: Девантора выполняет для него всю грязную работу, делает это хорошо и уже около десятка лет.

О Деванторе можно сказать многое.

Например, «Появляется Девантора — жди беды» или «Один Девантора плохо, но лучше вообще ни одного», «В здоровом теле — все что угодно, только не пули Деванторы», «Девантора — не мамонт, сам не вымрет» и множество других абсолютно правдивых поговорок. А как известно, беда никогда не приходит одна, так и у Деванторы всегда были приспешники, которые появлялись не в самый нужный момент.

— Слышал, Камиллу посадили, — кричит Рид, прощупывая обстановку.

— Ага, мы все очень по ней скучаем, — легко отвечает Девантора.

— С каких пор Картель вообще сажают?

— Так мы сами и посадили. Будет знать, как пытаться заключать сделки с копами.

— Она что, тупая? — искренне спрашивает Рид.

Девантора прыскает. Вседозволенность Картеля в этом городе переходила все мыслимые и немыслимые границы; что тут еще скажешь, если даже копы здесь существовали как карательная мера от удобных картелевцев для неудобных картелевцев.

— Ага, типа того. Но ты не волнуйся, у меня еще остались друзья, которых можно к нам позвать!

— Вот ты сейчас блефуешь или как?

Рид не надеется, что ему ответят честно. Риду уже все равно: на шкале дерьмовых ситуаций существует такой уровень «плохо», после которого тебе уже плевать, на какой круг ада тебя выбрасывают из самолета. Появление Деванторы разблокирует этот уровень автоматически, как в плохой компьютерной игре.

Нужно его отвлечь. Можно подорвать вот эту машину, там сзади есть неплохая клумба, чтобы спрятаться за ней, но так бывает только в кино; можно забросить гарпун на борт лайнера, в полете пристрелить Девантору и сбежать, но так все еще бывает только в кино.

— Ты ведь понимаешь, что мы так просидим хрен знает сколько? — спрашивает Рид, подтягивая под себя ноги и кривясь от боли в отбитом бедре. — Давай ты хоть оружие отложишь.

Девантора выражает согласие очередной автоматной очередью.

— Что там у тебя? — раздается голос Салима в гарнитуре.

— Развлекаемся с паком Деванторой, — почти дружелюбно рассказывает Рид, перезаряжаясь. И повышает голос: — Хреновая вечеринка. Музыка просто отстой. Трезвым не вывожу уже.

— Ну так ты вылезай — выпьем на брудершафтик! — весело кричит Девантора.

— Могу разве что тебя из рук свинцом покормить! — чуть менее весело отзывается Рид, а потом меняет тон: — Он ко мне пристает, Салим.

Девантора не унимается:

— Мое сердце разбито, Эйдан Рид!.. Так, секундочку, мне звонят.

— Конечно, передавай привет! — Рид высовывается, делает несколько прицельных выстрелов, не попадает, прячется обратно. — Так что у вас? Салим?

— У нас пустой чемодан. — Это плохие новости. — И Боргес с компанией. — Это новости получше.

— Ну так смывайтесь оттуда, в чем вопрос?

— Твой Боргес отказывается уходить. Говорит, что они только пришли.

— Блин, переходим на общую, — говорит Рид и щелкает колесиком частот. — Эй, Бо, Салим жалуется, что ты чертовски горяч и неудержим.

— Так и сказал? — весело хмыкает Боргес.

— Я не говорил такого, — устало возражает Салим.

На той стороне слышится такая автоматная вакханалия, на фоне которой их с Деванторой перестрелка кажется детским утренником. Рид уважительно присвистывает.

Кстати, о Деванторе.

Рид слышит его озадаченное хмыканье:

— Шумит, стреляет, отказывается уходить, хотя вы уже просите?

— О, Бо, тут тоже про тебя говорят, — неподдельно радуется Рид и пытается отстрелить Деванторе голову.

— Рид, — на линии снова появляется Салим, — чемодан Шана — с оттисками, у Нирманы пусто.

Потрясающе! Еще десять минут назад Рид бы обрадовался: да, класс, оттиски, я возьму это на себя, но сейчас все, что он может взять на себя, — это тяжкий крест смертника, встретившегося с Деванторой.

— Зашибись, — шипит он.

Салим то ли слишком устал, чтобы переживать, то ли слишком верит в Рида:

— Остальное на тебе. Мы выдвигаемся.

— Меня тут как бы обстреливают. — Рид наклоняет голову вбок, когда пули врезаются в машину в опасной близости от его головы.

— Выкручивайся.

Отличный совет, Салим, спасибо.

— Я фрилансер. Почему ты вообще мне указываешь?

— Потому что я сейчас твой начальник и у тебя нет выбора.

Насчет выбора Салим подмечает верно, насчет начальника Салим идет к черту. Вечером Рид просто взломает кладовую и нажрется церковного вина. Отвратительный день!

Может, ему обидно, что он тут один (Иголку в расчет брать не приходится), а все его лучшие подружки вместе на другом конце города. Это и называется предательством.

Внезапно в наушнике так грохочет, что Рид жмурится и молится за свои перепонки. Когда грохот стихает, он спрашивает:

— Что это у вас было?

— Все в порядке, — отвечает запыхавшаяся Зандли, появившись на линии. — Это Лопес. Подорвал машину.

— Так он у вас вор, снайпер или подрывник? — Рид чертыхается, перекатываясь от одного укрытия к другому. — Девантора, отвали!

— Какой ты эгоист! — радостно отвечает тот.

В наушнике раздается голос Салима:

— Я тебе… гофорил Картефь не трогать? — спрашивает он как-то невнятно.

Рид отвечает вопросом на вопрос:

— Чем у тебя там рот забит?

— Я закуриваю!

— Тебя ж там обстреливают? — слышится голос Лопеса. — Я прямо напротив!

— И что, теперь мне и покурить нельзя?!

Девантора дает залп как раз по тому углу, где сидит Рид.

— Вот поэтому ты и не растешь! — громко чертыхается последний.

Девантора весело кричит в ответ:

— Ты охренел? Я почти метр девяносто!

— Да я не тебе! — орет Рид, запрокидывая кольт на плечо и стреляя вслепую, на голос.

В следующую секунду он внезапно понимает, что кольт перестает стрелять, а рука, тянущаяся к карману, не нашаривает ту самую последнюю обойму, на которую у Рида было столько надежд.

Твою мать.

Твою чертову, чертову мать!

Он успевает придумать три способа выбраться из ситуации, все три внутренним голосованием признать недееспособными и объявить себя банкротом на приличные планы, когда понимает, что уже секунд сорок не слышит ответной пальбы.

— Девантора? — хмурясь, спрашивает он, но не выползает из укрытия.

— А? — спрашивают в ответ.

— Ты что, пуст?

Девантора смеется, как гиена, а потом спрашивает в ответ:

— А ты?

— Я первый спросил.

— Не хочу первый отвечать.

— Значит, ты пуст, — удовлетворенно констатирует Рид. Впереди забрезжил шанс. Правда, не только для него.

— Ты тоже, — произносит Девантора. В голосе у него — кровожадная улыбка.

Для Рида это большая проблема. У Рида пока что ноль идей, как справиться с Деванторой без поддержки, а желательно огневой, а желательно огневой с воздуха. Где-то поблизости должен быть Иголка, но, пусть тот и оказался полезным пацаном, натравливать его на Девантору — это бросать вызов органам опеки.

Так что Рид делает единственное, что может делать в этой ситуации: он стрелой выскакивает из укрытия и бежит. Девантора, если не владеет навыком телепортации — а мог бы, — бежит за ним.

Когда они максимально приближаются к первой китайской машине, Рид пинает ногой по спине парня в безвкусных штанах из ярко-голубой джинсы. Парень влетает в машину, Девантора прикрывается им от его коллег, выхватывает из слабеющей руки пистолет, расстреливает мужиков, прятавшихся за той же машиной. Рид падает на землю и перекатывается на другую сторону, потом ползет, удачно подбирает чей-то «Глок» и только потом, когда Девантора заканчивает расстреливать неспрятавшихся китайцев, поднимается.

Теперь между ним и Деванторой — две машины. Хоть что-то.

— Да ладно тебе, Рид. — Девантора скалится почти дружелюбно, а потом хуком вырубает еще одного китайца. — Не убегай далеко!

Рид неплохой боец. Но однажды он видел, как Девантора виртуозно вырвал человеку глаз, — и знаете что? Рид собирается убежать так далеко, как получится. Желательно со скрижалями.

По воздуху раздается:

— Служба безопасности порта! Внимание, служба безопасности!

— Прекрати со мной флиртовать, я не люблю рыжих, — цыкает Рид, рыская глазами по столпотворению машин и пытаясь придумать, как ему выжить и остаться победителем.

— Служба безопасности порта! Положите оружие! — снова в громкоговоритель, уже ближе.

На них даже внимания никто не обращает, Рид бы на их месте уже начал комплексовать.

— Ты же понимаешь, что это бесполезно? — Девантора упирает в Рида жуткие веселые глазища. — Клише все равно достанутся Картелю.

— Служба безопасности, положите оружие! — раздается уже совсем рядом.

— Ну-ка повтори еще раз, — предлагает ему Рид. — Мне понравилась патетика.

— Всем оставаться на своих местах!

— Я еще и в стихах могу.

— Ну просто лорд Байрон индонезийской криминальной хроники!

— Положите оружие на землю! — И какой-то драндулет останавливается правее от них. Из него высыпает охрана.

Рид несколько секунд делает вид, что им дальше по коридору, к вон тем плохим бандитам, но те продолжают целиться. Он вежливо просит, пытаясь не выпустить Девантору из поля зрения:

— Ребята, не сейчас, у нас разборки.

— Поднимите руки!

Рид яростно разворачивается. Будь ситуация менее напряженной, он бы посмеялся. Сами ребята — серьезные, в бронежилетах и с автоматами, но с каких пор служба безопасности ездит на маленьких одноместных тарахтелках, как на поле для гольфа?

— Вот это у вас тачки, — восхищается Девантора по ту сторону.

— Просто шик, — соглашается Рид.

— Положите оружие, — произносит сотрудник какого-то третьесортного ЧОПа в бронежилете, держа их на мушке. — Иначе мы стреляем.

— Один момент! — издевательски улыбается Девантора. Если бы чувак из третьесортного ЧОПа был знаком с ним поближе, он бы знал, что после таких вот его улыбок люди мрут пачками.

Но чувак из ЧОПа этого не знает. Поэтому он продолжает угрожать:

— Кладите оружие! Быстро!

Они мгновенно обмениваются взглядами. Искрой понимания, промелькнувшей между ними, можно было бы сжечь небольшую деревню. И в следующую секунду пистолеты они поднимают с таким единодушием, что становится понятно: мир синхронного плавания многое потерял.

Стреляют они тоже одновременно; идиллию портят тела, упавшие в разное время. Тот, что справа, медленно заваливается внутрь кабины, а левый мягко оседает на землю.

— Потому что не хрен быть невежливыми, — подытоживает Рид. А затем направляет пистолет на Девантору и стреляет еще раз.

Впрочем, естественно, безуспешно.

Девантора зубасто улыбается и внезапно срывается с места. Рид оборачивается в ту сторону — и ему не нравится то, что он видит.

Кто-то в черном костюме и с чемоданом в руках под стрельбу взмывает вверх по трапу.

План вспыхивает в голове, словно лампа накаливания.

Девантора срывается с места вслед за китайцем, ожидая, конечно, что Рид рванет с ним наперегонки. Но бежать с Деванторой наперегонки — это находиться к нему ближе, чем Рид планирует. Поэтому он поступает по-джентльменски: пропускает крашеных вперед.

На корабль только один путь. Значит, и с корабля тоже.

Перескакивая через чье-то слабо стонущее тело, Рид поднимается на борт, уворачиваясь от пары робких пуль, пущенных ему в спину. Это небольшой лайнер с узкими палубами, и Рид ныряет в первую попавшуюся дверь, оставляя ее открытой.

Ждать приходится недолго.

Девантора выруливает из-за угла на всех парах — только кожаный гоночный костюмчик скрипит да кейс блестит на солнце. Рид не дает ему даже недоуменно остановиться: он вылетает из ниши и таранит, таранит этого мудака. И одновременно вцепляется в чемодан.

Тот перелетает через ограждение и устремляется за борт, но одна проблемка: вышвыривает Рид не только неприятного ублюдка, но еще и одного очень хорошего человека. Сука! Не рассчитал. Он переворачивается в воздухе, чуть не ломая шею о край борта, и успевает одной рукой схватиться за ограду, выпустив пистолет. Девантора тоже пытается схватиться — за штаны Рида, и чуть их не стягивает при всем честном народе, но в последний момент все-таки срывается в воду. В полете он успевает крикнуть:

— Твою мать, Ри… — Но все эти некрасивые слова разбиваются о соленую воду Яванского моря.

— Мою мать, — согласно кряхтит Рид, повиснув на одной руке.

В другой у него чемодан, а над головой — топот китайцев. Китайцы выдают грубый китайский шум, потом — удивленный китайский шум, а следом уносятся куда-то вперед.

Рид вздыхает и кладет тяжелый, сука, кейс на палубу над собой, а потом принимается подтягиваться на руках.

И в этот момент где-то внизу, среди мирного плеска волн, раздается громогласное:

— ?[3]

Черт. Мог сделать одолжение и захлебнуться! Вот что ты сейчас сказал? Вот что такое ты сейчас сказал?! Обоссанный ты полиглот.

Рид оборачивается вниз: Девантора купается метрах в двенадцати ниже, и улыбочка у него мерзкая.

Рид переваливается через перила, падает на пол — и в этот момент видит, как ребята из Триады на том конце палубы останавливаются. И оборачиваются. И смотрят на него.

Рид подрывается с места, обнимает чемодан, кричит напоследок Деванторе:

— Я думал, что нравлюсь тебе больше, чем они! Приятного плавания, мудила! — И бежит так, как никогда не бежал.

Пистолетом приходится пожертвовать, так что развлечения, которые остаются Риду, — это догонялки, убегалки и «прострели-мой-чемодан»-ки. У трапа Рида встречают залпами, так что убегает он, прикрываясь от пуль своим трофеем.

Рид влетает в тарахтелку службы безопасности, прижимая кейс к себе одной рукой, другой вдавливая рычаг передачи вниз до упора. Какое-то транспортное средство все-таки лучше, чем никакое, верно? Кажется, ему наконец везет: этот болид даже может развить скорость больше черепашьей и на самом деле этого достаточно.

Все предельно просто: ехать ему как раз в ту сторону, откуда он заезжал. Нужно добраться до конца дока, найти любую другую тачку и смотаться навстречу своим.

Добраться до церкви. Отдать проклятые скрижали его преосвященству. Рассчитаться с долгами. Свалить из этого города и жить себе дальше.

Как и все (слишком) простые и (недостаточно) гениальные планы, этот тоже угадайте что делает.

Потому что в этот момент его таранят в бок.

Рид и его тарахтелка падают друг на друга, машина — сверху. Скорость, на которой его сбивают, не особо большая, но ее хватает, чтобы взвыть от боли в локте, стесать подбородок, приложиться головой и отбить спину. Чемодан падает рядом — только руку протяни, — и Рид тянет, а потом видит блестящие ботинки.

Не стоит ждать ничего хорошего от людей, которые ходят в таких вот ботинках. Рид слегка приподнимает ободранный подбородок. Шея отзывается болью, зато теперь он видит такие же пижонские брюки на чертовски длинных ногах. А если еще чуть поднапрячься, то и белую рубашку. Больше напрягаться не приходится: обладатель самых сибаритских шмоток в Индонезии наклоняется сам, демонстрируя белобрысый затылок, берет чемодан за ручку, а потом поднимает взгляд — и Рид видит самое смазливое за этот день лицо.

— Я это забираю, — растягивает губы в притворной улыбке сукин сын, а потом распрямляется, и последнее, что Рид слышит, прежде чем воцаряется темнота: — Хорошего дня.

Глава 6

Вечерняя Джакарта — сплошь размашистые акварельные мазки. Водоворот оттенков синего: кобальтовый, аквамариновый, индиго, сапфировый, лазурный, голубой. Небо слоится облаками и туманом, идущим с моря, стягивает город в тугое кольцо. Синий остужает размякший за день асфальт, а зной уходит с улиц вместе с закатом. Яркими пятнами вспыхивает жизнь внизу: бегущие желто-рыжие артерии дорог, по-деловому структурированные, как в рабочем улье, точки света в высотках бизнес-центров, миллионы разбрызганных огней низких жилых районов.

Любой другой город с наступлением вечера укрывается темнотой, скрадывая свои грязные и острые углы, и становится куда более приятным и симпатичным; но не Джакарта.

Джакарта кичится своей наготой.

В сумерках, выглядывая из переулков, взрываются огнями вывески баров, многоэтажных борделей, потрепанных драг-отелей. Вдоль залива тянутся кальянные с террасами, усыпанными подушками и полуголыми девицами, картинно пускающими дым темно-вишневыми губами. Гремит музыка — иногда китайская, иногда арабская, чаще — английская, хотя белых здесь почти не бывает. Гудят клаксонами мопеды, и паутина поездов, оплетающая город, наполняет его равномерным гулом.

Но с высоты фешенебельной, золотой Сети-Буды этого, наверное, почти не видно — конечно, если ты не знаешь, куда смотреть.

Эчизен редко видел Джакарту с такой высоты, но он может себе представить.

— …Ты должен меня понять, — договаривает он.

— Я понимаю, — соглашается скрипучий голос на том конце телефонной трубки, — но это не значит, что я могу позволить повлиять на свои решения. Этот город мой, потому что Картель — сильнейший. И пока у меня есть возможность убирать препятствия на пути этой силы, я буду так делать.

Наверное, с самого верхнего этажа Хамайма-Тауэр мир видится совсем иначе, чем из небольшой кельи в обшарпанной церквушке за чертой города.

— Значит, ты говоришь мне выйти из игры, — задумчиво тянет Эчизен, перебирая пальцами по столу. — Забавно.

Эчизен не уверен, что хочет знать, как видит мир Ольберих Басир.

— Расценивай это как жест доброй воли, — говорит Басир. — У нас никогда не было с вами проблем, Шишидо. И мне бы не хотелось, чтобы они появились впредь.

Эчизен улыбается своему отражению в зеркале, склонив голову набок. Он знает — он похож на сытого кота, обернувшегося пушистым, хотя и полинялым от старости хвостом. Он молча слушает, прищурив глаза с выцветшими ресницами.

— Мы позволяем вам существовать, потому что вы не приносите нам проблем. Не надо, — Басир делает выразительную паузу — даже создается впечатление, что он просит. Это впечатление — обман. — Не надо пытаться переходить нам дорогу. Твои ребята, — Эчизен почти воочию видит, как он кривится от неудовольствия, — сегодня доставили нам проблем. Мне это не понравилось.

Эчизен представляет себе Басира вживую: как тот стоит у своего массивного стола из дорогого дерева, курит папиросу, рассматривая город круглыми, навыкате глазами и разговаривая по громкой связи коммутатора. У самого Эчизена узкий, лисий прищур — и телефон, прижатый к уху.

— Я сделал тебе одолжение в счет старого знакомства, пригласив на разговор, а не послав к тебе Девантору, — говорит Басир. — Но это исключение, а не правило. Приструни своих щенков, и забудьте об оттисках. Их заберет Картель.

Когда Эчизен уже готов положить трубку, он говорит:

— И, Шишидо…

То, что он скажет, вполне предсказуемо.

— Этот мальчишка, — Эчизен слышит, как Басир неприязненно морщится, — Эйдан Рид. Если он снова работает на тебя, то отошли его. Он не нужен мне в этом городе. Слишком много проблем.

— Понятия не имею, о ком ты говоришь, — улыбается Эчизен и кладет трубку.

А потом раздраженно цокает языком, надевая очки в тонкой оправе, чтобы поднести к лицу телефон и пальцем пролистать до нужной записи. Затем он переводит взгляд на сливающегося с тенями Лестари в углу кельи:

— Времени больше нет. Вариантов тоже. Отправь его, пусть едет и разбирается. Мы должны узнать, где клише, быстрее этого старого ублюдка.

* * *

Несмотря на отдаленные звуки ночных кварталов, пробирающиеся через длинные и узкие оконные проемы, здесь тихо. Старые лодки, грязь, темень, сырость. Где-то, действуя на нервы, капает вода. Полки с пыльными коробками тянутся на все пятнадцать метров склада, спрятавшегося на южной окраине портовых доков.

Добраться сюда так, чтобы ни люди Церкви, ни гончие Картеля не проследили за ним, было той еще задачей: он не привык к такому темпу работы, когда из-за любого угла тебя может пристрелить какой-нибудь псих. Если верить статистике, психов здесь полный город.

Кирихара переступает с ноги на ногу, и ему кажется, что этот звук заполняет все помещение.

Время уходит. Со склада его должны были забрать два часа назад, но он еще здесь. Это раздражает.

Если уж быть до конца честным, ему не нравится находиться в этом городе одному. Ощущение, что Джакарта сожрет тебя, едва зазеваешься. Не город, а монстр.

На первых порах он настороженно вслушивается в каждый шорох, сжимая в мокрой ладони пистолет. Потом паранойя отступает, органы чувств чуть расслабляются, и он откладывает пистолет на ящик рядом, чтобы тот был в поле зрения. Тяжелый чемодан давит на острые колени, а тишина — на уши.

Еще через полчаса до него доносится шум.

Вскинув голову, Кирихара прислушивается: снаружи по гравию скрипит шинами подъезжающая машина. Едет вдоль дальней стены — он следит за светом фар, пробивающимся через прорезь окна. Потолок исчерчен ярко-желтыми полосами. Автомобиль заворачивает ко входу. Рука сама ложится на пистолет, и, подбирая кейс, Кирихара прячется за полками — там, где больше всего теней. Он крепче стискивает оружие, поднимая руку к плечу. С лязгом открывается тяжелая входная дверь.

— Эллиот? — раздается сосредоточенный голос. — Ты здесь?

Секундное напряжение отпускает, и Кирихара почти готов устыдиться, но останавливает себя: это не страх, а просто здравый смысл.

— Инспектор Арройо, — уважительно кивает он, выходя из тени и крепче прижимая к себе чемодан.

Мама воспитала его хорошо и научила здороваться со старшими. Инспектору Арройо уже в который раз не нравится то, чему мама учила Кирихару, и он вздыхает:

— Просто Эдгар, я же просил.

Он стоит в дверном проеме — знакомый силуэт в четких границах света с улицы. Темные волосы, уложенные назад, распахнутая цветастая рубашка поверх белой майки. Оружия не видно: скорее всего, оно в кобуре за спиной. Инспектор совсем не выделяется среди местных — такой же смуглый, с гладким моложавым лицом и восточными узорами на потертой рубашке. Можно принять и за гуляку, и за бандита. Идеальный вариант для Джакарты.

— Да, извините, — в который раз соглашается Кирихара. — Вы задержались. Что-то пошло не так?

Инспектор Арройо качает головой, упирая руки в бедра:

— Старший агент Бирч приказала выждать несколько часов, на всякий случай. Все получилось?

В целях безопасности они не выходили на связь. Кирихара выполнял приказ автономно, действуя по своему усмотрению. И хотя такая свобода никогда не приносила ему особого удовольствия, судя по чемодану в руках, у него получилось вполне достойно. Без лишней скромности.

Он кивает, проходя мимо инспектора к выходу.

— Да. Мы готовы выезжать?

— Подожди-подожди, они точно в этом кейсе? — инспектор хмурится, откидывая со лба волосы. На его красивом лице — желание проверить все прямо здесь, на месте. Кирихара не закатывает глаза только потому, что мама его хорошо воспитала. — Ты вскрыл его? — взгляд инспектора скользит вниз, к чемодану в руке Кирихары. — Давай я проверю.

Кирихара хмурится. Едва ли это хорошая идея. С чего это инспектор хочет проверить содержимое кейса прямо здесь, на грунте, когда по плану они должны уехать отсюда как можно быстрее?

— Я выполнил все по инструкции, — нудным бюрократическим тоном отвечает он, поправляя очки. — И в этой инструкции четко сказано, что повторно открывать чемодан можно только в условиях полной безопасности, инспектор.

Арройо слегка вскидывает брови. Волнение буквально стекает с его лица, как вода, и он удивленно тянет:

— Какое похвальное следование букве закона, Эллиот. Но мне кажется, Бирч не оценит, если мы привезем ей не оттиски, а чемодан, набитый поролоном. Согласен?

Кирихаре хочется съязвить, что он в состоянии определить, что перед ним: долларовые оттиски высшего качества или поролон, но вместо этого он оборачивается через плечо и медово улыбается, глядя на инспектора сверху вниз:

— Я ведь сказал, что произвел первичную проверку содержимого. Оттиски внутри. Тем более я полагаю, что старший агент Бирч куда больше не оценит, если нас убьют в глуши, застав с открытым чемоданом.

Арройо улыбается в ответ:

— Вас в академии только язвить старшим по званию учат, не иначе. — И смеется, проворачивая на пальце ключи. — Поехали, умник.

Авто на аренду обычно идеально вычищены. Это хорошо, особенно в Джакарте, где в два раза больше причин сомневаться в том, чем здесь занимались люди, платившие до тебя за эту «Элантру» миллион рупий за три дня. Пахнет химией, перебитой освежителем воздуха. Тихо работает радио.

Кирихара сидит, привалившись плечом к двери, наконец-то расслабив плечи. Он как раз методично протирает стекла очков, достав из чехла салфетку, когда Арройо, выруливая из темных переулков, спрашивает:

— Расскажешь мне, как прошло, — и насмешливо косится, — или изложишь в рапорте?

Огни едущих навстречу машин отбрасывают рваные блики на его лицо.

Он улыбается в ответ:

— А это приказ или вы за меня волнуетесь?

Арройо вздыхает:

— Эллиот.

Да ладно. Как будто Кирихара сам не знает, что с ним иногда бывает сложно, ей-богу.

Он вновь принимается протирать очки и, избавившись от улыбки, тоже вздыхает:

— Пришлось долго ждать, пока они друг друга перестреляют: устроили на пристани настоящее фаер-шоу. В остальном все шло по плану.

— Как тебе удалось в итоге отобрать оттиски у Картеля?

Кирихара недоуменно на него смотрит:

— Я не говорил, что чемодан остался у Картеля.

Арройо вскидывает брови, поворачиваясь к нему и заставляя нервничать. Кирихара и так не любит, когда за рулем оказывается кто-то другой, — это лишает чувства контроля над ситуацией, — а особенно когда водитель постоянно отвлекается от дороги.

— Китайцы?.. Нет? Да ладно. Церковь? Поразительно. — Арройо разворачивается обратно, хмыкая. — На той машине, где дежурил я, у них не было бы и шанса, если бы к ним не присоединились какие-то ребята с автоматами наперевес. Мне не удалось их сфотографировать, но наш мальчик-гений Николас сейчас пытается выяснить, кто это.

— На пристани было всего два человека из Церкви, — говорит Кирихара, наконец надевая очки обратно.

Мир снова становится четким, и теперь можно видеть искреннее удивление, отпечатавшееся у инспектора на лице:

— Всего два? И они смогли забрать оттиски?

— У Деванторы, — добавляет Кирихара и тут же жалеет, потому что Арройо снова поворачивается, комично тараща на него свои черные блестящие глаза.

— Двое против Деванторы? Я видел досье на него. Местные называют его Abadi. Переводится как «бессмертный».

Кирихара фыркает: по крайней мере, у него на глазах Девантора не умирал.

— Пока что они не ошибаются, — пожимает он плечами.

Все эти клички, которыми местные награждают кого не лень, порядком забавляют.

Кирихара тоже читал досье. Девантора родился на Суматре в богатой семье, но что-то в его воспитании пошло не по плану. После совершеннолетия его взяли на убийстве, и он отсидел несколько лет в столичной тюрьме, чтобы затем выйти, ограбить банк, подорвать фабрику своего деда и сбежать на Яву.

— Если быть точным, то с Деванторой дрался только один. — Кирихара качает головой. Он много слышал — и в частных разговорах, и в академии — о том, как происходят преступные разборки, но такое видел впервые. — Я помню состав Церкви: его в списках нет. Возможно, наемник. Я отобрал кейс у него, когда он уходил из порта.

— Насколько я знаю, Церковь не привлекает наемников. — Арройо задумчиво стучит пальцами по рулю. — Это закрытая организация. Они набирают молодых людей, практически подростков, и взращивают их на своих условиях. Со стороны туда не попадают. Вряд ли их епископ изменил своим принципам.

— Но если поиск оттисков для них — приоритетная задача?..

— Надо будет обсудить с Бирч. За тобой точно никто не следил?

Кирихара досадливо цокает про себя. Возвращаясь к политике абсолютной честности: он не рассчитывал, что именно в его точку привезут оттиски. Все были уверены, что конечным пунктом станет аэропорт: тот был куда более подходящей и безопасной целью. Кирихара даже слегка растерялся, когда прямо у него на глазах началось светопреставление. Успел и понервничать, и успокоиться, прежде чем догнал церковного наемника. Он знал, как работать со слежкой, но не в таких же условиях… И все же в итоге он все сделал правильно.

Это он и озвучивает.

— Хорошо, — вздыхает Арройо, а потом убирает руку с руля и треплет его по плечу. — Прости, Эллиот, никто не думал, что на первой же полевой миссии тебе придется пробираться под пулями.

Кирихара кивает и терпеливо ждет, пока инспектор уберет руку.

Надо же.

* * *

Их отель располагается в конце Джалан Джаксы — идеальное прикрытие: вокруг одни магазины, бары да недорогие гостиницы — недаром здесь самая большая концентрация туристов в городе. Время далеко за полночь, однако эта часть Джакарты живет своей жизнью, пестря неоновыми вывесками, цифровыми рекламами и слепящими глаза витринами. Они едут мимо, и Кирихара упирается лбом в стекло, попутно рассматривая город: не слишком отличается от привычных Нью-Йорка или Чикаго. Пальмовыми аллеями так и вовсе напоминает родной Майами. Тем не менее тут не обходится без особого азиатского колорита.

Лавки, торговцы, зазывалы, огромные компании пьяных молодых людей, женщины в цветастых платках, в хиджабах, трехколесные повозки, мопеды, хаотичные перекрестки, крошечные переулки с вывешенной на балконах одеждой, вывески на китайском, арабском, хинди, японском — огромное осиное гнездо.

— Пойдем, — мягко тормошит его инспектор, думая, видимо, что Кирихара задремал.

Возможно, его правда слегка разморило, потому что он не помнит, когда они остановились у тротуара напротив входа в гостиницу. Сонная тяжесть в мыслях вызывает раздражение, и Кирихара плотнее обхватывает ручку чемодана.

На последнем этаже тихо и пусто, и единственным звуком становится пиканье дверного датчика, когда Арройо прикладывает ключ-карту. В номере светло, за декоративной перегородкой видно фигуру, склонившуюся над столом в кухне. Кирихара ставит кейс у своих ног, но задевает зеркальный шкаф, и над целым строем ноутбуков вскидывается вихрастая темная голова.

— Эллиот! Инспектор!

У Николаса вид, будто он только что закрыл сессию, — впрочем, у него всегда такой вид. С отросшими волосами, в рубашке с коротким рукавом, застегнутой под горло, невинным веснушчатым лицом и в целом как вечный студент, Николас органично смотрится среди бесконечных проводов и горящих экранов.

— Николас, зови меня Эдгар, сколько раз можно вас просить.

— Инспектор, с возвращением. — В коридор вплывает гора мускулов: ткнешь иголкой — и лопнет, как шарик. — О, Кирихара! Ну как все прошло?

Кирихара, все так же стоя за спиной Арройо, закатывает глаза: попустительская манера Эйса так же невыносима, как и всегда (Николас хмыкает в кулак), а когда Эйс оборачивается, Кирихара встречает его вежливой улыбкой.

— Ну, привез я его живого, — шутит Арройо. — И да, Эллиот отлично справился: оттиски у нас.

— О! — уважительно восхищается Эйс, подходя к ним и — господи, держи свои руки при себе — хлопая Кирихару по плечу. — Молодец, Кирихара. Так держать! Родина может тобой гордиться!

Кирихара выдает самую вежливую из улыбок и пытается ускользнуть. Родина имеет право гордиться им, только если оплатит ему потом психотерапевта.

В номере царит приятная прохлада: кондиционер работает на полную. Кирихара порядком устает от здешнего климата и воздуха, в котором столько влаги, что ее можно выжать еще в одни Великие озера. Ему хочется поскорее сменить липкую рубашку и майку под ней, так что он направляется в спальню. Из коридора туда ведут деревянные арки: в начале и в конце.

Две двуспальные кровати, дешевые тумбочки с ночниками, потертый длинный ковер неприятного желтого цвета, скинутые в кучу чемоданы у стены. Большая часть багажа — техника и оружие. Если связать шнуры от их ноутбуков, можно спуститься до земли с одиннадцатого этажа.

Тем не менее сменные рубашки у Кирихары, естественно, есть. Он же не Николас, чтобы ходить в поло в горошек: в свои двадцать шесть он хочет выглядеть на двадцать шесть, а не на двенадцать.

— Где старший агент? — спрашивает он, присаживаясь перед своей сумкой и дергая молнию.

— Она в посольстве.

— Все еще? — вскидывает бровь Кирихара. Времени, должно быть, уже около двух ночи.

— Все еще. — Эйс выразительно пожимает плечами, плюхается на край кровати и откидывается назад, заложив руки за голову. — Там какие-то проблемы с выездом из страны.

Если Кирихара выглядел как офисный работник, Николас — как студент, а Арройо — как бандит, то Эйс сразу сдавал их всех с потрохами. Кирихара бы не удивился, если бы узнал, что девушки подсаживаются к Эйсу в барах с вопросом, не агент ли он случайно.

— Ну, расскажешь, как прошло, боец? — Он улыбается, и Кирихара не уверен, что сможет говорить с ним, не чихая и не вытирая слезящиеся глаза.

На восемьдесят процентов Эйс состоит из всеобъемлющего патриотизма и феноменального профессионализма. Остаток припадает на панибратское снисхождение, и вот как раз на этот компонент у Кирихары аллергия.

Ему не удается убрать с лица свое «не хочу», потому что смеется даже Арройо.

Отсмеявшись, он хлопает его по спине — прекратите уже трогать — и говорит:

— Да ладно, Эллиот. Все равно заносить в рапорт.

Это не помогает, но Николас тоже выглядит заинтересованным, так что Кирихара с неохотой пересказывает все с того момента, как Девантора начинает палить по машине церковного не пойми кого. Эйс отпускает глубоко профессиональные комментарии — его опыт полевой работы измеряется годами. Не выдавал бы он его в формате «а вот здесь лучше было бы», «в таких случаях тебе надо» и «ну ты все равно молодец», цены ему бы не было. Кирихара не хочет быть неблагодарным, но, кажется, все-таки хочет.

В этой передряге Эйсу пока не довелось даже оружия подержать. Кирихара бы с удовольствием поменялся с ним ролями.

Но не мог.

— Ты отлично справился, дружище, — кивает он. — Эх, был бы я там, поймал бы этого Девантору и…

— И отпустил бы, потому что на территории Индонезии у тебя нет полномочий, — хмыкает Кирихара, доставая сменную одежду, и встает с корточек.

Эйс с пониманием смеется, и в этом читается «ну да, замечтался, грешен». Арройо бросает на него взгляд из проема на кухню. И дураку понятно почему: чемодан все еще рядом с Кирихарой. Замечая этот взгляд, он практически чувствует, что вот сейчас начнется.

— Николас, — ласково зовет Арройо, — давай откроем кейс и сразу внесем серийные номера оттисков в реестр?

Николас стреляет в него глазами загнанного олененка.

— Заодно наконец-то посмотрим на них. Идеальные оттиски Карла Гринберга, — в его голосе уже проскальзывают нотки нетерпения.

Эйс заинтересованности не показывает, но то ли дело Арройо: у него профессиональный интерес, вытекающий из десяти лет работы с подделками разного уровня. Вот уж кто точно может оценить по достоинству произведение фальшивомонетнического искусства.

— При всем моем уважении, — открывает рот Кирихара; Арройо тут же смотрит на него укоризненным взглядом, будто говоря «я уже знаю, что ты хочешь сказать какую-то гадость, потому что ты их все начинаешь со своего уважения», — но у меня есть инструкции, отданные непосредственным начальством.

«И мое начальство не вы», — сияет, как надеется Кирихара, поперек его лба. Он даже не пытается скрыть недовольство действиями Арройо.

Слишком заметно, что излишне доброжелательный инспектор Арройо, пытающийся что-то контролировать вместо непосредственного начальства, его слегка раздражает? Ну, так и задумано.

— Эллиот, — Арройо шумно выдыхает, разглаживая складки на своей рубашке, и вдумчиво смотрит, но не продолжает.

— Да ладно тебе, Кирихара, — посмеивается Эйс. — Не всегда все получается делать по протоколу.

От одного этого голоса начинается мигрень.

— Какой же ты упрямый, — вздыхает инспектор, потирая переносицу. — Эллиот, я помню, что ты подчиняешься напрямую Бирч, и понимаю, что это твое первое задание. Ты волнуешься, стараешься во всем следовать правилам, но поверь моему опыту…

Его прерывает стук в дверь. Из коридора доносится на английском:

— Обслуживание номеров!

* * *

Как бы ни любила полоскать их пресса, они не дураки. Во всяком случае, инспектор Арройо уж точно.

— Кто-нибудь заказывал? — от того, как быстро он из расслабленного и мягкого становится строгим и цепким, Кирихаре не по себе. Будто бы мышкой ползунок сдвинули.

И все-таки Арройо отнюдь не так прост, как кажется на первый взгляд.

Все переглядываются, отрицательно качают головами.

— Я откро…

— Подождите, — останавливает его Кирихара, тут же оглядываясь по сторонам. В углу комнаты стоит высокий шкаф, почти упирающийся в потолок, — без стула дотянуться до верхушки может только Кирихара со своими метр девяносто плюс. В два движения он засовывает кейс на шкаф так, чтобы его не было видно.

Арройо одобрительно кивает:

— Джунед, давай.

Эйс — он же Азис Джунед, о чем все за приклеившейся кличкой забывают, — убрав одну руку за спину, идет открывать. Кирихара ногой двигает чемодан в сторону, а Николас, который оружие вообще никогда в руках не держал, напряженно следит за происходящим со своего кресла — видна только темная макушка.

Эйс дергает ручку и открывает.

Коридор пуст. Перед ними — дверь в тысяча сто восьмой и бежевые стены с темными панелями, разбегающиеся в обе стороны.

И Кирихаре это не нравится. Он хочет сказать Эйсу: «стой!» — когда тот оборачивается к ним и начинает закрывать дверь.

Кирихара видит взмах чьей-то смуглой руки с пистолетом. Эйса со спины пытаются ударить по затылку — в последний момент он уворачивается. Его все равно скручивают, вытаскивают пистолет из-за пояса его штанов и приставляют к горлу.

— Стоим, не двигаемся, не дышим, — мрачно предупреждает мужчина в дверях. — Иначе сами понимаете.

— Руки поднимите! — кто-то низко горланит из-за его спины.

— Инсп… — тихо начинает Кирихара, не отводя взгляд от дула, прижатого к сонной артерии Эйса.

Вот тебе и профессионал.

— Тихо! — обрывает тот и поднимает обе руки. — Делай, что говорят.

Твою мать. Кирихара сглатывает. Ему хочется выругаться, но вместо этого он, как и Арройо, поднимает обе руки, а пистолет проворачивает на указательном пальце так, чтобы тот висел на тыльной стороне ладони дулом в потолок.

Он прекрасно понимает, что, кроме него, никто не мог привести сюда чужаков на хвосте.

— Молодцы, — будничным тоном хвалит их бугай, держащий Эйса перед собой как щит. — Нам пришлось как следует подождать, чтобы вы привели нас сюда, так что батарейка у нашего терпения села. Не надо усложнять никому жизнь. Пистолеты медленно опускаем, не дергаемся и подталкиваем ногой ко мне.

Как будто им не знакома эта процедура.

Они все выполняют указания, будто списанные с учебника, и выпрямляются. Кирихара косится на Николаса — того грубо поднимают с кресла и толкают к ним.

Замечательное продолжение вечера, просто чудесное. Обязательно все должно было полететь к чертям… так по-идиотски.

Мужчина одобрительно кивает:

— Выстроиться вдоль стены. Руки за голову, ноги расставить. И без глупостей!

Кирихара прижимается лопатками к стене, чувствуя, как мысли лихорадочно носятся внутри головы: нужно что-то придумать, и срочно. Он стреляет взглядом в незваного гостя, пытаясь конструктивно анализировать ситуацию.

Незваному гостю далеко за тридцать, он широк в плечах и абсолютно точно местный или около: слишком плохой у него английский. Мощные руки, которые могут свернуть шею на раз-два, оружие держит привычно и уверенно.

Он отходит в угол, освобождая проход. Когда в номере появляются еще двое, становится тесно. Краем глаза Кирихара замечает, что в гостиничном коридоре остается здоровяк с угрожающей мордой, бородкой и длинными волосами. Он дожидается кивка от главного и прикрывает дверь.

— Масао, подбери оружие, — приказывает главный и обращается к Эйсу: — А ты, мужик, не дергайся.

Тощий мужичок хулиганистого вида с неаккуратно покрашенным хохолком и в футболке с цветастой надписью на китайском наклоняется, сгребая их пистолеты. Еще один бандит — высокая худая жердь с постной миной — становится по правую руку от главного, небрежно держа пистолет перед собой. И Кирихару посещает внезапное желание, чтобы тот случайно сам прострелил себе ногу — им всем сегодня не хватает повода посмеяться.

— Итак, — продолжает на английском главный, — первый вопрос: где чемодан?

— Ты ведь не ждешь, что мы скажем, — переходит на индонезийский Арройо. Главный удивленно вскидывает брови, будто не ожидал от него такого, а потом хочет ответить, но Арройо продолжает. Он выглядит абсолютно спокойным, когда кивком головы отбрасывает свесившиеся на лицо волосы и говорит: — Вы — не самая большая наша проблема, даже если чемодан у нас.

— Масао, — обрывает главный, не сводя с него глаз. — Иди, проверь спальню.

— Вы не Картель, не Триада, не Церковь, — будничным тоном перечисляет инспектор. — А это, как все мы знаем, основные претенденты на оттиски.

Один у дверей, трое в коридоре, двое в комнате. Шесть человек.

— А ты смекалистый, — замечает главный, рыская взглядом по комнате.

Арройо слегка улыбается:

— Да, это одна из моих сильных сторон.

— Быть смекалистым?

— Да. И вот знаете, стою я тут, на прицеле, и становлюсь еще смекалистее: ты тут явно чувствуешь себя главным. Это твои люди. Но такая маленькая банда не может рассчитывать на то, чтобы самим наладить производство, даже если скроется с глаз Картеля. И продать тоже не сможет, потому что Басир не придет покупать, а пришлет Девантору забрать у вас оттиски силой. Именно поэтому ни одна мелкая группировка и не ввязывается в эту гонку… И вот такой уж я смекалистый, что задаюсь вопросом: не стоит ли за тобой рыба покрупнее?

Инспектор ставит интересные вопросы, будучи под дулом нескольких пистолетов; Кирихара бы додумался до этого только после того, как схлынул адреналин, а бандиты скрылись восвояси. Им повезло, что Арройо — не Кирихара. Тот играючи делает лица громил мрачными, будто вплотную подбираясь к их секретам.

— Масао? — зовет главный. — Ну что там?

— Ищем!

Ищите-ищите. Вы тут все Кирихаре по плечо. Возьмите табуреточку, так дело быстрее пойдет.

— Хотите послушать мои предположения? — учтиво предлагает Арройо.

Впрочем, этот парень тоже умеет противно улыбаться:

— Спасибо, пошел ты.

А потом из комнаты слышится голос:

— Нашел! — Масао появляется в арочном проеме. Может, они невысокие, но, когда дело касается обысков, знают, что делают. — Кэп, а еще у них там целый оружейный склад.

Кирихара поджимает губы и пытается думать. Николас явно не успел все позакрывать, а заставка с эмблемой будто бы для слепых специально рисовалась…

— Ну, тогда моя очередь, — главарь снова улыбается. Видимо, Арройо своей демагогией успевает вывести его из себя и теперь он хочет отыграться. — Но в предположениях я плох. Просто предпочитаю получать ответы. — Он упирает пистолет под горло Арройо, заставляя его поднять лицо. — Расскажите-ка мне, любезный, кто вы такие?

Если бы Кирихара был опытным агентом, он бы мог кинуться к Эйсу и вырвать оружие у бородача: главный не смотрит, руки Масао заняты кейсом. Но Кирихара — Кирихара так не умеет. Он слишком неопытен для таких маневров.

— У них тут еще и компьютерная выставка, — присвистывает коротышка с крашеной челкой, направляясь к столу в конце коридора.

В следующую секунду Эйс неожиданно ловко для своей комплекции изворачивается, бьет своего конвоира, тут же — главного острым локтем под дых и отнимает пистолет.

А еще через секунду раздается выстрел.

Кирихара не догадывается выхватить из чужих рук свой пистолет, потому что ищет взглядом последствия выстрела, зато успевает инспектор: награждает тощего с хохолком прицельным хуком справа и выдергивает у него пушку.

Пальба по всем поверхностям начинается мгновенно.

— Пригнитесь! — рявкает Арройо, прячась за шкаф.

Белый как простыня Николас забивается за кресло, Кирихара ныряет вниз, нашаривает чужой «Вальтер» и начинает палить бандитам по ногам.

Оказывается, Эйс прострелил бедро мрачнорожему и теперь тот заливает кровью коврик. Из-за косяка открытой в коридор двери огневую поддержку своим оказывает здоровяк с бородой. Кирихара щурится сквозь очки, вытягивает обе руки и палит навскидку в нужную сторону; бородач чертыхается и скрывается.

— Уходим, — рявкает главный и, прежде чем отступить вместе с остальными за порог, делает несколько выстрелов в угол, где стоит Арройо. — Гема, прикрой!

— Эллиот, прикрой! — в свою очередь приказывает Арройо. — Джунед, со мной!

Кирихара и Эйс действуют почти синхронно, подрываясь со своих мест и пытаясь прострелить чью-то голову, выглядывающую из-за двери, чтобы проложить себе путь из номера. Масао успевает перебросить чемодан прямо в руки здоровяку — слаженно работают, не поспоришь, просто футбольная команда.

Арройо и Эйс срываются следом. Из каких соображений за ними устремляется Кирихара — он сам не знает. Ясно, что они не успеют — бандиты почти оторвались — и что даже втроем против шестерых у них нет шансов. Это наверняка понимает и инспектор. Они добегают до конца коридора и расстаются у лифта: Арройо и Эйс продолжают преследовать похитителей по правой лестнице, а Кирихаре остается та, что слева.

Ни шанса на успех, но он все равно сломя голову, рискуя переломать ноги, бежит в обход — только мелькают таблички с этажами и двери номеров. На четвертом этаже он оступается и чуть не летит кубарем вниз, на третьем в сотый раз жалеет, что ввязался во все это, на втором, кажется, слышит вдалеке пальбу. А врываясь в холл на первом, видит спины и искренне надеется, что на втором ему просто показалось: Арройо и Эйса нигде не видно.

Кирихара сбивает ночных посетителей, перепрыгивает тележку с чемоданами, успевая на ходу поправить съезжающие очки, — и вылетает на улицу. Последнего из бандитов, Масао, подтягивают в кузов набирающего скорость пикапа. Отъезжая, тот задорно мигает габаритными огнями, которые красными зигзагами расплываются в оставшихся после тропического дождя лужах.

— Твою мать! — Кирихара пинает клумбу.

* * *

Когда все возвращаются, номер выглядит почти как прежде, даже окно уцелело. Зато все их вещи выпотрошены, будто по комнате прошелся ураган: искали на совесть, даже и не скажешь, что бандиты, а не профи. Только дырки от пуль дополняют паршивый дизайн; как не разбили окно — загадка.

— Инспектор, — Кирихара поднимает взгляд на Арройо, — я приношу свои извинения. Это полностью моя вина. Вероятно, у них была та же стратегия и кто-то отследил меня после порта.

Ощущать себя тупым он ненавидит, но злиться здесь можно только на себя и свою некомпетентность.

— Эллиот, — Арройо предсказуемо дружелюбно хлопает его по плечу, — тебя взяли на эту операцию оценить оттиски — никто не ожидает от тебя навыков зеленого берета.

— Не думаю, что начальству будет до этого дело, — разочарованно замечает Эйс. Чья-то шальная пуля задела ему плечо — вроде ничего серьезного, царапина, но Николас, разрезав ему рукав футболки, промывает рану.

— Вот насчет начальства вам точно беспокоиться не надо, — уверенно заявляет Арройо, упирая руки в бока, — с этим я сам разберусь. Лучше побеспокоиться о том, что мы доложим Бирч…

По комнате прокатывается единодушный стон. Кирихара молчит, но исключительно из гордости.

Тема оказывается животрепещущей, и они добрых десять минут обсуждают ее, прогнозируя реакцию начальницы. Даже Арройо, состоящий с ней в крепких дружеских отношениях, предсказывает «разочарование на лице» и сетует, что в номере нет мини-бара. Они как раз переходят к обсуждению того, что им теперь делать, когда их прерывают.

Раздается стук в дверь.

* * *

— Обслуживание номеров! — горланит звучный, низкий мужской голос; инспектор Арройо смотрит на дверь так, будто та объявила, что ей это надоело и она увольняется.

Кирихара думает: ну, вряд ли это бандиты вернулись извиняться.

Кирихара думает: это или дурацкая шутка, или просто совпадение.

Кирихара думает: на веселый розыгрыш смахивает мало.

— Они шутят, что ли, — бормочет Арройо, заряжая новую обойму. — Николас, выключи технику. И сиди на кухне.

— Кто «они»? — спрашивает Кирихара, прячась за аркой, ведущей в спальню, и вскидывая пистолет.

Арройо качает головой:

— Вот сейчас и посмотрим. Всем тихо.

Кирихара мрачно ищет плюсы. Ну, как минимум, если это снова окажется кто-то с желанием прострелить в них пару дыр и забрать заветный чемодан, то с последним у этого кого-то уже точно ничего не получится. Кроме жизней невезучих борцов с фальшивомонетчиками, здесь забирать нечего.

Арройо проворачивает замок, прислоняется спиной к стене и ударом резко распахивает дверь.

— Блин, по носу, чувак! — низкий голос теперь звучит очень высоко и чуть ли не визгливо. — Больно!

— О-о-о, тебе наваляла дверь, — второй голос, тоже мужской.

Изумленное до крайности выражение лица Арройо бесценно.

— Да кто же знал, что она открывается наружу!

— Все в курсе, тебе не сказали?

— Харэ издеваться.

— Ладно, тогда давай стрелять.

Сказано — сделано, хоть кто-то здесь отвечает за свои слова. Выстрелили бы друг в друга — цены бы им не было. Пули влетают в дверной проем. Второго захода ранее уцелевшее окно не выдерживает. Раздается звон.

Гости — с типичным для местных флером сумасшествия и пистолетами — синхронно вламываются следом. Арройо делает несколько выстрелов и ныряет за софу. Кирихара прячется обратно за косяк и палит из пистолета, когда ближайший из них, бритоголовый мужик (косая сажень в плечах, с мощными бицепсами, обтянутыми футболкой с огромной рожей Дэдпула поперек груди), равняется с его укрытием. Не попадает. Руки отвратительно дрожат, ладони мокнут, тугой курок больно врезается в палец. Кирихара занимается финансами, Кирихара не создан для полевой работы. Позади него со стены падает картина.

— Вот это ты длинный, — неуместно окая, выдает человек, из которого можно слепить двух таких длинных Кирихар и даже на маленького Николаса останется.

Вот это ты широкий, думает Кирихара.

Мужик в дурацкой футболке лихо разворачивается и наставляет на него пистолеты. Кирихара пятится, пытаясь понять, за чем бы укрыться, и ныряет в проход между кроватями, стреляя бандиту в ноги и не давая подойти ближе.

За решетчатой перегородкой бьется стекло и шумно ругаются, но никто не стреляет: инспектор Арройо хорош в рукопашном. Кирихара слышит хруст и глухие удары, видит мельтешащие силуэты. Они несколько раз роняют друг друга (кто кого — непонятно, потому что Кирихара слишком занят попытками не дать себя убить), огибают перегородку и заходят с тыла. Арройо делает подсечку, противник подпрыгивает, отвечая ударом в челюсть. Следя за ними, Кирихара теряет несколько секунд, за которые накачанный парень успевает подобраться к нему, зато наконец узнает.

— Инспектор, это… — И Кирихара слишком умен, чтобы растягивать эту реплику в киношную сцену «Это он! — Кто он? — Тот самый!», поэтому выпаливает максимально быстро: — Это у него я забрал чемодан в порту!

«Это у него» — в смысле у лохматого, с которым у инспектора сейчас раунд.

Арройо замирает. Стоит отдать ему должное: он держит этого лохматого между собой и накачанным парнем в тупой футболке — стратегически верное решение и живой щит на случай пальбы.

Который совершенно не спасет Кирихару в случае нападения, и поэтому у него трясутся поджилки. Потому что он все еще лежит, опершись на локти, в проходе между двумя кроватями, а над ним стоит человек, который по габаритам и на человека-то похож слабо.

— Бо, стой! — внезапно выдает тот, что был в порту, задирая подбородок и неотрывно глядя на Кирихару. У него оказываются безумная прическа и футболка с Человеком-пауком, видимо парная к Дэдпулу.

Арройо так и стоит, заведя ему руки за спину и заставив согнуться до пола. Кирихара даже порадовался бы за команду в черных костюмах, но у команды в идиотских футболках тоже есть преимущество, и это преимущество — он сам, валяющийся на полу под дулом пистолета.

— А? Что? — переспрашивает качок с Дэдпулом. Нет ничего хуже, чем назвать кого-то таких размеров «Бо»; это как тупые прозвища из кино типа Малыша Чакки для кого-то за два метра ростом.

— Это он! — восклицает лохматый, пытаясь выпрямиться, а потом снова скрючиваясь, не в силах игнорировать факт нечеловеческой боли в суставах. — Длинноногая блондинка из порта!

Кирихара бы хотел возмутиться — состроить презрительную гримасу и переспросить, как он только что его назвал, потому что это настолько тупо и унизительно, что я не могу поверить, — но он все еще на, черт побери, прицеле.

— Я думал, это была девица. — Бо… фу, господи, нет, накачанный парень чешет затылок. — Хочешь — забирай. Он, видимо, только валяться и может. Моим навыкам требуется противник получше!

— О, дружище, сомнений нет. Но тут такое дело…

— Ну-ка.

— Мы это… сдаемся, — внезапно выдает лохматый.

Все остальные в комнате удивляются вместе с Бо. Кирихаре вообще кажется, что он ослышался.

— Что? Чувак, ты думае…

— Говорю, мы сдаемся.

Да что тут происходит?

— Точно сдаемся?

— Точнее только выстрелы Купидона в мое сердце каждый раз, когда я вижу тебя.

— Брат!

— Брат. — Лохматый задирает голову и смотрит через плечо на инспектора. — Так вот, мы сдаемся. Беспомощны и готовы к страданиям.

Что. Это. Было.

Кирихара подтягивает к себе ноги и медленно встает — так же медленно, как качок убирает пушку. Они неотрывно смотрят друг на друга, а мысль, что тут какой-то подвох и их всех сейчас перестреляют, никак не выходит у Кирихары из головы.

— А светленький может связать меня в личном порядке?

Кирихара помимо воли отвлекается на лохматого.

— Не паясничай, — приказным тоном говорит инспектор. — Джунед, наручники.

* * *

Непрошеных гостей сажают спина к спине и сковывают сзади наручниками. Кирихара настоятельно советует Арройо натянуть лохматому на голову мешок, а лучше — еще после парочки вульгарных шуток — полиэтиленовый пакет.

— Без ножа режешь, — вальяжно вытягивает ноги тот.

В нем не меньше шести футов роста, загорелый, поджарый. Куда худощавее, чем его напарник — у того футболка даром что на груди не лопается, — но Кирихаре все равно не хотелось бы получить хук такой рукой. Черты лица грубоватые: высокий лоб, широкие скулы, острые скосы челюсти. Правда, все это украшено синяками и ссадинами. На виске виден свежий кровоподтек: кажется, работа Кирихары. И все же он задирает голову и нахально откидывается на стуле, будто он не в плену, а в баре и готовится вот-вот кого-нибудь снять.

Демонстративно, картинно, показательно.

Кирихара не уверен, что может испытывать неловкость, но когда тебя при коллегах выбирают мальчиком, с которым будут заигрывать, чтобы всех побесить, это уже слишком. Хорошо, что Арройо — слишком толерантный, Эйс — слишком недалекий, а Николас — слишком Николас и весь этот цирк они дружно игнорируют. Не было бы в этом намека на передачу Кирихары на растерзание, цены бы его коллегам не было.

— Какая досада. — Кирихара многозначительно морщит нос, еще раз проверяет наручники и отходит в сторону.

Арройо присаживается на край тумбы, а Эйс наворачивает круги, будто бы только он может удержать пленников от побега. Кирихара опускается на подлокотник дивана, а два героя дня разваливаются на стульях так, будто в любой момент могут встать и уйти.

— Эллиот, — прокашливается Николас, нервно поглядывая на них. Они ему не нравятся, и Кирихара с ним солидарен. — Вот, бери второй.

Он протягивает Кирихаре пистолет — не служебный, видимо, кто-то из бандитских гостей обронил. Кирихара пихает тот в кобуру. Вполне возможно, Николас прав: кто знает, что могут выкинуть эти два типа, если уж им пришло в голову сдаться.

— Спасибо, — кивает он.

— Итак, начнем, — размеренно говорит Арройо. На часах три утра, самое время для допроса, почему бы и нет. — Кто вы?

— О, а вы кто? — переспрашивает качок, пытаясь сделать руками какой-то жест, но только со звоном ударяясь наручниками о наручники своего напарника.

— Здесь мы задаем вопросы, — возражает Эйс. Иногда Кирихаре кажется, что это перекачанное тело пилотирует нейросеть, обученная на второсортных боевиках.

Все силы уходят на то, чтобы не закатить глаза. Если Кирихара будет порываться это сделать каждый раз, когда хочется, то к концу задания заработает косоглазие.

Лохматый неожиданно прикрывает глаза и тянет загробным голосом:

— Секунду, Бо… кажется, я вижу…

— Неужели? — трепещущим шепотом переспрашивает Бо. (Это сокращение от его имени? Или от какого-то ругательства?)

— Да, я вижу это… Флаг… Звезды… Мерзкий президент…

Кирихара смотрит на Николаса. Николас смотрит на Кирихару. Они понимают друг друга без слов.

— Ю Эс Эй! Невероятно! Но как же ты догадался? — нарочито шокированно реагирует Бо.

— Я поведаю тебе. — Лохматый расслабленно закидывает ногу на ногу и устраивается поудобнее. Кирихара представляет, как, должно быть, затекли у него руки, и внутренне злорадствует. — Слышал эту их «эр»?

Второй ненадолго задумывается, а потом принимается горячо кивать:

— Слушай, да. Американцы, без базара. У этого Капитана Америка стопудовый иллинойский акцент. Я в таком шарю, бро.

— Ты был в Иллинойсе? — оглядывается на него лохматый с таким видом, будто готов вот-вот уличить в измене. — Когда это ты успел?

Тот охотно отвечает:

— Лет… пять назад? И в Нью-Йорке еще сидел аж с пятью ребятками из Чикаго и Ороры. — «Смотри мне», — комментирует его дружок. — Банда у них, что ль, какая была, не помню, то ли «Краш», то ли «Смэш», что-то такое, классное. А блондинка твоя, — он кивает на него, Кирихару, и внимание этого фаната стероидов было самым последним пунктом в его списке желаний, — южанка, как пить дать.

— О, южаночки — это моя слабость… Кхм, так вот, — лохматый делает вид, что перебивает сам себя, — тот — инспектор, но они явно вылезли не из «Полиции Майами». — Он не собирается, похоже, переключаться на серьезный тон. Речь все такая же ленивая и насмешливая. — Хорошая аппаратурка, но гоняются за скрижалями. Не ЦРУ, ЦРУ тут делать нечего. Вообще я ставлю на юэсэсовцев…

Николас на кухне ойкает, а Кирихара прикрывает ладонью лоб и видит, как на лице этого индюка появляется самодовольная ухмылка:

— Они ж у нас главные по фальшивомонетничеству в прекрасной демократической Америке. Ой, ничего не говорите, шпионы, я ж угадал.

Ты ж бесишь.

Арройо, дергая пуговицу на рубашке, улыбается той своей улыбкой, за которой следует побоище, а потом пододвигает к себе стул и садится верхом.

— Ну, тогда давайте знакомиться. Уполномоченный инспектор по линии выявления фальшивых денег. — Он улыбается, наклоняя голову, и это выглядело бы вполне дружелюбно, если бы у него в руках не было пистолета. — Агент Секретной службы США, Эдгар Арройо. Теперь ваша очередь.

Арройо, видимо, делится самой очевидной и, на его взгляд, безобидной информацией, будто бы бросает кость собаке, выдавая это за рукопожатие перед обоюдным сотрудничеством; раскрывать имена остальных, не имея стопроцентной договоренности сесть в кружок и устроить вечер откровений, — не очень умная идея.

— Сначала скажите, как зовут вон того красавчика, — лохматый мотает головой в сторону Кирихары.

Тот изгибает губы в улыбке, которой можно перетравить мышей в ресторанчике в недрах китайского квартала, и вставляет из своего диванного угла:

— Это лишнее.

— Да ладно тебе, котенок, — щурится лохматый. Николас прижимает ладонь к лицу: видимо, старается не ржать, предатель. В довершение — сочувствующий взгляд от Арройо. Осуждающе на это непотребство смотрит только Эйс — не та поддержка, которой искал Кирихара.

— Настоятельно прошу вас это прекратить, — он хмурится, массируя пострадавшее в потасовке запястье.

— Ты совсем молодой, сколько тебе? Лет двадцать с лишним? — начинает лохматый. Если сейчас последует еще один сеанс глубокой аналитики, Кирихара просто возьмет и выйдет подышать в коридор. — Ты плохо стреляешь, — ауч, еще и Эйс кривится типа «да, но у тебя есть свои сильные стороны», — весьма никчемно пытался заползти под кровать, — у Николаса на лице: «Эллиот, все хорошо, он просто не понял твой план», — и вообще, в бою пользы от тебя никакой, — Арройо смотрит проникновенным взглядом «мы ценим тебя за твой богатый внутренний мир». — Значит, ты специалист по финансам, и если твои навыки обращения с деньгами обратно пропорциональны боевым, то ты лучший специалист по финансам, которого я видел за свою жизнь.

— И почему же мой плохой прицел не может быть всего лишь трюком для отвлечения внимания от моих впечатляющих умственных способностей? — из чистого упрямства вскидывает брови Кирихара, которому срочно необходимо реабилитироваться хотя бы в своих глазах.

— Твое симпатичное личико справляется с этим лучше, — улыбается непричесанный мудак. — Но в бою от него никакой пользы.

И вот тут Кирихара оторопело замирает. С каждой секундой этого молчания его брови поднимаются выше и выше. Он привык разбрасываться шутливыми (нет) оскорблениями, но сейчас он и сам не понимает, заигрывают с ним или пытаются унизить. От злости он даже не находит что ответить.

— Тот веснушчатый азиатик — айтишник, а этот огромный (Бо, смотри, он почти с тебя размером) — очевидно, полевик. А где ваше начальство?

Арройо дергает бровью. Кирихара не скрипит зубами только потому, что это подбросило бы дровишек в костер нелицеприятных комментариев. Как хорошо, что у него нормально не только с пресловутыми интеллектуальными способностями, но еще и со сдерживанием эмоций.

Лохматый самодовольно улыбается. Остается только надеяться, что у него настолько перехватит дыхание от собственной невероятности, что он задохнется.

— Почему вы решили, что есть кто-то еще? — Арройо делает ничего не выражающее лицо.

— Ты серьезно? — лохматый хмыкает.

Его притихший товарищ по заключению вставляет:

— Бро, давай я. А то они уже поняли, что ты крутой, но я же тоже крутой, а они об этом пока не в курсе.

Если вы оба такие крутые, то почему сидите тут в наручниках?

— Блондиночка, — кивок на Кирихару, — абсолютно бесполезна в бою, а пацаненок с веснушками — айтишник. Капитан Америка мне нравится, он мощь. Да и ты, инспектор, классно машешь кулаками, это ушу или что? Итого вас, классно дерущихся, — двое. Даже если вас прислали для первичной разведки, этого мало. Есть еще кто-то. И этот кто-то — ваш большой босс, потому что в таких случаях во главе группы ставят полевого агента, а не инспектора по линии выявления или как там тебя, забыл, прости, я не специально.

— Ничего страшного. — Кирихаре видно, как Арройо морщится, прикрываясь ладонью, но, когда поднимает голову, губы уже изогнуты в вежливой улыбке. — А теперь поговорим о вас.

— Ой, не, — говорит качок, тоже оказавшийся крутым.

— Да ну что о нас? Мы так, бандиты мелкого пошиба, ничего особенного, — улыбается лохматый.

— Криминальные низы.

— Криминальное дно, низы повыше.

— Не хотите, понятно, — дружелюбно (мурашки по коже от жути) улыбается Арройо, не сводя с них глаз. Рука с пистолетом лежит на спинке стула. — Ник, вбей в базу «иллинойские банды, попавшиеся в Нью-Йорке в отрезке с десятого года по двенадцатый».

— Искать перекрестно с «Бо»? — уточняет Николас.

По лицу этих двоих понятно, что что-то идет не по их плану.

— А вы неглупенькие, — недружелюбно смеется лохматый; сказал, будто грязью облил. Умник доморощенный. — Секретная служба идиотов не набирает, да? И смотри, специально ведь именно этнических азиатов послали, а не белых в черных костюмчиках.

Каким бы раздражающим ни был этот парень, он снова угадал: всех участников операции сорвали с ближайших к Индонезии баз, ссылаясь на срочность.

— Светленький, правда, так себе азиат, хотя, конечно, слегка похож.

Светленький.

— Наш агент так сильно не дает вам покоя, — без вопросительной интонации говорит Арройо.

С одной стороны, Кирихара благодарен ему за общий подтекст «отстань от моего подчиненного», с другой — кажется, сказано это человеку, который воспринимает «отстань» только как «старайся получше».

— Посмотрите на эти ноги, — с удовольствием тянет пленник, и Кирихаре от его взгляда хочется их подобрать, — разве тут можно успокоиться? Разве тут можно устоять?

У этого парня или все очень плохо с чувством юмора, или настолько хорошо, что ему приходится шифроваться под очень плохо, — Кирихара еще не решил. Тот ему подмигивает. Кирихара и бровью не ведет — встает с подлокотника и, не выпуская из рук пистолет, идет подальше от спальни — к Николасу. Николас поднимает на него взгляд, полный сочувствия.

Кухня отделена от спальни не сплошной стеной, а гипсокартонной перегородкой с ромбовидными просветами. Впрочем, лучше, чем ничего.

На экране ноутбука Николаса с сумасшедшей скоростью мелькают окошки, то и дело где-то высвечиваются совпадения и какие-то кодовые пометки. База заключенных «Райкерса», понимает Кирихара. Он пару раз слышал о ней, преимущественно благодаря преданным огласке фактам насилия над заключенными. Тюрьма как тюрьма — даром что на острове посреди Гудзона.

Программа находит Николасу несколько десятков заключенных: видимо, каждый из них в разное время сидел с разными головорезами из Иллинойса. Дальше тот работает вручную, и Кирихара со слабым интересом наблюдает за процессом фильтрации, принимая во внимание только фотографии. Этот араб, этот без глаза, тот слишком старый, этот — молодой, у этого лицо слишком умное, а вот этот — о.

— О, — тихо вторит Николас.

— Нашли? — Арройо поворачивает голову к ним, не упуская пленников из внимания.

Кирихара кивает, глядя на экран. Портретная фотография в профиль и анфас, общая сводка с нескольких ресурсов включая базу розыска Интерпола и досье, приложенное к делу в архиве «Райкерса». Он бегает глазами по строчкам, Арройо просит:

— Эллиот, читай вслух.

И он читает сначала:

— Диего Боргес, — делано ленивым тоном. — Тридцать четыре года, страна рождения — Боливия, Ла-Пас, двадцатое сентября восемьдесят второго. Не окончил школу… — Он останавливается от удивления и вскидывает брови. Ладно… Ладно. Может быть, он поторопился с выводами и внешность бывает обманчива, потому что…

— Эллиот? — настороженно спрашивает Арройо.

Кирихара медленно продолжает:

— Не окончил школу. В девяносто седьмом году был недобор войск, поэтому власти объявили призыв с пятнадцати лет. Записался в добровольцы, отслужил, после восемнадцати начал служить по контракту.

— Так он военный?

— В двухтысячном начал службу в эскортных силах Военно-воздушных войск Боливии на военной базе «Фронтера Рохо» в составе третьей авиационной флотилии. Был пилотом единственного в стране Canadair AT-33A. — С каждой строчкой этого досье Кирихара все больше не хочет читать дальше. — К две тысячи седьмому дослужился до звания капитана второго ранга… В двадцать пять лет.

Звучит то ли нелепо, то ли невероятно.

— Погоди, за семь лет?

— Тут есть несколько приложений, минутку…

— Да я вам сам все могу рассказать! — громко и расстроенно встревает Диего Боргес, тридцать четыре года, бывший пилот истребителя.

— Замолчите, — почти вежливо шикает на него Арройо.

— Тут нет никакой информации о заслугах перед страной… Но указано, что с пятого по девятый год проходил службу в Мексике. — Кирихара замолкает. Этого тут не указано, но все прекрасно понимают, что происходило в нулевых в Мексике. Даже Кирихара.

Война наркокартелей, в которой погибло более пятидесяти тысяч человек, была огромным учебным блоком в программе академии.

— Участвовал в операции «Гиперион» совместно с американской армией на территории Афганистана в 2008-м. Судя по датам, эта информация была рассекречена только в 2016-м…

Кровавая баня в Мексике. Военные операции в Афганистане. Все это слишком далеко от его мира цифр и ломаных кривых на биржевых графиках.

— Что-то еще есть? — непринужденно спрашивает Арройо.

— Да. В мае восьмого года, по официальным документам, дезертировал, не дослужив трех лет до истечения срока контракта. Если верить предоставленной информации, на территории Боливии больше не объявлялся, зато засветился в других странах.

— Каких?

Кирихара несколько секунд скептически крутит бегунок, а потом вздыхает. Ему не по себе, но он тщательно пытается скрыть это.

— Я до завтрашнего дня зачитывать буду, инспектор. Тут пятьдесят восемь стран.

— Сколько?

— Сколько?

— Сколько?! — придуриваясь, вторит лохматый.

Здоровяк довольно смеется.

— Он в розыске в пятидесяти восьми странах, — повторяет Кирихара, пытаясь не думать о том, что находится с этим человеком в одном помещении. — Грабеж, подозрение на террористическую деятельность, участие в революционных бунтах, пиратство, заказные убийства, работа на преступные картели… Он наемник. Сидел один раз, в девятом году, в «Райкерсе», как оказалось позже — под чужим именем, сбежал в десятом. Судя по расследованию, вручную переплыл пролив и пробрался в грузовой отсек самолета, улетающий из Ла-Гуардии.

— Классно я их, да, — хмыкает объект розыска в пятидесяти восьми странах. Кирихара отрывается от компьютера и снова оглядывает его. Он смахивает на идиота, но идиот не дослужится до капитана в двадцать пять и не сможет так виртуозно бегать от правительств нескольких десятков стран.

— Умеете удивлять, — сдержанно замечает Арройо.

Диего Боргес расцветает:

— Да-а, это я могу!

— Ладно, а что-нибудь насчет вот этого кадра, — инспектор кивает в сторону придурка, — есть?

— Ну, — Кирихара снова оборачивается к компьютеру, — тут сказано, что Диего Боргес — лидер собственной группировки без постоянного названия. Члены группы: Зандли Таснем, тридцать один год, уроженка ЮАР. Но на нее он не похож, — Кирихара иронично косится через плечо, — и Серхио Лопес, тридцать три, тоже бывший боливийский военный, старший лейтенант в сухопутных войсках. Судя по фотографии, не он.

— Ищи по его связям, — говорит Арройо, — смотри пересечения с деятельностью.

Искать по связям Диего Боргеса — занятие на несколько недель, если перелопачивать всех, с кем он служил, сидел, кому помогал сбегать и от кого скрывался.

— Ну, он не настолько известная личность, как я, — с сочувствием заключает Боргес.

Лохматый недовольно оглядывается на него, пытаясь развернуться как можно сильнее.

— Эй! Я вообще-то…

— Ну? — Кирихара насмешливо поднимает брови. Ну давай, скажи нам, что ты вообще-то имя и фамилия, а можно еще возраст и подноготную твоей организации.

Лохматый сдувает свою абсурдную челку, косится, недовольно сжав губы, а потом говорит:

— Подойди, — и улыбается назло, — шепну на ушко.

У Кирихары от раздражения раздуваются ноздри. Жалко, что пока неизвестно, кто он. Если этот лохматый не окажется сыном индонезийского премьер-министра, то Кирихара прострелит ему ногу вот прям тут же.

— Прекрати на меня так смотреть. У меня аж мураш…

В дверь громко стучат.

— Мурашки, — заканчивает лохматый, быстро моргая и глядя в сторону входа.

— Обслуживание номеров! — раздается оттуда.

* * *

Через секунду уже до всех доходит комизм (идиотизм, подсказывает себе Кирихара) ситуации. Диего Боргес пытается сдержать смех, прижимая подбородок к мощной груди, а лохматый прыскает, отвернув голову.

На лице у инспектора Арройо читается: отличная шутка, ребята.

На лице у Кирихары — он не знает, потому что не может взглянуть сам на себя, но подозревает, что «да вы задолбали так шутить».

— Давайте не будем открывать, — внезапно предлагает Николас.

Патлатый с осуждением качает головой.

— Ну нет, юноша, это невежливо. — Он на секунду задумывается. — Кто у вас в прошлый раз открывал? Давайте по очереди!

— Нет, лучше киньте на цу-е-фа! — энергично возражает Диего Боргес.

— Обслуживание в номер! Откройте! — настаивают за дверью.

Кирихара хватается за пистолет. У людей в этом городе или проблемы с фантазией, или какие-то комплексы по поводу уборки в чужих комнатах.

Открыть они не успевают, даже если хотели бы всей душой: по ту сторону простреливают электронный замок.

— Какие нетерпеливые в этом отеле горничные, — невозмутимо ерничает лохматый, пока они все разлетаются в разные стороны.

Николас даже успевает прихватить и прижать к груди ноутбук — свой, не конторы.

— Спрячься в ванной! — кричит ему Кирихара, подбирая пистолет Боргеса и засовывая себе за пояс брюк.

— Но, Элл…

— В ванную!

Болтающийся под ногами технический аналитик, способный убить разве чью-то материнскую плату, — последнее, что им сейчас нужно.

В проеме возникает фигура, и узкий коридор тут же затапливает выстрелами. Кирихара подается в сторону так резко, что не удерживается на ногах и заканчивает траекторию на полу. Выручает Эйс, кидаясь к арке и успевая вставлять свои одиночные пистолетные выстрелы в стрекот автоматных очередей. Учитывая, что тут же слышится отборная ругань, справляется он хорошо. Ничего удивительного: говорят, что Эйс побил армейский снайперский рекорд.

Про себя Кирихара такого сказать не может: шесть из десяти на полигоне, в голову мишени на тренировке никогда попасть не мог.

— Кто это, блин, такие? — кричит Эйс, перезаряжаясь. В зеркале шкафа-купе в коридоре мелькает еще один силуэт.

Отвечают ему прикрывшийся креслом инспектор Арройо и — внезапно — тот, что с патлами:

— Картель! — рявкают они хором. Кирихара аж вздрагивает, оглядывается на пленников и ползет вперед, чтобы помочь Эйсу.

— Может, освободите нас, эй? Ребята? — предлагает лохматый. — А то, если вы проиграете эту битву при Хорнбурге, нас тоже убьют!

И Кирихара гордится, что продолжает сосредоточенно стрелять, а не отвлекается на отсылку к Хельмовой Пади. Человек с таким ужасом на голове и на языке никак не хочет вязаться у него с объемистыми томами Толкиена, но он решает подумать об этом позднее: когда его не будут пытаться пристрелить. В который раз за последний час?

Господи, он уже ненавидит этот город.

— Мы могли бы помочь? — пробует еще раз лохматый.

Очередь, которую выпускает высокий русый парень с автоматом, чуть не делает из Кирихары решето: он успевает в последний момент завалиться назад и раздраженно шипит:

— Вы могли бы помолчать!

— Ой, — говорит этот.

— Он разозлился, — говорит Диего Боргес. — Ты его разозлил, братан.

Цирк какой-то. Их что, совсем не смущает обстановка?

Выстрелы стихают. Кирихара видит Арройо, прижавшегося к стене и напряженно перезаряжающего оружие. Автомат у противников давал им неоспоримое преимущество. Знала бы Служба, что тут такое обслуживание номеров, прихватили бы станковый пулемет.

— Ты кого-нибудь задел? — слышится громко из-за стены. И внезапно на лице лохматого появляется беспокойство. Он слегка хмурится, сосредоточенно глядя в пол, будто пытаясь прислушаться.

— Нет, — прохладно отвечает другой голос.

— Они там все что, акробаты? — вздыхает первый.

Кирихара успевает сесть, но в этот момент снова начинается пальба. Эйс загораживает обзор, поэтому он отодвигается назад, чтобы безопасно подняться на ноги. И слышит, как позади него Боргес странным голосом говорит:

— Это ведь был голос Сурьи, друг.

— Черт, — произносит в ответ лохматый прямо над Кирихарой.

— Черт, — подтверждающе вторит ему Боргес.

— Черт!

— Черт!!

— Чер…

— Мы поняли! — обрывает их Кирихара, раздраженно оборачиваясь, и оказывается прямо между разведенных коленей лохматого. Тот, мгновенно отвлекаясь от своих возгласов отчаяния, многозначительно хмыкает, глядя на него сверху вниз. На губах у него расплывается противная ухмылка. Кирихара выразительно закатывает глаза, потому что — серьезно? Уровень шуток уже перевалил отметку деградации.

— А может, и не так уж сильно разозлился, — фыркает от смеха Боргес, а Кирихара чувствует, что недостаток опыта стрельбы по мишеням не помешает ему прострелить кое-кому колени.

— Красавчик, вообще-то я всегда даже очень за, — пошло подмечает лохматый, поигрывая бровями. Кирихаре не шестнадцать, чтобы краснеть от такого, но его начинает утомлять необходимость даже во время стрельбы держать лицо перед придурком, который просто считает себя очень остроумным. — Но сейчас чуточку неподходящее время. Давай ты сначала пристрелишь Сурью?

— Это будет куда проще сделать, если сначала я пристрелю вас, — улыбается Кирихара в ответ, рукой с пистолетом опираясь на колено лохматого, а затем рывком поднимаясь. — Тем более конкретно с вами подходящее время будет только когда никогда.

— Экий ты недотрога, — не прекращает смеяться тот, и Боргес хмыкает: «Один — ноль», а потом раздается окрик Арройо сквозь автоматную пальбу:

— Стоп! — Его не слышат. — Стоп! Белый флаг! Переговоры!

Стрельба прекращается. За стеной почти физически ощущается вражеское недоумение: мол, какие еще переговоры?

— Вы сдаетесь? — уточняет голос, как понимает Кирихара, того самого Сурьи.

Лохматый отчаянно крутит головой и шепчет:

— Нет-нет-нет-нет-нет! Вы не должны сдаваться Сурье! Скажи своему боссу, что вам нельзя!

— Да почему? — не выдерживает Кирихара (тоже шепотом).

— Он меня грохнет! — одними губами отвечает лохматый.

Интересно, а можно его отдать Картелю на бартерной основе? Вы от нас отвязываетесь, а мы отдаем вам вот это вот? Или он не котируется как местная валюта?

Тем временем инспектор продолжает:

— Нет, — огорчает он их. Но, прежде чем те вновь начнут стрелять, добавляет: — И у меня плохие новости.

— Какие еще? — мрачнеет голос Сурьи.

— Вы можете уходить, — голос Арройо звучит не менее мрачно. — Оттисков у нас все равно больше нет.

— И с чего это вам можно верить? — хмыкает невидимый Сурья. — Мы даже не знаем, кто вы, блять, такие, господа.

— Они явно врут! — заявляет чей-то высокий голос, а потом кто-то на него шикает.

У лохматого выражение лица внезапно меняется на недоуменное. У Диего Боргеса тоже.

— Это обманный ход! — не унимается тонкий голос. Если бы его обладатель видел лицо Арройо, он бы так, конечно, не говорил.

Диего Боргес задумчиво хмурится и смотрит перед собой.

— Эй, — неожиданно громко спрашивает лохматый. — А это у вас там случайно не будущий глава Картеля, а? — Кирихара прячет лицо в ладонь. Параллельно он слышит: «Ты что, всем так представляешься, Чандер?!» И абсолютно не понимает, что здесь происходит. — Раджаяма Чан… что? Как-как? Ты как там, пацан, жив-здоро… Ой, — его голос резко меняется от осознания ошибки, — зря я это сказал?

Во всем номере несколько секунд стоит напряженная тишина.

— Эй, — в свою очередь медленно тянет Сурья. — Прошу прощения, а это у вас там случайно не Эйдан Рид?

— Нет, — мгновенно отвечает Боргес. — Не знаем никакого Эйдана Рида.

— И Диего Боргес, — с пониманием тянет их собеседник. Кирихара убирает ладонь от лица, смотрит на теперь уже Эйдана Рида как на умственно отсталого, но не перебивает. Арройо тоже: видимо, всем интересно, что здесь происходит.

— Простите, что не пристрелил его, — извиняется тот, помладше. — Но он грязно играл.

— Слушайте, — вдруг мрачно сопит Боргес. — А Раджаяма Будущий Глава — это не чернявенький такой с дебильной стрижкой под горшок?

Наступает очередная пауза.

— Только не говори мне, — ахает Эйдан Рид, внезапно чем-то озарившийся, — что…

— У меня не дебильная стрижка! — орет из-за стены Раджаяма Будущий Глава.

— Слышь, ты!! — кричит Боргес в ответ, вытягивая мощную шею, и Кирихара удивленно моргает. Рид закатывает глаза, как бы говоря: «Все в порядке», а потом пытается достать своего приятеля ногой. Но тот не обращает внимания. — Гони мне мои бриллианты! Иначе я тебя достану, отвечаю!

— Что тут происходит? — слышится шипение Сурьи. — Чандер! Ты что, натравил на себя Диего Боргеса? Как?!

— Уноси свои тощие ноги, ты… ты… цыпленочек!!

— Ну, это, я… с ребятами… неделю назад…

— Я сделаю тебе… плохо!!

— Чандер!! — Сурья говорит тоном разгневанной мамаши. — Что ты сделал?!

— А правда, что он сделал? — оборачивается к Риду и Боргесу Эйс, и Кирихара впервые рад, что тот открыл рот.

Он сам пристально смотрит на них, и тогда Эйдан Рид поворачивает голову к дружку:

— Тебя что, обокрал Чандер Раджаяма?! Братан, да ему лет двенадцать!

— Мне двадцать пять!

— Да помолчи ты!

— Господи боже мой…

— Чандер Раджаяма, приятель, да над тобой все криминальные круги Азии будут ржать!

Диего Боргес как-то обиженно сопит и неуютно ерзает на стуле, немного успокаиваясь.

— Нет, правда, Раджая…

— Если вы еще раз произнесете его имя, я вас пристрелю, — не выдерживает Кирихара, у которого сейчас голова пойдет кругом.

— Я всего лишь хотел…

— Заткнись, Чандер! Что вы там предлагали, переговоры? — спрашивает Сурья. — Я согласен, если вы приструните Боргеса!

— Выходи, — соглашается Арройо. — Он привязан. Сколько вас там?

— Трое, — после заминки отвечает Сурья.

— Давай, — Арройо напрягается. — Нам не нужны проблемы с Картелем, и мы не будем стрелять, но только без фокусов!

Сурья поднимает руки, показывая, что у него нет оружия, и выходит на середину коридора. Высокий, вполне приличный и с виду даже интеллигентный молодой мужчина. Кирихара удивлен, Кирихара предполагал увидеть головореза с картой подпольных хирургических операций вместо лица. Он аккуратно одет, на нем хороший костюм, и сейчас этого вполне достаточно, чтобы Кирихара принял его сторону. Жаль, что их интересы пересекаются на оттисках: Кирихара бы с удовольствием сыграл в его команде против Рида. Возможно, исключительно ради этого.

— О, так, значит, Чандер не соврал, — удовлетворенно произносит Сурья, цокая языком.

— Ну да, зачем ему врать? — самоуверенно вытягивает ноги Рид, делая вид, что они тут обсуждают ставки на скачках за британским файв-о-клок. — Это действительно я.

— Да нет, в это я сразу поверил, — отмахивается Сурья. — Увы, ты слишком надоедлив, чтобы тихонько сдохнуть где-нибудь на Сомали. Я не верил в то, что твоя прическа могла стать еще хуже, чем была.

— Что? — не сдерживается Кирихара и, ткнув пистолетом в Эйдана Рида, смеется: — У этого была версия получше? А нельзя откатить назад?

Рид аж задыхается от возмущения: такое чувство, что, не будь у него скованы руки, одну бы он прижал к груди.

— И ты, Брут? Я думал, мы подбиваем друг к другу клинья!

— Колья, — с вежливой улыбкой исправляет его Кирихара. — Слушайте, — вспоминает он свою недавнюю идею. — А не хотите его забрать?

— Разве я не ваш любимый пленник? — паникует Рид. — Вы же должны обо мне заботиться!

Арройо делает страшные глаза, но Арройо никогда не видел его маму — вот у кого страшные глаза, так что Кирихара продолжает:

— Оттисков у нас нет, информации тоже, зато есть эти двое, — сейчас он напоминает себе продавца автомобилей. — Эксклюзивное предложение.

— Никаких эксклюзивных предложений, — обрубает Арройо.

Сурья переводит на него насмешливый, умный взгляд:

— У меня с этим, — он кивает на Рида на стуле посреди комнаты, — свои счеты. Если нам нечего делить, то мы уходим, но вам-то он зачем? — И хмыкает. — Поверьте, от этого парня больше проблем, чем пользы. Здесь каждый третий спит и видит, как всадить ему пулю в лоб.

И Кирихара вполне понимает за что. Но все это выглядит так, будто они собираются оставить себе Рида в качестве домашнего питомца. И довольно проблематичного.

— Так, а давай-ка без удручающей статистики! — влезает Рид.

— Да, разумеется, — соглашается Сурья. — Пора заканчивать со статистикой.

И в следующую секунду вскидывает руку и стреляет (конечно же, у него с собой оружие) прямо в него.

Кирихара с самого начала предполагал что-то такое, так что моментально пихает стул ногой; вместе с Ридом тот грохается на пол боком.

Все снова бросаются врассыпную. Сурья падает за диван; на его место врывается парнишка со стрижкой под горшок, проезжаясь по ним автоматной очередью, — видимо, сам Раджаяма Будущий Глава Чандер.

Ну все, думает Кирихара, одним рывком оттаскивая стул с Эйданом Ридом подальше за кровать.

На это я не подписывался, думает Кирихара, поднимая пистолет и…

Ну и естественно.

Ну и конечно.

В этот момент у кого-то звонит телефон.

Сурья орет: «Стойте!» (а затем: «Это и к тебе относится, Чандер!»), и Арройо делает всем знак остановиться. С одной стороны, так Кирихаре никогда не доказать, что он стреляет не настолько хреново, как патлатый думает, а с другой — ну и слава богу.

— Оттиски уже у нас? — озадаченно переспрашивает Сурья в трубку. Господи, да тебе же сказали, они где угодно, но не зде…

Стоп, подождите. Кирихара недоуменно смотрит на первого попавшегося ближнего своего — этим ближним оказывается Эйдан Рид. Кирихара сразу же переводит взгляд с бесячей морды на Арройо. Вид у того напряженный.

А потом все начинает происходить слишком быстро. Прихвостни Картеля вежливо откланиваются и уходят, даже двери за собой прикрывают — какие воспитанные! Раджаяма Чандер пытается что-то крикнуть напоследок, но его быстро затыкают.

Они остаются в номере одни.

Кирихара растерянно оглядывается, пытаясь осознать, что: а) его опять не убили и б) это ненормально. Все, что здесь происходит, — это ненормально. И конечно же, в) за ущерб в номере уже определенно придется платить.

— Ты меня спас, — внезапно раздается сзади.

Ну зачем ты открыл рот? Избавься уже от этой ужасающей привычки.

Кирихара очень не хочет поворачиваться к Риду лицом, но что-то внутри него твердит, что иначе он проиграет. Приходится развернуться на пятках, выпрямив плечи и поглядев на Рида сверху вниз.

Этот самый Эйдан Рид лучится самодовольством, как радиационным фоном:

— Я знал, что хоть немного тебе понравился!

Этот парень его бесит так, что Кирихара еле сдерживается, чтобы не заскрипеть зубами. Но вместо этого он вежливо улыбается и задумчивым тоном отвечает:

— Может, я просто хотел убить вас собственноручно?

— Ну, тоже ничего, — Рид одобрительно кивает, выпятив нижнюю губу. — Попахивает артхаусной любовной драмой.

Да с него все как с гуся вода! Кирихара чувствует, как собственное тщательно генерируемое остроумие разбивается волнами о камни его паяснической харизмы.

И это тоже его бесит.

— Трагедией, — вежливо поправляет Кирихара. — Если по ходу действия кто-то из главных героев погибает, это называется трагедией.

Рид ухмыляется:

— Так я все-таки один из главных героев?

Да что ты с ним будешь делать.

— Тот, что мертвый, — напоминает Кирихара.

— Прекратите флиртовать, — внезапно закатывает глаза Арройо, и Кирихара вспоминает о четырех других присутствующих в комнате. — Нам нужно…

И в этот момент раздается стук в дверь.

* * *

— Обслуживание номеров! — доносится сиплый мужской голос.

— Ну нет, — качает головой Арройо, смотря на дверь сумасшедшим взглядом. — Это… это уже даже не смешно.

— Это перестало быть смешно три раза тому назад, — замечает Кирихара, в спешке хватая новый магазин с кровати.

Это будет одним из главных правил в Джакарте: никогда не жди от обслуживания номеров ничего хорошего.

— Ну, ребята, приятно было пообщаться, — неожиданно вздыхает Рид, а Боргес хмыкает за его спиной. Все на них оборачиваются. — Это, похоже, за нами.

И он встает, разминая руки. На которых нет наручников.

Сукин ты сын, думает Кирихара, без промедления направляя на него пушку, но тут раздается грохот и в номер вваливаются очередные индонезийские граждане, которым что-то от них нужно.

Кирихара машинально разворачивается в сторону двери.

И даже успевает понять, насколько большую ошибку совершил, прежде чем чувствует, как ему заламывают руку и прижимают к себе со спины, уперев его же пистолет ему под подбородок.

— Какой же ты тощий, — неодобрительно щелкает языком Рид, сильнее стискивая его запястье, когда Кирихара пытается вырваться. Он ниже, но сильнее. Выкрученные суставы обжигает болью, а самолюбие — чужим выдохом на ухо: — В следующий раз приеду с конфетами.

Кирихара до боли стискивает зубы.

В комнате резко становится шумно, тесно и громко. Боргес с той же легкостью, которая намекала (кричала, вопила, тыкала пальцем) на то, что они тут изображали беспомощных пленников то ли из чистого желания поглумиться, то ли из желания подслушать побольше информации, освобождается от наручников и с ужасающей легкостью швыряет Эйса через кровать. Арройо отстреливается из-за угла, а перед Кирихарой вырастает низкорослый парень в церковной сутане и с двумя «Береттами» в руках.

— Ты дебил? — спрашивает псевдосвященник (а на самом деле наркоторговец; это безумный, безумный город с безумными, безумными людьми).

Салим Супарманпутра — память услужливо подсовывает ему вырезки из профайлов. Один из основных винтиков в механизме Шишидо Эчизена: тщательно взращенный цепной пес. Выглядит он куда младше своих тридцати двух — с его круглым маленьким лицом и миниатюрным телосложением, — но его досье говорит о том, что людям, обманывающимся его внешностью, очень не везет в дальнейшем.

Но то, как он обращается к Эйдану Риду, Кирихаре импонирует.

— Да что я опять сделал-то? — оскорбляется тот. — Не трогай, — капризно добавляет, когда Салим наводит оба дула Кирихаре в живот. — Зандли, ты тоже прекрати палить по ним! — Это уже той чернокожей женщине, что пытается изрешетить инспектора Арройо. — Это американцы, правительственные агенты. Тронем их — выйдет боком!

— Американцы? — Салим подозрительно щурится на Кирихару и Эйса с Николасом, которых Боргес держит практически за шкирку. — Не похо… Андрей! Твою мать, Андрей, положи автомат немедленно!

Все присутствующие оборачиваются на парня в коридоре, который под шумок попытался поднять «Хеклер унд Кох». Молодой, почти подросток, тоже в сутане и ростом, наверное, с Кирихару — то есть непомерно высокий, особенно по сравнению с остальными. А еще у него такое разочарованное лицо, что Кирихара не может не добавить себе под нос:

— А то папочка будет ругаться…

— Мамочка, — хмыкает Рид (все еще ему на ухо, и Кирихаре — серьезно, Кирихаре некомфортно). — Папочка тут вообще-то я.

— Ты двоюродный дядя, которого терпеть все не могут, — тычет в него пистолетом Салим, и, постойте-ка, Кирихаре нравится этот парень. Примерно так же, как Сурья, и это уже закономерность, указывающая, что Кирихаре нравятся все люди, оскорбляющие Эйдана Рида.

— Красивым людям всегда достается много ненависти.

— У красивых людей нет вот этого на голове.

— Ты меня достал, — делится с миром Рид, отступая к стене назад (то ли поближе к выходу, то ли подальше от Салима) и таща за собой Кирихару. Тот то и дело утыкается в него спиной и молится, чтобы придурок не устроил ему открытый перелом руки. — Меня и мое вот это. Мы обиделись, отвали.

— В вашем случае обижаться нужно только на генетику, — едко комментирует Кирихара, мстя за остановленный в руке кровоток. Руку ниже локтя он не чувствует совсем.

Холодное дуло ствола Рида сильнее прижимается к подбородку, заставляя задрать голову выше.

— Поосторожнее на поворотах, умник. Вот не будь ты таким смазливым, давно тебя бы пристрелил.

Кирихара через силу хмыкает. Он чувствует, что, захоти Эйдан Рид его прикончить, уже давно бы выстрелил, так что, подавив нервозность, вызванную нежелательным контактом (и с пистолетом, и с самим Ридом), комментирует:

— Не пристрелили бы. Вам нравится, что я умник.

— И мне нравится, что он умник, — одобрительно кивает Салим. — Так что, не стреляем их?

Сердце у Кирихары предательски пропускает удар. Он внезапно и очень глупо надеется, что это не было заметно — особенно для долбаного Эйдана Рида.

— Нет, — с интонацией «да ну на хрен» отвечает долбаный Эйдан Рид. — Хочешь, чтобы сюда явился какой-нибудь спецназ, а не эти белые воротнички? Ты же знаешь, американцы терпеть не могут, когда мрут свои. Доставим старику еще проблем — нас понизят до алтарников. Хочешь быть одного ранга с Андреем?

— А чем плох мой ранг? — растерянно спрашивает та каланча.

В руках у него бельгийский «Файв-Севен» из арсенала Секретной службы. Посмотрите на него, все свободное оружие в комнате перелапал. Салим смотрит на него таким взглядом, что тот тут же откладывает пистолет на стол, принимаясь крутить в руках четки с крестиком.

— Сплюнь. — Он снова поворачивается к Риду. — Оттиски?

Но тот мрачнеет:

— У Картеля.

Подчиненная Боргеса, Зандли как там ее, закидывает автомат на плечо:

— Что, опять увели? Да вы шутите!

— Что еще за круговорот оттисков в природе? — мрачнеет Салим. — Это уже ни в какие ворота! Как так вышло?

— Тут сегодня половина Джакарты побывала, — ухмыляется Рид. Кирихара не видит его лица, но сомнений не остается: голос Рида хорошо отражает каждый оттенок его зубастых, ироничных настроений. — В тачке расскажу.

— Хорошо, — кивает Салим и делает знак тому пацану, Андрею. — Поехали тогда.

— А мы можем забрать его с собой? — с надеждой напоследок спрашивает Рид и, подозревает Кирихара, имеет в виду его.

— Нет, — отрезает Кирихара.

— Нет, — поддерживает Арройо, несмотря на то, что его уже вынудили поднять руки и сдаться, и на то, что он явно не входит в электорат этого голосования.

— Нет, — говорит Салим голосом «положи там, где взял». — Даже не думай.

— Судя по всему, он вообще никогда не думает, — не сдерживает себя Кирихара, и его тут же дергают за руку вверх.

Остается только зашипеть от боли и зажмуриться: такое чувство, что сустав на самом деле трещит. Сегодня ему явно пистолет больше этой рукой не держать.

— А вы всегда, — он упрямо не собирается боли дать себя остановить (выкуси), — применяете физическую силу, когда не знаете, что ответить?

И, пока говорит, удивляется сам себе: почему он-то заткнуться не может? Хамить человеку, который в любой момент может всадить тебе пулю в голову, — такое он всегда считал прерогативой суицидников и идиотов.

— Я передумал забирать тебя с собой, — сообщает ему Рид. — Ты гадкий мальчишка.

— А я уже начал думать, что это ваш любимый тип.

— Господи, да ты со мной заигрываешь!

Кирихара категорически не согласен с тем, что это заигрывания (или у Эйдана Рида в жизни был только очень печальный опыт), но ему срочно нужно выкрутиться из ситуации:

— Заигрывания с человеком, который держит у твоего горла пистолет, — способ самосохранения.

— Мне нравится идея, — одобряет Рид. — Я прямо изо всех своих душевных сил сдерживаюсь, чтобы не нажать на курок. Как насчет минета в качестве способа самосохра…

— Заткнитесь на хрен оба, — обрывает их Салим, успевший покопаться за это время в телефоне. — Наши говорят, что к Хамайма-Тауэр только что подъехал кортеж из пяти машин. Пошли отсюда.

Он ставит их всех к стене — где-то они это уже проходили, ах да, — и Риду приходится отпустить Кирихару, правда, напоследок он хлопает его по заднице. Почти вывихнутая рука мелко подрагивает, сведенная судорогой, но он держится, пока Церковь не скрывается в коридоре.

Но как только дверь захлопывается, хватается за локоть и шипит, закусив губу.

— Не сломал? — появляется рядом обеспокоенный Николас, глядя большими испуганными глазами.

Для этого парня этот день должен стать самым нервным за все двадцать шесть лет жизни: столько оружия перед своим носом разом он еще не видел.

Не то чтобы Кирихара сильно превзошел его в этом вопросе.

— Нет. — Он пытается сжать кулак. — Инспектор…

— Инспектор Арройо, сэр. — Эйс хмуро смотрит на дверь. — Мы не пойдем за ними?

Тот качает головой, роясь в телефоне:

— Нет смысла. Оттиски увели, и у них тож…

И тут раздается угадайте что.

Стук в дверь.

* * *

Они все переглядываются и разом бросаются за все вертикальные поверхности, уже порядком изрешеченные пулями. Арройо распахивает дверь ногой, чтобы направить сразу два ствола в лицо очередному криминальному авторитету Джакарты.

Очередным криминальным авторитетом оказывается тощая азиаточка-горничная с каталкой и пылесосом в руке.

Сквозь пиcтолетные мушки на нее смотрят три мрачных сосредоточенных лица, на которых постепенно проступает удивление, а потом тонкий голос Николаса за их спинами трясущимся на ветру листком говорит:

— Э-это я вызвал.

Глава 7

В машине бубнит радио — чья-то свадьба, чье-то свадебное путешествие, чей-то частный самолет, Кирихара не вслушивается, — а кондиционер работает ровным шумом. Кирихара равнодушно устремляет взгляд куда-то в сторону бардачка и машинально растирает локоть пострадавшей руки; он просто не знает, что сказать.

Если оставить вопрос чистого профессионализма: да, ему стыдно. За слежку, за раздолбанный номер, за так глупо потерянные оттиски, за свое неловкое обращение с оружием. Мысль о том, что, держи он пистолет увереннее, все сложилось бы иначе, не оставляет. Кирихара знает, что волноваться не нужно, но также знает, что мог быть лучше. Хмурясь, он проводит ладонями по лицу.

— Не надо взваливать все на себя, — говорит старший агент Бирч с водительского сиденья. — Ты действовал по уставу. Невозможно предусмотреть все.

Кирихара косится на нее: рассвет за окном окрашивает ее темный профиль розовато-красным. Серьезная, собранная, она даже утешает по-особому. Впервые Кирихара увидел ее несколько дней назад в правительственном самолете, ночью вылетевшем из Бангкока, — как и инспектора Арройо, и Эйса. Из всех, с кем ему предстояло работать в Джакарте, он был знаком только с Николасом: они оканчивали академию в один год.

Но про Манишу Бирч он, конечно, слышал.

Про таких, как она, в Голливуде и снимают фильмы: женщина, пробившаяся в руководство, женщина-ни-одного-провала, женщина — железная рука в бархатной перчатке. В Службе про нее ходило много слухов: поймала одних, разоблачила других, довела до тюрьмы тех, кого Система очень не хотела сажать… Подготовка в Форт-Худ, четыре года под прикрытием, отказ уходить в Пентагон.

Не женщина — легенда.

И это заставляло Кирихару нервничать еще сильнее.

— Извините, — все равно говорит он, поворачивая голову к своему окну. Бирч молчит, хотя подразумевает усталый вздох. Она тоже сегодня не спала.

Когда она возвращается из посольства, то застает их в раздрае, администрацию отеля — в бешенстве, а номер — разобранным по кирпичику (спасибо тем отморозкам, Картелю и Церкви за современное декоративное искусство). У нее уходит около часа, чтобы замять скандал, у них — полчаса, чтобы выселиться из отеля, и двадцать минут на пересказ своего позора.

Боже, благослови Америку, а еще додай агентам Секретной службы то ли мозгов, то ли удачи.

Узнав, что ее бравые подчиненные нарвались на конфликт с Картелем Восхода, она решает, что ждать, пока ситуация прояснится сама, не стоит. Кирихара едет с ней только потому, что не хочет заниматься переездом, а еще потому, что старшему инспектору в любом случае нужен напарник.

Любому человеку нужен напарник, когда он собирается иметь дело с Картелем.

Другое дело, что не любой человек на это решится.

— Если разрешите, — неуверенно начинает Кирихара, кашлянув. Бирч кивает, не отвлекаясь от дороги. — Можно я выскажусь?

— Конечно, — она кивает еще раз.

— Мэм, вы уверены, что идти на переговоры с Картелем — хорошая идея?

И это вторая мысль, которая тревожит его всю дорогу.

На самом деле он сомневается, что им вообще стоит иметь хоть какие-то дела в городе Басира. Все-таки банды в Америке и банды в Азии, несмотря на общий криминальный характер, разнятся практически во всем. Начиная с того, что банды в Штатах остаются бандами: прячутся от полиции, не лезут на федералов, ориентируются на законодательство; они действуют логично и понятно. А банды в Джакарте класть хотели на законодательство. Банды в Джакарте класть хотели вообще на все: в драке разносят целую пристань, стреляются в гостиницах, устраивают погони и перестрелки прямо в центре города. Когда в дело вступают Картель, Триада и «Аль-Шамед», полиция не вмешивается: она или подкуплена, или в ужасе, а зачастую и то и другое.

Так что если старшего агента Бирч убьют прямо на верхнем этаже Хамайма-Тауэр, то никому здесь не будет до этого дела. Кроме Кирихары, который останется в машине и будет терпеливо ждать ее возвращения.

— Это необходимо, — кивает она.

Они выруливают на безлюдный проезд и направляются на юг: низкие дома Старого города заметно вырастают, превращаясь в стремящиеся ввысь вертикали бизнес-центров, отелей и высоток из стекла и бетона.

— Почему? — не понимает Кирихара. Он устал и хочет спать, но гораздо больше хочет понять.

— Картель известен далеко за пределами Джакарты, — размеренно начинает объяснять обычно немногословная Бирч. — Последние четыре года я работаю в филиале Службы в Бангкоке, там же, где и Николас…

— Я в курсе, — он кивает.

— Наш отдел имеет дело только с подделкой американской валюты, — подчеркивает она, — но собираем мы всю возможную информацию, оказывая содействие местному правительству. За последние два года Картель начал успешно выходить на рынок фальшивых денег. Помимо наркобизнеса, охватывающего весь Сиамский залив и Южно-Китайское море, он начал печатать таиландские баты и китайские юани. Мы просто передавали информацию их спецслужбам, так что не знаю, насколько успешными оказывались их начинания. И тем не менее Картелю хватает сил и людей, чтобы вести бизнес сразу в нескольких странах и при этом полностью контролировать свою территорию на Яве. По примерным данным, у них около полутора тысяч бойцов.

«На светофоре поверните направо», — советует электронный голос навигатора.

— А Ольберих Басир, глава этого огромного конгломерата с внушительной боевой мощью, — как маленькому, объясняет она ему, — известен своим… деспотичным характером. Он не терпит, когда в его дела вмешиваются посторонние и особенно когда мешают ему. С такими у него разговор короткий. Как ты думаешь, он обрадуется, узнав, что пятеро неизвестных лиц нарушают его планы и стреляют в его людей?

— И зная все это, — поднимает брови Кирихара, — вы все равно хотите туда пойти? Да Картель убьет вас на пороге. После всего, что уже произошло!

— Учитывая, в какой ситуации мы оказались, то, что уже произошло, ни в какое сравнение не идет с тем, что еще может произойти.

И одна часть Кирихары с ней согласна: да, проще заранее уточнить правила игры, пока все друг на друга не переобижались; но другая его часть протестует каждым атомом: такие люди, как они, с такими людьми, как Картель, обычно не играют.

Бирч тем временем продолжает:

— Последнее, чего мы хотим, — оскорбить Басира больше, чем нужно. Раз уж мы задержимся в этом городе, нужно убедить Картель, что они знают, чего от нас ждать. Нюанс в том, что встретиться с самим Басиром у нас не получится. Да, Картель действует согласно решениям, которые принимает он, но…

Последние несколько лет Басир курсирует между офисом на верхнем этаже Хамайма-Тауэр и бронированной загородной резиденцией. Ни там ни там его не достать: если Басир с кем-то и видится живьем, то только со своими приближенными людьми, а также с немногочисленными партнерами по его официальному бизнесу.

В досье Басира можно четко выделить эпоху достопочтенного бизнесменства. «Бакри Групп» рождается несколько десятков лет назад на пепелище разбоя, учиненного набравшим силы Картелем Восхода, и официально действительно владеет несколькими гидротермальными станциями. Вся публичная деятельность Басира изложена в белых документах. К нему не подступиться, какие бы цели ты ни преследовал.

Само собой, для преступника такого пошиба, как Басир, Секретная служба — слишком маленькая рыба, чтобы выходить из самой высокой башни.

— Его руки, которыми эти решения претворяются в жизнь, — это Девантора. Видеться я буду с ним.

Что? Кирихара резко оборачивается на Бирч. То есть да, как могло бы быть иначе, но…

— Мэм, при всем уважении… — начинает он, старательно подбирая слова, — и вы все равно уверены, что вас там не убьют?

Он одергивает себя: это звучит так, будто бы он сгущает краски и пытается посеять в Бирч тревогу.

— Девантора — второй человек в Картеле после Ольбериха Басира. То, что вместо себя Басир пришлет его, — это хороший знак. Дает понять, за кого нас принимает Картель. Будем надеяться, что его аналитические способности позволят оценить сделку, которую я хочу предложить Басиру.

Она говорит это совершенно будничным тоном, и Кирихаре от этого очень сильно не по себе. Кажется, она с легкостью оседлала темп сумасшедшей Джакарты, а он не успевает даже догнать ее мысль.

— Сделку, мэм? — как хороший мальчик, спрашивает он. По возрасту агент Бирч, наверное, чуть младше его матери — ей точно за сорок, и чувствует он себя при общении с ней так же.

— Скормим ему полуправду. Скажем, что мы действительно в городе из-за Гринберга, но не из-за его оттисков, а пришли именно за ним.

Задача «поймать Гринберга» действительно была в установке сверху, но как дополнительная. Основной задачей группы являлось изъять оттиски с рынка и доставить их в Вашингтон.

— Я расскажу ему, что Служба десятилетиями пытается найти Гринберга. Каков шанс, что, возникнув из небытия в Джакарте, он не скроется на следующие десять лет?

— Пока звучит очень близко к правде, — поправляет очки Кирихара.

Бирч кивает. Она спокойна и явно знает, что делает. Свежий макияж на темной коже, тугой пучок, аккуратные серьги и такой вид, будто она действительно находится всего лишь в очередной рабочей поездке.

— И главное, я скажу ему, что, поймав Гринберга, мы отдадим его Басиру.

— Простите? — моргает Кирихара. А потом понимает сам.

Если они заявят, что хотят посадить Гринберга, Девантора спустит их по лестнице, чтоб они его босса лишний раз не расстраивали. Учитывая то, что они знают про социальные связи Басира с другими фигурами преступного мира, Басиру не нужен Гринберг в тюрьме: Басиру нужен мертвый Гринберг.

— Я дам Деванторе понять, что американское правительство не прочь избавиться от Гринберга навсегда… Конечно, в ходе беспорядков в далекой стране в Индийском океане. Конечно, без какого-либо участия американских спецслужб в этом. Все остаются в выигрыше. Ну, и одно дело — перестрелять местных, другое — агентов спецслужб США. Он не станет меня убивать. Тем более с порога.

— Но какова вероятность, что Девантора поймет именно то, что вы хотите, чтобы он понял, и передаст Басиру именно то, что вы хотите, чтобы он передал? — уточняет Кирихара.

— Ты сомневаешься в моем навыке ведения переговоров, Эллиот? — от смущения его спасает только то, что Бирч слегка усмехается.

Она выглядит такой спокойной и уверенной, будто бы уже знает, чем все закончится. Возможно, это то, что называется опытом. У Кирихары такого нет. Кирихара мало что видел на этой работе — возможно, именно поэтому вся эта ситуация ему кажется неисчислимым набором неизвестных переменных.

— Нет, мэм. Я сомневаюсь в адекватности Деванторы.

Он мало что видел на этой работе, зато видел Девантору в порту, и тот… произвел на него некоторое впечатление. Такое прям «я буду мучить тебя во время сонного паралича еще лет пятнадцать» впечатление.

— Он работает на Басира почти пятнадцать лет. В криминальной области мало какие межличностные отношения могут исчисляться таким сроком. Да, судя по информации из досье, Девантора эксцентричен, но он полностью устраивает Басира на своем месте.

В ее словах есть смысл, но Кирихара все равно считает, что коэффициент опасности намного превышает желаемый (и тот, который ему обещали, когда он сюда отправлялся).

— А если он будет не в духе? — интересуется он.

— А с чего ему быть не в духе? — в обычно лишенном эмоций голосе Бирч угадывается хмык. — Оттиски у Басира, они победили. Наоборот, думаю, сейчас самое подходящее время, чтобы навестить их, — она говорит это так, будто собирается на ланч к старому знакомому.

Кирихара качает головой.

Она паркует машину в двух кварталах, и Кирихара ничего не может с собой поделать, но чувствует волнение и вину, когда она отстегивает ремень безопасности и открывает дверцу, чтобы выйти.

— Если вдруг что-то пойдет не так, я дам знать, — говорит она, заглядывая в салон, и захлопывает дверцу автомобиля.

Какое-то время Кирихара провожает взглядом ее изящный силуэт, затянутый в темную блузку с коротким рукавом и тонкие льняные брюки, а потом откидывается на сиденье, немного опуская спинку. Позвоночник ломит, голова гудит: слишком много всего произошло за эту ночь.

Он думает про пули, свистящие в сантиметре от лица, твердость стены под лопатками, когда тот яванец приказывает им встать в ряд, и дуло чужого пистолета, направленное ему в подбородок. Какие-то воспоминания хочется просто вычеркнуть — от стыда за свою неумелость, от неловкости, от раздражения.

Кирихара хмыкает, склоняя голову набок и прикрывая уставшие глаза. Что оказывается удивительно, так это то, что почти все три эмоции он испытывал в основном, когда открывал рот — Кирихара морщится с закрытыми глазами — Эйдан Рид.

Кирихара знает, что он производит впечатление сдержанного и рационального человека (и сам старается о себе так думать), однако он знает и то, что, несмотря на «сдержанность» и «рассудительность», его симпатии и антипатии всегда вспыхивают стихийно: он редко когда может их спрогнозировать, хотя и может назвать качества, которые в людях ему импонируют и которые раздражают.

Николас — неуверенный в себе и поддакивающий тем, кто выше по статусу или берет на себя доминирующую над ним роль, — вызывает желание сказать «слушай, расслабься», хотя все эти качества в других людях выводят его из себя. Может быть, дело в уме: Кирихаре импонирует интеллект, каким бы характером он ни был прикрыт.

А Эйдан Рид умен. У него хорошо поставлена речь, он мастер провокаций и с первого взгляда способен вычислить, на чем можно сыграть: недаром он сцепился языками именно с Кирихарой и использовал его раздражительность. Он выбрал именно ту мишень, которая потребовала наименьших затрат ресурсов и времени.

— Черт! — Кирихара шипит себе под нос, открывая глаза.

Осознавать себя самой легкой для провокаций мишенью (особенно когда выбирают между тобой и, например, Николасом) — не то чувство, которое хочется испытать однажды на пороге нового прекрасного дня.

Ты совсем молодой, сколько тебе? Лет двадцать с лишним? Ты плохо стреляешь, весьма никчемно пытался заползти под кровать.

Личико у тебя симпатичное, да только в бою от этого пользы никакой.

Так.

Нет.

Пошло оно — ему надо просто пережить здесь несколько ужасных дней, думает Кирихара, заставляя себя прикрыть глаза.

Незаметно для себя он засыпает, привалившись лбом к перекладине между передней и задней дверью.

* * *

— Что, так и сказал? — трет переносицу Арройо. Они с Бирч разговаривают у дальнего стола в крошечной кухне.

— Вполне возможно, это лучшее, что я смогла для нас выбить.

— Давай начнем с того, что ты вышла оттуда живой.

Кухня размером два на два, разлагающийся гарнитур и качающийся на тонких ножках стол. Кирихара слушает их, умостившись на табуретке в смежной комнате. Утренний свет режет уставшие глаза, утренний Эйс действует на нервы: кажется, стресс. Он стоит, прислонившись к двери, внимательно следит за разговором и то и дело громко вставляет комментарии.

— …Естественно, Картель не окажет нам содействия, — подчеркивает Бирч. — Но если мы не будем претендовать на оттиски, то можем делать что пожелаем. У них нет к нам претензий.

— Но… — упирается Эйс, скрещивая руки на груди, — мы ведь будем. Наша цель — изъять оттиски с рынка и не допустить производство.

В самолете Вашингтон — Бангкок Кирихара тоже знакомится с делом: запустив массовую печать идеальных оттисков Гринберга, Басир может сильно дестабилизировать ситуацию в регионе. Планы у него наполеоновские: даже сам Гринберг никогда не стремился к таким тиражам. Ему всегда было нужно ровно столько, чтобы ни в чем себе не отказывать. Он никогда не собирался разрушать экономику целых стран. В отличие от Басира.

— Я посчитала, — тон у Бирч успокаивающий, — что Басиру это знать необязательно.

Арройо поднимается, разминая конечности, устало проводит руками по волосам, направляясь в общую комнату.

— Ник, ты что-нибудь нашел? — он склоняется над плечом Николаса. Тот бегает пальцами по клавишам так быстро, что перестук сливается в монотонный шум. На мониторе на черном фоне бегут матрицы белых строчек — знакомая картина перекрестного поиска.

После того как закончились визиты гостей, Арройо завел тему о том, что первые визитеры, индонезийцы, его напрягли; Кирихара бы удивился, если бы было по-другому, да и у инспектора были вполне веские аргументы. «Ты бы видела, как они держались, — рассказывал он Бирч, выдыхая сигаретный дым. — Сдержанно, по-деловому, четко».

Пока Кирихара и Бирч ездили к Картелю, они перевезли вещи в безопасное место и начали пробивать по базе своих местных недоброжелателей. Безопасное место — съемную квартиру в Бекаси — Кирихара видит впервые, когда они с (живой) Бирч возвращаются от Картеля, то есть около получаса назад.

Из плюсов этой квартиры — часы в середине комнаты. Прямо над побитой жизнью и прошлыми жильцами софой с опасно выпирающими пружинами, на стене с подтеками ржавчины. Если повезет, это все-таки ржавчина.

Из минусов этой квартиры — все остальное.

Кирихара не без внутренней претензии признается себе же: он сибарит.

Ему противно здесь спать, ходить и сидеть на всем, кроме этого замечательного деревянного табурета — только без мягкой сидушки, в которой тоже может что-то водиться. Кирихара поднимается, переступает через клубок зарядников, часть из которых тянется к разветвителям, а часть — намертво запуталась, поэтому просто лежит на полу и мешает ходить (кому-то не хватает организованности, да, Николас?), подхватывает одной рукой табурет и переносит к столу.

Николас сидит в такой позе — сгорбив спину, склонив голову, — наверное, с тех пор, как приехал. Кирихара чувствует себя счастливчиком, раз ему удалось прикорнуть в машине: вряд ли у кого-то из ребят была такая возможность.

— Я почти уверен, что у них ненастоящие имена и поддельные личности, — качает головой Николас. Его глаза бегают по экрану так же быстро, как пальцы по клавиатуре, а веснушчатое лицо кажется бледнее обычного. — Мне нужно еще время.

В академии он тоже всегда таскался с ноутбуком, Кирихара помнит. И за год, что он провел в Бангкоке, ничего не изменилось: Николас все так же выглядит куда более органично среди мониторов, чем среди людей.

Кирихара бросает взгляд на раскинувшееся за окном (рама деревянная, даже не пластиковая, между внешним и внутренним стеклом лежат мертвые мухи) плато одинаковых домов, через которые вьются узкие переулки. Настоящие трущобы: грязные, шумные, мрачные. Босоногие дети, дешевые машины, нагретые на солнце, плавящийся асфальт. Время приближается к полудню, а значит, дальше станет еще жарче. Сейчас Кирихару невыносимо бесят все криминальные элементы Джакарты разом: ему нравилось жить в комнате с кондиционером.

Когда через некоторое время он уходит на кухню, а возвращается к столу с двумя чашками крепкого кофе, Николас вскидывает голову, вздрагивая от неожиданности, а потом благодарно улыбается.

— Что там у тебя? — интересуется Кирихара, приваливаясь к краю стола и отпивая из своей.

— Тут есть кое-что. — Николас почесывает шею и выводит на экран досье на одного из их первых, будь они неладны, посетителей. — Ты сказал, что их главный крикнул ему: «Гема»? Ты уверен, Эллиот?

Кирихара кивает, слегка хмурясь. Да, он очень хорошо расслышал: этот парень, главарь, был прямо напротив, между ними и трех метров не было. А отозвался тот, который до этого назвался Масао. Может быть, стрелял Кирихара и плохо, но работа с деньгами сделала из него дотошного педанта с хорошей памятью.

— Просто, по данным тюрьмы в Пеканбару, где тот отсидел три года, его зовут Масао Супармана. Точнее, Супармана — это имя его отца. Не у всех индонезийцев есть фамилии, иногда легче их отследить по имени родителей. — Николас отпивает из чашки и шипит, когда обжигает язык.

— Аккуратнее, — бормочет Кирихара, всматриваясь в фотографии Масао Супармана из полицейского досье. Арройо прав: что-то здесь нечисто. — Я не знаю, кличка?

— Кличка? Гема — это распространенное индонезийское имя… — Николас задумчиво скребет пальцами по ноутбуку.

Все компьютеры, которые Служба привезла с собой в Джакарту, массивные и тяжелые — от трех килограммов минимум. Огромные чемоданы из магниевого сплава, с резистивными экранами, поворачивающимися на сто восемьдесят градусов, — вот как выглядит техника спецслужб.

— Кличка, — устало повторяет Николас, сжимая двумя пальцами переносицу под очками. Он не спит уже вторые сутки, и это заметно. — Кличка… Ну посмотрим. Давай искать дальше.

* * *

Им все же удается прилечь на два часа, и просыпается Кирихара со следом от подушки на лице. Тело ноет каждым сантиметром. Он не удерживается: кряхтит, потягиваясь, и бодренький Эйс выдает ему историю о том, каково спать в засаде.

Он много где служил, много где спал в засаде, и Кирихара искренне сочувствует. Ему — идиоту, уверенному, что Кирихаре это интересно, но больше себе.

В том числе потому, что, как оказывается через десять минут, инспектор Арройо будит его не просто так.

— Вам с Эйсом надо съездить в Бантен, — объявляет он.

Он сидит перед одним из компьютеров рядом с Николасом. Бирч опять нет, но Кирихара начинает к этому привыкать. Все-таки она легенда: всесильная, таинственная, и Кирихара скоро перестанет верить, что она существует.

— Цель? — спрашивает Эйс.

Как в кино, как в кино…

Он проверяет пистолет, берет у Арройо ключи от машины, спокойно кивает, принимая от начальства указания, и показывает Кирихаре на дверь. Приказ есть приказ, и Кирихара идет за ним.

Им нужно нанести визит вежливости Сиритату Чантаре по кличке Чопинг — парню, который первым получил на руки от Карла Гринберга оттиски. Бирч и Арройо ни на что, вероятно, не рассчитывают, но пытаются отработать все линии.

Бантен — другой конец города, поэтому им приходится провести в машине почти пятьдесят минут, разъезжая по маленьким улочкам. По радио вещают про кортеж, который доставит некоего Гунтера Перкасу в аэропорт, откуда он на частном самолете отправится со своей невестой в свадебное путешествие.

— Ты неплохо водишь праворульные, — с неохотой замечает Кирихара, косясь на Эйса вполоборота.

Тот отвечает «ничего особенного» тоном:

— Каждый отпуск езжу к тете в Сингапур.

Они никогда тесно не общались в академии, хотя Кирихара при поступлении застал его. Если быть честным, Кирихара ни с кем там особенно не общался.

Глядя на Эйса, Кирихара не мог поверить, что Эйс незначительно старше него. За ним всегда тянулся шлейф шепотков и героических историй. Все были уверены, что еще пара лет — и его позовут работать в Вашингтон, а Кирихара собирался работать исключительно в офисах поддержки.

— А ты, Кирихара, — Эйс хмурится, будто пытаясь что-то припомнить, — ты откуда, из Джорджии?

— Флориды, — бурчит Кирихара. — Майами.

— Ну-у, меньше всего ты похож на парня из Майами, — смеется Эйс. — Я вот из Иллинойса и всегда думал, что в Майами-Бич все загорелые, накачанные и…

— Высокие? — хмыкает Кирихара.

Видя впереди типичную для Джакарты пробку, Эйс сверяется с навигатором и сворачивает в узкий переулок с низко висящим между домами бельем.

— Мои родители переехали в Штаты из-за работы. Они из Брунея. Знаешь, где это? — Смеется. Больше всего Кирихара не любит пустые разговоры, призванные разбавить тишину, но Эйса это не заботит, поэтому он спрашивает: — А у тебя как? У тебя японская фамилия.

— Не имею никакого отношения к Японии, — Кирихара в ответ пожимает плечами.

Эйс прав: фамилия у Кирихары японская, и это все, что его с Японией объединяет. В Америку у него переехал еще прадед.

Эйс продолжает о чем-то болтать, но ровный гул дороги и радио постепенно убаюкивают Кирихару. Он не засыпает — хватит спать в машинах, ей-богу, — но перестает отвечать. Тем более Эйсу, кажется, и не нужен собеседник.

Через некоторое время — примерно десять ужасных индонезийских попсовых песен по радио — они выруливают в университетский район Бантен, где и живет Сиритат Чантара. Не успевает Кирихара удивиться (и позавидовать) тому, что здесь, по сравнению с местом их нынешнего дислоцирования, довольно прилично, как они подъезжают к самому неприличному из всех этих приличных домов.

Ява — самый населенный остров в мире, и это чувствуется. Районы тут низкие, двухэтажные; дома липнут друг к другу. Маленькие улочки, крохотные парковки, щербатые крыши, отсутствие территории на участке — только дом.

Почти перекрыв машиной проезжую часть, они прижимают ее к забору, выходят и направляются к крохотному дому. По последней информации, Чантара перебрался сюда после того, как его квартиру в многоэтажке разнесло трио Картель — Церковь — Боргес и Ко.

Открывает им сам Чантара. Открывает и не глядя что-то болтает на индонезийском, оглядываясь внутрь дома. Потом замечает их, и по его лицу видно, что открыть он должен был кому-то другому.

— А вы кто такие? — хмыкает он, без опаски распахивая дверь и упирая руку в бок. По-английски он говорит откровенно паршиво: Кирихара с трудом угадывает слова.

— Обслуживание номеров, — бурчит он себе под нос, в то время как Эйс спрашивает:

— Ты Сиритат Чантара?

Вместо того чтобы спросить: «Да, а ты кто?», сказать: «Нет, понятия не имею, где он» или «Пошли вон из моего дома», Чантара говорит:

— Угу, кстати, у вас какое-нибудь нормальное курево есть с собой? И зовите меня Чопинг, эй.

Кирихара хмыкает: поведение вполне соответствует заявленным условиям, то есть внешности. Одеваться так, как Сиритат Чантара, и выглядеть так, как Сиритат Чантара, надо или уметь, или хотеть, или полжизни гуглить «как одеваться в стиле лакшери при минимальных затратах». Крашеные и выбритые непонятно каким образом волосы, аляповатые татуировки (Кирихара еще по фотографиям в досье помнит голую девицу с разведенными ногами на лопатке), леопардовый бархатный пиджак (на улице плюс тридцать четыре), шелковая рубашка с мелкой вышивкой, толстая золотая цепь в стиле Снуп Догга на шее — и завершают весь этот модный террористический ансамбль крокодиловые ботинки.

Позади него в доме гремит музыка, в которой Кирихара категорически отказывается узнавать Ариану Гранде.

— Ладно, не стойте на пороге, заваливайтесь!

И они заваливаются.

— Это Пепо, — машет рукой Чопинг на парня, сидящего на матрасе в обнимку с кальяном. Тот в одних трусах смотрит какой-то фильм — на полу стоит огромная плазма, — лежа головой на здоровом плюшевом медведе, как на подушке, и салютует им трубкой. — Не стесняйтесь его, парни. Он в хлам.

За атмосферу — пять. За декор — ноль.

Притон, а не дом, с внезапной пуританской строгостью решает Кирихара, обходя кучу грязных вещей, из которой выглядывает гриф электрогитары. Стены увешаны постерами, обоев нет, из мебели — матрас и длинный комод, из ящиков которого торчат провода и всякий мусор. Мусор тут вообще везде: чипсы, рассыпанные по полу, хрустящие пакеты, жеваные журналы, диски с порно, травка на перевернутой клавиатуре «Эппл».

«И это, — думает Кирихара, — мне еще наша дыра не нравится».

— Так кто вы, ребята? — легкомысленно спрашивает Чопинг. — И чего вам надо-то? Если за травой — это в соседний дом.

Отлично. Теперь он еще и за наркоманов их принял.

Кирихара что, похож на человека, который будет находиться здесь добровольно?

— Не, мы не по этому делу, — с той же интонацией отвечает ему Эйс, пытаясь сойти за своего. — У нас так, просто вопрос.

— Что-то вы не похожи на тех, кто просто приходит с вопросами. — Чопинг отпивает из горлышка бутылки с содранной этикеткой.

— А на кого похожи? — продолжает Эйс, разглядывая коллекцию сомнительного вида леденцов на комоде.

— Ну, вы не из Церкви, — чешет подбородок Чопинг. — У них там Салим всем заправляет, когда надо кому-то морды бить. Святой отец размером с огурец…

Его обдолбанный дружок ржет над этой шуткой так, будто бы ничего смешнее в жизни не слышал. Кирихара брезгливо морщится.

— Только, чур, ему ни слова, если вы знаете, кто он такой, — тычет в них пальцем Чопинг. А потом вздыхает: — Ну вы же стопудово по поводу табличек для бабла, так что…

Эйс состраивает лицо самой невинности, но играет он так себе:

— А как ты угадал?

Может, он умный. Может, все, кто охотится за оттисками, подсоединены к единому коллективному разуму.

Чопинг взлохмачивает пятерней свои крашеные волосы, на вид смахивающие на сено, и смеется:

— Да ты че, чувак. В последние дни в этом городе все связано с этой темой. Ну а у меня как у первого покупателя, — в голосе сквозят хвастливые нотки, — разве что автографы не берут. Я, между прочим, Карлоса Гринберга вживую видел.

Карлоса Гринберга зовут Карл, потому что он британский, а не бразильский еврей, но ни Эйс, ни Кирихара парня не поправляют. Вместо этого Эйс изображает живой интерес и просит:

— Расскажи!

И Чопинг рассказывает.

* * *

Кирихара от скуки попинывает носком ботинка один из лежащих на полу дисков. Чопинг и Эйс сидят на столешнице и ведут бурное обсуждение — Гринберга, который продал Чопингу оттиски, и некоего Хитреца Мо, который кинул его на деньги. Чопинг пересказывает сцену в своей квартире, где сам выступает мучеником в окружении кидающихся камнями уродов.

— Ко мне тут вчера заходила Арктика, — цыкая, будто от досады, рассказывает Чопинг. — Искала Мо, как будто я этого урода тут прячу, прикиньте, да? Наставила на меня пушку… Не, она горячая цыпа, но это чисто невежливо, понимаете?

— Что за цыпа? — подыгрывает Эйс. — Прикольное погоняло.

Чопинг таращится на него:

— Погоняло. Погоняло! Друг, ты это, — он качает головой, — ты если ее встретишь, только в лицо ей этого не говори. Ни ей, ни Голландцу, никому из их клуба. Нет, ну надо же, погоняло!.. Это их имена, друг. — Он вытягивает вверх указательный палец с огромным вульгарным перстнем. — Имена. Они же байкеры. А погоняла у чуваков вроде тебя и меня, понял?

Выясняется, что, пока Чопинг выстраивал «экономически выгодную сделку, я же этот самый, антрепренер, во» с бандой под названием «Желтые Тигры», Хитрец Мо за его спиной пообещал оттиски некой Арктике — у которой имя, а не погоняло — из некоего мотоклуба «Коршуны». Кирихара делает про себя заметку: выяснить, кто такие.

— А потом его схватили китайцы, — чешет живот Чопинг. — Не, так и надо гондону, так и надо… Пиво будете?

Уловив суть и услышав самое важное, Кирихара делает Эйсу сигнал, что разговор пора заканчивать.

По пути к выходу Кирихара скептически хмыкает на телевизор, где идет какая-то фантасмагорическая реклама с полуголой девицей, и собирается уже выйти в прихожую, когда укуренный товарищ Чопинга перегибается через половину матраса:

— Тебе что, не нравится Инес Путри? — пьяно спрашивает он у Кирихары.

— Пепо, завали, — кричит Чопинг с другого конца первого этажа. — Она все равно замуж за Перкасу выходит!

Тот успокаивается так резко, как умеют только пьяные или обдолбанные, и уже более миролюбиво спрашивает:

— Ну так че, не нравится? А?

— Он… — Эйс серьезно смотрит Кирихаре в глаза, а потом переводит взгляд на Пепо и голосом, полным сожаления, сообщает: — Он гей.

Кирихаре стоит огромных усилий промолчать в те пять минут, пока Эйс и Чопинг, прощаясь, уже совсем по-дружески болтают на никак не связанные с предметом их интереса темы.

Он пытается сдержаться и не заскрипеть зубами сразу, как за ними захлопывается дверь, но выдерживает только до щелчка замка.

— Джунед, — начинает он, до конца еще не решив, как именно будет звучать претензия.

— Да? — удивляется Эйс, перепрыгивая две ступеньки на крыльце. Он оборачивается и следом говорит: — А. Прости. Мне показалось, что я смогу выменять эту информацию на какие-то другие полезные факты.

Ну так выменивай информацию о себе, профессионал доморощенный.

— И как, получилось? — неприятно улыбается Кирихара, припоминая только что пережитый опыт того, как дружок Чопинга еще несколько минут рассказывал Эйсу про свой случай с «отпадной чикой в клубешнике», у которой оказался один минус — член. Спрашивал, не делает ли это теперь его геем тоже.

— Нет, но ведь могло, — легко смеется Эйс.

Мерзкие улыбочки с ним не срабатывают, но каждый раз Кирихара надеется, как в первый.

Переговариваясь, они почти доходят до машины, когда от калитки им вслед доносится:

— Эй! Пацаны!

Кирихара с Эйсом синхронно разворачиваются. Чопинг, уже со стаканом пива, подходит ближе и говорит:

— Я вспомнил: такси у него было темно-синее, «Форд» вроде бы. Вам же нужно?

— Да, — выдыхает Кирихара, поправляя очки, и выдает одну из дежурных фраз: — Спасибо большое, что поделились информацией.

— Бывайте, мужики, — салютует стаканом Чопинг, тут же опустошает его на треть звучным глотком и поворачивает обратно.

Кирихара секунду смотрит ему вслед, но на самом деле не дает себе времени обдумать.

— Мистер Чантара, — окликает он. Эйс моментально оборачивается и прислушивается, зараза. Чопинг тоже оглядывается. — Вы когда-нибудь слышали про…

Эйс, хватит подслушивать.

— Эйдана Рида?

Чопинг внезапно заходится смехом:

— А я-то думаю, блин: обо всех потрындели, но кого-то забыли! — Он ухмыляется. — Ага, говорят, он вернулся, короче. Но мы еще не пересекались. А как пересечемся — всажу ему пулю в голову.

Кирихара вежливо улыбается:

— Почему?

— Да потому, что он мудила, — просто отвечает Чопинг. — Кого хочешь в Джакарте спроси — он каждого пятого бесит.

«Так, а давай-ка без удручающей статистики!» — говорит голос Рида в голове Кирихары. Он ухмыляется одной стороной рта.

— Вот ты смеешься, а я тебе чистую правду говорю, приятель. Картелю он не нравится, мусульманам он не нравится, китайцы — так те его просто терпеть не могут. Голландец из «Коршунов» одно время даже выставлял его голову на торги, но там че-то как-то порешали. — Он неопределенно взмахивает рукой. — А года три-четыре назад его даже свои прищучить хотели, какой-то кипиш у них был, пол-юга на ушах стояло. Вот он тогда и укатил куда-то, на радость всем. Но если вернулся, то хорошо. — Чопинг удовлетворенно хмыкает. — Он мне тачку торчит с двенадцатого года.

Что и требовалось доказать.

— Спасибо, — говорит Кирихара вслух.

А как только они усаживаются в машину и Эйс бросает на него удивленный взгляд, огрызается:

— Что? Жми на газ!

* * *

— У него ничего, — качает Кирихара головой, как только оказывается на кухонном стуле в квартире. — Гринберг не оставил зацепок. Они пересеклись буквально на минуту, тот отдал ему оттиски и сел в такси.

— Номер такси, естественно, не запомнил? — дергает аккуратной черной бровью Бирч.

Кирихара качает головой:

— Темно-синий «Форд», все. Будем пытаться проверять по дате и району? Они встречались у торгового центра Ситра-Гарден-Сити. Может, камеры…

— Нет нужды, — качает головой Бирч.

Арройо хмурится:

— Не будем прорабатывать линию Гринберга? Но что мы тогда будем делать, если оттиски у Картеля?

— Кое-что другое… Кое-что более перспективное, — отвечает Бирч, задумчиво взвешивая в руке пистолет. — Я договорилась о встрече с Церковью Ласкано.

* * *

Если Кирихару попросили бы выбрать место, которое ассоциируется у него с бандитскими заговорами, расстрелами неугодных, западнями и засадами, то он бы выбрал или типичный деревянный ангар, одиноко стоящий посреди техасских полей (они всегда казались Кирихаре мрачными), или… или как раз вот такое местечко.

— Это заброшенный автомобильный завод, — говорит им Арройо по пути в машине, — закрыли из-за банкротства. Быстро приезжаем, быстро находим седьмой корпус, быстро проводим переговоры…

— Это издевательство, — говорит им Арройо на въезде, когда они вылезают из машины у провала в ограждении, чтобы вручную раздвинуть ворота. — Я уж было думал, мы попали во временную петлю и периметр никогда не закончится.

«Быстро» не задалось с самого начала. Огромные комплексы кирпичных зданий раскинулись на территории больше ста пятидесяти гектаров к юго-востоку от города; сплошь разбитые стекла, длинные ржавые трубы, грязно-бурые железные прогнившие гаражи.

— А что нам искать? — Эйс с сомнением рассматривает тянущееся вдоль пустынной дороги трехэтажное здание, за которым будет еще одно такое же, после которого будут еще и еще: километры одинаковых зданий.

— Священник сказал, что седьмой корпус — это старые покрасочные цеха, — тянет Арройо, взглядом оценивая масштаб бедствия и машинально заползая ладонями в задние карманы шорт.

И задумчиво поджимает губы. Кирихара догадывается первым. Он поправляет очки и утверждает, а не спрашивает:

— И вы понятия не имеете, где они.

Арройо соглашается:

— И я понятия не имею, где они.

* * *

Когда они наконец находят эти проклятые цеха — огромные пространства под высокими сводами, длинные ряды почти нетронутых стекол, железные ворота, — то опаздывают на встречу почти на сорок минут. Впрочем, и торопиться не стоило.

Церковь, как оказалось, пунктуальностью не отличается.

— Учитывая такую неорганизованность организованной преступности, — Эйс присаживается на капот, — неудивительно, что в Джакарте бардак.

— Дома с этим получше — и что-то я не заметил у нас порядка, — тихо посмеивается Арройо.

— Надеюсь, они купят нам по куску пиццы в качестве извинений, — фыркает Эйс.

Кирихара абсолютно точно не закатывает глаза. А затем раздается шум.

Кортеж въезжает в пустынный цех, помпезно ревя моторами. Кирихара морщится от громкого, резонирующего звука. Две машины — обычный церковный «Мерседес-Гелендваген» и не уступающий ему в размерах «Хаммер».

— Не смотрите так на меня, — говорит Арройо, — у нас не было двух машин.

Из «Гелендвагена» вылезают двое: уже знакомая маленькая фигура в черной рясе и Эйдан-Зачем-Его-С-Собой-Взяли-Рид. Еще двое появляются из «Хаммера»: местный Дуэйн Скала Джонсон вместе с высокой чернокожей женщиной с ярко-рыжими дредами в коротких шортах и больших берцах — его напарницей, Зандли Таснем. Он хлопает дверью задорно, она — лениво. Впрочем, человеку, который вылезает из машины, опираясь на дробовик, простительно быть ленивым.

Кирихара оглядывается: всю эту сцену можно было бы для наглядности обозвать «стенка на стенку из дерьмового голливудского боевика». Люди Церкви выстраиваются напротив их троицы и выглядят очень уверенными в себе.

Их главный — святой отец Салим — демонстративно медленно закуривает.

— Буенос диас, — размашисто кивает им Диего Боргес. — Ну что, как оно?

Как оно — после того как вы разбомбили наш гостиничный номер? Как оно — после того как вы за здорово живешь покатали нас по полу и наградили парой ударов правой? Как оно — когда у нас нет другого выбора, кроме этой встречи?

— Прекрасно, — дружелюбно улыбается инспектор, создавая абсурдную иллюзию того, что они здесь встретились устроить дружественный корпоративный бейсбольный матч между двумя офисами. — Если вы интересуетесь.

— Интересуемся, — отвечает Салим, хмурясь. Если, конечно, у него существуют другие выражения лица. — Епископ сказал, что главная у вас — женщина. — Он демонстративно их оглядывает. — Где она?

— Ну, — продолжает улыбаться ему Арройо и пожимает плечами, — вы не привезли епископа, а мы ее. Сейчас главный ты?

— И ты, — цокает языком тот. — Как я погляжу.

Похоже, начальство начало мериться тем, чей авторитет авторитетнее, а Кирихара надеялся, что оба они слишком умны для такого. И видимо, хоть одна его надежда в этом городе оправдается, потому что следом святой отец (размером с огурец, произносит, дебильно хихикая, голос Чопинга в его голове) Салим произносит:

— Итак, что именно понадобилось американским спецслужбам в Джакарте? — И выпускает струю дыма. Зандли Таснем рядом с ним демонстративно морщится и машет рукой. — Ловите самого Гринберга или только оттиски?

— Любые заграничные операции с участием правительственных структур США абсолютно исключены, — удивленно говорит Арройо. — Понятия не имею, о чем ты тут таком болтаешь, падре Салим. — И затем улыбается: — Мы туристы.

Салим вскидывает брови так выразительно, что можно было бы ничего и не говорить. Но он говорит:

— Туристы, — повторяет. — Ну, тогда мои парни — турагенты.

— Открываем бизнес? — хмыкает Эйдан Рид. — Всегда мечтал.

— Горячие туры до дна Китайского моря, — посмеивается Боргес.

— Мне казалось, вы уже выбрали себе прикрытие, — хмыкает Арройо. — Божье дело — самое праведное дело в мире, не так ли?

Зандли подставляет ко рту ладонь и говорит громким шепотом:

— Падре просто не идет сутана, вот он и выкручивается.

— А ты душная, вот ты к нему и придираешься, — улыбается ей Эйдан Рид с другого конца колонны. У Кирихары создается впечатление, что только расстояние и количество людей между ними позволяют ему быть таким смелым.

Ладно, вранье: у Кирихары создается впечатление, что дефект головного мозга позволяет ему быть таким смелым.

— Его преосвященство сказал, что вы попросили о сотрудничестве, — перебивает зарождающееся побоище (Зандли начинает поднимать свой дробовик, причем с явным намерением использовать его как биту) Салим.

— Нас не интересует деятельность Церкви или преступления, совершенные на территории Индонезии, — Арройо бросает взгляд на Боргеса, — или других стран. Преступления, совершенные на территории или против Соединенных Штатов, также вне нашей компетенции и сферы интересов. — Он разводит руками. — Мы здесь, чтобы найти оттиски американских долларов, которые могут нанести вред американской экономике, и изъять их.

— Вы ведь понимаете, что мы ищем оттиски не для того, чтобы развесить их по кельям и любоваться? — уточняет Рид, влезая в диалог.

Арройо, подчеркивая, чье мнение в Церкви для него имеет значение, не сводит глаз с Салима.

— Мы предлагаем объединиться, чтобы изъять их у Картеля.

— Ты имеешь в виду, красавчик, — тянет Зандли, — чтобы обокрасть Картель. Называй вещи своими именами.

Кирихара бросает взгляд в сторону Рида, который — он прямо чувствует — хочет вставить что-то оскорбительное и не имеющее отношения к делу. Вместо этого Рид натыкается на укоризненный взгляд Боргеса и, закатывая глаза, не встревает.

— Уже половина города знает, что мы ищем оттиски, — продолжает Арройо. — Никто не будет с нами работать. И может показаться, что мы в абсолютно проигрышной ситуации, а у вас есть выбор…

— Именно так и кажется, — снова влезает Рид. Кирихара вздергивает брови: этот тип может хотя бы минуту прожить без попыток обратить на себя внимание?

— Если бы Шишидо Эчизен не пообещал Басиру, что не станет вмешиваться, — договаривает Арройо.

У Салима вытягивается лицо. Ладно, у всех вытягиваются лица. Сам Кирихара в последний момент умудряется сохранить нейтральное выражение.

Что это еще за новости?

— Ты с чего это взял? — Салим застывает с сигаретой у рта, хмурится и выглядит еще более угрожающе, чем обычно.

— У нас свои источники, — улыбается Арройо.

— В туристической брошюрке вычитали? — подсказывает Рид.

— Мы…

— Поделитесь своим путеводителем!

У Арройо дергается веко.

— Церкви нельзя показываться на глаза Картелю, — поборов раздражение, продолжает он. — Если они узнают, что вы до сих пор участвуете в гонке, — он обводит их глазами, — Церковь сровняют с землей. В живых не оставят никого, и вы это и без моих увещевательных речей понимаете.

— Ты нас-то сюда не приплетай, — скрещивает руки на груди Зандли. — Мы в любой момент можем сделать этим, — она кивает на Салима и Рида, — ручкой.

— Давай не сейчас, а? — предлагает Рид.

— Да нет, а чего не сейчас? Мы здесь только потому, что Боргес от тебя без ума, так что…

— А что насчет ваших бриллиантов?

— Чувак!

— Ты думаешь, у нас мало денег?

— Тасни!

— Я думаю, что у Боргеса много денег, а вот…

У отца Салима лицо человека, который не совершает самоубийство только потому, что боится, что тогда его не похоронят на церковном кладбище. Он закрывает глаза и — Кирихара готов поспорить на чемодан с оттисками — считает до десяти.

Голос у Арройо почти сочувствующий, когда он пытается продолжить разговаривать о том, ради чего они все сюда забрались:

— Нам нужна ваша помощь. Вам — наша.

— И мне посчитать, сколько раз я спасал ваши задницы? Гавайи — раз, — и Рид действительно начинает загибать пальцы, — Владивосток — два, Марракеш — три, Дрезден и тот город в Албании со смешным названием…

— Учитывая все это, очень странно, что вы до сих пор не загремели в тюрьму, — не выдерживает Кирихара. Он слегка наклоняет голову к плечу и выразительно меряет Рида взглядом — от нелепой прически до бордовых штанов, заправленных в тяжелые ботинки.

Вместо того чтобы оскорбиться, нелепая прическа и тяжелые ботинки теряют весь свой агрессивный запал и мгновенно переключаются на Кирихару.

— О-о, — растроганно, — так ты пробивал меня по вашим секретным базам?

Кирихара старательно держит лицо. Черт.

— Нашел там что-нибудь интересное?

— Эйдан Рид, — с интонациями «до чего же тупое имя» декламирует по памяти Кирихара. — Тридцать два года, — с интонациями «до чего же тупой возраст» декламирует по памяти Кирихара. — Родился в Гонконге, в шесть лет переехал с отцом в Джакарту. В одиннадцать был, — смешок, — исключен из школы.

— У меня разносторонняя эрудиция!

Про погибшую еще в Гонконге мать и про отца, умершего, когда Риду были все те же одиннадцать, Кирихара не упоминает по понятным причинам. Как и про то, что в двадцать три Рид с подельниками каким-то образом умудрился ограбить казино «Гранд Лисбоа», одно из самых престижных в Макао. Кирихара предпочитает перечислять его куда более скромные достижения:

— Несколько приводов за хулиганство, замятое дело о хранении марихуаны, вандализм, антисоциальное поведение, одно неудачное ограбление продуктового…

— Давай уже к интересному, там есть такие моменты — закачаешься!

— …Многократные нарушения общественного порядка, домогательства до пожилых людей, попрошайничество, эксгибиционизм…

— Чего-чего? — возмущается Рид под хохот Зандли. — Где ты это вычитал?

Кирихара это не вычитал, Кирихара это только что придумал.

Чтобы скрыть смущение: сразу после «нападения» на их номер горничной он попросил Николаса нарыть ему информацию именно на Рида. Ирландское имя, английская фамилия, индонезийское гражданство, не индонезийское место рождения — и абсолютно непонятное лицо: ни на азиата, ни на белого, ни на кого-либо еще Рид похож не был. Досье — это, конечно, хорошо, но Кирихара с большим удовольствием заглянул бы еще в его тест ДНК.

— Давайте не отвлекаться, — через силу призывает инспектор. — Мы ведь не зря все приехали на этот завод черт-те где.

Как будто Рид будет его слушать:

— Кстати, Салим, а что здесь собирали? — спрашивает он, покачиваясь с носков на пятки. Правда, когда слышит ответ: «Тиморы», весьма меняется в лице.

— Давайте обсудим…

— Сука, поехали отсюда! Ненавижу, блять, «Тиморы»!

— Ты можешь заткнуться?

— Послушайте…

— Мы привезли пиццу с анчоусами, — радостно делится Боргес, показывая большим пальцем на свой «Хаммер». — Кто-нибудь будет пиццу?

* * *

«Найдите мне на них все», — приказывает Бирч на следующее утро, прежде чем усесться за ноутбук на кухне. Кирихара думает, что ей хватило бы духу поставить жучки в кабинете Басира и теперь заниматься прослушиванием его переговоров с другими ситхами.

Вчера Арройо все же договорился с Церковью о новой встрече. Кирихара план не одобрял, хотя и понимал, что выбора у них нет: с кем-то из Джакарты все равно нужно было объединяться и единственным подходящим вариантом была Церковь.

Он вздыхает, допивая свой кофе, берет табуретку и присаживается рядом с Николасом. Общую информацию они знают: двадцать лет назад после заключения в «Гитараме» (у Кирихары сразу пропадает желание когда-либо переходить этому человеку дорогу) Шишидо Эчизен прибывает в Джакарту на судне руандийских беженцев. Затем на деньги из неустановленного источника покупает клочок земли в Путри — в месте, судя по фотографиям, весьма и весьма живописном. Дарит землю католической церкви, почти сразу получает у епархии сан священника и начинает строить свой бизнес.

Святая церковь синтетического героина, качает головой Кирихара.

Направление поставок Церкви — Индостан. Организация помогает с перевозками дилерам поменьше, занимается распространением в некоторых точках Явы. Есть пара конкурентов, которых она удачно держит в узде. Стабильный, успешный бизнес.

— Церковь Святого Ласкано, — сам себе произносит Кирихара вслух. — Такой святой вообще существует? — риторически хмыкает, не особо ожидая ответа.

— Эриберто Ласкано, — рассеянно отвечает Николас, почесывая кончик веснушчатого носа и щелкая тачпадом. — Это мексиканский наркоторговец.

Как претенциозно. Кирихара невозмутимо ведет бровью и уже хочет попросить показать ему обновленные досье, но сзади происходит это: кое-кто с весьма условными представлениями о границах чужой зоны комфорта хлопает их по плечам.

— Нашли что-нибудь новое? — спрашивает Эйс. — Нам нужно быть готовыми: они будут через двадцать минут.

Спасибо, спасибо, спасибо! Часы у нас уже висят.

Но вообще, если кому-то интересно мнение Кирихары, он считает крайне неосмотрительным приводить людей, устроивших погром в вашем старом доме, на новое место жительства. Но никому его мнение не интересно.

— Расскажите про главарей, — громко говорит Бирч, не отвлекаясь от компьютера.

— Ну, после Эчизена и его правой руки, Лестари, следующим в иерархии у них идет Салим, — сообщает Кирихара то, что и так помнит, но на всякий случай открывает профайл. — Эчизен и Лестари — управленческая верхушка бизнеса, Салим — координатор.

— Это тот, — спрашивает Эйс, — маленький?

Кирихара зачитывает:

— Салим Супарманпутра, тридцать два года, священник, рост, если тебе интересно, метр пятьдесят восемь.

— О, а при встрече казался меньше, — беззлобно удивляется Эйс.

— В феврале прошлого года официально получил сан священника. Был главным подозреваемым в убийствах Вахидина Видодо, Джоко Рисмахарини и Дэвида Московица, но дела были закрыты и замяты, его каждый раз признавали невиновным.

После имени Джоко Рисмахарини за спиной раздается тихий уважительный свист.

— Это о ком? — интересуется Арройо. В ореоле света из кухни он кажется предвестником конца.

(Учитывая, что он пригласил Церковь приехать именно сюда, есть что-то правдивое в этом сравнении.)

— Салим Супарманпутра, — отвечает Эйс и показывает ладонью у себя на уровне пупка. Кирихара думает, что если бы Салим Супарманпутра увидел, какого он роста в исполнении Эйса, то обрубил бы тому ноги как раз до этой отметки.

Бирч, не оборачиваясь, спрашивает:

— Как он тебе?

Арройо задумчиво играет пальцами в воздухе, потом отвечает:

— Выглядит вспыльчивым, но рассудительный. Внимательный. Глаза у него неприятные: взгляд такой, знаешь… Тяжелый, цепкий. И, раз именно он занимается поисками оттисков для Эчизена, надо быть с ним настороже.

Бирч, помедлив, кивает и, продолжая водить пальцами по тачпаду, говорит:

— Кто там дальше? Все подробности, вслух.

И это, видимо, уже им.

* * *

Звон бьющегося стекла, кошачий ор и автомобильная сигнализация лупят звуковой волной в окно. Николас чуть не падает со стула, у Эйса на лице появляется хищное выражение, Арройо подхватывает с тумбы пистолет и прислоняется спиной к стене у окна. У Кирихары все внутри скручивается в тугой узел, потому что, черт побери, это его пистолет.

В дверном проеме, ведущем на кухню, вырисовывается старший агент Бирч, которая тоже приникает к окну.

— Вон! — раздается женский ор на индонезийском. — Пошли вон!

Арройо вздыхает по-особому устало, потом опускает пистолет, открывает окно и кричит:

— Дом напротив!

Только не говорите, что…

— Вы же говорили, тридцать третий! — раздается недовольный возглас Диего Боргеса.

— Нечетные дома по этой стороне!

— А я тебе говорил, — звучит тот самый голос.

Кирихара — рациональный человек, но глубоко внутри он лелеял надежду, что где-то по дороге в Бекаси машина с Эйданом Ридом попадет в дорожное происшествие. Вот же грустно было бы.

— Ничего ты мне не говорил! — на всю улицу возмущается Боргес, перекрикивая шум мопедов.

— Заходите, пожалуйста, в дом. — Арройо на всякий случай прикрывает окно железной решеткой и оглядывает свою команду взглядом «мне тоже нас жалко». И резюмирует:

— Приехали.

Кирихара щелкает суставами пальцев, кивает и отправляется в самый дальний угол самой дальней и единственной комнаты.

* * *

— А вот и мы, — довольно улыбается с порога Рид.

Его запускают первым: видимо, из соображений, что если Секретная служба окажется гадкими предателями на стороне Картеля, то его будет не жалко. Он медленной походкой главного хищника в этих прериях (даром что пять минут назад настойчиво пытался забраться в прерии напротив) заходит и… тут же получает пинок от кого-то, стоящего за спиной. Переполошенно оборачивается, закатывает глаза, снова смотрит на них, кивает Бирч и Арройо, улыбается Николасу, подмигивает куда-то за спину Кирихары, по ошибке глядя почему-то на него.

За ним в комнату вваливается отец Салим высотой с половину человека, после — кто-то, похожий на человека, находящегося в розыске в пятидесяти восьми стра… ах да, подождите, Диего Боргес. И на этот раз Диего Боргеса сопровождает не та дама с пушкой, Зандли, а абсолютно негрозного вида латинос в аккуратной рубашке — Серхио Лопес, узнает Кирихара, еще один ветеран мексиканских нарковойн.

За ними появляется новичок в Церкви, Андрей Шестакофф, и еще один персонаж из хроники, делая эту встречу криминальных элементов окончательно похожей на фрик-тусовку, — сестра Нирмана. Она же монахиня, она же взыскательница церковных долгов, коллектор-мясник с богатой историей отсидок. В монашеском прикиде и с покрытой головой она выглядит так, будто Иисус — ее лучший друг, однако Кирихара видел фотки из тюремного досье, его не проведешь.

За двадцать шесть лет своей жизни Кирихара не особо привык сталкиваться с людьми выше себя. В Шестакоффе — под два метра роста и под сотню поводов, чтобы выставить его тут же, хотя он только что зашел. Можно начать с:

— О, тут так отстойно! — жизнерадостно говорит он с жутким акцентом.

Эйс хмурится. Неуважение, Кирихара согласен, неуважение.

— Андрей, замолчи и не отсвечивай! — командует Салим.

— Добрый вечер, — Бирч максимально невозмутима и даже вежлива, и за это ей стоит отдать должное.

— Рассаживайтесь, — одновременно с ней говорит Арройо, кивая в сторону вынесенного в гостиную кухонного стола. Там бы они точно не смогли развернуться, даже если бы Шестакоффа оставили охранять машины на улице, а Диего Боргеса поставили бы выглядывать из дверного проема.

Салим слегка вытягивает правую руку, останавливая Нирману, и кивает на угол у окна.

— Значит, ты тут главная, — констатирует он, неторопливо усаживаясь за стол, не сводя взгляда с Бирч.

— Да, — тон у той сдержанный и прохладный. — Старший агент Бирч. Я руковожу операцией.

Салим демонстративно выкладывает пистолет на стол. Прямо себе под руку. А потом откидывается на спинку и вздыхает:

— Ладно, мисс-я-руковожу-операцией. Ладно. — Он все еще хмур, но не настолько, чтобы вызывать беспокойство. — Давайте разговаривать.

Но «разговаривать» — на самом деле не лучший глагол, который можно было подобрать для этой мизансцены. Тут бы подошло что-нибудь более… трагическое. Например, «пытаться воздержаться от нервных срывов в первые же секунды».

Или «считать до десяти, чтобы никого не убить».

— Мы принесли карту! — Боргес торжественно трясет сложенным в несколько раз листом потертой бумаги, придвигаясь к столу.

Николасу приходится поднять ноутбук, потому что Боргесу припекает тут же ее расстелить, и вид у него растерянный.

— Не комментируйте, пусть делает что хочет, — закатывает глаза Салим. — Андрей, прекрати трогать чужие вещи!

Кирихара вежливый. Кирихара не спрашивает, почему Салим почти насильно сажает Шестакоффа рядом с собой и запрещает ему вставать со стула.

— Что у тебя с лицом, красавчик? — Рид подходит вплотную, словно собирается положить руки Кирихаре на плечи, но тот вовремя встает и задвигает табурет под стол, отворачиваясь.

— Безудержно рад вас видеть, — врет он. Потом не выдерживает и оглядывается. И это ошибка, потому что Рид все еще стоит у него за спиной… и тут же тупо начинает поигрывать бровями. В комнате шумно, кто-то просит включить верхний свет, кто-то сбивает плафон настольной лампы на пол, вовсю идут приготовления — и секундную заминку Кирихары видит только Николас.

У Кирихары никогда не было проблем с противостоянием чьей-либо навязчивой симпатии. Только вот Рид не проявляет симпатию, а пытается расковырять когтем его панцирь, пока не станет больно. А еще, несмотря на то что лицо его разукрашено ссадинами, прическа совершенно нелепа, а акцент неудобоварим, несмотря на намертво прилипшее к физиономии выражение комик релиф из второсортного ситкома по телеканалу «Фокс»… Кирихара прокручивает этот список в голове. Так вот, несмотря на все это…

— Восторг на твоем лице трудно не заметить, — соглашается тот.

…Эйдан Рид красив. Но это не играет никакой роли. Возможно, просто бесит немного больше, чем если бы был косоглазым и лысым.

— Предлагаю начать, — мягким голосом Арройо можно распиливать пополам плотину Гувера. Кирихара отворачивается от Рида, чтобы примоститься в углу гостиной.

Салим открывает рот, чтобы что-то сказать, но.

Но.

— Окей, с чего начнем? — энергично (и с большей громкостью, чем разрешено законом) спрашивает Диего Боргес. — Кого будем стрелять? — И упирается в круглый стол этого рыцарского собрания локтями. Его мускулы, обтянутые футболкой, выглядят внушительно — Эйсу и не снилось. — Я предлагаю сразу начать стрелять. Ну, чтоб быстрее было, понимаете?

— Боргес, — говорит Салим голосом, которым обычно говорят «заткнись», но вместо этого он произносит: — Ты же хотел есть?

— А у них есть что пожевать? Мы им в прошлый раз пиццу привезли. — Боргес чешет огромной лапищей живот.

Арройо от такой наглости аж забывает доброжелательно улыбнуться.

— В холодильнике, — выдавливает он.

— Спасибо, амиго. — Боргес дружелюбно хлопает его по плечу и уходит на кухню, к холодильнику.

Салим дожидается, пока тот выйдет из гостиной, а потом почти извиняющимся тоном говорит:

— Вот теперь можем поговорить.

Без Диего Боргеса за столом становится гораздо просторнее.

Все рассаживаются свободнее, напряженно глядя друг на друга.

— Вы точно не привели за собой хвост? — спрашивает Арройо.

— Не должны были. Мы за этим следили, — почти оскорбленно отвечает Салим.

А потом начали горланить под окнами — очень хороший план; если этот будет таким же, то их всех дружно расстреляют.

— Как я понимаю, — вмешивается Бирч, — вы знаете, где Басир хранит оттиски?

А ведь обычно она предпочитает контролировать ситуацию молча и доверять ведение переговоров Арройо. И ее довели.

— В Картеле есть человек… крайне религиозный, — сообщает Нирмана. — Я бы сказала, достоверность предоставленной им информации больше восьмидесяти процентов. Достаточно высокий шанс, чтобы рискнуть.

Арройо выжидательно поднимает брови.

— Так где они?

Салим мрачно вынимает сигарету изо рта и признается:

— Вам это не понравится.

— Нам с самого начала это все не нравится, — вздыхает Арройо. — Ну так?

Маленький священник почесывает бровь, словно все еще раздумывает, стоит ли рассказывать, и говорит:

— Они заперты в сейфе Басира, в его личном кабинете. На семьдесят третьем этаже Хамайма-Тауэр, одного из самых дорогих бизнес-центров Джакарты.

Ну здорово. Понеслась.

Глава 8

— Итак, — Арройо скрещивает руки на груди. — Вы предлагаете украсть оттиски прямо из сейфа в кабинете Басира? Из его штаб-квартиры в центре города?

— Почему у тебя такой тон, будто нам это не под силу? — интересуется Боргес, привалившись к дверному косяку. Неизвестно откуда он выкапывает упаковку чипсов и теперь методично ее опустошает, закидывая горстями в рот.

— Мы, между прочим, угнали скрижали у китайцев, — напоминает Рид, а Арройо хмыкает:

— А после этого их у вас угнали мы.

— Да я просто растерялся! Обомлел от такой красоты! — Рид указывает открытой ладонью на Кирихару, предусмотрительно сидящего на противоположном конце стола.

— Вы можете его успокоить? — Арройо поворачивается к Салиму. — Его… знаки внимания по отношению к нашему сотруднику неуместны.

Отец Салим смеется — ого, а у него не все так плохо с эмоциональным диапазоном, — выпуская дым, и тычет в сторону Рида сигаретой:

— Он, конечно, придурок, и, — он оборачивается на Кирихару, — я очень за это извиняюсь, — и обратно к Арройо, — но он единственный среди нас, кто может придумать, как пробраться в Хамайма-Тауэр. Он долбанутый, — резюмирует Салим, — и это работает.

Рид скрещивает руки на груди и скептически смотрит на Салима:

— Вот то ли комплимент сделал, то ли оскорбил…

— Ты знаешь, как нам это провернуть? — перебивает его Арройо, всем своим видом показывая, что шутить он не намерен. Потому что пытаться обокрасть Картель — это не шутки. Никто из них не полезет в пекло, если не будет знать, что получит желаемое.

Рид переводит взгляд с Салима на инспектора — спокойный, даже почти ленивый.

— Да, — говорит он абсолютно уверенно. Без лишней серьезности, но и без легкомыслия: просто констатирует факт. — Я могу придумать, как мы украдем оттиски у Басира. Но для этого… нам кое-что нужно.

— И что же? — раздается голос Бирч.

Она стоит, прислонившись к стене, и смотрит на него так, будто действительно готова последовать его указаниям. И Рид улыбается ей:

— Всего одна вещь.

Он опирается ладонями на спинку стула, наклоняется вперед, к столу. И подмигивает собравшимся:

— Чертовски хитрый план.

* * *

Пункт первый чертовски хитрого плана гласи…

— Нет, — говорит Салим, — хватит с нас этого дерьма. Давай нормально.

— Погоди…

— Отключи своего внутреннего бога планирования, я сказал, и работай.

И Риду приходится работать.

Если судить по карте, Хамайма-Тауэр располагается практически в центре самого дорогого и элитного района в Джакарте — Сети-Буда. Штаб-квартира Картеля занимает последние три этажа, а офис Басира — самый верхний.

— Там всегда пробки, — морщится Салим, как только они начинают обсуждать, как будут подступаться к башне. — Никаких машин — у нас в центре стоит все. Круглосуточно.

— Мы можем спрыгнуть туда с вертолета и пробить крышу?

— Нет, Боргес, не можем.

— Это идиотская идея, Диего.

— Чего сразу идиотская-то! На Кубе в одиннадцатом году сработала!

Оттиски находятся в сейфе.

Сейф — за репродукцией картины Шиле Эгона «Дом с черепицей».

— Могло бы показаться, что наша главная проблема — взлом сейфа, но наша главная проблема — это все остальное. Встречайте, сеньор Серхио Лопе…

— Рид, замолчи.

— Рид, продолжай, — лениво ухмыляется Серхио Лопес.

— Любой каприз. — Рид снимает перед Лопесом воображаемую шляпу. — Рассмотрите человека перед вами получше: именно он готов ради вас сунуться в пекло и пожертвовать своей жизнью.

Судя по гаснущей улыбочке на лице Лопеса, он не готов.

— Мне казалось, Лопес — подрывник? — недоумевает Арройо.

Отец Салим в ответ хмыкает, пальцем оттягивая колоратку:

— Ознакомились с нашими досье?

— А на меня тоже есть дось…

— Андрей, заткнись.

Серхио Лопес косится на эти воспитательные работы, демонстративно вскидывает брови и переводит взгляд на Арройо:

— И подрывник, и швец, и жнец. И если информация по сейфу верна, то вскрыть я его сумею. — Он хмыкает. — Я человек многих талантов.

— Семьдесят три этажа, — раздается с дальнего края стола. Николас напряженно смотрит в экран ноутбука, потом тычет в него пальцем, и стоящая рядом Бирч наклоняется к нему. — В общем доступе находятся только данные из департамента градостроительства, они вряд ли будут нам полезны. Но я могу попытаться найти информацию по канализационным путям…

— И она нам ничем не поможет, — прерывает его Рид, ставя локти на спинку стула, а подбородок — на кулаки. — Ты не первый умник, кто решил забраться Картелю под юбку таким образом.

Салим брезгливо морщится, отвлекаясь от монитора.

— Обойдись сегодня без метафор, пожалуйста.

— Я ничего не могу поделать со своим врожденным повествовательным талантом. Я рассказывал тебе про историю в Формосе?

— О, это когда ты выбирался из плена аргентинских торговцев c помощью фразочек из «Стартрека»? — моментально оживляется Боргес.

— Да, да, ты меня понял, Спок. У меня даже шрам остался после этого. Блондиночке покажу, вам — только если хорошо попросите. — Рид переводит взгляд на Кирихару. — Хочешь посмотреть?

— Воздержусь. — Кирихара устало вздыхает. — А теперь, когда вы в очередной раз рассказали нам о том, что никому не интересно…

— Это интересная история. Бо, подтверди!

— Бо подтверждает!

— Замечательно, — встревает Салим, массируя переносицу двумя пальцами. — И как это поможет нам стащить оттиски из сейфа?

— Ну, теперь вы знаете, что вы в надежных руках. — Рид зачесывает волосы назад, продолжая пристально смотреть Кирихаре в глаза. — В надежных, искусных руках.

И своей умной головой Кирихара понимает, что это призвано просто развлекать народ — мол, посмотрите на меня, я опять пристаю к очкарику, — а вот эмоции снова начинают штормить.

— Ты невыносим, — выносит вердикт Салим.

«Подтверждаю!» — говорит внутренний Бо Кирихары.

— А все началось с того, что я сказал, что через канализацию мы пробраться не сможем. Сколько можно отвлекаться? — Рид лепит из своего выразительного лица почти взаправдашнее осуждение.

— Так как же мы попадем внутрь? — Арройо выпрямляется и складывает руки на груди.

— Я ждал этого вопроса, моя благодарная публика, — хмыкает Рид. — Короче, в Хамайма-Тауэр можно попасть с трех основных входов и… веснушечка? — Он вопросительно смотрит на Николаса, а когда тот совершенно теряется от этого обращения, начинает подгонять его рукой. Кирихара не испытывает желания броситься грудью на амбразуру с кличем «Нет, доставай меня!», но на периферии сознания ловит мысль, как жалко же, оказывается, со стороны выглядят такие ситуации.

— Два… — слабым голосом говорит Николас, а потом пытается более уверенно повторить: — Два черных входа.

— Итого в нашем распоряжении пять дверей. Мы выберем те, что главные.

— Отлично, — кривится Салим. — И почему ты решил, что они не расстреляют нас, как только увидят?

— Ну вот ты снова не дослушал, а уже критикуешь! — Рид изображает страдание. — Они и должны нас расстрелять!

После секундной заминки, пока Секретная служба переглядывается между собой (мол, он правда это сказал?), Салим кивает и произносит:

— Ах, ну да. Как же это я не догадался.

Потом молчит. Потом не выдерживает:

— Рид, твою мать, хватит паясничать, объясняй!

И Кирихара почему-то уверен, что это далеко не первый раз, когда планы Эйдана Рида звучат как групповой суицид: его товарищи только дружно закатывают глаза, а Шестакофф даже не отвлекается от игры в смартфоне.

— Да, да, окей, давайте начнем с прелюдии. Епископ сказал, что в кабинете Басира нет камер слежения. Из этого я, с высоты всего своего богатого опыта, делаю такой вывод, что… Ай, Салим, прекрати топтать мне ногу! Не видишь, я рисуюсь перед симпатичным мальчиком?!

— Ваша репутация уже безвозвратно загублена. — Кирихара улыбается ему одновременно дружелюбно и сочувственно, откидываясь на спинку стула.

Рид чуть наклоняется в его сторону:

— Ах и ох. Ну, у меня и вправду репутация плохого парня, знаешь ли.

— У вас репутация эксцентрика, — Кирихара останавливает себя, чтобы не сказать «дебила», — который мешает всем заниматься делом.

— Эксцентрика, на которого кое-кто в этой комнате запал.

Рид ни разу не называет его по имени — факт проскальзывает где-то на задворках сознания, и Кирихара решает подумать об этом позже.

— И кто же? Шестакофф? — ах-кто-бы-это-мог-быть-голосом предполагает Кирихара.

Шестакофф на заднем плане удивленно вскидывает голову, отрываясь от игры.

— Еще попытка!

— На самом деле я думаю, что, кроме Диего Боргеса, у вас тут больше ни с кем нет шансов.

— Да ладно тебе! Я, между прочим, очень популярен. Бо, подтверди.

— Бо подтвержда…

— Господи, — не выдерживает Салим, — сил нет больше это терпеть!

— Слабак, — хмыкает Рид, мгновенно переключаясь на священника.

— Сила воли в нулину, Сэл, — добавляет Боргес.

Кирихара моргает: эти двое как будто только и ждали, когда же отец Салим не выдержит. Теперь же их лица выглядят удовлетворенными. А маленький священник, кажется, сейчас взорвется и оставит после себя нехилых таких размеров кратер.

— Олигофрены, — шипит он. И отталкивается руками от стола, чтобы подняться и продолжить: — На хер пошли, я курить.

Кирихара тоже с радостью послал бы весь этот цирк в то же место, но он — что удивительно, учитывая специфику работы, — не курит.

— Перерыв? — Арройо поднимает брови и смотрит на Бирч: дескать, ваше «на хер пошли» еще не значит наше «на хер пошли». Та одобрительно кивает, поправляя очки, но потом обводит взглядом противоположную часть стола.

А там творятся страшные вещи: Боргес и Рид обступают Салима, не давая ему подойти к двери, отпускают дурацкие шуточки про лошадь, никотин и маленькие легкие у людей в метр роста. Кирихаре остро не хочется находиться с ними в одной комнате, но он только вздыхает и поднимается с табуретки.

Весь этот богобоязненный кавардак и инспектор Арройо в придачу вываливаются на улицу, чтобы перекурить; пара человек — из тихих — остаются в гостиной, а Кирихара уходит на кухню и делает вид, что не прячется. Тем более в такой духоте пить хочется постоянно, а где-то в холодильнике как раз есть минералка. Если Боргес ее не выпил, конечно.

Он как раз тянет одну из бутылок, когда спиной ощущает, что в кухню зашел кто-то еще. Кирихара оборачивается через плечо.

Да боже праведный, почему.

— Мордашку попроще. — Рид опирается на косяк, всем своим видом показывая, что уходить не собирается. — Я не укушу.

Кирихара выпрямляется и хлопает дверцей холодильника. В голове всплывает разговор с Чопингом.

Ложь. Голову откусит и не заметит.

— Я не сомневаюсь, — просто отвечает Кирихара. Бутылку закрывали с особой злостью: крышку едва удается скрутить. Он наливает в стакан холодную, брызгающую пузырьками воду, забрасывает бутылку обратно на нижнюю полку гудящего холодильника, громко хлопает дверцей и отпивает. — Думаю, вас очень ждут на улице.

— Меня? О да, без меня они никуда. — Рид задумчиво чешет ссадину на подбородке, покрывшуюся корочкой, а потом ухмыляется: — А что, если я предпочту твою компанию этим вечером?

— Удивительно, — равнодушно поражается Кирихара, — но я почему-то не польщен.

— А должен бы. — Рид подмигивает ему и усаживается на один из стоящих под стенкой стульев.

Кухня без стола кажется слишком просторной и еще более грязной: видны все немытые углы и отодранные края грязно-серого линолеума.

— Так как там тебя зовут, говоришь? — Рид широко расставляет ноги и сцепляет руки в замок.

Кирихаре не обидно, но самолюбие неприятно коробит. Из мальчика, которого пытаются цапнуть за больное, он превращается в мальчика, которого пытаются цапнуть за больное мимоходом. Как-то унизительно.

Он старательно прячет лицо в стакане: делает несколько больших глотков, явственно ощущая, как становится прохладнее. По крайней мере, кожу с себя снять ему уже не хочется.

— Я не говорил. — Он отставляет стакан в сторону и опирается руками о столешницу за своей спиной.

— Так скажи.

На первый взгляд звучит довольно безобидно. Но в Кирихаре взрослый рационализм борется с нелепым, детским упрямством. Он несколько секунд смотрит на Рида, не решаясь ответить.

— Кирихара, — говорит наконец. — Эллиот Кирихара.

— Вот ты вроде азиат, — Рид задумчиво наклоняет голову, — а с другой стороны, светленький и не особо похож.

— Моя мать — американка, — признается Кирихара уже гораздо спокойнее. Как ни странно, но, когда Рид не паясничает, с ним даже можно разговаривать.

— Ага. Как и ты сам, прямо до мозга костей. — Это было оскорбление? — Небось Лигу плюща окончил?

— С чего вы взяли? — Едва удерживается, чтобы не сказать: «Как вы догадались?»

Рид пожимает плечами, потом проводит ладонью по шее — Кирихара не сразу осознает, что провожает взглядом движение руки, — и, задумчиво блуждая глазами по кухонным тумбам, отвечает:

— Твоя самооценка, — кивает сам себе и переводит взгляд на Кирихару. — Тебя настолько легко уязвить и ты настолько любишь быть умнее всех, что вряд ли простил бы себе, если бы не поступил в лучший колледж страны. И дураку понятно, что круче выпендриваться дипломом, — он хмыкает, — чем не выпендриваться.

И от этого Кирихаре сразу становится рядом с ним еще более некомфортно, чем когда он пошло шутит и придуривается.

— Еще какие-то гадания на ободранном линолеуме будут? — он очень старается звучать так, будто бы разговор идет именно так, как он загадывал.

— Если ты так просишь, — задумчиво произносит Рид.

Кирихара готовится его затыкать, но понимает: а нечего затыкать. Рид молчит, лениво его разглядывая. И молчит довольно долго, прежде чем заговорить:

— Тебе кажется, что ты настолько сдержанный и обстоятельный, что окружающим должно быть трудно тебя прочесть или понять. На самом деле, — он ухмыляется, но эта ухмылка не обещает клоунских шуток; от нее Кирихаре хочется сбежать из кухни, — на самом деле ты раздражительный. И вспыльчивый. И задеть тебя проще простого, потому что твои мозоли — это не какие-то уникальные мозоли, а точно такие же болячки, как и у абсолютного большинства людей вокруг тебя. Самолюбие, — загибает пальцы он, — гордость, чувство собственной важности, парочка детских комплексов… Классическая смесь, банальнее только «Кровавая Мэри» на занудной готической вечеринке. И, поверь, я бывал на таких вечеринках, — он вздыхает, — и пил «Кровавую Мэри».

На кухне, кажется, повисает звенящая тишина, несмотря на разговоры и шум под окнами. Пальцы, впившиеся в края пластиковой столешницы и уже побелевшие, ноют.

— Вы думаете, что хорошо меня знаете, — поправляет очки Кирихара, выигрывая себе пару мгновений без контакта глаза в глаза.

Он цепляется именно за него, потому что прекрасно понимает, как на нем играть, — не то чтобы это новая мысль, Кирихара уже думал об этом. И все же.

— Ты не уловил метафору? — Рид с досадой цыкает. — Я…

— На таких, как я, собаку съели, — перебивает его Кирихара и кривит губы. Ему не нравится обсуждать себя с незнакомыми людьми. А с Ридом и подавно. — Ну так и почему тогда вам нравится водить хороводы именно вокруг меня?

— Ну, — Рид задумчиво чешет щетину, — я бы не сказал, что я каждому такому парню с проблемной самооценкой уделяю столько внимания, не расстраивайся, иди на хер. Хотя бы потому, что большая их часть и вполовину не такая симпатичная, как ты.

Кирихара теряется. Разговор у них вполне серьезный: Рид не ерничает и не паясничает, как обычно, а, кажется, настроен на разумный диалог, и — вот, пожалуйста. Опять.

Кирихара до сих пор уверен, что его выставленные на всеобщее обозрение подкаты и неуемный флирт призваны лишь отвлекать внимание и забавлять окружающих. Кирихара даже не уверен, гей ли Рид: такие люди, люди-подстрекатели, люди-клоуны, склонны устраивать шоу из самых провокационных вещей.

— Вы со мной заигрываете? — напрямую спрашивает Кирихара, слегка наклоняя голову. — Я имею в виду: все эти попытки просто действовать всем на нервы, используя флирт со мной как рычаг, довольно очевидны. Но вот сейчас… Сейчас-то вы что делаете?

Не то чтобы ответ на что-то повлияет, но Кирихара старается понять. Вопрос собственной привлекательности его никогда особо не волновал, но вопрос его привлекательности в глазах Рида внезапно интригующе заскреб по эго.

Рид долго смотрит на него, прежде чем ответить. Обводит взглядом лицо, шею, руки, выглядывающие из коротких рукавов рубашки, и грудь, ползет ниже, к бедрам и ногам. Он не ухмыляется и даже не улыбается, когда возвращается глазами к его лицу и говорит:

— Ага. Заигрываю. Почему бы и нет?

Кирихара сглатывает.

У Эйдана Рида тяжелый взгляд — особенно когда не подернут глумливой пеленой, — но ничего такого, чего нельзя было бы выдержать. А потом Эйдан Рид улыбается. А потом проводит языком по верхней губе.

А в следующую секунду начинает хохотать, запрокидывая голову:

— Ох, ты бы видел свое лицо. Бесценно!

Кирихара променяет его на что угодно — даже приплатит сверху, только заберите этого мудака и увезите подальше.

Время, до того, казалось, замедлившееся, снова разгоняется до своей привычной скорости.

Отправляясь сюда, он был готов к любым рабочим трудностям, даже к перестрелкам с бандитами — теоретически. Но не к тому, что придется постоянно контактировать с кем-то, чья цель — всеми возможными способами вывести его из равновесия.

— Мне кажется, меня зовет инспектор. — Кирихара ведет бровью — мол, как хотите, так и понимайте, — допивает воду, ставит стакан в раковину с ржавым потеком от основания крана к стоку и разворачивается к двери.

— Невежливо так сбегать. — Рид смотрит на него своим взглядом валяющегося на солнце царя зверей, а осознав, что реплика действия не возымела, надувает губу. — Обижусь и не буду с тобой разговаривать.

— Это было бы крайне полезно для нашей сегодняшней встречи. — Кирихара растягивает губы в самой вежливой из своих улыбок, поправляет мокрой ладонью очки и добавляет: — Так что обижайтесь.

— Оу. — Рид коротко смеется, склоняя голову набок и подставляя под желтый свет гудящей лампы блестящую от пота шею. — Ты со всеми такой сердитый? Или я просто тебе не нравлюсь?

— Судя по вашим коллегам, вы вообще мало кому нравитесь.

— Не надо брать с них пример, — пытаясь охладиться, Рид обмахивается полами распахнутой рубашки.

Табурет, на котором сидит Рид, стоит почти у дверного проема. Самой двери нет, только пустые петли. Он длинно выдыхает через вытянутые губы, как делают и нормальные люди в сорокоградусную жару, и, не выдержав, стягивает рубашку с плеч.

— Предпочитаю сам делать выводы. — Кирихара останавливается на середине кухни.

Он уже сам не знает, зачем продолжает этот разговор: они ходят кругами, просто перебрасываются фразами, как шариком от пинг-понга. Я скажу колкость — лови, состри что-нибудь поизощреннее и кинь обратно, я поймаю.

Тем не менее вот он — стоит здесь, на полпути к спасению, и никуда не идет.

— О, и что же ты про меня надумал? — спрашивает Рид, упираясь спиной в стену и запрокидывая голову. — Ужасно интересно.

Под рубашкой у него обнаруживаются следы недавних побоев: синяки, расплывшиеся по рукам, и широкие ссадины, будто его кто-то возил по асфальту.

Без коллег и их сочувствующих взглядов контактировать с Ридом действительно легче. Равно как и без инспектора Арройо, периодически призывающего прекратить флиртовать.

Во-первых, Рид успокаивается и не так раздражает, во-вторых, проще разговаривать, когда тебе не кажется, что над тобой посмеиваются даже те, кто сочувствует, и нет никого, кто бы считал, что они флиртуют. Потому что Кирихара не флиртует. Кирихара изящно парирует.

— Ничего нового, вы сами все знаете, — хотя до «изящно парирует» в данный момент, конечно, далеко.

— Что я в твоем вкусе? Да, я в курсе. — Рид довольно кивает, мол, да, есть такое, скажи что-нибудь новенькое.

— Пять минут назад мы выяснили, что это я в вашем вкусе. — Кирихара слегка задирает голову и приподнимает бровь. Ну, он всегда был неплох в пинг-понге. — Давайте пока ограничимся этим.

Он улыбается — Рид улыбается в ответ.

У него жилистое, мускулистое тело — Кирихара краем глаза замечает влажный рельеф мышц, блестящих в электрическом свете. Когда Рид мягко поводит плечами, будто разминая их, Кирихара видит, как мускулы перетекают под кожей.

Он поднимается со стула, и Кирихара инстинктивно делает шаг назад. Несмотря на отсутствие стола, в кухне сразу становится слишком тесно. Чувство мнимой безопасности пропадает.

— Мне нравится, — негромко говорит Рид, делая за ним шаг вперед; он совсем немного ниже, но Кирихара понимает, что ему лично это не дает никакого преимущества, — твое «пока».

Кирихара глубоко втягивает воздух, судорожно подыскивая, что ответить. У Рида темно-синие насыщенные глаза, которые сейчас кажутся почти черными.

Неожиданно тишину нарушает громкий голос отца Салима:

— Боргес, зови этих!

Кирихара подсознательно считает себя слишком нормальным для слова «эти», поэтому, когда Боргес заглядывает в кухню, ухватившись руками за косяки, происходит очень неприятное открытие.

— Эти, подъем! — Он задорно хмыкает. — Давайте, милые, хорош браниться и тешиться.

Люди правда воспринимают это таким образом? Кирихаре определенно стоит поработать над своим имиджем.

Он выходит, заставляя Боргеса отодвинуться в сторону и прижаться всей своей стокилограммовой мускулатурой к дверному проему.

После тусклой кухни гостиная кажется невыносимо яркой.

* * *

— …Тогда остается выбрать того, кто сможет без проблем внедриться в одну из контор, соседствующих с Картелем. Это может быть опасно. — Арройо отстукивает на столе напряженный ритм.

— Здесь понадобится серьезная маскировка. — Рид озабоченно хмурит брови, и только то, что он всем корпусом развернут к Боргесу, говорит о том, что сейчас они собираются снова грохнуть свое ай-кью всем под ноги.

— Накладные усы, да, — горячо кивает Боргес. — Или лучше даже бороду.

— Очки и котелок, — чешет подбородок Рид. — А еще…

— А еще ты сейчас заткнешься или выйдешь, — скрипит зубами Салим.

— Только если с Бо. С Бо хоть на край света.

— Братан!

— Братан.

— Чудесно, — выплевывает Салим. — Как насчет пойти погулять в штаб-квартиру Картеля и раздобыть нам пароль?

— Этих двоих узнают, как только они переступят порог, — тянет Лопес.

— Пусть зачешут свои челки на другую сторону!

— Эй, у меня нет челки!

— Итак, — Арройо тяжко вздыхает, прерывая очередной виток то ли цирка, то ли конфликта. — За эти четыре часа мы все-таки обсудили почти все детали плана. Осталось еще два пункта. Давайте вернемся к теме!

Бирч снова куда-то скрылась под отчаянным взглядом Арройо, оставив того разбираться с преступностью Джакарты один на один.

— Человек, который полезет в вентиляцию, — Арройо тычет пальцем в сторону компьютера Николаса, на котором открыт план вентиляционных шахт Хамайма-Тауэр, — и тот, кто поможет Николасу вскрыть компьютеры в офисе Картеля.

С первым определяются мгновенно: Эйс под взглядом Арройо предлагает свою кандидатуру почти ультимативно. Несмотря на то что Эйс выглядит полной противоположностью набившихся в дом бандитов — серьезный, правильный, с крупными буквами «патриотизм» на лице, он держится с ними абсолютно спокойно. На равных. Стыдно признаваться, но Кирихара слегка завидует ему.

— Ну, раз все согласны с кандидатурой Стива Роджерса, давайте выберем последнего участника нашего суперквеста, — хлопает в ладони Рид.

Салим качает головой, скрещивая руки на груди:

— Который ты нам устраиваешь. Второй раз за последние трое суток.

Тот закатывает глаза и говорит:

— Слушай.

Говорит:

— Это был единственный способ обокрасть китайцев, что ты дуешься? Подумаешь, тачку расстреляли! Так она же все равно не твоя, а церковная. План сработал? Сработал. За остальное благодари его! — Рид кивает в сторону Кирихары. — И, точно так же, это — единственный способ вытащить скрижали из супер-пупер-сейфа Басира. Хочешь их добыть? — Он разводит руками. — Давай добудем!

Салим смотрит на него пару секунд, а потом кивает. Разговор возвращается в прежнее русло.

— Этажом ниже офиса Басира находится филиал местного банка, — говорит Рид, разворачивая к себе один из ноутбуков. — Считают деньги, сидят с серьезными лицами.

— Я пойду! — бойко заявляет Андрей.

Салим закатывает глаза. Кажется, в ближайшие двадцать минут Андрей пойдет только на хрен.

— Нет, дитя, прости, но там нужно умное лицо, — Рид качает головой. Кирихара впервые за все это время с ним согласен. — Можно было бы пустить туда вашего светленького, он неплохо умным прикидывается.

— Ой, не, — возражает Боргес, — как вспомню, как он под кровать лез…

В ближайшие двадцать минут Диего Боргес пойдет в ту же сторону, что и Андрей.

— Но он офисный планктон, на проникновение не подойдет, — рассеянно отмахивается от своей же идеи Рид, пытливо рассматривая остальных. У Кирихары внутри все вскипает от бешенства. — Нужен кто-нибудь, кто сумеет сориентироваться по ситуации.

Результаты по стрельбе — шесть из десяти. Силовые тренировки — прописанный в расписании минимум. Личный результат в командном экзамене — нижний порог по баллам. Дополнительные занятия по военной подготовке — нет. Дополнительные виды единоборств — нет. Год отслеживания банковских махинаций в Омахе.

— Слушай, большой босс, а может, ты сам…

— Я пойду.

— Что?

— Я пойду, — повторяет Кирихара, сверля взглядом Рида.

Тот, как и все остальные, несколько секунд пялится на него сквозь челку, а потом улыбается с такой таинственной многозначительностью, что об нее можно разбить лоб: ты согласился на это, потому что я сказал, что ты не согласишься.

— О-о-отли-ично, — Рид растягивает каждую гласную, — какая поразительная преданность делу и готовность на все ради результата!

И в глазах у него — огненными буквами: «Ты знаешь, что речь идет не о долге и работе, я знаю, что речь идет не о долге и работе, и вместе мы знаем, что ты это делаешь из-за меня», а на языке — совершенно другое:

— После того как наш умненький мальчик добудет пароли, дел у нас останется немного. Боргес и его друзья-товарищи отвлекут на себя внимание внизу, охранники подтянутся туда. Мистер Американский Флаг проберется по вентиляции и отключит детекторы теплового излучения, сеньор Лопес украдет нам билетик в счастливую жизнь. В случае если что-то свернет с намеченной линии, я буду ждать на крыше, но, серьезно, идеальный план, профессиональная команда, что может пойти не так?

Глава 9

Не так идет все.

Кирихара говорил, что не любит работать самостоятельно, в отрыве от руководства? Забудьте! Есть такие случаи, когда лучше все-таки обойтись без прямых приказов сверху. А сверху сейчас — в самом прямом смысле слова, потому что сидит на крыше, — Эйдан Рид («Эллиот, мне нечего здесь делать»), которому чертовски скучно.

Кирихара вынимает из принтера листы, равняет стопку, постукивая ею по столу, и сдержанно улыбается прошедшему мимо клиенту.

— Ничем не могу помочь, — вежливо шепчет он. Он пристраивает стопку под мышкой, забирает свою чашку с чаем (из которой он пока не пил и дальше не собирается) и всеми силами пытается выглядеть как среднестатистический работник компании, предоставляющей услуги нотариального заверения. — Не забивайте эфир, будьте добры.

До конца рабочего дня конторы еще полтора часа. До того как здание опустеет и останутся только охрана бизнес-центра и люди Картеля — еще четыре. До начала выполнения плана — пять часов.

У Кирихары есть пять часов, чтобы найти четыре компьютера, подключить их к сети и позволить Николасу достать оттуда пятизначные коды доступа. И все это незаметно.

У Рида есть еще пять часов, чтобы вынести ему мозг через наушник.

Что из этого нервирует Кирихару больше — еще вопрос.

* * *

Сейф, в котором, по информации Церкви, держат оттиски, требует «бережного обращения». Когда у Лопеса спрашивают, что это, черт возьми, значит, он поясняет на пальцах.

Не будучи очень навороченным — никаких инопланетных сплавов или сканеров сетчатки глаз, — сейф тем не менее представляет собой серьезную цитадель для штурма. «Эта модель предусматривает два кода доступа, — качаясь на стуле, Лопес показывает два пальца. — Один — обычный код, то есть тот, которым пользуется Басир. А второй — это наш шанс. Второй — это двадцать пять цифр, которые сейф требует после перезагрузки системы безопасности. А система безопасности перезагружается, когда система стабилизации начинает сходить с ума».

Свести с ума систему стабилизации в понимании Серхио Лопеса — это подорвать огнеупорную дверь сейфа с помощью полкило тротила.

«Достаточно, чтобы он занервничал, но недостаточно, чтобы убить меня, учитывая, что кабинет у вашего Басира метров пятьдесят, а мне нужно шесть-семь».

Когда Кирихара это слышит, ему кажется, что Лопес — сумасшедший или маньяк, но потом он вспоминает его досье и Мексику, и все встает на свои места.

Тротил так тротил, ей-богу. Какой же день в Джакарте без тротила.

По плану Лопеса к тому моменту, как он проникнет в кабинет Басира, все двадцать пять цифр должны быть уже у него. И чтобы перейти к кульминационной части всего этого представления, эти двадцать пять цифр нужно откуда-нибудь взять.

Встречайте, главный по цифрам в этом ток-шоу — Эллиот Кирихара.

Двадцатипятизначный код безопасности разнесен по пяти компьютерам в штаб-квартире Картеля. Эти коды записаны на сервер, и люди, работающие за этими компьютерами и не имеющие к нему доступа, понятия не имеют, на какой горе золота сидят.

Они — нет, а объединенная команда Церкви Святого Ласкано, Боргеса и Ко и Секретной службы — да. И все благодаря Николасу.

Если вы слышите хруст разминаемых пальцев и затем пулеметную дробь клавиатуры — значит, это Николас Лейн. Социально неловкий гений с ай-кью в сто тридцать баллов и с самыми поразительными способностями к хакингу сначала на всем Восточном побережье, потом в Бангкоке, а теперь и во всей Джакарте.

Сложность заключается в том, что зайти на территорию трех верхних этажей, принадлежащих Картелю, постороннему невозможно. У них своя система безопасности включая охрану и камеры, а приоритет операции заключается в том, чтобы провернуть ограбление самого большого криминального синдиката Индонезии, не раскрывая лиц. Любое лицо, засветившееся на их камерах, получало выписку на эшафот. Камеры же остальных этажей башни Николас взломал без труда.

«Но если мы никак не можем проникнуть к компьютерам Картеля, — отец Салим, мрачнеюший пропорционально сложности задачи, курит уже не выходя на улицу, — то какого хрена мы тут размусоливаем? И прекратите делать загадочные лица: я приехал не в угадайку с вами играть».

«Я могу обойти эту проблему», — и вот Николас становится героем дня.

«Вообще-то герой тут я, — обиженно напоминает Эйдан Рид. — Зажигалка? Самолет? Кто-нибудь еще помнит, ау!»

Подключившись к системе Хамайма-Тауэр из фургона техобслуживания, припаркованного рядом с электрической подстанцией, Николас последовательно ведет Кирихару к нужным компьютерам.

«Я написал эту программу еще в академии… — Николас смущенно чешет нос, ловя себя на распространении ненужной информации, и добавляет: — Ничего особенного, она открывает удаленный доступ и позволяет настроить туннелирование по зашифрованному соединению».

«Вот это у тебя ничего особенного!» — Диего Боргес хлопает Николаса огромной пятерней, чуть не ломая герою дня лопатку; кажется, градус «неничегоособенности» он определяет по количеству незнакомых слов в предложении.

Проблема, как говорит Николас, только в том, что для подключения нужны компьютеры со стабильным интернет-соединением, причем сразу несколько: программа хакерская, нацеленная на быстрое выполнение легких задач на удаленных компьютерах, и не предусматривает подключение к нескольким портам. Одна акция — одно подключение, претворение в жизнь своих замыслов, а потом программа автоматически сносится подчистую, удаляя из реестра компьютера любые упоминания о себе.

«Но зафиксировать вмешательство все-таки можно, — Николас чешет затылок. — Поэтому каждый новый перехват данных лучше производить с нового компьютера».

Кирихара кивает. С каждой секундой он все больше жалеет, что согласился на это.

«Я вычислю для тебя самые удобные компьютеры, — успокаивает Николас. — Но не обещаю, что они будут находиться в простых местах».

Тогда что значит «удобные»? На практике все оказывается хуже, чем обещал Николас, но лучше, чем предполагал Кирихара: с присущим ему пессимизмом он разглядел самый край мрачных перспектив и, со своей точки зрения, был готов ко всему.

Компьютеры находятся на семидесятом этаже.

Если бы все ограничивалось этим, у Кирихары не было бы десять пропусков на разные имена в кармане.

Тем не менее он — и все его десять пропусков — успешно прошел металлодетекторы («Никакого оружия, — качает головой Салим, — тут же спалишься»), и — была не была.

Можно поблагодарить весь жизненный опыт за то, что это у него не первое проникновение под прикрытием в жизни.

* * *

Внедрение именно в отдел клиентского обслуживания — оптимальное решение, потому что количество приглашенных сотрудников и иностранных клиентов здесь зашкаливает. Они мелькают туда-сюда: кто-то носится хвостом за своими работодателями, кто-то курсирует из кабинета в кабинет; кто-то приходит на полчаса, кто-то задерживается здесь надолго. Всех объединяют бейджи с надписью «Временный пропуск», должности в самом широком диапазоне и фотографии, сделанные в холле после предоставления кучи документов.

Ну или, как в случае с Кирихарой, — снимок, напечатанный на принтере в магазине канцелярии в трех кварталах отсюда и вклеенный прямо на входе. Надпись на бейдже Кирихары гласит: «Санада Рёга, переводчик, Advanced Translations».

По его собственному мнению и невзирая на то, что иногда там бубнит наушник, который приходится отключать раз за разом, он идет на рекорд. Спустя почти пять часов с начала операции на его счету уже три вскрытых компьютера и пятнадцать цифр. Правда, один раз ему пришлось прятаться двадцать минут под соседним с целью столом: хозяин компьютера очень не вовремя вернулся с обеденного перерыва. Но в остальном у него получается достойно.

«Неплохо, гринго, — комментирует в наушнике Серхио Лопес, и его Кирихара даже рад слышать. — Я имею в виду: успешно врать, выглядеть уверенно и ориентироваться в плане и на местности без подготовки трудно. Блин, — он отвлекается, — опять крошка священник чем-то недово… Ой, Сэл, да ладно тебе, не ори!»

И отключается. Кирихара коротко ухмыляется про себя.

В этой миссии у них с Серхио Лопесом самые прикладные задания, так что вопреки рацио Кирихара чувствует уютное единение. Ну, насколько он вообще может чувствовать сейчас что-то, кроме «Господь, помоги мне, пожалуйста, Господь».

Достижение следующей цели оказывается легче, чем двадцатиминутное сидение в неподвижности под столом, но сложнее всех предыдущих. По словам Николаса, четвертый компьютер должен находиться в той части офисов, где у бюро по продаже элитной недвижимости располагаются ВИП-конференц-залы.

Судя по подслушанному разговору, бронирует их исключительно руководство и только для встреч с теми, кто готов заплатить за квартиру не меньше пары миллионов.

С самым невозмутимым видом Кирихара опускается на кожаный диван и достает телефон. В приемной просторно. С лаконичными, пахнущими свежим пластиком интерьерами Кирихара успевает сродниться.

Расписание фирмы у него есть (спасибо Николасу, которому компьютер офис-менеджера оказывается на один зубок). Кирихара внимательно просматривает клиентов, записанных на сегодня. Сплошь иностранцы. Французский, суахили, корейский, немецкий. Немецкий подойдет. Если верить часам на стене, встреча с немцами началась сорок минут назад, но его это не смущает.

Что его смущает, так это: «Соскучился, птенчик? Боюсь себе представить, какие твои приключения я пропустил».

Уж лучше еще двадцать минут под столом на корточках.

Кирихара поднимается с дивана, выходит в другой зал и направляется прямо к красивой девушке на ресепшене.

— Добрый день, — говорит он по-английски с легким немецким акцентом. — Я из Bundesverband der Dolmetscher und Übersetzer[4]. — И, естественно, на бейдже у него написано совсем другое. Но люди не обращают внимания на бейджи, если разговаривать с ними, глядя в глаза. — Встреча должна была начаться двадцать минут назад, я сильно опоздал. Не ожидал, что в Джакарте такой сильный трафик. Ich bin zum ersten Mal hier. Verstehen Sie mich?[5]

По ее лицу понятно, что ни черта она не понимает.

«Ого, как тебя понесло! У тебя хороший немецкий. Человек скрытых талантов, а?» — веселится Рид. Ни одна мышца на лице Кирихары не дергается.

Девушка понимающе улыбается, совершенно не обращая внимания на бейдж, просит подождать минутку и куда-то звонит.

«Чем еще удивишь?» — тут же спрашивает Рид.

Они не так давно знакомы, чтобы Кирихаре сложно было его удивить. Если бы ему хотелось удивлять, конечно.

«Готовка? Вязание? Можешь хвостик вишенки узелком с помощью языка связать?»

Без комментариев. Кирихара может гордиться своим непроницаемым лицом.

«Или, может, ты…»

Договорить отвлекающий фактор не успевает.

— Вы из немецкой конторы? — вылетает к нему запыхавшийся индонезиец в деловом костюме. Несмотря на сухую кондиционерную прохладу, он вспотел.

— Bundesverband der Dolmetscher und Übersetzer, — кивает Кирихара.

— Не думал, что они еще кого-то пришлют, но слава богу! Пойдемте, у нас тут полный… — Он проглатывает ругательство.

«…Можешь рисовать идеальные круги без циркуля? Или, может быть, отрыгнуть по нотам гимн Америки?» — увлеченно продолжает Рид.

Отвлекаться на Рида, работая под прикрытием, — то, что нужно для провала. Кирихара проваливаться решительно не собирается. Поэтому он старательно вслушивается в слова — быстрый взгляд на бейдж — Юсуфа Халима. Тот тараторит, пытаясь ввести его в курс дела как можно быстрее. Когда он проводит Кирихару в коридор с конференц-залами, тот незаметно сдергивает с себя бейдж и прячет в карман брюк.

— Вам нужно поговорить с каждым и каждого оформить в отдельные бланки, образцы на столе. Сейчас ваш клиент — господин Куглер, — он так коверкает немецкую фамилию, что Кирихара едва угадывает. — Надеюсь, ваше начальство вам все объяснило? Предельная вежливость, юридические вопросы решаем после, вам нужно только помочь заполнить документы. Пятая дверь слева. — Он вытирает пот с верхней губы и кивает дальше по коридору.

Если бы идеальные планы всегда идеально претворялись в жизнь, этот Юсуф Халим пошел бы своей дорогой, но он смотрит вслед, и Кирихаре приходится открыть белую фанерную дверь перед собой и все же войти в кабинет.

— Guten Tag, — здоровается он, а за спиной щелкает замок.

Господин Куглер оказывается мужчиной с тонкими бровями, большими глазами и безвольным ртом. Он кивает в ответ и встает, Кирихара пожимает ему руку через стол. Служащий говорил с ним по-английски. Значит, знание местного языка ему не понадобится и он без проблем сможет сыграть свою роль, а потом пойти и закончить начатое. Часы над выключенной смарт-доской показывают 19:43 — до окончания официального рабочего дня еще больше часа, а это значит, что все он успеет, если не произойдет ничего из ряда вон выходящего.

— Mein Name ist Ryoga Sanada. Heute werde ich diese Dokumentation zu ausfüllen helfen, herr Kugler[6]. — Кирихара выдвигает стул и садится напротив Куглера.

«Герр Куглер, — неожиданно (ожидаемо) раздается голос Рида, раскатывающего каждую мягкую немецкую «эр» в длинный рычащий звук. — Звучало бы эротично, если бы не было именем какого-то левого мужика».

«Левый мужик» подтягивает к себе первый бланк, берет казенную ручку и вопросительно смотрит, останавливаясь на первой же графе. Документ составлен на английском. Как можно жить в наше время и не знать английского — непонятно, но Кирихара здесь не затем, чтобы судить. Остается надеяться, что он вспомнит всю необходимую лексику, иначе будет выглядеть как неудачник.

Он читает, потом переводит:

— Ihr Name, Ihr Vorname. Also…[7] — Он тыкает пальцем в графу ниже.

«Как же он старается… как же он старается», — насмешничает Рид.

Замечательно, а нельзя выключить микрофон? Ты и так разговариваешь сам с собой.

— …А также серия и номер паспорта. Потом — номер мобильного телефона в международном формате, — заканчивает Кирихара, не меняя интонации. Пока господин Куглер шкрябает черной ручкой по бумаге, он позволяет себе перевести взгляд в окно и не позволяет вздохнуть.

Вздыхать еще рано. От «вздохнуть» его отделяют два компьютера и неизвестно сколько часов туго натянутых нервов.

«Ах и ох, — весело протягивает Рид. — А ты точно из Майами?»

Ага, мрачно думает Кирихара, все с тобой понятно. Ну глупо было полагать, что у Церкви нет своего Николаса, который найдет все на всех. Зачем, правда, запоминать такую бесполезную информацию, как место рождения рядового агента, неясно.

— …Следующая графа — дата рождения, потом семейное положение.

«Я был в Майами один раз, — как-то неуместно ударяется в воспоминания Рид. — Девочки в коротких шортах, мальчики без рубашек, палящее солнце — красота. Веселье, вечеринки, буйство красок. Вообще не могу тебя в этом представить!»

Пытаться соотнести свое ложное представление о Кирихаре со своим ложным представлением о Майами — бесполезное занятие, прямо-таки под стать Риду. Только было бы, конечно, здорово, если бы он решил заняться этим не сейчас.

— Детей указывать не нужно?

Кирихара не имеет ни малейшего понятия, о чем идет речь в этих бумажках, но убедительно делает вид, что уже не первый раз находится в подобной ситуации, говоря:

— Если будет соответствующая графа.

«Ты, наверное, из тех, кто сидит в углу и не танцует! Вот все люди делятся на тех, кто танцует, и тех, кто не танцует. Ты не танцуешь, — глубокомысленно говорит Рид, а потом продолжает: — Знаешь, из какого это фильма?»

Господин Куглер смотрит на Кирихару, постукивая ручкой по столу. Тот склоняется над листом, читает следующую строку и переводит:

— Судимости или судебные запреты.

«Ответ неверный! Это из “Стражей Галактики”».

— Укажите, если есть.

Господин Куглер кивает и принимается писать, аккуратно выводя печатные буквы. Кирихаре приходится начать дышать по счету, чтобы не взвыть. Он ловит свое отражение в ближайшей зеркальной поверхности. Этой поверхностью оказывается стакан, и, установив с собой зрительный контакт, он повторяет этому уставшему джентльмену: «У тебя отличная выдержка, и это факт. Ты флегматик. Флег-ма-тик. Твоя семья не хотела бы этого для тебя, но ты со всем справишься»…

«Мое житейское наблюдение: как люди танцуют, так они и занимаются любовью», — делится Рид.

И голос у него еще счастливый-счастливый такой, будто бы за подобные житейские наблюдения обычно по голове гладят и на Нобелевскую премию мира номинируют. Кирихара номинировал бы за такое только на бан в этом голосовом канале. Господи, да это же дурость. Это так не работает.

А самое омерзительное — фраза «мое житейское наблюдение» дает карт-бланш на любую ересь.

Он несколько секунд пялится в затылок на отвлекающегося от заполнения Куглера, открывает рот — не говорит ничего, только воздух втягивает — и, чтобы занять чем-то руки, массирует уставшие глаза под очками.

«А может, переспим?»

Что, прости?

«Ну просто чтобы проверить мое житейское наблюдение!»

От того, что ты проверишь свое наблюдение на мне, устало думает Кирихара, более валидным оно не станет.

Он вздыхает, глядя на то, как кондиционер колышет волосы на лысеющем лбу герра Куглера, и указывает пальцем:

— Вы пропустили. Текущий адрес проживания по визе тоже надо указывать.

Самое ужасное, что Рид расценивает это совершенно особым способом: «Судя по тому, как томно прозвучала твоя “эр”, ты проникся».

Рид будто бы ждет реакции и логично ее не получает: Кирихаре все еще нельзя говорить с ним вслух. Это только лишний раз подтверждает: Рид всего лишь показушный клоун. Что и требовалось доказать. Следующий вопрос.

Куглер протягивает Кирихаре заполненный бланк, а сам берет пустой из небольшой стопки. Впрочем, это и стопкой не назовешь — пять листов, от силы шесть. На этот у них ушло около семи минут, семь на шесть — сорок два, столько времени у него нет, а тут еще…

«Я листал твое досье. Майами, двадцать седьмое сентября, Весы. — Он выдерживает паузу, а потом добавляет с легкой небрежностью: — Проблемы с детектором лжи при поступлении, рост метр девяносто, гей».

Кирихара понимает, к чему идет этот разговор. Хочется состроить ироничное выражение лица (Рид не может его увидеть) и ответить (зато Рид может его услышать) что-то в духе: «То, что мне нравятся мужчины, не значит, что мне нравитесь вы». Потому что Рид ему действительно не нравится, он раздражает. Пусть это и не отменяет того, что, возможно — гипотетически, — Кирихара действительно был бы не прочь попробовать.

Не прочь — это не за, если что.

— Здесь вы должны выбрать тип страхового полиса, — терпеливо произносит Кирихара, проводя пальцем по свободным клеткам под галочку, — и отметить его.

«Ты считаешь себя сдержанным», — недавно сказал ему Рид.

Ну, после такой «помощи» во внедрении он имеет полное на это право.

«Ты обычно сверху или снизу?»

— А если я не знаю, что выбрать? — спрашивает Куглер.

Кирихаре аж смешно становится, но с большей вероятностью это просто нервное.

— Пропускайте этот пункт, — терпеливо произносит он.

«Потому что если говорить обо мне…» — задумчиво начинает Рид, и Кирихара в сотый раз вздыхает: ну конечно же, все вокруг должны говорить о тебе.

— А здесь?

«…То вот когда я был в Майами, у меня была презабавнейшая история с близнецами. Все мечтают о сексе с близнецами! У меня шансов на секс с близнецами в два раза больше, чем у людей с узкоспециализированной сексуальной ориентацией…»

— Прошу прощения, а здесь что писать?

«…Но тем не менее, сам понимаешь, они все равно не особо большие. Потому что, ну, секс с близнецами — выдумка Голливуда».

— Укажите данные по страховой, — отвечает Кирихара.

Как же это отвлекает. Куглер поднимает свои светлые глаза, Кирихара пытается сосредоточиться на его глуповатом лице и придумать какой-то ответ, кроме «Господи, пишите что хотите!». Делайте все, что хотите, только дайте ему спокойно делать свою работу.

«Только если у тебя нет симпатичного близнеца, — ну разумеется, — более дружелюбного. Тогда мои шансы резко возрастут».

Кирихара чувствует себя так, словно пересматривает фильм ужасов: в целом саспенс никуда не девается, но, когда знаешь, в какой момент из-за шторы выйдет монашка из «Заклятия», уже не так страшно.

— Вот здесь, в пунктах, подчеркните: здесь — если есть выписки и какие именно, — машинально водит по строчкам Кирихара, пытаясь пропустить мимо ушей все, что говорит Рид, — а здесь — если нет.

«Вот я тебя ковыряю, а ты все не ковыряешься», — то ли с досадой, то ли с уважением говорит Рид.

«Эйдан, ты же помнишь, что это наш канал на троих?» — насмешливо — и, чего греха таить, внезапно — звучит Лопес.

Кирихара не знает, как Рид, а он сам уже успевает про Лопеса забыть.

«Серхио, щеночек, мне от тебя скрывать нечего! Эй, Кирихара!»

— Прошу, следующий бланк.

«Ки-ри-ха-ра».

— Благодарю, герр Санада.

«Если ты не прекратишь тратить время на этого клоуна, я начну зачитывать тебе свои любимые сцены из любовных романчиков. Здесь интернет не ловит, но у меня есть парочка шедевров в читалке на телефоне».

Кирихара глядит на часы, следом — на оставшийся объем работы, проводит очередные незамысловатые вычисления в голове и со скрипом соглашается с Ридом: пора бы отсюда линять. Жалко только, что это значит поощрить цирковое шоу, Ридом устроенное.

— Прошу прощения, — Кирихара деловито заглядывает в свой телефон, — мне нужно вас покинуть. Мой коллега, который заменит меня, будет с минуты на минуту.

Кирихара медленно выскальзывает в коридор.

«Вот, слушай опытного человека! Мне есть чем с тобой поделиться!» — рассказывает Рид.

Кирихара улыбается своему отражению в хромированной перегородке, кивает — разумеется. И отключает наушник.

Его ждут еще два компьютера, с которыми он в состоянии справиться без историй про близнецов.

* * *

Пальба начинается, когда часы показывают 00:04.

У Кирихары появляется веский повод обвинить Боргеса вместе с его ребятами — не считая Лопеса, который весь вечер жарился на крыше вместе с Эйсом, — в непунктуальности. Конечно, если бы Диего Боргес хотя бы издалека был похож на пунктуального человека — но на нет и суда нет, поэтому Кирихара ничего и не говорит.

«Началось», — дает сигнал Арройо. У него, Николаса и Эйса отдельный канал для связи, просто Церкви об этом знать необязательно.

«Ну все, понеслась», — вздыхает практически одновременно Салим в другом ухе.

Вообще-то по плану — восхитительному плану Эйдана Рида, как он сам его называет, да черта с два — Кирихары вот уже несколько часов как не должно тут быть. Все пять компьютеров нужно было вскрыть до конца рабочего дня бизнес-центра, а сам Кирихара должен был покинуть здание с уходящей в восемь часов вечера толпой офисного планктона.

Но посмотрите-ка…

— Понял, — говорит Кирихара обоим, сглатывая и прикладывая ухо к двери, ведущей в коридор.

Вокруг — пыльные полки маленькой кладовой технического коридора Хамайма-Тауэр. Шестьдесят девятый этаж, темнота и звуки истерично работающих лифтов: это охрана едет вниз практически со всех этажей. Маленькая армия законопослушных граждан — и несколько затесавшихся людей Картеля, которые обязаны проверить происходящее внизу.

Когда они уйдут, Кирихара поднимется на семидесятый этаж, пройдет еще одним техническим коридором — там нет камер — до комнаты охраны и проникнет в один из рабочих компьютеров. И будет надеяться, что никто не вернется в самый неподходящий момент и не прострелит ему голову.

Кирихара прикрывает глаза, когда спустя несколько минут гул лифтов затихает и на этаже воцаряется тишина. Он толкает дверь.

Кирихары вот уже как несколько часов не должно тут быть. Все пять компьютеров должны были быть вскрыты до конца рабочего дня бизнес-центра, а сам Кирихара должен был покинуть здание с уходящей в восемь часов вечера толпой офисного планктона.

Только вот на практике оказывается, что самые мрачные перспективы — он как-то о них упоминал, помните такое? — сбываются наяву.

Пятый компьютер оказывается не соединен никаким общим сервером с тем, что находится этажом выше. К пятому компьютеру нельзя подключиться никаким образом, кроме как взломать его.

Это Николас несчастным тоном сообщает Кирихаре на седьмой час работы.

«Оставайся там», — говорит ему Арройо после экстренного совещания с церковниками.

«У нас нет другого выхода», — говорит ему Арройо.

«Без последних пяти цифр Лопес не откроет сейф», — говорит ему Арройо.

Сообщите уже что-нибудь новое.

«Не боись, — говорит ему в наушнике Рид, и Кирихара не понимает, каким образом его нервозность можно определить по отключенной линии. — Они все стопудово пошли вниз — Бо нельзя оставлять без внимания, а как только они поймут, что это он, то постараются слить туда все силы, чтобы не пустить его в здание».

Изначальный план выглядел просто: Кирихара добывает коды и сообщает их Лопесу. Лопес, Рид и Эйс за несколько часов до старта под видом мойщиков забираются на крышу здания с помощью кабины промышленного альпинизма. С началом операции, о чем сигнализируют подъехавший к главному входу бронебойный фургон и начавшаяся стрельба, Эйс лезет в воздуховод и пробирается в секретариат пустующего кабинета Басира, чтобы отключить тепловизоры и позволить Лопесу спуститься к окну и проделать там достаточную дырку, чтобы пролезть. Своеобразный способ наведывания к Басиру в гости позволяет им избежать охраны за бронированными, звукоизолированными дверьми секретариата, которая не имеет права уходить с позиции, даже если внизу люди «Аль-Шамеда» объявят джихад. Лопес взрывает сейф. Даже если шумовая волна выйдет за двойные бронированные двери, Эйс справится с охраной, находясь в секретариате, за дверями которого всё в камерах. Они забирают оттиски, Рида, взятого для подстраховки, и уходят. Боргес и компания сматываются до того, как люди Картеля успевают что-то понять, и уезжают из города, потому что с такой мобильностью и огневой мощью Картель будет ловить их еще лет десять по всему миру.

И тут — Кирихара.

Которому нужно проникнуть на этажи Картеля незамеченным, а выйти оттуда — живым.

«Получаешь код, — говорит серьезный голос Арройо. — И сматываешься оттуда, понял? Джунед все сделает сам».

— Да, — на грани слышимости отвечает Кирихара. Ему нужно проникнуть на пункт внешней охраны, взять данные, спуститься на несколько этажей вниз, оттуда — на лифте ориентировочно на третий этаж и уходить, пока Боргес отвлекает на себя весь огонь, внимание и овации.

Звучит как план. Еще один.

Коридор залит голубоватым ночным освещением — Кирихаре все прекрасно видно. В голове бьется мысль, что это значит лишь то, что и его прекрасно видно. Он сглатывает волнение и быстро сворачивает на узкую лестницу для персонала. В такой час тут уже никого нет: ночная смена в клининг-компании, обслуживающей башню, начинается в два часа.

«Где ты?» — раздается голос Рида у него в ухе. Кирихара не хочет разговаривать, даже зная, что теоретически на том этаже, куда он идет, охраны быть не должно: она или внизу, или около двери в секретариат на два этажа выше.

— Поднялся, — глухо отвечает Кирихара, останавливаясь перед дверью.

«Сначала из-за угла, — советует Рид. — Если есть отражающие поверхности — следи за ними. Если тебя заметят, не тормози, бей первым».

В драках Кирихара еще хуже, чем в стрельбе, но Риду он об этом говорить не станет. Даже несмотря на то, что, кажется, впервые за долгое время в голосе Рида нет ни единой веселой нотки. Он не напряжен, разговаривает спокойно, но не шу…

«Ну, или ты всегда можешь предложить им минет как способ самосохранения».

А, отбой. Только подумаешь, что Рид может вести себя как нормальный человек, и тут же — ха-ха, ну право, какая глупость.

«Кирихара, — с щелчком появляется в эфире Лопес. — Я закрепил взрывчатку. Жду последние цифры — и взрываю».

К этому моменту Эйс уже проник в секретариат и отключил тепловизоры. Судя по разговорам на общей линии, никого в кабинете не оказалось. После этого Лопес, спустившись на этаж ниже в кабине, аккуратно вырезал проем в оконном стекле и проник внутрь. Теперь дело только за Кирихарой.

Еле дождавшись, пока Лопес отключится, он выдает, параллельно пытаясь понять, какую дверь ему нужно найти:

— Я всегда могу им сказать, что на крыше этого здания сидите вы. — Ему кажется, что шепот звучит оглушительно в тишине замкнутого помещения и еле слышно гудящих ламп. — Уверен, хоть один из них вас знает и мечтает прикончить.

«Ты этого не сделаешь», — ласково говорит Рид.

— Поспорим, — не менее ласково отвечает Кирихара. И отрубает связь.

Буквально через несколько секунд он об этом жалеет: тишина становится оглушительной, а натянутые нервы заставляют напряженно ждать, что кто-то выйдет из-за поворота. Но Рид обратно не подключается, а Кирихара не для того обрубал его на полуслове, чтобы прибежать обратно первым.

* * *

«Пункт охраны Matahari Terbit Ltd., вход только по пропускам» — гласит надпись на английском на латунной табличке. Дверь абсолютно такая же, как и большая часть дверей в бизнес-центре. Этот вход — запасной, и он не просматривается с камер. Внутри никого нет. Никто его, безоружного, не прикончит. Волноваться не о чем. Войти, подключиться, взять код, уйти.

И никогда больше не подписываться на участие в планах Эйдана Рида (за несколько часов ожидания Кирихара обещает себе это в сотый раз).

Он открывает дверь.

Внутри никого не оказывается.

Облегчение настолько сильное, что Кирихара закрывает на пару секунд глаза, прежде чем кинуться к нужному компьютеру.

— Ник, — неожиданно сипло произносит он, подключая линию. — Я на месте. Подключаюсь… к блоку. Секунду.

Компьютер включен и горит — ну действительно — страницей интернет-казино в браузере.

— Готово, — выдыхает он, подсоединяя кабель. Николас что-то одобрительно мычит в ответ, слышна сверхскоростная дробь клавиатуры.

В комнате горит боковой свет, на стульях брошены пиджаки, — видимо, все и вправду сломя голову побежали вниз, когда приехала команда Боргеса.

Все это Кирихара замечает, пока Николас вскрывает сервер. В мозгу звенит: «Быстрее, давай быстрее, быстрее», потому что нервы натянуты до предела. Не отпускает ощущение, что сейчас в комнату кто-нибудь зайдет. Кто-то из Картеля, вооруженный до зубов, в то время как у Кирихары одни провода и переносной маршрутизатор в качестве оружия. Кирихара понимает, что окончательно успокоится, только когда окажется за пределами здания. И он очень, очень хочет, чтобы это произошло как можно скорее.

Быстрее, Николас, пожалуйста.

И, будто по заказу, в ту же секунду тот выдает:

— Да! Есть! Код у меня!

Кирихару накрывает новая волна облегчения, он рывком выдирает провода из гнезд и, подхватив коробку маршрутизатора, спешит к выходу.

Бегом по лестнице вниз, к лифту. Нажать кнопку три несколько раз, хотя она уже зажглась подсветкой, а двери начали закрываться. Снова на лестницу, бегом, под раскатывающиеся по первому этажу звуки пальбы, к черному выходу — к любому из черных выходов на первом этаже.

Ничего не может быть проще.

Наверное, именно поэтому ничего и не срабатывает.

За секунду до того, как выскользнуть из комнаты охраны, Кирихара оказывается

в полнейшей,

непроницаемой

темноте.

* * *

— Что случилось?

Кирихара останавливается как вкопанный. Внезапная темнота ударяет наотмашь: не видно ни зги, двигаться невозможно, вокруг — удушающая тишина.

— Эй! — шепчет Кирихара, с силой сжимая холодную металлическую ручку. — Что…

«Во всем здании вырубилось электричество, — внезапно оглушительно громко, кажется Кирихаре, сообщает Рид у него в наушнике. — Это даже снаружи стремно выглядело, ух».

Стремно? Давай Кирихара тебе расскажет, что значит стремно.

«Нащупаешь дорогу? Глаза привыкнут через некоторое время, просто иди вперед. Нам даже на руку…»

«Ничего нам не на руку», — появляется в эфире Арройо, и его голос не нравится Кирихаре больше всего.

— Инспектор? — напряженно шепчет он. А потом понимает и произносит одновременно с Ридом: — Лифты!

Черт. Черт, черт, черт, черт!

Естественно, лифты не будут работать при отключенном электричестве!

«Может, — спрашивает Рид, — от запасного генератора?»

«От запасного генератора, — подтверждает Арройо, но в его голосе не слышится ничего обнадеживающего. — Но это не случайное отключение света, вы же понимаете? Нико…»

Николас врывается в разговор торопливо и нервно: «С главного пункта безопасности кто-то включил аварийную пожарную систему. При ней отключается питание со всех генераторов, в том числе запасных. Здание полностью обесточено. Работают только камеры, у них выделенная линия обеспечения как раз на такие случаи. Они перешли в режим ночного видения. Единственный лифт, у которого есть выделенный генератор и который продолжает работать, — личный лифт главы Картеля, но без отпечатков Басира или Деванторы он не поедет».

«На мне полно отпечатков Деванторы, — мрачно шутит Рид, — могу приложиться к детектору задницей, сойдет?»

«Заткнись, — появляется голос Салима. — Блокируются только лифты?»

«Лифты и все автоматические двери. То есть, — голос Николаса срывается, — бронированные двери в секретариат и в кабинет Басира не откроются, пока вся механика в здании на аварийном режиме. Я не могу отключить его: для этого нужен прямой доступ…»

«Эй, Америка, — говорит Рид, — ты сможешь забраться обратно в вентиляцию и вылезти на крышу? Как мы поняли, через дверь ты к нему не проберешься».

Слышно, как Эйс сосредоточенно выдыхает:

— Да, давайте. Иду.

Кирихара слушает вполуха, его мозг перебирает варианты выхода из ситуации.

Наверх идти не получится: даже если опустить факт наличия камер, там охрана у дверей кабинета Басира, до Лопеса и Эйса ему не добраться.

Семьдесят этажей. Около получаса бега вниз.

«Эллиот».

От голоса Николаса внутри все переворачивается. Таким голосом он обычно говорит, когда все идет действительно дерьмово. Кирихара не хочет знать, что он скажет, и в любой другой ситуации просто побежал бы вниз, но сейчас он стоит в полной темноте, в кабинете, куда в любой момент могут вернуться вооруженные охранники, и даже плохие новости — это информация, которая поможет ему здесь ориентироваться.

«Эллиот, — очень сосредоточенно повторяет Николас. Его голос перестает дрожать только тогда, когда у него больше нет времени паниковать. Очень дерьмово, с ледяным спокойствием думает Кирихара. — С шестьдесят седьмого к тебе двигаются охранники Картеля. Они не доехали вниз из-за сбоя и теперь возвращаются по лестнице».

На секунду воцаряется тишина. Потом голоса накидываются на него, как коршуны, так что Кирихара невольно зажмуривается.

«Прячься, — говорит Салим. — Найди любую комнату на этаж ниже, не на этаже Картеля, и прячься».

«Наверняка это Картель включил аварийку. Значит, они начнут блокировать двери и проверять помещения…»

«Сколько их?»

«Шестеро».

«У нас есть Николас, мы обойдем их на повороте…»

«Он успеет добраться до шестьдесят восьмого? — спрашивает Николас, в другом ухе — Арройо. — Черт!»

Видимо, ответ отрицательный.

Руки у Кирихары страшно холодные.

Глаза никак не привыкнут: в комнате охраны нет окон, и поэтому в помещении кромешная темнота. Ни единой кнопки, ни одного подсвеченного экрана, ни одного огонька. Каждую секунду, что он тут стоит, к нему приближается опасность.

«Коридор на восточной стороне просматривается камерами?»

«Он… он технический, так что нет».

«Отлично».

«Рид, ты что там…»

«Эй, очкарик! — говорит голос Рида так громко, что в ухе становится щекотно. Кирихара вздрагивает. Что он делает, какого хрена он застыл?! — Не впадай в ступор, ясно? Иди в восточный коридор. Веснушка, подбери ему какую-нибудь нишу, чтоб его два метра не сияли, как Эйфелева башня в Рождество».

Кирихара сжимает ручку двери. Что?

«Рид, блять…»

«Это не слишком помо…»

«Кирихара, пошел!» — рявкает Рид, и он срывается с места, как будто его толкнули в спину.

Он не до конца понимает… Он вообще не понимает, какой у них план, но голос Николаса неуверенно говорит: «Оттуда прямо, потом налево, и можно пройти через кладовую», и он старается идти как можно быстрее в полной темноте. В этом коридоре окон тоже нет, так что идти приходится на ощупь. Перед глазами то и дело расплываются красные и желтые круги, пропадающие через секунду.

«Лопес, ты подберешь пацана, когда он вылезет?»

«Да. Через две минуты взрываю сейф и ухожу, буду ждать его».

«Объясни мне, — требует Салим опасным тоном. — Что ты собрался делать?»

«Ну, в данный момент, — легкомысленно говорит Рид, и Кирихара вслушивается в звук его голоса, пытаясь угадать, что он там задумал, — я цепляю веревку к какой-то херне на крыше, если тебе так интересно. Собираюсь сползти по ней вниз».

«Что?» — отстраненно думает Кирихара, пытаясь нашарить проход влево и не до конца понимая, о чем тот говорит.

А еще через секунду до него доходит.

И не только до него. «Ты собираешься поползти вниз с крыши небоскреба в семьдесят три этажа? — так спокойно спрашивает Салим, что все начавшие говорить одновременно взволнованные голоса замолкают. — По веревке? Без страховки?»

Рид хмыкает: «Когда это произносишь ты, звучит еще круче, чем на самом деле».

«Ты придурок?!»

— Вы идиот?!

Они с Салимом вскрикивают одновременно, но Салиму можно, а Кирихаре — нет, и он резко обрывает себя, зажав рукой рот. Сердце тут же начинает стучать бешено, а в тишине мерещатся голоса и топот, и он распахивает ближайшую к себе дверь, закрывает ее и прислоняется спиной.

Но думает он совершенно о другом.

— Нет, — шипит он. — Господи, послушайте, вы же убьетесь к черту. Оставайтесь на крыше, это самоубийство!

«Послушайте, Рид, это чистое безумие…»

«Ты что, думаешь, Диего оценит? — прячет нервозность за смешком Лопес. — Послушай…»

«Рид! — поддерживает их Салим. — Семьдесят этажей! Семьдесят! На ветру! Ты упадешь к херам!»

«Я вообще-то вижу, что семьдесят, — заявляет Рид. — Перегибаюсь вот через край крыши и все прекрасно вижу, отвечаю».

Кирихара представляет себе эти семьдесят этажей вниз и одну веревку и не может поверить, что именно этот человек собирается сделать. У него в голове не укладывается, как можно настолько игнорировать инстинкт самосохранения. Они не в шпионском боевике, где герой бегает по краю крыши и выделывает балетные па, параллельно отстреливаясь от врагов и закусывая тако, — это сумасшествие!

«Даже не думай! — рычит Салим. — Слышишь, что я тебе сказал?! Оставайся, блять, на крыше! Эйдан!»

— Вы сумасшедший, — слабым голосом заявляет Кирихара. — Не делайте этого.

«Веснушка, — полностью игнорирует их Рид. — Очкарик уже в восточном коридоре?»

«Я… — очухивается Николас. — Эллиот, ты…»

Кирихара яростно шепчет:

— Я никуда не пойду! И вы никуда не пойдете! Даже не вздумайте!

«Ну, кто там ставил на то, что я его не заарканю? — смеется этот самоубийца. — Смотрите, сколько искренней заботы! Веснушка, что там с парнями Картеля?»

«Рид…»

«Шестьдесят девятый».

«Да послушай ты, урод!»

— Я сказал «нет», — повышает голос Кирихара, несмотря на то что охранники уже на этаж ниже него, и это так действует на нервы, будто кто-то наматывает волосы на кулак и тянет. — Какого черта вы не слушаете! Рид!

«Почему так долго?»

«Эйдан, прекрати, мать твою! Не лезь, я тебя у…»

«Они проверяют ближайшие к лестницам комнаты. Извините, Рид, но…»

«Кирихара, — говорит Рид, перебивая остальных, и в его голосе в очередной раз нет ни следа веселья. — Восточный коридор, ближайшая к тебе лестница, прямо сейчас».

— Нет, — выдыхает Кирихара. — Нет, вашу мать!

«Оу, да ты можешь ругаться, — очередная шутка, но голос все такой же серьезный. И отвлеченный: Рид как будто чем-то занят на том конце линии и отшучивается мимоходом, рассеянно. — Продемонстрируешь мне, когда я спущусь к тебе. А то эти вуайеристы вечно сбивают настрой своими криками. Так…»

Кирихара замирает. Он почти это видит: как маленькая фигурка наверху огромного небоскреба готовится соскользнуть с крыши, чтобы повиснуть на одной-единственной веревке.

«Не поминайте лихом!»

И Кирихара выключает канал.

Он не собирается становиться свидетелем чьей-то смерти сегодня.

— Николас. — Он открывает дверь. Звуков в коридоре пока что нет. — С какой они стороны?

«Проверяют оставшиеся комнаты на шестьдесят девятом, потом пойдут по обеим лестницам. У каждой лестницы выставляют человека. — Кирихаре нестерпимо хочется спросить про Рида, потому что Николас-то остался на общей линии, но он перебарывает себя. — У тебя минута-полторы».

Если он останется на месте, его заметят.

Он может подойти ближе к лестнице, попытаться спрятаться и, если они его пропустят и уйдут выше, попасть на лестницу. Если удастся, то это все еще семьдесят этажей вниз, зато шансов выбраться куда больше, чем сейчас.

Глаза постепенно привыкают, хотя света все еще нет. Такое чувство, будто время тянется как резиновое, — кажется, что проходит минут десять, прежде чем он добирается до восточного коридора. Технические помещения идут по периметру всего этажа — связанные между собой узкие проходы с редкими дверьми. Войти туда незамеченным можно только с одного слепого места, но никакого преимущества, кроме доступа к заполненному охраной пункту безопасности Картеля, это не даст: все выходы из коридора на этаж просматриваются камерами с обзором в триста шестьдесят градусов.

— Пропали с камер, — говорит голос Арройо. — Идут к тебе.

Попадаться на камеры ему нельзя. Все выходы отсюда — или в глубь этажа, или в тупики.

Не штаб-квартира, а мышеловка.

Едва успев подумать об этом, Кирихара слышит — на этот раз действительно слышит — голоса и громкое шипение чьей-то рации. Взгляд мечется от двери к двери, но в конце концов он прикидывает расстояние до выхода и проскальзывает за тележку с моющими средствами, садясь на корточки и прижимаясь к ней боком.

«Эллиот», — выдыхает Николас ему в наушник, но глухой голос Арройо на том его обрывает.

Голоса, говорящие на смеси индонезийского и английского, становятся отчетливее, вместе с ними слышны шаги. Кирихара прислушивается, стараясь дышать как можно тише.

— …Что, до сих пор палят? Уже минут десять, черт.

— Это сумасшедший ублюдок Боргес, — хмыкает собеседник в ответ. — Что ты хотел? И я знаю, что нам никто не скажет, но уверен, что оттиски Гринберга у босса. Сам посуди, на хера тогда Диего Боргесу прорываться в здание? Поэтому Сайто и отрубил весь свет…

— Кахья, ты чего тащишься? — голоса наконец поднимаются в коридор. Трое, определяет Кирихара, значит, еще трое у другой лестницы.

— Да нет тут никого, — бурчит голос на индонезийском, и Кирихара, который проходил только краткий курс малайского, с трудом разбирает слова. — Чего мы…

— Я тоже согласен, — отвечают ему на английском. Голоса медленно движутся в его сторону. — Сколько там человек в этой шарашке — трое, четверо? Херня какая-то, как они планируют это провернуть?

Кто-то притормаживает совсем рядом. Нет… прямо около поворота.

— Пошли!

— Сейчас, дай я уж и сюда загляну проверю, раз мы такие ответственные рабо…

«Если тебя заметят, — вспоминает Кирихара, — не тормози, бей первым».

Бей первым.

Слова крутятся в голове, как мантра.

Шаги все ближе, и Кирихара сжимает в руке маршрутизатор, собираясь не терять времени и вырубить хотя бы одного, когда он высунется. Может быть, тогда у него будет шанс.

— На северную сторону! — внезапно взрывается звуками рация, чужой грубый голос потрескивает. — Быстро, сюда! Кажется, мы нашли его!

— Черт!

— Давай, не тормози!

И ботинок, который уже почти выглянул из-за тележки, исчезает. Охранники не уходят — они бегут.

Бегут в противоположную от Кирихары сторону.

Проходит несколько секунд, и Кирихара понимает, что все это время практически не дышал. Он так сильно втягивает воздух, что легким становится больно, и долго выдыхает через нос.

Пронесло. Господи.

Он все еще жив.

Он переводит дух и, слушая стучащее в ушах сердце, собирается вставать…

— И чего ты сидишь? Ждешь, когда они вернутся? Бегом! — налетает на него фигура и хватает за предплечье.

И они бегут.

Глава 10

То, что это Рид, Кирихара понимает на второй секунде — следующей после той, когда он хочет от неожиданности заехать ему маршрутизатором в нос, но его руку перехватывают и тянут наверх.

Адреналин все еще гуляет в крови: Кирихара несется за Ридом — сумасшедшим! безумным! чокнутым! — и чувствует что-то невероятное, похожее на восхищение. Ноги едва не соскальзывают со ступеней, ему кажется, что они так шумят, что их вот-вот обнаружат.

Лестничный пролет заканчивается, и вот они уже что есть мочи несутся по этажу — вокруг залитые темнотой стеклянные стены офисов, диваны и кадки с фикусами. Все летит перед глазами смазанной лентой, пока Рид не останавливается и не заталкивает его в легко поддавшиеся — почему? как? — стеклянные двери. Потом несется дальше, чуть не сбивая стулья, и Кирихара бежит за ним сквозь двери и повороты, пока за очередной они наконец не останавливаются.

Перед ними панорамные окна, выходящие на соседний небоскреб, — дальше бежать некуда.

Схватившись за ближайшую столешницу, Кирихара пытается отдышаться. Он уже отвык от забегов и сейчас тяжело, часто дышит. Рид глубоко втягивает воздух носом, но не задыхается.

Удивительно не это.

Удивительно то, что Эйдан Рид живой.

— Вы, — хрипло говорит Кирихара, — не похожи на тело, упавшее с семидесятого этажа. Пора… поразительно.

— Боялся, что я оставлю тебя вдовцом? — хмыкает Рид.

Они стоят близко, и Кирихара чувствует: он ледяной. От него веет холодом, разве что пар не идет. Кирихара опускает взгляд между ними и видит на своей рубашке темные следы. А потом переводит взгляд на руки Рида. В тусклом свете высотки напротив он видит его ладони — сплошь разодранная кожа и кровь. Тот ловит его взгляд, крутит ладонями и ухмыляется с видом «да ничего особенного»:

— Чуть не проехал нужный этаж.

И демонстративно вытирает об себя, даже не поморщившись.

Кирихара чувствует облегчение. И вздыхает:

— Давайте сделаем вид, что я отвернулся.

— Точно?

— Точно.

И Рид начинает трясти ободранными в кровь ладонями, подпрыгивая на месте, то шипя, то тоненьким голосом приговаривая: «Ай, черт, сссу-у-ука, как же больно, черт тебя дери, ауч, ай-яй-яй, больно-больно-больно-больно!» Кирихара машинально оглядывается на дверь: их все еще ищут и рано или поздно могут найти.

— Не запаривайся раньше времени, — не переставая шипеть, говорит ему Рид. — Мы в кабинете главного какой-то классной конторы, у них директорская дверь на пароле. Я попросил вашего чудика-гения держать ее открытой еще два часа тому назад, на всякий случай. Видишь, какой я предусмотрительный?

— Если вы так хорошо ориентируетесь, зачем полдня торчали на крыше?

— Не закатывай глаза. — Рид закатывает их сам и прислоняется к тому же столу. — Ну и заварушка, да? — почти улыбается он. — Не привык к таким, поди?

Кирихара не хочет улыбаться ему в ответ, не хочет это комментировать и не хочет больше участвовать ни в каких заварушках — ни Секретной службы (офисная работа, говорили они!), ни Эйдана Рида (у него выполнимые планы, говорили они!).

— Как вы… — пытается спросить Кирихара, но не может закончить правильно. Додумались до такого? Решились? Смогли это сделать? Так быстро сориентировались? Спасли меня?

Рид понимает правильно. Что удивляет Кирихару больше всего, в его ответе нет ни капли бахвальства: он говорит так, будто каждый день проворачивает подобное.

— Спрыгнул, прострелил стекло и покатился внутрь. В смысле ворвался, как Черный Плащ, неудержимо и опасно. А потом накинул свой плащ на голову, — он дергает рубашку, — чтобы камеры меня не прищучили. Понял, по какому коридору они бегут на шум, и полетел к тебе на крыльях любви по параллельному. Кстати, пока ты прятался, я слышал, что Лопес взорвал сейф.

— Слышали, в смысле так громко рвануло?

— Слышал, в смысле он случайно — хотя я думаю, специально, это же Лопес — включил общую, когда взрывал.

Рид ухмыляется, Кирихара не может ничего с собой поделать и ухмыляется в ответ.

— Обсценной лексики ему досталось много?

— Ой, угадай. Кстати, нам тоже сейчас достанется. Я отключился после взрыва — моим перепонкам нужна была передышка. Так что нас сейчас или поносят, или хоронят. — Ну, Кирихара слышал, как Арройо в другом ухе подключался пару раз, пока они бежали, и спрашивал у Николаса их маршрут, но Эйдану Риду об этом знать неоткуда. Тот дурачится: — На счет три?

Кирихара включает, не дожидаясь «раз».

«…Лючите меня уже! — раздается окрик Салима. — Вы, два придурка, вы живы?!»

Когда Кирихара успел докатиться до того, что человек в два раза меньше него бесстрашно называет его придурком?

— Салим, сахарочек, ты плакал?

«От горя, что ты не упал, — огрызается тот, но в голосе слышится облегчение. Кирихара бросает взгляд на Рида: тот почти нормально улыбается, слушая, как начальник на него орет. — Если завтра я найду у себя хоть один седой волос — оттащу тебя обратно на башню и столкну, ты меня понял?!»

«Что у вас там?» — по-деловому спрашивает Арройо.

— Мы собираемся уходить вниз, — отвечает Рид. — А где эти неудачники, которые не могут меня поймать?

«Вы сейчас на шестьдесят восьмом, они еще не сходили с семидесятого, — сообщает Николас. — Я скажу, если камеры их засекут. Но лучше вам поторопиться».

— Почему святой отец не знал, что вы живы? — быстро интересуется Кирихара, на секунду прикрывая микрофон ладонью.

Риду этот жест как будто доставляет какое-то удовольствие: он с охотой прикрывает свой и шепчет заговорщически:

— Ну, я отключился перед тем, как спрыгнуть.

Значит, одновременно с Кирихарой.

Он продолжает смотреть на него, и это на самом деле больше похоже на отходняк, чем на томный взгляд (и слава богу). Он убирает руку с микрофона и просто… смотрит.

— Что? — непонимающе щурится Рид, удивленный, видимо, таким откровенным вниманием.

Кирихара моргает, прогоняя наваждение.

— Ваша прическа, — он поправляет очки, — теперь еще хуже, чем обычно.

«Прекращайте кокетничать и уходите!» — ворчит Салим.

— Я не кокетничаю, я резюмирую ущерб, — парирует Кирихара. А между ним и Ридом меньше метра, и они все еще смотрят друг на друга.

А потом в эфире появляется Лопес, и тон его не предвещает ничего хорошего.

«У меня плохие новости», — он произносит это так мрачно, что даже Риду становится не по себе.

— Мы расстроимся? — интересуется он.

«Очень, — подтверждает Лопес. — Сейф пуст».

* * *

Сейф пуст.

И это та фраза, которая перечеркивает все сегодняшние усилия. Кирихара чувствует легкий укол разочарования, хотя и не должен. Все-таки никто и предположить не мог, что Басир не стал хранить оттиски в штаб-квартире и подсунул своим же сотрудникам дезинформацию.

Салим бормочет что-то неразборчивое, и Кирихаре кажется, будто тот сейчас сжимает лицо ладонями. Он поворачивается к Риду. Тот выглядит… задолбанным.

— Ебал я эти ваши скрижали, вот что, — сплевывает он, отбрасывая всю свою вальяжность и становясь раздражительным. За этими метаморфозами было бы даже интересно наблюдать, будь у них время. Но его нет, потому что охрана может спуститься в любую секунду.

«Я приказываю Боргесу отходить, — Салим не обращает никакого внимания на столь резкую перемену в настроении Рида, — уходите, живо».

— Иди первым, — кивает Рид, достав пистолет. И где он его прятал? На нем та же самая узкая майка, что и вчера.

Он выглядит серьезно, и Кирихара даже не ждет подвоха (Рид мрачен, и они вроде бы не в той ситуации), когда оказывается, что фраза имеет продолжение:

— Буду любоваться твоей задницей, пока мы устраиваем маленький побег.

Кирихара скрипит зубами:

— Ведете себя как животное.

— О, люди отличаются от животных наличием чувства юмора и эротических фантазий. — Рид улыбается и открывает перед ним дверь, чем провоцирует вспышку глухого раздражения. — И с тем и с другим у меня все отлично.

Он довольно смотрит Кирихаре в глаза и слегка прикусывает щеку изнутри, — видимо, чтобы не рассмеяться, потому что Кирихара не успевает подобрать лицу нужное выражение и в результате у него вырываются сразу несколько противоречивых эмоций.

Кирихара стартует и проносится мимо него. Хрен с ними, с эмоциями.

* * *

Но плохие новости на этом не заканчиваются.

«Плохие новости на этом не заканчиваются», — так и говорит Арройо, с щелчком появляясь на линии, когда Кирихара и Рид уже двинулись вниз по лестнице. Все стонут практически хором: слишком высокая концентрация плохих новостей для одного вечера.

Инспектор не обращает внимания: «Эйс не смог выбраться обратно на крышу — аварийная система ее заблокировала».

— Черт, — шепотом говорит Рид. — Черт! Почему все обязано пойти через задницу?!

— На каком он этаже? — спрашивает Кирихара. — На последнем?

«Он может спуститься до семидесятого, вся вентиляция Картеля связана, кроме кабинета Басира, — появляется Николас. — Но проблема в том, что почти все люки в остальных частях башни изнутри не открываются, помнишь?»

Кирихара понимает, чего от него ждут. Значит, открывать придется ему и снаружи. И, как бы Эйс его ни раздражал, выбора у него нет.

— Я иду. — Кирихара резко разворачивается наверх. — Отправьте его вниз, чтобы…

«Уже, — перебивает Арройо. — Он почти добрался до спуска к семидесятому, к восточной лестнице. Я выбрал поближе к тебе».

«Рид», — с каким-то сомнением говорит на линии Салим, но Рид его же и обрывает:

— Пупсик, а ну-ка подожди. — И отключает наушник. Секунду погодя Кирихара делает то же самое. И говорит:

— Уходите.

И он абсолютно уверен в своих словах.

— Ты что, собрался туда один? — Рид приподнимает брови. — Ты не смотришь кино? Первое правило — не разделяться.

— Это в ужастиках, — вздыхает Кирихара, пытаясь говорить с ним на его языке. — В боевиках это обычно работает наоборот.

Они смотрят друг на друга в темноте, и, если честно, у Кирихары нет никакого желания брать его с собой.

Рид поигрывает бровями:

— А в романтических комедиях?

Во-первых — вот поэтому.

— Кажется, я упускаю моменты, где нужно смеяться.

— Главное — не упустить момент, когда нужно будет целоваться. — Лицо Рида лучится энтузиазмом, будто бы вот он, этот момент, и Кирихара отворачивается, чтобы не отвлекаться на его гримасничанье.

Кирихара не хочет брать его с собой: во-первых, потому что Рид здорово отвлекает, а во-вторых, потому что шансы, что он не наткнется на Картель, — практически нулевые. «Я смогу», — решает Кирихара. Главное — успеть вытащить Эйса, а дальше уже разберется. Риду незачем ради них подвергать себя опасности.

— Уходите, — упрямо повторяет Кирихара, поправляя очки и практически вжимая их в переносицу. — Мы справимся. Церкви нельзя показываться на глаза Картелю, иначе это билет в один конец.

— Вам тоже, — напоминает Рид, вздергивая брови.

— Я и не собираюсь. Я просто вернусь за Джунедом, и мы тоже ускользнем.

— Ну так мы вместе просто вернемся за ним, — обрубает Рид и, огибая его, бегом устремляется к лестнице. Кирихара раздраженно хмурится и бросается за ним.

— Откуда такая тяга меня защищать? — он швыряет вопрос в лоб, не озаботившись даже подходящим тоном.

Они несутся по лестнице, но Рид находит секунду, чтобы обернуться и выдать неоднозначный хмык:

— Нравишься ты мне, очкарик. Если что, выманим их на лестницу и просто всех поубиваем. Нет свидетелей — нет проблем.

Звучит как план.

В этом-то и проблема.

* * *

Служебная лестница имеет выход только в технический коридор, однако двери на этаж близко. А вентиляционная шахта — слава проектировщикам — у самого выхода на лестницу.

Уже почти оказываясь на верхнем пролете, Кирихара слегка повышает голос и спрашивает:

— Эйс?

— Я здесь, — отвечает он шепотом сверху, из-за решеток вентиляции.

— Привет, парень, — тут же влезает Рид, но Кирихара уже не чувствует раздражения. — Давай-ка вытащим тебя отсюда, а?

— Да уж, пожалуйста, — почти серьезно отвечает Эйс.

Рид ничего не говорит, только подтаскивает к себе стул, стоящий у одного из кабинетов, и поднимается на него.

— И когда это мы решили, что все делаете вы? — интересуется Кирихара.

Рид шепотом пропевает:

— Тогда, когда выяснилось, что у тебя нет отвертки.

— Хотите сказать, что у вас есть отвертка?

— Хочу сказать — помолчи, иначе нас спалят.

Весь разговор происходит на грани слышимости, но Кирихару все равно бесит, что о тишине ему сказал именно Рид. Тот тянется в задний карман и что-то достает — в темноте не разглядеть. Неужели действительно отвертку?

Это оказывается перочинный нож.

— Вы уверены, что это сработает? — сомневается Эйс. — Механизм довольно сложный…

— Знаешь, сколько сложных механизмов я открыл, пользуясь только острым умом и острым предметом?

— Помолчите, — пеняет ему Кирихара, — иначе нас спалят.

Рид беззвучно и коротко смеется, почти на ощупь выкручивая ножом винты. Некоторое время они молчат, слышно лишь царапанье ножа по металлу. Кирихара то и дело оглядывается на дверь: почему-то сейчас ему еще страшнее, чем когда он был один. Может быть, именно потому, что он был один и все, что могло случиться, случилось бы исключительно с ним.

— Вот, смотрите, как живенько идет. — Рид не слишком аккуратно отдирает один угол решетки от стены, и несколько болтов звонко падают на кафельные плитки пола. — А вы сомне… Блять!

Кирихара хочет спросить, что это на него нашло, но Рид внезапно делает рывок со стула и со всей дури швыряет его на пол к противоположной стене, к железному шкафчику. У Кирихары из легких выбивает весь воздух, но, прежде чем он успевает выдохнуть, выругаться или застонать, слышит голоса. И замирает истуканом в неудобной, поломанной позе на полу.

Луч фонарика выхватывает из темноты фигуру Рида в двух метрах от него.

Тут же раздается стрельба, и Рид кидается в укрытие, чуть не отдавливая Кирихаре ноги. Голоса становятся громче, слышны «Это Рид, я его видел!» и быстрый нервный треп на индонезийском. Охрана.

— Черт возьми! — кричит один на весь коридор. Звук разносится звонким рикошетом. — Эйдан Рид! — И хищно: — К нам залетела знаменитость!

— Фанаты не дают проходу, просто жуть, — бормочет Рид, а Кирихара лихорадочно думает: да сколько, сколько можно кривляться? — Сиди здесь тихо, понял? — Они встречаются взглядами. — Я разделаюсь с ними и вернусь за тобой.

«За вами, — думает Кирихара об Эйсе, — ты хотел сказать: “За вами”».

Но не успевает ничего сказать: Рид отталкивается от пола и прыжком отдаляется от шкафа.

— Понятия не имею, кто ты такой. — Кирихара готов поспорить, что Рид улыбается. — Но у меня есть минутка дать тебе автограф.

Снова стрельба. Кирихару уже мутит от этих звуков, но сейчас он очень четко ощущает: он боится, но не выстрелов. Если к чему-то и можно привыкнуть за пару дней в Джакарте, так это к стрельбе, так что — нет.

Он боится, потому что положение у них крайне шаткое. И потому что, выглядывая из-за своего укрытия, Кирихара видит залитый светом широкий холл за дверьми и понимает, что Риду не оставалось ничего другого, как выскочить туда, чтобы избежать пуль.

Камеры его засекли. Не могли не.

Теперь Картель знает, что Церковь в этом участвовала.

Что делать?

Что ему теперь делать?

И прежде чем он успевает задать этот вопрос в микрофон, в правом наушнике раздается: «Эллиот, — это Арройо. — Боргес сообщил, что с северо-запада в район въезжает кортеж Картеля. Скорее всего, это Девантора».

Еще одна новость как удар под дых. Именно то, чего он хотел. Именно то, чего ему так не хватало.

«Надо ускориться», — продолжает Арройо, пока Кирихара вжимается спиной в ящики. Он слышит выстрелы, ругательства, грохот и возню. Сейчас их четверо, через пару минут подойдут еще двое. Потом — все, кто внизу. А затем Девантора.

— На нас напали, — Кирихара говорит как можно тише, хотя драка уже перенеслась в соседнее помещение. — Рида засекли камеры.

Он снова выглядывает, чтобы увидеть непонятную беготню силуэтов и — выстрелы, выстрелы, выстрелы.

«Бирч прогнозировала такое, — отвечает Арройо, и Кирихара практически видит, как тот поджимает губы. — Вы вытащили Джунеда? Немедленно уходите. Шестьдесят пятый этаж, вы успеете добраться».

Кирихара знает, что они успеют. Он хотел предложить этот план Риду, когда они достигли бы шестьдесят пятого, — план, предусмотренный Бирч для отхода Эйса и Кирихары, когда Лопес добыл бы оттиски. Выкрасть их из-под носа у Церкви и расстаться уже здесь, на этом моменте, чтобы не делить потом, — и поминай как звали.

Оттисков внутри не оказалось, но план отступления все еще мог сработать.

— Как быть с Ридом? — спрашивает Кирихара, пытаясь разглядеть что-то в темноте, но драка переместилась еще дальше, и теперь совсем ничего не было видно. — Мне его ждать или…

«Ждать? Ты с ума сошел? — Арройо повышает голос. — Эллиот, к вам едет Девантора! Ты читал его досье? Воспользуйся тем шансом, что дает тебе Рид, — и уходи».

— Он сказал, что разберется с ними, — Кирихара пытается зацепиться за какое-нибудь оправдание, но вместо этого начинает паниковать. Какое отвратительное чувство. — И если он успеет сделать это до того, как…

«У нас нет на это времени. Уходите, это приказ!»

— Но…

«Кирихара, немедленно!»

Кирихара слышит выстрелы. Он хочет расслышать сквозь них голос Рида, хочет сказать, спросить, предупредить, но любой шаг за порог означает конец всей операции и нарушение приказа.

Церковь уже подставилась. Секретная служба не должна совершить той же ошибки. Он не должен совершить той же ошибки.

— Я не… — пробует он еще раз.

«Кирихара!!» — гремит в наушнике голос Арройо.

Кирихара знает. Кирихара знает все и даже больше: и то, что говорит ему Арройо, и то, что он обязан сделать в этом городе, — он все знает, и все это связывается в очень тугой комок где-то в солнечном сплетении.

Кирихары вообще не должно было здесь быть.

Кирихара…

Кирихара знает, как он поступит.

— Джунед, — говорит он в микрофон, но Эйс перебивает его:

— Следи, чтобы никого не было. Выбиваю решетку.

Когда они покидают коридор, уходя на лестничную площадку, звуки выстрелов кажутся Кирихаре совсем тихими.

* * *

Арендованный «Фольксваген» поднимает за собой пыль.

Кирихара видит это в боковом зеркале — там же, где и криво изогнувшиеся неживые деревья, и колеблющиеся в горячем воздухе зубцы джакартских высоток. Боковое зеркало для верности перемотано коричневым скотчем. Под капотом что-то дребезжит.

— Эллиот, — тихо зовет Арройо, поворачивая вправо. Машина с битой дороги съезжает на проторенную тропу в две колеи, на которых не растет трава. — Ты останешься в машине.

Кирихара открывает рот с целью поспорить — и тут же его малодушно захлопывает.

— Это приказ, — с совершенно ненужным давлением говорит сзади старший агент Бирч. Ее тон не подразумевает отказа.

Говорит так, будто бы Кирихара сейчас оголтело выскочит из машины и рванет на своих двоих, пытаясь обогнать разваливающийся на запчасти «Фольксваген», чтобы первым исповедаться перед ликом Христа — и под дулом пистолета — в том, что произошло в Хамайма-Тауэр вообще, с точки зрения Службы, и в том, что произошло в Хамайма-Тауэр с Эйданом Ридом, — с его точки зрения.

Кирихара прикрывает неприязнь к самому себе и свой страх логикой и фактами: сейчас им лучше отсиживаться в Бекаси, чтобы зоркий взгляд Картеля случайно не упал на них, а не наносить визиты вежливости Церкви.

Вы нас простите, мы хотели как лучше, а оно — ну, вон как оно вышло, ничего не попишешь.

Картель хватает Эйдана Рида — ничего не попишешь. Девяносто девять процентов вероятности того, что Эйдан Рид мертв, — ничего не попишешь. Церковь вышибет ему мозги, едва он перекрестится на пороге, — ничего не попишешь.

Церковь Святого Ласкано стоит на отшибе: не самое удобное место для привлечения прихожан, но весьма и весьма подходящее, если ты церковник, к которому паломничают только дилеры-пилигримы. Из плюсов: покупая опиум, ты можешь любоваться на гладь Яванского моря. Вероятно, это будет последним, что увидит Кирихара, если выйдет из машины, — ну хорошо, что тут хоть пейзаж живописный.

Возможно, он утрирует. Возможно, выстрелят в него не сразу. Сначала, конечно, спросят, какого хрена он кинул в здании человека Церкви, потом перетрут между собой, насколько это можно считать предательством, а потом — как повезет. Учитывая, что их священник явно питает… питал к Риду дружеские чувства, — не повезет вообще.

Единственный шанс — если посмотреть в глаза Бирч решит сам епископ, но это вряд ли. Кирихара — не самый везучий человек.

— Будем надеяться, — начинает Арройо, притормаживая там, где дорога берет резко вниз; под колесами скрипят мелкие камни; пыль, пробивающаяся через не до конца закрывающееся стекло, забивает нос, — что мы поговорим с ними раньше Картеля.

«Поговорим» — не совсем то, чем займется Картель.

— Сейчас узнаем, — коротко отвечает ему Бирч.

Машина забирается на холм и останавливается. До Церкви — около ста метров по дороге в окаймлении приземистых сухих кустов.

С холма открывается прекрасный вид на несколько километров вперед.

И даже через окно машины Кирихара видит.

Стройная автоколонна блестит черным под низким палящим индонезийским солнцем.

Пулеметные очереди прошивают воздух, и звуки выстрелов разносятся на километры вокруг.

Десять автофургонов и десятки автоматных дул расстреливают Церковь Святого Ласкано, превращая ее в решето: пули дробятся о каменную кладку и витражные стекла. Позолота осыпается, крест над входом слетает. Стационарные пулеметы, привезенные в машинах, бронебойно-зажигательными патронами крошат камень, как пластилин. Через узкие окна пробиваются вверх языки пламени. Дым вихрями черного и серого вздымается вверх.

Кирихара откидывается на сиденье за секунду до того, как подрываются гранаты.

Впивается пальцами в обшивку.

— Поехали, — говорит непроницаемый голос Бирч. — Быстрее. Здесь нам больше делать нечего.

Глава 11

Окно поменяли на новое. Скорее всего, Лопес пробирался через то, что посередине, хотя сейчас и не поймешь.

Проходит три дня.

За три дня следы проникновения убирают: ни осколков на коврах, ни опаленной взрывом тротила мебели, ни еще чего-то другого, на что можно было бы посмотреть и сказать, что недавно здесь царила разруха.

Узкий силуэт черным вырезанным пятном зияет на фоне пронзительно-голубого неба за панорамными окнами. Солнечный полдень высвечивает идеально подогнанный темно-серый костюм в тонкую полоску, сложенные за спиной руки, немного по-старчески сгорбленную спину. На фоне окна он кажется фигурой… Рид почти готов сказать, что внушительной, но это неправда. До «внушительной» ему не хватает сантиметров двадцати в росте и пятнадцати в плечах.

Маленький, сухой старичок на самом верху Хамайма-Тауэр — своего орлиного гнезда.

Басир долго молчит, рассматривая кишащий жизнью город внизу. Рид не видит его лица. Ну и хорошо, изможденно думает он, ведь недаром в Джакарте есть поговорка, что увидеть лицо Ольбериха Басира — к смерти.

Хотя в этом кабинете для Рида абсолютно все приметы будут к смерти.

— Пусть сядет, — не оборачиваясь, говорит Басир. У него оказывается скрипучий, неприятный, сухой голос. Девантора пихает Рида к одному из стульев за стеклянным конференц-столом. Стол тоже новый, а Девантора попадает Риду по сломанным ребрам исключительно специально. Рид не шипит от боли только из принципа, но на стул все равно унизительно падает, не удержавшись на ногах и прижимая руки к потревоженному боку. — Налейте ему воды.

Девантора закатывает глаза, но делает небрежный пас рукой. Из-за колонны удивительно незаметно для своих габаритов выскальзывает огромный белый громила. С несуразным изяществом он откупоривает графин, почти беззвучно наполняет из него стакан с водой — Рид сглатывает пересохшим горлом — и с несуразным почтением, будто перед гостем, аккуратно ставит перед ним стакан, прежде чем снова исчезнуть.

— Вот это вы расщедрились, — надтреснутым голосом шутит Рид, — я бы еще не отказался от…

Девантора с размаху бьет его по уху, и окончания своих слов Рид не слышит — все тонет в звоне. Мир на секунду темнеет, а когда Рид усилием воли выталкивает себя обратно в реальность, Басир уже отворачивается от окна и смотрит прямо на него.

У главы Картеля Восхода, легенды криминального мира Джакарты, оказываются зачесанные назад редкие седые волосы и непропорционально большая голова с крупным носом и кустистыми бровями. Но самое примечательное на этом лице — глаза — напрочь перекрывают весь комический эффект. Глубоко посаженные, неприятно светлые, с тяжелым взглядом, от которого хочется отвернуться. В них нет ничего старческого. Ничего немощного.

Глаза убийцы, думает Рид, катая привкус крови на языке. Несмотря на маленький рост и несуразную внешность, Ольберих Басир производит гнетущее впечатление. Такие не стареют.

— Девантора, — произносит Басир, продолжая смотреть на Рида. Отвернись, думает Рид, не отводя взгляд чисто из принципа, ты противный. У властелинов зла не должно быть таких смешных бровей.

Девантора за спиной Рида тянет лениво и насмешливо:

— Босс?

Типичные злодеи. Риду хочется хмыкнуть, может, даже ухмыльнуться. Если с первым проблем никаких, то второе вызывает явные затруднения: губа у него разбита и звенит от приливающей крови каждый раз, когда он пытается выдать какой-то звук.

— Вернешься через пятнадцать минут. — Басир наконец отворачивается, и, к своему стыду, Рид чувствует облегчение.

Басир неспешно, чуть пошаркивая, подходит к своему столу и, судя по звуку, выдвигает ящик.

Дальнейшая картина не предвещает ничего приятного. Перед душевным разговором за бокальчиком коньяка пистолет на стол не кладут.

Рид моргает, и рассеченная бровь отзывается болью. Интуиция не звенит, а истошно трезвонит, как Квазимодо в колокола Нотр-Дама, раскачиваясь на железном языке.

— Клееночка не нужна? — весело спрашивает Девантора.

Только он во всем Картеле может себе позволить так разговаривать с Басиром. Про то, что Басир выдал ублюдку карт-бланш на любой каприз, знала вся Джакарта. Если бы не откровенно индонезийская морда Деванторы, Рид бы предположил, что он любимый внучок старика.

Басир смотрит в его сторону несколько секунд, соскальзывает взглядом на сидящего рядом Рида, а потом говорит:

— Не пригодится. Вызови водителя и подготовь автомобиль.

С одной стороны, это значит, что сейчас в Рида стрелять не собираются, — ну, либо Ольберих Басир так небрежно относится к своим коврам и абсолютно не боится их запачкать.

С другой — это значит, что в Рида не собираются стрелять сейчас. Девантора и автомобиль в одном предложении не означают дружественную поездку, а эти пятнадцать минут Басир не собирается тратить на инструкцию, как правильно делать канапе.

— Окей, принято, — растягивает по нотам Девантора.

Дверь закрывается, щелчок звучит судьбоносно, как стук молотка после фразы: «Приговорен к смертельной инъекции». Справедливо: Рид не питает особых надежд по поводу своего будущего. Теперь, после трех дней в подвале Хамайма-Тауэр и откушенного уха у одного из решивших несмешно пошутить ребят, уж точно.

— Итак, мальчик… — После таких слов обычно говорят что-то в духе «передай привет парню, который попытался развести меня в девяносто восьмом».

Не смотря в сторону Рида, Басир медленно опускается в большое кожаное кресло, на фоне которого кажется еще меньше. Свет из окна разукрашивает эту картину в королевские золотые тона.

— Ничего не хочешь сказать? — Крючковатый нос Басира брезгливо дергается, когда они наконец-то пересекаются взглядами.

— Хочу. Кормите ужасно, воды горячей нет. — Рид улыбается и слизывает кровь с треснувшей раны на губе. Два раза убить его не смогут, а нагадить на чужую гордость перед тем, как откинуться, — дело святое. — Видал я обслуживание и получше.

Вспомнить хотя бы Антофагасту, где у него были вид на тихоокеанский берег из окна, виноград на завтрак и жена взявшего его в плен мудака.

— Впрочем, в условиях похуже тоже бывал.

Привет Мар-дель-Плате из две тысячи четырнадцатого, где Рида неделю держали без еды.

— Не сомневаюсь, — вздыхает Басир и сцепляет руки в замок на столе. — Итак, что тебя привело обратно в мой город?

Риду интересно: какой из сотни подвохов, которые можно вложить в эту фразу, подразумевает этот старый хрыч, — но виду он не подает. Только вытирает грязь с ботинка о роскошно выглядящий — выглядевший, потому что уже нет, — ковер и ведет плечами. Плечи болят. Его заковывают в наручники, когда выводят из подвала; отекшая от ударов лопатка привыкает к особо болезненному положению, но каждый раз воет с новой силой, когда он пытается размять затекшую спину или руки.

Возможно, Басир пытается понять, давно ли епископ ввязался в гонку за оттисками: случайно ли он впряг Рида в это дело или тот стал приглашенной звездой, выписанной на этот конкурс талантов специально из-за границы?

Самым безобидным здесь кажется — вот же скука — сказать правду, и Рид, пытаясь найти оптимальное положение для своего ноющего во всех местах тела, тянет:

— Переговоры с одними партнерами закончились неудачно — вот и решил взять отпуск и съездить домой на пару деньков.

Единственный минус: за витиеватой метафорой Басир может догадаться, о ком идет речь, совершить своей рукой в перстнях один звонок — и вот Рид уже снова отстреливается от своих очаровательных друзей (если считать искусственный глаз Руссо очаровательным).

Единственный плюс: скорее всего, к моменту приезда «Вольто» Рид будет находиться к земному ядру чуть ближе, чем сейчас.

— Любишь наживать себе врагов, мальчик?

Рид — да, Рид любит, с Ридом все понятно. Вот что неясно, так это почему все люди за шестьдесят так любят называть окружающих мужиков мальчиками.

Ольберих Басир относится к нему как к мелкому пятну на хорошем дорогом ковре — мешает, раздражает, но в любой момент можно сдать в химчистку. Рид для него — мелкая помеха в плане. Тот пацан дядюшки Эчизена, которого плохо воспитали.

— Это не я, так случайно получается, — заявляет Рид и ни капли не врет.

— Видимо, любишь… раз зачем-то пришел ко мне без приглашения.

Ага, думает тот. Пятно на ковре. Точно.

Под барабанную дробь и фанфары они добираются до основной темы разговора.

Спокойная уверенность Басира только подтверждает то, о чем Рид думал три дня в подземельях этого замка: слив про скрижали — дезинформация. Простой и гениальный план из тех, которые никак не даются самому Риду: пустить утку насчет местоположения оттисков и подождать, кто явится на огонек.

Рид хмыкает себе под нос.

Трудно сказать, ждет Басир чего-то или просто выдерживает интригующую паузу, но Рид решает промолчать. Диалог сворачивает на очень опасную дорожку. На словах епископ отказался от гонки за оттисками — и вот на следующий же день Рида, всего такого красивого, ловят с поличным прямо над не успевшим остыть трупом неудавшегося ограбления.

Рид работал на епископа десять лет. А требуется-то всего-навсего сложить два и два: Рида, стрелявшего во славу божью в порту, и Рида, грабившего при поддержке анонимных доброжелателей Хамайма-Тауэр. Додуматься смог бы даже Шестакофф Андрей: Рид здесь был из-за епископа и для епископа.

— Я о тебе кое-что слышал, юноша. — Басир совершенно расслабленно достает из внутреннего ящика стола блестящий портсигар, бликует им в лучах солнца и кладет рядом с пистолетом. На столе Рид замечает красивую, инкрустированную камнями гильотину в резной подставке. — Но даже если половина из этих разговоров — правда, сомневаюсь, что ты смог бы забраться так высоко в Тауэр в одиночку. Расскажешь, с кем ты был?

— Я что, выгляжу как самый компанейский парень в Джакарте? Один, конечно, — тут же отвечает ему Рид. — Я вообще работаю один. Всегда особняком. Хожу бобылем. Никому не доверяю. Как Бэтмен.

Сам отключил тепловизоры, сам влез через окно, сам подорвал сейф, сам спрыгнул с крыши, сам кинул себя на растерзание охране, да, Кирихара?

— Понятно, — кивает Басир, совершенно не обращая внимания на его придуривание. Он занят тем, что, надев на пальцы гильотину, аккуратно обрезает толстую сигару. Вжух — и кончик валится на декоративное блюдце. Тут же появляется все тот же громадный белый мужик и грациозно заменяет его на чистое. — Но мне все равно любопытно. Если бы ты был здесь с Церковью, они бы тебя не бросили. Значит, кто-то другой. Но кто? — Белый аккуратно подносит ему спичку, чтобы Басир мог подкурить сигару. Затем тот откидывается в кресле. — И зачем? Зачем тебе понадобился для проникновения в мою башню кто-то еще, кроме Церкви и Боргеса?

Рид даже не удивлен. Ольберих Басир, к превеликому сожалению всего криминального населения Джакарты, очень умен. Джакарта полнилась слухами — о том, что в молодости, расчищая место под свою будущую империю, он давил врагов ювелирно рассчитанными шагами. Подкупы и шантажи, силовые акции и быстрые, безжалостные рейды, выстраивание коррумпированной системы… Путь Басира на семьдесят третий этаж Хамайма-Тауэр был проложен его умом. Теперь из-за этого ума страдал весь город.

— А самая интересная часть этого вопроса… Кто согласился помочь тебе и Эчизену обокрасть меня?

Банда, чей номер разгромили Сурья и Раджаяма Чандер и которую видели с Ридом и Боргесом. Если Басир еще не выяснил, кто они такие, то собирался в ближайшее время.

«Американцы, — надо было ответить Риду. — Ну эти, улыбчивые, безвкусно одетые. С фастфудом в одной руке и пистолетом в другой. Почему с пистолетом? А они, знаете ли, правительственные агенты».

«Памулан, Джалал Сентака, G-2, 45, индекс не помню», — надо было ответить Риду.

«Убейте самого симпатичного», — надо было ответить Риду.

Вместо этого Рид говорит:

— Дедуль, вообще не понимаю, что вы тут плетете. Старческая маниакальная паранойя?

Басир прищуривается:

— Клоунада тебе никак не поможет, парень.

— Вы когда последний раз кукушечку проверяли?

— Я бы на твоем месте поумерил пыл.

— Кажется, самое время. Подсказать хорошего психиатра?

Басир откидывается в кресле и, вдыхая дым сигары, делает знак пальцами. Рид с мрачным весельем подбирается, предчувствуя новую порцию старого доброго насилия, так что, когда амбал снова материализуется из своего демонического подпространства и бьет его так, что Рид опрокидывается вместе со стулом, он ни капли не удивлен. На самом деле он вообще ничего не чувствует: на какое-то время (вечность?) мир вокруг поглощает горящая болью темнота. В себя он приходит от холодного плеска в лицо. Кажется, тому стакану, который ему так любезно предложили, все-таки находится применение.

Сквозь боль — черт, увалень снес ему пол-лица — Рид слышит: «Подними его», а потом стонет, когда стул снова ставят вертикально — вместе с его помятыми костями и мотающейся головой.

— Надеюсь, — говорит с другого конца стола Басир, — мы друг друга поняли. Попробуем еще раз.

— Я… не понимаю… — хрипит Рид, с усилием поднимая голову, чтобы смотреть старому ублюдку в глаза. — Не понимаю, о чем вы, пак Басир. — И растягивает губы, которых не чувствует, в улыбке. — Я был один.

Рид не собирается отдавать кому-то другому возможность выдать этим умникам по пуле в лоб. Нетушки. Не-а.

Черта с два.

Он сделает это сам.

Правда, для того, чтобы сделать это, ему придется выбраться отсюда живым. А для того, чтобы выбраться отсюда живым, нужно отвлечь Басира от желания его прикончить, а там уж он что-нибудь придумает. Какая удача, что была одна вещь, которая, как он знал, злила Ольбериха Басира намного больше, чем Эйдан Рид.

— И прежде чем вы скажете своему мистеру Большому Кулаку побеседовать со мной еще раз, — Рид языком проверяет целостность зубов, — могу я тоже поинтересоваться? Есть кое-что, что давно меня гложет. Прямо спать не дает.

Струя дыма растворяется между ними в воздухе, на несколько мгновений скрывая лицо Басира. Рид наудачу добавляет:

— Без шуток, я хочу кое о чем спросить.

Он видит, что Басир смотрит на него скучающим, скептическим взглядом. Потом все-таки ведет плечом, и Рид принимает это за разрешение. И, облизав мокрые от крови губы, спрашивает:

— Я вот с самого начала не могу взять в толк — почему? — Он даже вперед подается. — Почему вы так погнались за скрижалями, если вы его ненавидите?

Они оба понимают, о ком он говорит. Лицо Басира меняет выражение: возможно, Риду наконец удалось удивить главу Картеля. Запишите ему в портфолио.

— Значит, Эчизен тебе рассказал. — Басир медленно поворачивается в кресле, постукивая пальцами по столу. — Что ж, предысторию ты знаешь.

Рид не может догадаться, что у того в голове, но выглядит Басир почти отрешенно. Некоторое время он молчит, будто погрузившись в свои мысли, — но черт знает, стариковская ли это ностальгия или пауза, прежде чем приказать выбить Риду зубы за то, что тот слишком много знает.

— Интересно, — наконец произносит он задумчиво. — Знаешь ли, даже Девантора не в курсе.

— Один — ноль в мою пользу. Даже два — ноль, — добавляет Рид, вспоминая про фиаско мудака в порту. — Но правда, пак Басир. Вы хотите их — что? Показательно сжечь? Выставить на площади Свободы перед национальным монументом и облить керосином? Ха-ха, смотри, как я могу?

Тот через нос выдыхает дым сигары:

— Ты принимаешь меня за идиота?

— Нет, — честно говорит Рид. — Просто пытаюсь разобраться.

Басир остается верен своим долгим паузам — приходится выждать еще одну немаленькую порцию молчания и еще одну затяжку, прежде чем он говорит:

— Ты ищешь скрытый смысл там, где его нет, Эйдан Рид. — Это называется глубокой аналитикой вообще-то! — Я заполучил оттиски, потому что они сулят сверхприбыль. — Басир делает округлый жест рукой. — Огромный потенциал. Я был бы дураком, если бы позволил застарелой ненависти лишить себя открывшейся возможности.

Рид почти разочарован: значит, фейерверка из скрижалей над городом не будет. Всего лишь прагматичность и практичный расчет. Эти бизнесмены такие скучные.

— Тем более надеюсь, Карл испытывает особенное отчаяние, зная, что именно я разрушил его планы и что именно я буду на нем наживаться. — Он разводит руками. — Есть в этом некая прекрасная справедливость, верно?

А затем, без перехода, добавляет:

— Эчизену стоило об этом помнить. — И смотрит на Рида. — Хочу, чтобы ты знал: мне не доставила удовольствия его смерть.

— Простите? — машинально переспрашивает тот.

Басир вздыхает:

— Это тоже всего лишь справедливость. В моем городе каждый получит то, что заслужил. Если ты переходишь мне дорогу — ты знаешь, какие будут последствия.

Какая еще смерть?

— Если бы не Гринберг, Эчизен бы не подставился. Если бы он не решил вступить в борьбу за то, что принадлежит мне, мне бы не пришлось уничтожать Церковь. — Басир качает головой. — Я его предупреждал.

Уничтожать Церковь?

— Вы блефуете, — произносит Рид с уверенностью, которой ни на йоту не ощущает.

Ничто не мешает Басиру соврать. Все же Церковь — сложный противник. Но врать Басиру нет смысла, а пара десятков неплохих бойцов в сутанах — не та команда борьбы со злом, которую успешно можно противопоставить Картелю.

Последнее, что он планирует делать сегодня, — это умирать. После этого — верить Ольбериху Басиру. А теперь скажите это панике внутри, смешивающейся в удушающий коктейль со страхом.

Ольберих Басир, которому он не собирается верить, игнорирует обвинение, продолжая с вольготной ленцой:

— Но, конечно, нельзя отрицать и твою роль, Эйдан Рид. Возможно, я должен поблагодарить тебя? — Басир откидывается в кресле и сцепляет руки на животе. — Если бы ты не попался, я бы так и не узнал, что Эчизен нарушил наш договор. Если бы ты не попался… — и он в первый раз за эту встречу выдает слабую, едва угадываемую улыбку, — они были бы живы, верно?

Рид не успевает осознать, когда делает рывок вперед — абсолютно бесполезный, потому что телохранитель Басира швыряет его обратно. Улыбка Басира становится отчетливее, когда Рид делает еще одну неудачную попытку — и на этот раз опять оказывается на полу, хватая ртом воздух.

— Рад, что ты меня правильно понял, — слышен только удовлетворенный голос мерзавца, а затем Рид слышит звук отворяемой двери. — Все готово? Ну хорошо.

К тому моменту, как ботинки задорно насвистывающего похоронный марш Деванторы оказываются у Рида перед глазами, он почти приходит в себя. Сверху раздается веселое:

— Подъем, красавица. Пора в путь. Последний, вестимо.

— А ты разбуди меня поцелуем, — хрипит Рид, а затем его грубо ставят на ноги.

Девантора выше, крупнее и без проблем удерживает шатающегося Рида за плечо, прежде чем тот восстанавливает ориентацию в пространстве. Дождавшись этого момента, Девантора улыбается — а потом заезжает ему кулаком в живот.

Господи, совсем ковры начальника не жалеют.

— Позвони, как сделаешь дело, — говорит Басир, и Рид разворачивается к нему, пока Девантора тащит его к выходу. Тот уже надел очки и достал телефон, будто бы и забыв о том, что Рид существует.

— Прекрасная справедливость, дедуля! — кричит ему Рид, когда его пытаются выпихнуть за двустворчатые двери. — Прекрасная справедливость! Скоро вы с ней тоже познакомитесь!

Он прекращает вырываться, как только захлопываются двери.

— Все, все! — говорит. — Дальше я сам! Спасибо за поддержку.

— Давай под ручку, — предлагает Девантора и противно улыбается.

Рид его игнорирует, только смотрит покровительственно, а потом демонстративно подмигивает стреляющей в них глазами секретарше.

В дверном проеме на выходе из приемной маячат внушительные спины в черных пиджаках. От стероидных обезьян в костюмах Рид ожидать чего-то хорошего не привык. Действовать нужно быстро, думать еще быстрее: из здания его выведут под присмотром как минимум пяти человек. Дальше Рид окажется в одной машине со все еще нечеловеком Деванторой и одним, а то и двумя громилами.

Если у Рида есть шанс на спасение, то ухватить его за хвост нужно в комнатушке четыре на четыре. Нужен план. В голове голос Салима говорит, что все его планы — дерьмо собачье, а голос Басира добавляет, что Салим, скорее всего, мертв. Собственный голос в голове Рида говорит, что ни хрена, нужно что-то помощнее Картеля, чтобы вынести одного святого отца Салима.

Мрачные мысли и заигрывания с секретаршей настолько поглощают его, что Рид врезается бедром в стол, снося на светлый ламинат подставку с ручками, карандашами и скрепками.

— Простите, меня тут убивать везут, совсем себя не контролирую. — Рид улыбается ей, косится на Девантору — мол, это из-за тебя мне приходится сообщать даме такие прискорбные новости — и наклоняется, чтобы помочь собрать мелочевку, но с руками в наручниках за спиной много не насобираешь. Не успевает Рид присесть, как Девантора хватает его за шиворот и тянет вверх.

— А ты веселый. Поднимайся, у меня на тебя еще много планов.

* * *

В машину его сажают четверо: серьезные, с двумя пистолетами каждый, даром что без автоматов — и это против безоружного, закованного в наручники и избитого бедняги-пленника. Рид бы обязательно съехидничал на этот счет, если бы последние новости не выбили из него любую охоту шутить.

Хотя подождите-ка…

— Ух ты, сколько у вас оружия, вы такие крутые. Драите друг другу пистолеты по одному в руку?

После этих слов в машину его уже не сажают, а заталкивают.

Из четырех остаются двое, которые усаживаются по обе стороны от него. Оба — мрачные индонезийские морды, затянутые в дешевые костюмы. Рид понимает, парни, ничего страшного, дресс-код есть дресс-код.

— Любишь же ты, когда тебе делают больно, — хмыкает Девантора, кладя локти на открытое окно и пальцем опуская на нос солнцезащитные очки.

Рид шипит ругательства, когда один из охранников грубо цепляет его наручниками за какую-то штуку, торчащую из спинки сиденья, которую он не успевает разглядеть. Теперь он не просто замурован между двух громил, но и со скованными за спиной руками. Ну и аттракцион. А можно остановить, он бы хотел вернуть деньги за билеты.

— На спину не откинешься, — оценивает Рид удобства, когда машина трогается с места. Рот вяжет от боли и крови. — Не очень-то комфортно, ребята. Ноль звезд из десяти на «Букинге».

За рулем индонезийская морда номер три — вроде незнакомая, а на пассажирском переднем уселась мерзкая индонезийская морда номер четыре — все та же, все в тех же очках. И в голосе этой последней морды столько удовольствия, что очевидно: скорая смерть Рида — это личное.

— Ну поболтай, поболтай. Перед смертью все равно не наговоришься.

Рид решает не оставлять это без внимания:

— Ты хочешь убить меня, только чтобы я не растрезвонил всей Джакарте о том, как ты любишь плавать. Ребята, слышали эту историю?

Рид решает ничего не оставлять без внимания.

Если он не выкрутится — его убьют. Как говорит Нирмана, которая любит оценивать шансы, у него их один к… сорока? Пятидесяти? В общем, удручающая математика. Тем более вряд ли Нирмана когда-нибудь еще ему что-то подсчитает.

Неуместное горе взрывается в голове ледяной волной. Он сжимает зубы под зевок Деванторы:

— Ребятам неинтересно.

— С чего это ты взял, хитрюга?

Выбраться.

— Ты все равно все переврешь. — Девантора приспускает с носа солнцезащитные очки, чтобы посмотреть на него в зеркальце заднего вида, пока водила медленно едет между рядами блестящих машин на крытой парковке.

— Возможно, я не удержусь, — выплевывает Рид, глядя ему в глаза, — и прифантазирую, что ты сдох.

— Господи, ты выглядишь жалко. Ребята, подтвердите?

И эта отсылка окончательно приводит Рида в бешенство. Он не помнит, когда в последний раз выходил из себя настолько, что это даже не получалось скрыть.

— Я твоим мудакам и тебе, выблядку, сейчас по лицу подтвержу, ты меня понял?!

— Как грубо. Не обижайтесь на него, друзья, — у Деванторы расслабленный тон, от которого у Рида чешутся зубы. Он откидывается на сиденье, удовлетворенный тем, что вывел Рида из равновесия. Урод. Рид представляет, сколько бы удовольствия ему доставило перекинуть наручники через подголовник и задушить сукиного сына. — Пак Рид считает необходимым поделиться перед смертью всем, что скопилось в его безмозглой голове.

БМВ выкатывает с парковки на оживленную улицу. Сейчас полдень и вся Сети-Буда стоит; чтобы выехать из города, им понадобится не меньше пары часов, — и Рид неожиданно для себя осознает, что он любит мертвые пробки Джакарты.

Мертвые, как он сам в перспективе.

Так себе каламбурчик.

— Тем более ему грустно, — не унимается Девантора. Он лениво открывает бардачок и принимается там копаться. — Он потерял всех своих друзей. Разом. И по своей же вине. — Он обращается к водителю: — Тебе его не жаль?

— Я тебя убью, — нежно сообщает ему Рид.

Один из охранников отвешивает ему затрещину, и гематома на правой стороне лица, набитая ботинками на трехдневном допросе, вспыхивает болью, но Рид решает, что не издаст ни звука.

— Но сначала я тебя, — в тон ему отвечает Девантора, а затем выуживает из бардачка помятую пачку жвачки и закидывает несколько штук в рот.

Удержаться на сиденье неподвижно трудно, но Рид знает, что если он сейчас дернется вперед и попытается повторить маневр с откушенным ухом, то ему только врежут и, быть может, что-нибудь прострелят.

— Ты бы видел, как она взлетела на воздух на рассвете, — медленно жуя, с наслаждением продолжает Девантора. — Бам! Граната! Бум! Пулеметы!

— У босса приемчиков поднабрался? — к концу фразы голос предательски срывается на рык. — Деморализатор хренов.

— Твоему мелкому, — не слышит его Девантора, — Салиму, разнесло руку, прежде чем он упал. Знаешь, принцип прозрачности религиозных организаций — все прекрасно видно, когда дверей уже нет.

Ну да, яростно думает Рид, Салим, который падает перед Картелем. Да у него гордость обратно пропорциональна росту: он бы даже без ног остался стоять и еще делал бы вид, что психологически здесь самый высокий.

«Очень смешно», — саркастично замечает Салим у него в голове.

— Мне кажется, вы перегибаете, — неожиданно сообщает водитель, вызывая у Рида вспышку удивления. Водила? Перечит Деванторе?

— Вообще-то мы взяли тебя в Картель не для того, чтобы ты комментировал мои действия, умник, — говорит Девантора, но при этом расслабленно смеется. Рид думал, что здесь все мелкие шестерки, но, возможно, это личный водитель Деванторы, катающий его, когда тот не рассекает по городу на своем зловещем мотоцикле. Может быть, у него карт-бланш на дерзость. — Тебе его что, правда жалко, Лукман?

Водитель — гора мышц с ничего не выражающим лицом — пожимает мощными плечами.

— Мне не жалко слабых, господин Девантора, — густым басом говорит он. — Именно поэтому гордиться расстрелом Церкви я считаю недостойным. Гордиться можно будет, когда вы уничтожите Триаду.

Рид хочет пошутить — даже твой таксист может поставить тебя на место, Девантора, вот это авторите-е-ет, — но внутри у него что-то обрывается, и он молчит.

— Ла-адно, — вязко соглашается Девантора, а затем выдувает пузырь из жвачки. — Ты опять как сраный самурай, но, блин, ладно. Я с тобой согласен, мочить слабаков — так себе достиженьице…

Это не пустой треп. Они действительно это сделали.

Картина сама встает перед глазами: бронебойные снаряды, прошивающие каменную кладку арочного проема, епископ, не успевающий добраться до укрытия за кафедрой. Падающий на каменный пол Салим.

«Салим, друг, будешь столько ворчать — рано состаришься и рано умрешь», — смеется он сам за обсуждением чертовски хитрого плана в молельном зале неделю назад, шумно отпивая свое пиво.

Рид низко наклоняет голову, сжимая зубы так сильно, что все побитые кости в лице прошивает ослепительной вспышкой боли.

«Ну то, что ты когда-нибудь доведешь нас до могилы, мы и так знали, — закатывает глаза Салим в его воображении. — Ты думаешь, у тебя сейчас есть на это время?»

Заткнись, думает Рид. Почему я не могу от тебя избавиться, даже когда ты мертвый?

«Потому что ты заслужил это, мучая меня своим идиотизмом при жизни. Хватит пускать сопли, Эйдан. У тебя ведь уже есть план».

Игнорируя продолжающийся треп Деванторы, игнорируя двух охранников по бокам, игнорируя все вокруг, Рид прикрывает глаза и заставляет себя расслабиться: сначала плечи, затем локти, запястья, спина, ноги… Глубоко вдохни. Выдохни. Еще раз. Уж если даже мертвый Салим — его передергивает, но если у него не останется иронии, у него не останется ничего — унижает его, то с этим пора заканчивать. Повоет на луну, когда выберется.

Тем более у него действительно есть план.

Чертовски хитрый план.

* * *

Машина медленно пробирается по забитым улицам центра. Это блестящий фасад Джакарты, но спроектирован он так же неказисто, как и трущобы. Куда ни глянь — мопеды, пытающиеся пролезть между машинами, и ленивые, привыкшие к такому темпу езды водители. Пробка закончится при съезде на Селатан. Рид понятия не имеет, куда и зачем они едут, но ему нужно успеть до того, как они съедут на скоростную трассу.

Он ощущает, как по виску медленно стекает капля пота.

Сделать то, что он задумал, когда по обе стороны от него сидят две одинаково хмурые рожи, — трудно. Еще труднее не распускать язык каждый раз, когда Девантора открывает рот, чтобы почирикать со своим водилой на светские темы. Рид сидит тихо, стараясь не привлекать к себе внимания, и слушает вполуха, сосредоточившись на том, чтобы не спалиться.

— …И, Лукман, напомни мне позвонить Мансуру из «Аль-Шамеда».

— Когда, господин Девантора?

— Да вот закончим с делишками — и напомнишь, — вздыхает тот. — Мы с «Аль-Шамедом» поделились: Картель топит должников на десятом причале, а они — хотя бы на пятнадцатом, подальше, а то там такой шум начинается, если мы вдруг одновременно приезжаем. Ужасно! Но они, видимо, забылись немножко. Нужно напомнить.

— Хорошо, господин Девантора.

— И в «Старбакс» заедем потом. После делишек. Кстати, а чего это наш клоун притих? — Чтоб тебе пусто было. — Ну-ка, подай голос. Когда ты так долго молчишь, мне не по себе.

— Гав-гав, — цедит Рид.

— Уже придумал, как сбежать?

— И лишиться такого общества? Как я могу?

— Ребята, а ну-ка прове…

Спасает Рида телефонный звонок. Потрясающе неуместный рингтон («Скажи мне, скажи мне, малыш, почему ты бросил меня?» — поет Ариана Гранде) прерывает попытку Деванторы быть мерзким, приставучим мудаком, но телефон звонит не у него. Трубку поднимает водитель:

— Слушаю.

Несколько секунд они слышат взбудораженное неразборчивое бормотание, прежде чем голос водителя изменяется сразу на несколько тонов:

— Что?

— Что там? — со вздохом спрашивает Девантора.

— Да. Да. Урегулируйте ситуацию. — А потом, с силой захлопывая раскладушку, водитель поворачивается к Деванторе. — Это Хасан. В резиденции началась облава спецслужб. Прямо сейчас.

— Что? — совершенно другим тоном спрашивает тот. — Кто? Почему меня не известили?

Вся полицейская система была у Басира в кармане: все главные управленцы, начиная, наверное, с самого министра юстиции и заканчивая генералами и директорами управлений, плотно сидели на игле картелевских денег. Раз в несколько лет кто-нибудь пытался выдвинуть главе «Бакри Групп» обвинения, но неизменно его либо отбривала армия басировских адвокатов, либо находили под мостом. Улики исчезали из хранилищ, свидетели отказывались говорить, обвинения разваливались, не добравшись до суда.

Никто в Джакарте в жизни бы не выписал ордер на обыск резиденции Ольбериха Басира.

Они там в своих спецслужбах что, с ума посходили?

Не только он об этом думает: Девантора начинает рыться в карманах, а громилы по бокам от Рида приходят в тревожное движение.

— Неизвестно, пак Девантора. Секретаря пака Басира не пускают внутрь. — Девантора чертыхается, все никак не находя свою трубку. Рид ухмыляется. Кто бы ни были эти смельчаки, он им должен бутылку. — Сообщают, что это Корпус национальной безопасности. Хасан сказал, что они… они забрали оттиски, пак Девантора.

Девантора застывает с рукой во внутреннем нагрудном кармане. Смотри не слови инфаркт, упырь.

— Мне ехать к резиденции? Триада может подождать.

Триада? То есть они ехали к Триаде? Черт возьми, какого черта и на черта?

Рид не успевает задать вопрос вслух, а он бы очень хотел получить ответ: зачем им всем в этот погожий денек понадобилось навестить Лу Хэня?

— Нет, — со странной расстановкой говорит Девантора. Он медленно откидывается на сиденье. — Подожди… Дай-ка мне подумать.

— Пока будешь думать, замок Басира разберут по кирпичикам, — все-таки выдает Рид, за что получает угрожающий взгляд справа. — Что? Парни, я на вашей стороне. Переживаю от всего сердца!

— Не хотелось бы этого говорить, но он прав. — Водитель оглядывается по сторонам, уже думая, как будет выбираться из пробки. — Вы нашли телефон? Какие будут указания?

— Я сказал, подожди, — с нажимом повторяет Девантора. — Ну-ка, не спеши. С чего Хасан взял, что копы вынесли из дома оттиски?

— Я не спросил. — Водитель хмурится. — Он сказал, что вынесли сумку с ними. Пак Девантора, мне стоит поворачива…

— Тебе стоит помолчать, Лукман.

И наставляет на него пистолет.

На несколько секунд в машине повисает тишина.

Рид замирает вместе со всеми.

— Пак Девантора… — неуверенно начинает водитель, но Девантора, сверкая неожиданным оскалом, его перебивает:

— Сколько я тебя знаю, Лукман?

Не отвечай, парень, хочет подсказать Рид, это ловушка! Сколько я тебя знаю, Лукман? Сто лет? Приятно было работать вместе. Бум!

— Полтора года, сэр. — Лукман медленно притормаживает машину, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

Как и все боевые статисты в Картеле, это большой, мощный мужик: натянутая на бицепсах рубашка, бычья шея, каждое плечо размером с пятилитровую банку. Рид быстро подмечает татуху, выглядывающую из-под воротника рубашки, наколки на пальцах, лежащих на руле, — и кое-что еще. В отличие от других боевых статистов Картеля, у этого мужика умный взгляд.

Рид — интуитивный игрок. Там, где остальные полагаются на стратегию и расчет, он действует по наитию. В чтении людей — всегда надо понимать тех, кто хочет тебя прикончить, — он особенно преуспел. И сейчас этот навык подсказывает ему: водитель Деванторы — один из тех надежных, обстоятельных людей, которых ценят в любой организации. Недаром Девантора держит его рядом с собой.

«Держал, — поправляет себя Рид, — потому что сейчас он его прикончит».

— Да, да, точно. И полтора года назад, когда я тебя только приметил, Басир сказал мне… Знаешь, что Басир мне сказал, Лукман?

Садистская игра в угадайку. Вполне в духе Деванторы.

— Что вам сказал пак Басир, сэр? — все так же прямо спрашивает Лукман.

Сзади начинают сигналить: машины, едущие перед ними, продвинулись уже далеко вперед.

— «Засомневаешься хоть раз, хоть на мгновение — убивай. Люди — восполнимый ресурс». И за эти полтора года я ни разу в тебе не сомневался. До этого момента. Такого, надо признаться, неудобного момента, Лукман. — Девантора скорбно качает головой. — Мне сейчас не до предательств.

Лукман словно сердится:

— Пак Девантора, — глядя на него, Риду слабо верится, что тот оказался крысой. Такие перцы — и вправду чисто самураи. Сплошь непродажность и принципы. — Почему вы решили, что я вас предал?

— Потому что Хасан не мог сообщить тебе о том, что полиция выносит оттиски из резиденции, — говорит Девантора. И добавляет какая-незадача-тоном: — И потому что я не могу найти свой сраный телефон, а стащить его перед выездом мог только ты.

Лукман непонимающе хмурится:

— Почему вы считаете, что Хасан не мог мне этого сообщить?

— Потому что Хасан знает, где сейчас оттиски. — Девантора улыбается еще шире, обнажая десны, а в его солнцезащитных очках отражается серьезное и сосредоточенное лицо водителя. — Он сам положил их в багажник этой машины.

О.

О-о-о!

Ну так что ж ты молчал!

— Не хочу вас перебивать, ребята, — решает вмешаться Рид, — но я прям на минуточку. Можно мне выйти отлить? А вы тут продолжайте, я мигом.

И в следующее мгновение происходят сразу две вещи: Лукман выбивает у Деванторы пистолет, а Рид освобождает руки и локтем заезжает одному из своих телохранителей в лицо.

И начинается драка.

* * *

Драться в тесном салоне автомобиля — дерьмовая идея.

Драться в тесном салоне автомобиля — дерьмовейшая из всех идей, которая когда-либо приходила Риду в голову. В личном рейтинге опережает даже ту, где нужно прыгать с крыши семьдесят третьего этажа. Напомните ему в следующий раз, когда его пригласят на автомобильную прогулку с Картелем Восхода.

Кстати, о Картеле Восхода: их солдаты, уроды, крепкие, как железобетон. Риду просто интересно — они что, проходят какие-то тайные тренировки? Закаляются по утрам? Басир их кует в Хамайма-Тауэр, как Саруман орков в Изенгарде? Рид ударил этого парня башкой об дверцу машины уже четвертый раз, а тот все не вырубается!

Второй, оставшись без пистолета — Рид его выбил у него из рук, — пытается дотянуться до них, но чуть не остается без глаза от удара ботинком. Пользуясь его дезориентацией, Рид ломает нос другому и проворачивает ход конем: подается вперед, уходя от удара, и рывком открывает дверцу. Короткая возня заканчивается его победой: он выталкивает хотя бы одного. Правда, несколько раз ему приходится защемить лысую голову между дверцей и салоном, потому что тот не желает признавать поражение.

Тем временем драка на передних сиденьях чуть было не заканчивается смертью Лукмана, но пистолет дергается в руках Деванторы, когда машина резко стартует с места. Вместо головы водителя пуля пробивает лобовое стекло.

— Останови тачку! — ревет громила, влетев спиной в дверцу.

— Не хотел бы этого говорить, но он прав! Ты что? — вторит Рид, награждая его ударом с правой по лицу. — Убить нас всех хочешь?!

— Вышвырни второго! — рычит Лукман ему в ответ, одной рукой вцепившись в руль, а второй наставив пистолет на Девантору.

А. Ну справедливо.

За окном мелькают блестящие бока разноцветных машин: они вылетают на скоростную трассу. Лукман давит на газ что есть силы в качестве страховки: возможно, думает, что в таком случае Девантора не решится стрелять. Но проблема в том, что Девантора — ебанутый ублюдок, думает Рид, заезжая второму громиле наручниками в лицо.

— Ты когда успел освободиться? — Девантора, оглядываясь назад, разочарованно цокает языком. Пока он и правда в нерешительности, но это, Рид бьется об заклад, ненадолго.

— Ты уделял мне слишком… мало… внимания, — хрипит он, когда громила начинает душить Рида его же наручниками. — И я… — он резко бьет головой назад и снова может дышать, — заскучал!

— Прикончи его уже! — закатывает глаза Девантора, обращаясь к своей шестерке.

— Разберись с ним! — гаркает Лукман Риду.

Такие простые, все так легко у них, а вот сами возьмите и…

Рид читает выражение солидарности в глазах картелевского мордоворота, а затем пытается заехать ему коленом в живот. Один пистолет остался на шоссе вместе с первым громилой, второй улетел куда-то под сиденье, и у Рида нет времени пытаться его искать: ему как раз пытаются выбить челюсть.

Где-то в этот момент спереди опять начинается движение: Лукман отвлекается на дорогу, а Девантора сильно бьет ногами по рулю — и все в салоне снова разлетаются, когда машину тянет влево и та чуть не влетает в несчастный «Пежо» на крайней полосе.

— Психопат! — воет Рид. — Мы тут все откинемся!

— А ты пристегнись! — сумасшедше хохочет Девантора и на этот раз бьет ногой Лукмана в лицо.

Машина виляет по трассе, вокруг какофония гудков, предвещающая дорожно-транспортное происшествие. Быть телом, которое через десять лет найдут за городом, или быть телом, вытащенным из сплюснутой о грузовик машины? Такой сложный выбор!

Девантора, очевидно, понимает, что, если Рид устранит мордоворота Картеля, он останется один против двоих. Он сделает все, чтобы не отдавать им преимущества.

В свою очередь, Рид тоже не собирается отдавать свое преимущество:

— Вперед, Лукман! Гаси его! Давай, дружище!

И Лукман дает локтем так, что Девантора откидывается на дверцу и задевает кнопку — окно уползает вниз.

— Окей, я понял тебя, Мансуру я сам позвоню, — скалится Девантора, а потом переключает внимание на продолжающий неистово сигналить «Пежо» и стреляет ему в окно. — Отвали!

Рид не отвлекается: единственный вариант избавиться от охранника — это или застрелить его (у него нет пистолета), или вытолкнуть из машины (легче сказать, чем сделать). Возня на заднем сиденье превращается в путанье ног и постоянные удары в живот, прямо по трещинам в ребрах, но остается только стиснуть зубы. Да где эта гребаная дверная ручка!

И тут мужик на мгновение его отпускает — Рид делает рывок к дверце и радуется, но оказывается, что зря.

Тот выпрямляется, что-то подобрав между сиденьями, и говорит:

— А теперь, сволочь, — и раздувает ноздри, — тебе крышка.

От пули Рид уворачивается, распластавшись по сиденью:

— Не стреляй, салон испортишь! — И ногами долбит ему по рукам. — Хотя ты портишь его своей стремной рожей. Давай-ка, — Рид делает последнее усилие и дотягивается до ручки, — на выход!

Дверца распахивается на полной скорости, и только потом Рид понимает, что, возможно, это все-таки была не самая удачная идея.

Воздух и истеричные гудки на трассе врываются в машину вместе с осознанием, что от знакомства с асфальтом на скорости сто километров в час спину Рида ничто не отделяет. Это понимают и он, и амбал. Они смотрят друг на друга. Искра, буря…

— Даже не думай об этом, — хрипит Рид, одной рукой цепляясь за подголовник, а второй перехватывая руку с пистолетом. Идет возня, пистолет стреляет в крышу салона, Рид кусает чужую руку — до хруста, — пистолет вылетает…

…прямо из машины.

— Ты труп, — с искривленным лицом обещает ему громила. Милый, если бы Рид получал по баксу каждый раз, когда ему это обещают…

Но у громилы хороший старт: он бросается на него и давит вниз, пока Рид не отпускает подголовник, а его голова не начинает свисать с сиденья.

Твою мать.

В перевернутом мире Рид видит, как из окна едущего на соседней полосе желтого седана выглядывает испуганное лицо девчонки лет двадцати. Она кричит что-то в прижатый к уху телефон; он успевает ей улыбнуться, потом — вспомнить, что зубы у него, скорее всего, в крови, а потом — понять, что испугана она не из-за этого, а потому что их машины неумолимо сближаются. Рид меняется в лице от ужаса, когда понимает, что к нему — к его лицу — приближается колесо седана. Задрав голову, он орет что есть мочи:

— Лукман, влево! — И снова опускает. Нет, они все еще сближаются. — Лукман! Скажи ему, чтоб брал левее, — бьет он охранника, но тот лишь сильнее начинает выдавливать его из машины. Девчонка в окне закрывает лицо руками и, кажется, ревет от страха.

— Лукман! — на последнем издыхании орет Рид. Господи Исусе, если он сейчас выживет, он больше никогда не будет брать чужое и бить людей! — Влево, твою мать! Влево!

То ли Лукман его слышит, то ли есть на свете бог, но машина действительно дает влево.

Иисус, кстати, тут такое дело… Рид наврал. Первое, что он делает, когда выживает, — это бьет мужика в лицо:

— А ты… — лицо под кулаком хрустит, — отвернись, я стесняюсь!

— Ты меня достал! — орет тот, заливая все вокруг кровью.

Но Рид уже изловчился и бьет его еще несколько раз. На последнем издыхании он берет его за воротник и с силой ударяет о раму — и затем наконец меняется с ним местами.

— Не испорть прическу! — кричит Рид, перекрикивая шум ветра.

И выталкивает охранника из машины.

— Ну, как вы тут без меня? — захлопывая двери и возвращаясь в вертикальное положение, спрашивает он запыхавшимся голосом. А потом видит, что Девантора и Лукман снова держат друг друга на мушке. — А, вижу, все по-старому. Приятно, что можно на вас положиться.

— Как ты это сделал? — с легким раздражением интересуется Девантора, хотя смотрит не на него, а на Лукмана.

— Что? — все еще пытаясь отдышаться, спрашивает Рид и вытирает кровь, натекающую со лба. — Вырос таким красивым?

— Выбрался из наручников.

— А. Вашей секретарше надо внимательнее следить за своими канцелярскими принадлежностями.

— Ненавижу эту твою способность выбираться живым из самых безнадежных ситуаций.

— Я этим знаменит.

— Ты знаменит своей дурной прической, не путай. — И поднимает вторую руку. И в этой второй руке у него второй пистолет. Который смотрит на Рида. Последний кривится: ну, от Деванторы стоило ожидать. — Будет прекрасно смотреться на надгробии. — Затем он говорит: — Опусти пистолет и останови машину, Лукман. Иначе я его прикончу.

— Хочешь — стреляй, — хмуро, но безразлично говорит тот. — Мне без разницы.

— Эй, я думал, мы поладили, — напрягается Рид.

Лукман ему не отвечает, одновременно объезжая затор на дороге и держа Девантору на прицеле. Вот многофункциональный же мужик! Жаль только, что они, видимо, все-таки не поладили.

— Так, значит, ты не с Церковью… Но тогда кто тебя купил? — Девантора задумчиво облизывается. Поперек лица у него стекает кровь из разбитой головы. Красные волосы, красное лицо, руки, сжимающие пистолеты, тоже в крови, — ну чисто фотка на рекламный баннер «Приезжайте в Джакарту». — Триада? «Аль-Шамед»? «Коршуны»? Кто?

Рид пользуется паузой, чтобы посмотреть в окно. Видимо, в какой-то момент Лукман свернул на север и съехал с шоссе: они постепенно приближаются обратно к главной улице Сети-Буды, снова к Хамайма-Тауэр. Стекла у них снова подняты — в Джакарте невозможно ездить с открытыми окнами, — и звуки вокруг глухие, но Риду кажется, что впереди происходит что-то странное. Дорожная динамика нарушена: кто-то выходит из машин, люди идут слишком быстро, оглядываются, слишком многие разговаривают по телефону. Рид прислушивается: ему кажется, что где-то что-то бухает, как огромный молоток.

Чем ближе они к повороту, тем больше и больше это похоже на…

— Эй, пацаны…

— Я не работаю с отбросами, — цедит Лукман. — Так что, если ты думаешь, что я кому-то продался, ты плоховато меня изучил, Девантора.

— Ребята…

— Ты сам знаешь, что мне плевать на деньги.

— Тогда что? Я одного не пойму. Ты хренов рыцарь, Лукман, и этим мне нравился, так что объясни мне, прежде чем я вышибу тебе мозги…

— Ребята, не хочу прерывать, но…

— Сначала делай, потом хвались.

— И куда же делось твое уважительное «господин»?

— Да послушайте…

— Заткнись!

— Помолчи, Рид.

— Да посмотрите уже вперед, идиоты! — выкрикивает Рид и тычет пальцем в лобовое стекло. — Хамайма-Тауэр горит!

Потому что Хамайма-Тауэр и правда горит.

Впереди, над домами, дымится черным шпиль небоскреба. Лукман окончательно останавливает машину, но сейчас это уже неважно: на дороге тормозить начинают все. Стук отбойного молотка становится явственнее.

Это взрывы.

Стеклянная башня, бывшая целой, когда они покидали ее час назад, больше никогда не будет прежней: огонь видно даже отсюда, за несколько кварталов. Черный дым заполняет небо. Воздух плывет на жаре. Пожарные автомобили не могут протолкнуться сквозь пробки в конце улицы, толпа беснуется, пытаясь выбраться по тротуарам и переулкам. Бегущий народ обтекает их тачку с обеих сторон.

— Да что тут, на хер, произошло…

Рид ошалело провожает взглядом отряд полицейских, появившихся из соседнего переулка: они бросают машины прямо на дороге — дальше не проехать — и со всех ног бегут к эпицентру. Картина напоминает фильм-катастрофу: люди останавливаются посреди проезжей части, вылезают из автомобилей, с ужасом смотрят на происходящее вдали; некоторые успевают достать телефоны, многие пытаются развернуться и уехать подальше. Гудки клаксонов наполняют воздух вместе с пронзительным воем сирен, взрывами и стрельбой.

Рид понятия не имеет, что тут происходит, но, кажется…

Девантора вываливается из машины.

Вот-вот. Пора сваливать.

Происходящее его не интересует — поймет потом, — на разборки Лукмана и Деванторы ему тоже по большому счету плевать. Лукман как раз вылетает следом за Деванторой и накидывается на того со спины. Побоку. Рид собирается забрать оттиски и испариться.

А вот у Деванторы на него другие планы.

— Стоять, — кричит он, когда Рид уже хватается за дверцу багажника. Вырвавшись из хватки Лукмана и вырвав себе дистанцию, он держит Рида на прицеле. — Я сказал боссу, что ты сдохнешь, — улыбка у него маниакальная, — и ты сдохнешь, Рид.

Рид ныряет за багажник — пуля проходит в каких-то сантиметрах от лица.

Вот же настырный уебок. Наверху слышатся еще выстрелы — и с другой стороны машины оказывается пригнувшийся Лукман. Они с Ридом обмениваются взглядами. Кажется, придется ему помочь уложить Девантору. Вот же гемор.

— Ну и чего вы попрятались?

Вот же гемор!

Чтобы справиться с Деванторой, Рида и Лукмана, конечно, мало. Одно дело — скинуть его в воду под летящими пулями, другое — действительно победить в рукопашной.

На самом деле, к стыду Рида, Девантора может уложить их обоих.

Что у него почти и получается: они набрасываются на него вдвоем, но выбить пистолет у Лукмана и сбросить с себя Рида у него занимает меньше нескольких секунд.

С Ридом в его нынешней кондиции у Деванторы вообще никаких проблем — он отбрасывает его, как щенка. Удар в живот откидывает Рида на асфальт — и он правда не чувствует в себе сил подняться. Ребра горят, голова звенит, а черные пятна перед глазами очень мешают быть супергероем.

Рид видит: Лукман — тренированный боец, но Девантора, несмотря на разницу в комплекции, все равно играючи отшвыривает и его, а затем стреляет, и Лукман исчезает из поля зрения. Вот же дерьмо. Надо уползти отсюда. Девантора будто понимает его намерение заранее и снова целится в него:

— Не так быстро, Эйд…

А потом падает на одно колено, подкошенный выстрелом в ногу. Рид рывком отползает, но не потому, что боится тоже попасть под обстрел, — нет, потому что Девантора снова поднимается на обе ноги и с дикой ухмылкой оборачивается в сторону, делая шаг вперед:

— Вы что, думаете, я… — Пуля прошивает его икру, но Девантора всего лишь спотыкается. А где кровь? — Не так… Справитесь… — Что-то происходит с его речью. — Уро…

А потом получает еще один выстрел — прямо в грудь. Только спустя секунду Рид понимает, что это не пули.

Девантора удивленно опускает взгляд на пробитую рубашку, тянет руку, а потом, закатывая глаза, падает на землю.

Его что, вырубили транквилизатором?!

— Три дозы, — сообщает незнакомый голос, и Рид видит, как из-за одной машины выходит человек в балаклаве, а из-за другой появляется держащийся за окровавленный бок Лукман. — Я всегда знал, что он мутант. Ты в порядке?

— Я в норме. — Лукман смотрит на валяющегося на земле Девантору скорее устало, чем с ненавистью. — Прошла навылет.

За первым появляются трое других — точно такие же, в балаклавах и с оружием, — и Рид не спешит подниматься на ноги. На самом деле план все тот же: надо уползать, пока он из одной задницы не попал в другую.

— Заберите его, — Лукман кивает на бесчувственное тело. Да, думает Рид, заберите его! И отпинайте хорошенько! — Нужно уезжать, план обсудим позже. Где Гема?

— Сейчас подгонит фургон.

Кто они, думает Рид, на хер, такие?

Вслух он ничего не говорит, только медленно, стараясь не привлекать внимания, поднимается с земли. Бочком, бочком. Ему нужно две вещи: забрать из багажника оттиски и свалить отсюда. Одним глазом он наблюдает за странными парнями. Лукман кивает на горящую Хамайма-Тауэр.

— Что тут произошло?

Да, спасибо, Риду тоже интересно.

— Выясняем, — отвечает все тот же, пока остальные цепляют на Девантору наручники и поднимают с земли. — Напали где-то полчаса назад. Врубили тревогу заранее, началась эвакуация, так что погибших среди гражданских вроде нет. А потом появились армейские фургоны. С турелями, — качает головой. — Они там все разнесли, шеф. Вообще все.

И Рид с невероятной радостью понимает, что, кажется, узнает этот почерк.

— Басиру придется переезжать. Боюсь, башню после такого только сносить.

— Кто это был, опознали? Кто-то из большой тройки?

— Хуже. Это…

Его прерывает выкрик прохожего на другой стороне улицы:

— Мать твою!

И не существует вербального описания, более точного, чем «мать твою», для медленно, но непреклонно пробирающегося к ним монструозного бронированного «Хаммера-Альфа». О том, кто за рулем, можно догадаться уже по марке машины.

Она едет прямо по разделительной полосе, мощными боками расталкивая пробку. Водители сами пытаются прижаться ближе к тротуару, но помогает слабо — большая часть авто все равно лишается боковых зеркал, зато приобретает вмятины на дверцах.

— Кто это? — оборачивается на своих Лукман.

— Диего Боргес!

Рид, наплевав на скрытность, порывисто открывает багажник. В багажнике — действительно сумка-саквояж. В сумке, надеется Рид, скрижали. Он захлопывает крышку и видит, что на него направлено несколько стволов.

— Я это возьму, — поднимает Рид сумку и добавляет улыбочку. — Вы ж не против?

— А с этим что делать? — спрашивает один из парней.

Лукман пару секунд раздумывает, а потом коротко, по-приказному кивает:

— Оставьте. Уходим.

А потом — потом они действительно уходят. Быстро и слаженно. Даже фургон уезжает так, будто на улице не полно кинутых машин, — моргнул, и нет его.

Рид решает, что подумает об этом потом, когда сам будет в безопасности, и потому закидывает сумку на плечо и, хромая, отправляется навстречу «Хаммеру».

* * *

— Боргес! — выходя наконец на середину проезжей части, орет Рид. Ребра надсадно ноют от усилий, и он обхватывает себя поперек живота. «Хаммер» едет прямо на него, за «Хаммером» — горящая Хамайма-Тауэр, над которой кружат вертолеты. — Бо!

«Хаммер» решительно едет вперед. Будет смешно, если приехавший его спасать Боргес сам его и раздавит.

Окна машины закрыты, голоса Рида наверняка не слышно, но он надеется, что Картель не избил его до неузнаваемости.

Он останавливается машинах в пяти впереди: между ними несколько цветных крыш и еще нетронутых блестящих капотов. За рулем — правда Боргес. Как бы ни угрожали Басир и Девантора — живой и всех заставивший об этом пожалеть. Он открывает дверцу «Хаммера», оставляя вмятину в блестящем оранжевом кабриолете, спрыгивает на асфальт. Разворачивается. Смотрит.

И тут же срывается с места.

— Козел! — орет он, ломясь между машинами. — Живучий ты козел!

Рид поджимает губы и улыбается. Ощущение, что на него несется две с половиной тонны железа. Только сейчас это сто кило мышц, и, в отличие от «Хаммера», эти сто кило, кажется, намерены повалить Рида наземь.

— Бо, пожалуйста, только не… — Он не успевает договорить, как его сгребают в охапку и стискивают в смертоносных заботливых тисках каждое треснувшее ребро.

Рид орет не своим голосом.

— Блин, друг, прости. — Боргес отодвигается, оценивая масштаб повреждений, а потом протягивает руку и аккуратно, кончиками пальцев, хлопает по плечу. — Я думал, Картель тебя…

Повисает пауза. На заднем плане раздаются взрыв и крещендо воющих пожарных сирен.

— Нужно нечто большее, чем Картель, чтобы меня убить, — тянет Рид, а потом вспоминает.

Он уже думал что-то в этом духе, только не о себе, а о Салиме. Спрашивать страшно. Рид жует во рту вопрос, сглатывает слюну, смотрит на Боргеса, возможно его последнего живого друга.

— Пойдем, пора сваливать. — Боргес хмурится, оглядываясь в сторону факела Хамайма-Тауэр.

— Кто-нибудь выжил? — заставляет себя спросить Рид, когда они садятся в машину и Боргес трогается с места.

Тот смотрит на него пару секунд, и Рид решает уточнить:

— Ну, если Салим… — Он сбивается. Произнести это вслух невозможно.

— Если Салим что? — нетерпеливо переспрашивает Боргес.

Так, думает Рид.

Но, думает Рид.

— …Мертв? — заканчивает Рид.

— В смысле? — Боргес хмурится. — Не, Салим, конечно, инвалид и герой-инвалид, который принял на себя удар, пока остальные удирали, но ты же знаешь — убить его можно только криптонитом.

— Он жив? — на всякий случай переспрашивает Рид, пока не позволяя тугому узлу в груди развязаться.

Боргес хлопает себя по колену:

— Да всех нас переживет! Они не так много людей потеряли при налете. Вот мы думали, что тебя, — лицо его становится жестче, — того, а Салим как орал на всех, так и орет, чего ему будет. С Садаф срется только так, ты ж его знаешь.

И — да, вот в этот момент Рид отпускает веревку, и узел начинает тихонько ползти, становясь свободнее. Он глубоко вздыхает, позволяя напряжению стекать с плеч. Жив.

А потом резко оборачивается:

— C Cадаф? Подожди, Диего, — он поворачивается к нему всем корпусом, преодолевая сопротивление боли, — куда мы едем?

И Боргес широко ухмыляется:

— К Старшим Сестричкам.

Глава 12

Как это было: Эйдан Рид — живой и невредимый — обеими руками распахивает двустворчатые двери и, пройдя несколько шагов, останавливается.

— Салим… Салим, брат! Я думал… я думал, ты мертв!

Как это было на самом деле: Эйдан Рид — избитый, окровавленный, но живой — обеими руками распахивает двустворчатые двери и вваливается в комнату, чуть не пропахав носом деревянный пол со словами:

— Один тут зависаешь?

Салим смотрит на него как на полного дебила. Хмурит короткие темные брови и выдает:

— Не ори.

У него что, совсем чувств нет? Он думал, что Рид мертв, Рид думал, что он мертв, а первое, что он ему говорит, — «не ори»?

Самые лучшие слова в мире.

Рид даже не скрывает улыбки, которая превращается в хохот, когда он замечает, что на Салима надето.

— Серьезно, чувак? Что это, саронг?

Салим, весь обмотанный цветастой тканью в красно-золотых цветах — на вид шелк, изящный витиеватый узор, пышные цветы и вышивка, — мрачнеет моментально. Он начинает шарить рукой рядом с собой, и все еще ржущий Рид понимает, что тот пытается найти пистолет — что, в саронге нет карманов? — и от этого ему становится еще смешнее.

— Это не саронг! — Салим почти рычит. — Это просто… какой-то… Мне дали это как халат! Я не могу сейчас носить другую одежду… Рид, твою мать, это не настолько смешно, чтобы так ржать!

Но Рид смеется, и со смехом выходит все напряжение последних нескольких часов. Он отчетливо понимает: больше никакого мертвого Салима в его голове.

Вот он — живой Салим. Сидит и орет на него, как обычно. Только яркая национальная — женская — одежда вместо черной сутаны выбивается из привычного антуража. Одежда — и комната.

Давно Рид не бывал в местах, отделанных так… по-индонезийски. Купольный свод потолка — полностью деревянный, как и полы. Бордовая обивка мебели — большая кровать, подушки на плетеных креслах, драпировка на стенах; круглые низкие столы с мозаичной столешницей. Геометрические узоры, животные на тканях… Впрочем, что еще можно ожидать от этого места.

— Тебе идет, — скашливая смех, потому что горло неприятно сипит, говорит Рид. Он слышит, как Салим практически скрипит зубами. — И никакой это не халат, сладенький. — Еще один такой скрип, и им придется искать стоматолога. — Это стопроцентный саронг.

— Да просто похож…

— Его повязывают именно так. Видишь этот край, закинутый тебе на плечо? Это кембен. А накидка снизу — это баджу.

Салим идет пятнами, опуская подбородок, оглядывая себя и растерянно хлопая по тощей груди ладонью.

— Я думал… это что-то вроде разновидности сурджана…

И в этот момент Рид замечает, что вторая рука у него согнута в локте и твердо зафиксирована толстым гипсом, едва выглядывающим из-под ткани. Он вспоминает слова Деванторы: засранец действительно не соврал.

— Как боевые раны? — Рид подходит ближе и кивает. — Хреново все?

Салим раздраженно цыкает: ему никогда не нравилось, когда кто-то начинал вздыхать над его здоровьем.

— Ну, кость раздроблена в двух местах. — Он отмахивается здоровой рукой — «пустяки». — А так — локтевой сустав не тронут, и ладно. Заживет.

— Тут есть где-нибудь руч…

Салим понимает его намерения быстрее, чем он успевает договорить.

— Я тебе пропишу, несмотря на то что ты уже избит. Даже, блять, не думай.

— Но пожелания скорейшего выздоровления больному!

— Мы что, в младшей школе?! И ты скорее нарисуешь мне член с глазами, чем что-то пожелаешь!

А вот сейчас обидно было. Рид бы пожелал — прибавить пару сантиметров в росте например.

— Что мертвый, что живой, — трагически вздыхает Рид, опускаясь на подвернувшийся стул. Ноги тут же начинают ныть. Ребра тут же начинают ныть. Руки тут же начинают ныть. И даже почему-то лицо, хотя до этого он не обращал внимания на боль. Ноет каждая мышца, и существующая, и нет. — Все такой же мерзкий. И крошечный.

— Я запачкаю этот дуб твоей кровью, — обещает Салим, хотя от Однорукого Джо эта угроза звучит не так серьезно. Впрочем, Салим в любом состоянии бьет больно.

— Это малайский падук, святой отец, — раздается голос от двери. Говорят по-английски. — И Госпожа расстроится, если ты действительно его испачкаешь.

— Пак Салим такой маленький в этой штуке!

Одну долговязую фигуру Рид узнает и даже рад ей, чего уж там. У Андрея тоже перевязана рука и большой порез на правой стороне лица, но ничего, тут же понимает Рид, заживет. На восемнадцатилетних мальчишках все быстро заживает.

А вот рядом с ним — молодая женщина, та, что говорит про малайский падук. И с первого взгляда понятно, что они с Андреем родственники — так похожи. «Младший брат одной из Старших Сестричек», — вспоминает Рид.

Она тоже очень высокая, почти одного с Ридом роста. Статная, но изящная, в серебристо-голубом саронге с коротким рукавом. Ей лет двадцать пять, может, чуть ближе к тридцати. Красотка — впору присвистнуть, но Рид слишком уважает женщин и слишком боится Старших Сестричек, чтобы присвистывать одной из них.

— Заткнись, Андрей, — рявкает Салим, поплотнее запахивая саронг. Потом смотрит на женщину, проходится взглядом вверх-вниз, понимает, что на них идентичная одежда в разных расцветках, и стонет: — Почему вы не сказали, что дали мне женский шмот?! Алиса!

Значит, Алиса. Алиса и Андрей Шестаковы — один попал к священникам, другая к… И смех и грех. В прямом смысле.

— Потому что они называются Старшие Сестрички, а не Старшие Братишки. — Рид галантно прижимает руку к груди — ту, что болит поменьше. — Мисс Шестакофф, очень рад. Я Рид, Эйдан Рид. Много о вас слышал от Андрея. Юноша с потрясающим потенциалом! Думаю, весь в вас.

— Подождите, я ведь ничего вам о ней не рас…

— Счастлив, что наконец-то выпал шанс с вами познакомиться, — перебивает его Рид.

— Но…

— Очень долго ждал этой встречи.

Алиса, осматривая руку Салима, смотрит на Рида смешливыми умными глазами. Видимо, генетика удачно потасовала карты и весь ум и красота достались ей. Рид улыбается ей в ответ. До чего же приятно улыбаться красивой женщине, а не Деванторе!

— Это сари? — любопытствует Андрей и тянет за край подола Салима, а тот, кажется, сейчас ударит пацана гипсом.

До чего же приятно смотреть на старое доброе дружеское насилие!

— Сари носят в Индии, — поправляет его Рид. — Это саронг, но принцип тот же. А где, кстати, Бо? Он меня подвез и сказал, что скоро вернется. Я у него один подарочек оставил…

Алиса, выдавая Салиму какую-то мазь — тот принимает ее с самым кислым видом, но не упирается, — безмятежно отвечает:

— Госпожа выделила гостям пака Боргеса отдельные дома. Их слишком много, и оружия у них тоже слишком много. Клиентов это может напугать.

— Говоришь так, будто ваши клиенты — невинные подростки, а не отпетые бандиты и политики.

— Любой клиент важен, — улыбается Алиса. — И с любым клиентом мы должны найти общий язык.

По словам Салима, она и Андрей перебрались сюда откуда-то из Лаоса полтора года назад. Рид никогда ее раньше не видел и знаком с ней две минуты, но уже может с уверенностью сказать, что в Старшие Сестрички ее взяли не просто так. За такой улыбкой у Сестричек пряталось одно — угроза.

Если клиент был невежлив и отказывался находить с Сестричками общий язык, то потом он оказывался в сточной канаве без этого самого языка.

Какой начальник, такие и подчиненные. Кстати о…

— А где, — Рид прокашливается, — Госпожа?

— Я как раз зашла известить вас, — говоря это, Алиса поворачивается к Салиму. — Она будет ждать вас на ужин в главном доме в семь вечера. Пожалуйста, не опаздывайте. Мы очень ценим, когда гости соблюдают этикет.

«Хренокет» — написано поперек лица Салима, но он только угрюмо кивает. Слушайте, а она хорошо на него влияет! Жаль только, по росту они друг другу не подходят.

Решив эту тему для шуток оставить на будущее, Рид жалобно говорит о другом:

— Это все ужасно мило, но ужин — слишком далеко. Я не ел почти трое суток, нельзя организовать какой-нибудь быстрый перекус, то-се, пиццу заказать? Я был в плену, — добавляет он мужественным голосом. — Меня пытали!

Алиса мимоходом ему улыбается:

— Я попрошу принести вам сюда, пак Рид, тем более пака Салима скоро снова должна осмотреть врач. Андрюша, — она направляется к дверям и оборачивается к Андрею, который пристраивается на салимовской кровати и снова залипает в телефон. Серьезно, у нынешних подростков проблема с зависимостью от гаджетов. На счастье парня, Салим слишком занят придирчивым разглядыванием Рида, чтобы обратить на это внимание. — Пойдем со мной.

— Что там с тобой было? — тут же хмуро спрашивает Салим, как только за Алисой и Андреем закрываются арочные двери.

— Ты интересуешься, сильно ли меня мучили или узнал ли я что-то полезное, пока меня мучили?

По лицу Салима становится понятно, что, если Рид не прекратит ерничать, мучить его будут прямо сейчас. Впрочем, отвечает он вполне спокойно:

— Как тебя били, я вижу. Но раз ты можешь ходить и шутить свои идиотские шутки, значит, ничего жизненно важного они тебе не повредили. — Он хмурится. — Но лицо твое мне не нравится.

Рид оскорбляется:

— Вот это поворот!

— Ты понял, что я имею в виду. Может, тебе стоит…

— Почему ты не остановил Боргеса от созыва всей его команды Армагеддона? — перебивает его Рид без следа шутки в голосе.

Бывшие сослуживцы Боргеса, в обычное время раскиданные по миру и занимающиеся своими делами, превращались в Неудержимых, когда Боргес бросал им клич: бывший «эскадрон смерти» был настоящим оружием массового поражения. Пятнадцать бойцов, в одиночку захвативших военную базу тихоокеанского картеля и устранивших Альфонсо Чучо Солеро, метамфетаминового короля. Пятнадцать бойцов, зачистивших Лос-Рамонес — город-переправу на героиновом маршруте в США. Пятнадцать бойцов, при упоминании которых в свое время латиноамериканские наркобароны стучали по дереву, чтобы не призвать беду.

А после — пятнадцать бойцов, испугавших собственное правительство настолько, что оно приказало их устранить. Конечно, неудачно.

— С чего это? — подтверждая мысли Рида, Салим отводит взгляд и пожимает плечами. — Мы думали, что ты, скорее всего, мертв. Нирмана все время трещала, — Рид пытается представить себе все время трещащую Нирману, — про вероятность одного к пятидесяти, я ей прописал, потом она прописала мне, а потом Картель решил проделать в нас пару лишних дырок и слегка пострелять по Церкви. Ну, — он ухмыляется, поднимая взгляд, — а Боргес решил слегка пострелять по Картелю.

То, что устроили ребята Боргеса, — это скорее антоним к слову слегка.

— И что, старый хрыч согласился на такие меры? Это было ужасно мило с вашей стороны, но его преосвященство? — Рид выискивает положение, при котором ребра не будут так сильно ныть, и качает головой. — Применить Боргеса в этой ситуации — это не просто начать войну, а нажать ядерную кнопку, ты же понимаешь?

— Ну, в тот момент я его не спрашивал.

Рид недоверчиво замирает. Салим — что?

— Нет, я, конечно, извинился, — сквозь угрюмость в том пробивается небольшое самодовольство: видимо, из-за вытянувшегося лица Рида. — Но уже после того, как горящую башню показали по международным новостям. Тут у Сестричек спутниковое, — Салим ухмыляется, — смотрели по Би-би-си.

Он псих, восхищенно думает Рид.

— Ты псих, — пренебрежительно говорит Рид. — Тебя должны были уволить.

— Да ну, епископ бы не стал увольнять меня по телефону.

— Так его нет в городе?

— Уехал в Бандунг. Должен вернуться вечером. Будем решать, что делать дальше.

То, что епископ куда-то уехал, значит, что он как минимум жив. То, что он уехал именно в Бандунг, значит, что ждать, пока Басир всех перестреляет, он не намерен. Но то, что он уехал, не означает, что он уехал целым и невредимым. В его возрасте…

Салим трет пальцем вышивку на саронге, косится на Рида, ловит его взгляд и закатывает глаза:

— Я эвакуировал его первым, когда понял, что к чему. С ним все в порядке.

— Сначала стариков и детей, да? — Рид коротко смеется.

Все то, что сначала казалось таким неотвратимым и жутким, вдруг оказывается просто страшилкой. Действительно, как он мог подумать, что старика, которого он сам через день порывался прирезать в подростковом возрасте, прикончит какой-то обстрел?

— Шипел мне в трубку насчет расходов на реставрацию, — Салим тоже смеется, и Рид в этом смехе отчетливо слышит облегчение.

Не успевает смех утихнуть, как двери снова распахиваются и помещение визуально уменьшается в два раза.

Потому что в комнату вваливается Боргес.

Боргес, который размахивает сумкой.

— Парни отдыхают, — довольно заявляет он, в три размашистых шага преодолевая расстояние до кровати, швыряя туда сумку и растягиваясь там же звездочкой.

Салим ворчит, что вообще-то эту комнату выделили ему, пусть катится в свою и там ложится как ему угодно.

— Им здесь так нравится! Они здесь до завтра, но им прям жалко уезжать.

— Ну, это им у Старших Сестричек нравится, — поправляет Рид. — Красивые девушки в саронгах, — он коротко ржет, косясь на Салима, а у того, кажется, лопаются сосуды в глазах, — вкусная еда, интерьеры, как с обложек журнала, сервис по высшему разряду… Они не ходили в дома утех? Там…

— Рид!

— Ладно, ладно, — если честно, у него не слишком много сил на то, чтобы залихватски хохмить. — Чего ты на меня орешь? У меня для вас сюрприз.

— Ненавижу сюрпризы, — говорит Салим.

— Этот тебе понравится, — обещает Рид. — Бо, кинь-ка сумку.

— Ты мне ее сказал стеречь, и я стерег, — напрашивается тот на похвалу, подгребая сумку и передавая ее Риду. — Что там?

— Золото скифов? — воскрешает старую шутку Рид. Боргес возмущенно хлопает себя по колену:

— Хрустальные дилдо! Это были хрустальные дилдо!

— Да прекрати, мой вариант претенциознее.

— А мой — смешнее.

— Так, это моя сумка, я и решаю, что внутри, — машет руками Рид, — оставь свои варианты при себе. Короче, Салим, это лучше, чем золото скифов, открываю, смотри внимательно…

Боргес обижается:

— Ты никогда не даешь мне победи… Ни хрена ж себе!

— Эйдан, — вторит ему Салим. — Это что…

— Итак, господа. — Стоя над расстегнутой сумкой, Рид сияет самодовольством и разводит руками. — Поздоровайтесь со скрижалями.

* * *

Когда Николас погружен в работу, он едва тебя слушает, но Кирихара к этому давно привык. В академии с ним невозможно было разговаривать: Николаса натаскивали на Управление стратегической разведки, и это место ему было получить чрезвычайно важно. Технических аналитиков в Службе было много, и, чтобы выделиться, Николасу нужно было быть лучшим.

Работу он в итоге получил. Прежде чем жизнь столкнула их на этой операции, последний раз они виделись полтора года назад — в главном штабе в Вашингтоне, где Николас теперь имел личное место и удостоверение с внушительным «агент Лейн».

При этом всегда искренне Кирихару удивляло, что, несмотря на стремление обойти других в своей сфере, в общении Николас был невероятно тихим и мягким человеком. Это объясняло, почему они ладили: только мягкий человек мог вытерпеть бесконечное ханжество Кирихары.

— Какой же он мутный, — цедит Кирихара, смотря на Арройо сквозь щелку в раздвинутых жалюзи.

Тот курит и разговаривает с кем-то по телефону, упершись бедром в перила второго этажа. Свет фонарей парковки высвечивает его смуглое филиппинское лицо так, что оно кажется почти зловещим.

— Точно, — невпопад отвечает Николас, ссутулившись над столом и бесперебойно стуча клавишами. На этот раз у него в комнате достаточно розеток, чтобы подключить все свои ноутбуки разом, — еще ночью такой роскоши у него не было.

После «ситуации», как ее называло начальство, они сменили три места дислокации. Арройо курил чаще, чем обычно, а Бирч молчала, отдавая им короткие приказания, когда требуется, — что ж, немудрено. Кажется, после расстрела Церкви весь город замер в наэлектризованном ожидании: кто следующий?

Кирихара очень надеялся, что сегодня Бирч справится со своей задачей и следующими будут не они.

«Дафам Тераскита», мотель проамериканского типа, в котором они осели сейчас, находится за пределами Джакарты. Длинное низкое здание буквой П с бордовой черепицей, внутренний двор — парковка. Дешево и сердито, и останавливаются в таких обычно туристы, пережидающие ночь перед путешествием по Яве, — зато из окон отлично просматривается периметр.

Это Кирихаре объясняет Эйс, прежде чем вместе с Бирч уезжает следить за подозрительными перемещениями в Картеле. Николас и Кирихара остаются с Арройо — единственным среди них троих подготовленным полевиком.

— Да с кем он там вообще разговаривает, — бормочет Кирихара, наконец отпуская жалюзи.

— Угу.

Вот-вот. Разве это не подозрительно? С кем можно трепаться, находясь на засекреченной миссии? Со своей бабулей?

— Мне это не нравится…

— Хмм.

Может быть, на самом деле в нем больше говорят раздражение и паранойя, чем реальные подозрения насчет Арройо. Инспектор откровенно его бесил: может быть, ему не привыкать бросать людей на верную смерть, может быть, он делал это так часто, что ему легко сразу взять себя в руки. Но Кирихаре — нет. Кирихара каждую минуту жалеет, что, когда ему позвонили, он согласился на эту самоубийственную затею. Кирихара просто хочет обратно в Майами, понятно?

Мысли, вернувшись в мучительный цикл, начинающийся и заканчивающийся звуками стрельбы в коридоре Хамайма-Тауэр, снова занимают голову, и Кирихара устало опускается на жесткую кровать. В двухместном дешевом номере нет кондиционера, из матрасов торчат пружины, а в светильнике на потолке перегорели две лампочки из пяти. От этого Кирихара еще желчнее, чем мог бы быть, — а когда он нервничает, он и без того сварлив. Добавьте к этому барахлящий смеситель, подозрительного Арройо и — ах да! — то, что три дня назад Кирихара впервые бросил умирать человека.

Николас, в этот момент тянущийся к другому концу стола, чтобы снова нажать на кнопку чайника, оборачивается к нему и неуверенно спрашивает:

— Ты в порядке?

«Я разделаюсь с ними и вернусь за тобой», — говорит голос Эйдана Рида у него в голове. Затем — снова выстрелы.

— Да, — врет Кирихара, с силой массируя глаза под очками. — Ты нашел что-нибудь?

Вопрос Кирихара задает, просто чтобы отвлечься от уже измучивших его мыслей, но Николас таких тонкостей не замечает. Он только отпивает кофе из своей термокружки — Кирихара уже сбился со счету, Николас пьет кофе без перерыва — и чешет вихрастый затылок.

— Ничего конкретного. Просто… — И на несколько секунд замолкает, глядя на экран.

С места Кирихары не видно, что там, зато видно, что в глазах Николаса бежит какая-то сложная мысль, — и он тянет, укусив край чашки:

— Пвосто сто-то не сходифся. Вот, смотви. — А следом отставляет чашку и начинает стремительно перебирать по клавишам; Кирихаре приходится со вздохом подняться, чтобы обойти стол и встать за его плечом. — Это досье на Масао Супармана. Узнаешь?

Узнает. В одном из окон — фотография того с крашеным хохолком, правда на ней он бритый под ноль. Да и хохолок, надо признаться, идет ему больше.

— Ну, — вздыхает Кирихара, — да, тот из отеля.

Имена налетчиков, напавших на них первыми и укравших оттиски, Николас вычислил довольно быстро. Цели были понятны: воровали ребята не для себя, а для Картеля. Тем не менее что-то не давало ему покоя. Кирихаре же не давало покоя то, что, если бы не эти придурки, ничего из этого ему сейчас бы проживать не пришлось. Спасибо за увлекательный жизненный экспириенс, ребята. Плюнуть бы вам в лицо. Николас, как хороший друг, ему сочувствовал, но переживал о другом:

— Именно, — кивает он несколько раз подряд. — Все вроде гладко. Масао отсидел шесть лет, вышел в две тысячи пятнадцатом, был сокамерником вот этого, — несколько стремительных движений по тачпаду, — парня. Куват. Фамилии нет, в паспорте записан как «сын Кирии и Касиха». — Он рассеянно отпивает кофе, кажется даже не замечая этого. — Это у них тут обычная история.

И Куват был знакомым лицом — тоже из отеля, угрюмый бородач.

— И? — Кирихара приваливается бедром к спинке стула Николаса и скрещивает руки на груди. — Ты ведь вычислил, кто они. В чем проблема?

— Вот. Понимаешь. Я тоже подумал, что проблемы нет.

Николас смотрит на фотографии Масао и Кувата и снова подвисает, делая глоток. Кирихара молча ждет: он привык к тому, что умная голова Николаса работает с идущей по зигзагу скоростью — то как гоночный болид, то как разваливающийся пикап. Несмотря на то что обычно Кирихара терпеть не мог людей, думающих медленно, с особенностью Николаса он мирился.

— Так вот, да. — Николас проливает кофе и вспоминает, что хотел что-то сказать. Кирихара, не меняясь в лице, передает ему салфетку. — В общем, я решил перепроверить, просто на всякий случай. И вот тебе факт: в Индонезии все плохо с учетом граждан.

Кирихара хмурится, не улавливая связь. Похоже, за одну секунду пикап стал болидом — он вздыхает, без особого энтузиазма готовясь не поспевать за мыслью.

— Многие данные из роддомов все еще бумажные, неоцифрованные, поэтому я не смог найти информацию почти ни на кого из них. — Николас поднимает палец. — Кроме вот этих трех.

К Масао и Кувату прибавляется третья тюремная фотография.

В отличие от предыдущих двух, у этого парня не меняется даже стрижка. Массивный, с невыразительным лицом, забитой татуировками шеей, тем не менее на фотографии, как и лично, он не производил впечатление агрессора или громилы. Было что-то сдержанное, невозмутимое в его лице. Может быть, это что-то и сделало его в этой шайке главным.

— Это, — говорит Николас, — главарь банды, Лукман Перети.

Короткие приказы, умный взгляд, быстрота и эффективность. Да, конечно, Кирихара его помнит.

— История отсидок тоже приличная: убийство, грабеж с отягчающими. — Николас с сожалением обнаруживает, что кофе в стакане закончился, и вздыхает. — Сбежал из тюрьмы при транспортации заключенных в новый корпус в семнадцатом году. Поставь, пожалуйста, чайник, а? — Кирихара молча тянется и берет чайник за ручку. — А, он горячий?.. Спасибо. В общем, в чем загвоздка. Это его свидетельство о рождении. — Одной рукой он снова переключает окна и что-то ищет. — Я пробил родителей отдельно, у них действительно есть сын Лукман. И этот сын действительно сидел. Только выглядит он, — пара кликов, — вот так.

На экране — несколько школьных фоток. Из них Николас вырезал, увеличил и почистил качество лица одного и того же парня. Этот парень был похож на Лукмана Перети, как сводный брат на друга внучатого племянника. Вырастая, люди, конечно, имеют свойство меняться — вон у Кирихары в седьмом классе был лишний вес, — но не настолько, чтобы приобретать другое лицо.

Кирихара задумчиво поправляет очки:

— Может, сбой в системе? Чья-то случайная фотка…

— Тогда об этом Лукмане, — Николас кивает на экран, — была бы хоть какая-то информация. Но он пропадает из любых архивов, а других фотографий, кроме школьных, нет. А в досье из тюрьмы «Рутан» — фотография уже нового Лукмана, нашего.

Кирихара молча берет у него из руки кофе и отпивает. Николас наконец поднимает взгляд на него и снизу вверх почти извиняющимся тоном сообщает:

— С Масао и Куватом — такая же история.

— Ты думаешь, — Кирихара делает еще один задумчивый глоток, — это липа?

«Думать — это по твоей части, а не по моей», — почти скорбно сообщает ему лицо Николаса. Что, конечно же, неправда: по сравнению с Николасом умственный потенциал Кирихары все еще был на уровне человека прямоходящего.

— У нас есть еще одна зацепка, — Николас подпирает щеку рукой, — имя Гема, которым их главный, Перети, — он перемещает курсор между фотками, — назвал Масао. Проблема в том, что в Индонезии несколько десятков тысяч человек по имени Гема.

После этих слов Кирихара возвращает кофе тому, кому нужнее. Николас, вздыхая, заглядывает в стакан:

— С другой стороны, у меня — галлон кофе, «Билли Тэлент» в наушниках и навыки перекрестного поиска. — Он ободряюще улыбается. — Еще посмотрим, кто кого.

Кирихара плох в подбадривании, так что просто хлопает его по плечу и собирается высказаться насчет качества его галлона кофе — просто отвратного, этот индонезийский «Нескафе» невозможно пить, — но не успевает, потому что дверь в номер открывается и на пороге возникает Арройо. На них он, впрочем, не смотрит, замерев на пороге с одной рукой на ручке двери, а в другой держа телефон.

— Вы все пропустили. — И все еще смотрит в телефон, когда говорит: — Эллиот, включи телевизор.

— Простите? — спрашивает Кирихара, обводя комнату взглядом в поисках пульта. — Зачем?

— Включай-включай, — говорит Арройо и скрещивает руки на груди. — Все сам увидишь.

Кирихара щурится на него с таким подозрением, будто ему десять, а Арройо предлагает ему конфетку, но поднимает руку с пультом и спрашивает:

— Какой канал?

— А, любой, — отвечает тот. — Это сейчас по всем…

Кирихара нажимает кнопку.

— …Новостям.

— …Около часа дня прогремел первый. По заявлениям спасательной службы, несколько автофургонов окружили здание по периметру и открыли огонь. Здание загорелось почти мгновенно, несколько первых этажей обвалились. По заявлению спасателей, жертвами нападения стали тринадцать человек, все — сотрудники «Бакри Групп». — Лицо диктора сменяется съемкой с места происшествия. — Еще двадцать восемь доставлены в больницу. Нападавшие использовали гранатометы и военные РПГ. — На экране появляются кадры черных фургонов. Чья-то трясущаяся камера снимает людей в темно-синей экипировке, лица в балаклавах и широких защитных очках. — Министерство обороны Индонезии сообщает, что невозможно определить, было ли нападение терактом: ответственность на себя никто не взял, в том числе Джема Исламия, а место, выбранное для атаки, не является политически значимым. Управление полиции Джакарты отрицает факт бандитских разборок… Пресс-служба «Бакри Групп» отказывается от комментариев… В город введена бронетехника. Личности нападавших еще не установлены…

На экране — горящее здание Хамайма-Тауэр.

* * *

Старшим Сестричкам принадлежала не штаб-квартира, не здание и даже не два. Старшим Сестричкам принадлежала Раанда — целый квартал в Тангеранге, огороженный двухметровым бетонным забором под напряжением двести двадцать вольт.

Целый район исключительного матриархата, который не трогала ни одна организация из большой тройки — таков был сложившийся в городе патовый нейтралитет. Своеобразная система связей и противовесов в Джакарте обеспечивала Сестричкам защиту со всех сторон… не считая той, которую они организовывали себе сами. Сестрички могли за себя постоять.

Правила гласили:

• Не заходи на территорию без приглашения.

• Не нарушай законы гостеприимства.

• Соблюдай этикет.

• Будь благоразумен и щедр.

• Если ночью на улицах ты видишь Старшую Сестричку в роскошном саронге и с красными браслетами на руках, можешь или поклониться и уйти, или оплатить ее время. Без оплаты не тронешь ее и пальцем — иначе потом этого пальца у тебя не окажется.

Старшие Сестрички продавали в Джакарте один из самых распространенных по всему земному шару товаров.

Удовольствие.

В квартале Раанда, который служил и местом работы, и домом для всех Сестричек, на постоянной основе не жил практически ни один мужчина: община любовных жриц состояла только из женщин или — в совсем малом количестве — юношей-коллег. Почти каждая из них умела за себя постоять, а кто еще не научился или уже не мог — ту оберегали другие. Целое сестринство опасных женщин с круговой порукой… под руководством Госпожи.

Садаф встречает их на широком крыльце главного дома. Она размашисто курит, разговаривая с другими Сестричками: широкие жесты, экспрессивное лицо, мундштук-трубка, то и дело расчерчивающий воздух, когда она особенно эмоционально взмахивает рукой. Но первое, по чему Рид узнает ее издалека, — ярко-красные губы, длинные красные ногти и красный многослойный саронг. Все это превращает ее в яркое, хищное пятно среди девчонок в светлых платьях.

— Эйдан Рид! — заполняет улицу ее приветственный крик, когда Боргес и Рид вылезают из машины. — Я уж думала, состарюсь и лягу в гроб скорее, чем снова тебя увижу!

Рид радостно ковыляет в сторону главного дома. После того как окончательно схлынул адреналин, ему приходится закинуться обезболивающим — все тело ломит нестерпимо — и посетить бабку-лекаря. Та обещает, что жить он будет, а хромота пройдет, как только спадут отеки от ушибов, — ничего у него не сломано. Ну, может, только пара трещин в ребрах. И сотрясение. И…

— Выжил только благодаря желанию тебя увидеть, — бессовестно врет Рид. — Вот били меня, били, а я все тебя вспоминал и думал: эх, вот бы еще раз увидеть Госпожу, и ничего в жизни больше не надо…

— Все такой же подлиза, да? — смеется Садаф, и ее смех похож на землетрясение в Гималаях.

Расцеловав Рида в обе щеки — и наверняка оставив красные помадные следы, — она крепко берет его за плечи и обещает:

— Я скажу девочкам открыть лучшие запасы. Сегодня — как в старые добрые!

Сколько он себя помнил, Рид всегда ходил в Раанду исключительно напиться. За свой основной товар Сестрички брали непомерно дорого — слишком дорого, по меркам зарплаты приличного священнослужителя.

Так что да: в Раанду Рид всегда ходил напиться. Даже не напиться — нажраться как свинья, благо с компанией там все было отлично.

Прислужницы главного дома раздвигают перед ними двери — и Садаф, с Ридом с одной стороны и Боргесом с другой, вплывает внутрь. Внутри дома их приветствуют еще две барышни, Рид не берется гадать, кто они по профессии: могли оказаться и охранницами. Обе молоденькие: симпатичная китаянка и очень симпатичная индианка — в зеленых саронгах, с убранными волосами и превосходными манерами. Садаф делает какой-то знак помощницам — те понятливо исчезают, не успевает Рид даже рта открыть, чтобы пофлиртовать, — а потом говорит:

— Вы последние, мальчики. — Она обхватывает наконечник мундштука губами и делает медленную затяжку, заставляя их ждать, пока она выдохнет дым. — Остальные уже наверху. Мне стоит предупреждать, что старый шайтан тоже тут, или вы уже знаете?

Они уже знают: Салим забрал сумку с оттисками и ушел встречать епископа около двух часов назад.

— Ага, мы в курсе. — Боргес пожимает плечами, а потом опасливо добавляет: — А что, он собрался нас отчитывать?

Изнутри главный дом представляет собой богатую двухэтажную хижину с выкрашенным в золотой холлом. Окна закрыты ярко-красными шелковыми драпировками, так что, входя сюда, сразу теряешь ощущение времени, а от запаха благовоний слегка кружится голова. Чтобы попасть в трапезную, нужно подняться по массивной деревянной лестнице, и Рид галантно предлагает Садаф руку. Та, вкладывая пальцы с дьявольскими когтями в его ладонь, смеется:

— Я слышала, как он читал нотации Салиму по телефону. Это вы называете «отчитывать»? Эти двое зануд друг друга стоят.

— Кстати, Госпожа, — Рид продолжает вести ее по ступеням, хотя не отказался бы, чтобы и его косточкам кто-нибудь помог, — ты, конечно, пустила опальных священников в свои владения из большой любви к Богу, но… Если серьезно. Разве Салим не подставил тебя, приведя сюда Церковь?

Боргес смотрит на него устрашающе, но Рид его игнорирует.

— Картель может выйти из себя, если узнает, что ты поддержала нас. Особенно после того, как… Может, вы уже в курсе… — Рид прикладывает ладонь ко рту и шепотом продолжает: — Слышали о Хамайма-Тауэр?

Боргес хохочет: тема явно доставляет ему удовольствие; а кроваво-красные губы Садаф расходятся в улыбке: когда она улыбается, то улыбается вовсю, до десен. Когда она радуется, то до поцелуев. Когда она злится…

— То, что Малыш Диего устроил в центре, — это великолепно. — Она кладет ладонь на плечо Боргеса. — Я выпивала за каждый взрыв. Музыка для ушей. Твои мальчики могут оставаться у нас сколько захотят, Диего, я не возьму с них ни рупии. — Она почти мечтательно вздыхает: — Вид рушащейся башни — лучше, чем все деньги мира.

Она, конечно, лукавит: по части денег и способов их приумножения Садаф была одной из лучших, но Рид прощает ей это преувеличение, тем более что Боргес сияет от похвалы.

— Басир может пойти на принцип, — произносит Рид серьезно. — А ты знаешь, что происходит, когда он идет на принцип… У вас могут возникнуть проблемы, Садаф.

— Ну, тогда придется нам поговорить с ним о наболевшем, милый. — Она низко смеется, но в этом смехе больше угрозы, чем веселья. — В последнее время он и без того сильно злоупотребляет нашим терпением. Ты слышал? В апреле он попытался вытеснить нас с юга. Показательно убил нескольких моих девочек, — на ее лице отражается эхо ненависти, — и думает, что ему за это ничего не будет. Он ошибается. Я умею выжидать момент.

Темные тугие волосы и густые брови делали облик Садаф выразительным — и опасным.

— Так что не волнуйся. Я чую перемены в этом городе, и Басиру пора почуять их тоже. Кстати, дорогой, не хотела быть невежливой, но, — она берет Рида под руку, ведя в сторону трапезной, — что с твоими волосами?

* * *

А в трапезной начинается долбаный цирк.

Трапезная — самая большая комната в этом доме — выходит панорамными окнами на крыши домов и силуэты многоэтажек других районов. Не слишком живописно, но в Джакарте вообще мало живописных мест. Рид бросает взгляд на сытый, круглый бок луны, заглядывающей в окно, и внезапно понимает, как же он устал.

Не сходя с места, он оценивает застолье — традиционный длинный низкий стол с подушками вместо стульев, — а также всех за ним сидящих и объявляет:

— Добрейшего денечка, малыши. — И добавляет: — Рад видеть вас в здравии, ваше преосвященство.

Епископ, сидящий на другом конце стола в неизменной алой сутане, такой яркой, будто только что выданной ему папой римским, оглядывает его как нелюбимого сына, который пришел испортить праздник, а потом улыбается — и от этого делается жутко.

— И вас, э-э, — боже, дай памяти, — Хосе, Сантьяго, э-э-э… Пабло? Эдуардо? Прости, парень, вот тебя не помню, как зовут, Гильермо и… м-м-м… Хьюго?

Боливийский «эскадрон смерти» выглядит уже порядком захмелевшим и встречает попытки Рида опознать их по именам дружным гоготом и приветственными выкриками на испанском. Тот поднимает руку и заканчивает:

— И вас, Лопес, Нирмана, Мо. А вот тебя, Зандли, не очень.

И идет прямо по направлению к епископу, через силу перебирая ногами. Хочется уже лечь на круглые мягкие кровати Старших Сестричек — и можно даже без самих Сестричек под боком, потому что у Рида сейчас хватит сил только на то, чтобы положить голову на подушку и усну…

Осознание добирается до нужных долей мозга, злобно похихикивая.

Рид запинается нога об ногу и чуть не летит вниз, на расшитые тиграми, львами и павлинами подушки.

Но удерживается на ногах.

И не удерживается от восклицания:

— Да какого же черта, мать твою!

Салим, на которого он чуть не упал, даже не бьет его: только ухмыляется себе под нос, потому что ему, видать, смешно.

— Ты! — возмущенно тычет он пальцем в живого, невредимого и попивающего бамбузе из бамбуковой толстой плошки Хитреца Мо. — Ты!

— Какой ты наблюдательный, — с кислой рожей отвечает Хитрец Мо. — Да это же и вправду я.

Он все тот же: мышиного цвета волосы, уложенные на один бок, проколотые с двух сторон уши, узкое лицо, еще больше сужающееся к подбородку, хитровыебанное выражение, будто он здесь знает больше всех. В девяноста девяти случаях из ста это неправда.

И он —

ну…

Живой.

— Я тебе врежу, — тут же сообщает Рид, выпрямляясь.

— Не врежешь, — показывает ему средний палец Мо.

Три года вообще никак не отразились ни на гладком лице, ни на гадком характере. Характер этот, считал Рид, можно было описать простым девизом: «Сделай все назло Эйдану Риду».

— Врежу!

— Не врежешь.

— Да врежу я! — психует Рид, откидывая его блюдце, — то катится по столу, расплескивая содержимое, и докатывается почти до ребят Боргеса. Они пару секунд пьяно смотрят на него, а потом взрываются хохотом.

И на самом деле, на Мо с Ридом никто даже внимания не обращает: Салим только наблюдает, епископ изредка бросает на них взгляд и разговаривает с Нирманой, за его спиной привычно возвышается молчаливый Лестари, Садаф пьет с боливийцами, усадив рядом с собой Андрея и Алису.

Ну, значит, никто особо и не обратит внимания, если на одного человека за столом станет меньше, верно?

— Ты больной? — хватает придурка за ворот футболки Рид, потянув наверх и намотав себе на кулак, — тонкая цыплячья шейка Мо совсем скрывается в горловине, а сам он злобно шипит: «Отпусти меня немедленно!» Как будто кто-то собирается его слушать. — Триада? Триада, Мо?

Рид чувствует себя мамашей, которая застала сына с наркотиками.

Мо, правда, не успевает ничего сказать в свое оправдание, потому что Рид резко дергает его за ворот и прикладывает головой о стол.

Очень агрессивной мамашей КМС по боксу.

— Ты охренел! — вскакивает Мо, держась за левую сторону лица.

— Серьезно? — переспрашивает Рид еще раз, разводя руками: мол, сначала «Серьезно? Триада?», потом «Серьезно? Это я-то охренел?».

Им за тридцать, и диалоги у них всегда взрослые и конструктивные.

Видеть его живым — приятный сюрприз. Не то чтобы Рид счастлив до звезд в глазах и ничего ему в жизни больше не надо, но они столько лет знакомы и Мо столько времени ведет себя как идиот с самоубийственными замашками, что находить его каждый раз одушевленным и шевелящимся — именно приятный и крайне неожиданный сюрприз.

Рид стопроцентно уверен, что о нем Мо думает так же.

— Что ты вообще здесь делаешь? — Рид задает вопрос ему, затем поворачивается и требует ответа: — Садаф, что он тут делает?

Садаф отвлекается от распития чего-то на пару с Боргесом, несколько секунд смотрит на Мо взглядом «кто это вообще» и весело отвечает:

— Ну, он прибился к воротам. Сказал, что твой друг. — Рид давится воздухом и непонимающе смотрит на Мо; вот стоило столько лет враждовать, чтобы в итоге узнать, что они, оказывается, дружат. — В этом городе такими заявлениями не разбрасываются, знаешь ли.

Рид на секунду думает довольно приосаниться и только позже понимает, что это был скорее камень в его огород, чем комплимент.

— Ага, ясно, — он кивает благодарно, мол, спасибо, что друга приютила, разворачивается ко все еще трущему скулу Мо и растягивает губы в улыбке. — Ну, дружище… — дружище красочно кривится, — рассказывай. Что вообще произошло? Каким придурком вообще нужно быть, чтобы вляпаться в такое дерьмище?

Тот открывает рот, чтобы ответить, но Рид рукой показывает, что не закончил:

— Триада, Мо. Черт побери, Триада. Ты никогда не был особо умным, но это апогей твоего идиотизма. У меня это прямо в голове не укладывается, ну ты и…

— Да прекрати ты уже. — Мо пихает его острым локтем под ребра, прямо в одну из свеженьких трещин. Рид шипит, хватается за грудь и пихает его в ответ.

— Что у тебя вообще произошло? — требовательно спрашивает он, рассеянно кивая, когда то ли Гильермо, то ли Хьюго жестами предлагает ему налить.

— Не твое дело, — шипит Мо, кивая тоже.

Рид раздраженно отмахивается:

— Ага, храни секреты, крутой парень.

— Да пошел ты… — И тут тот свирепеет, будто что-то вспоминает. — Ты ввалился в мой дом, напугал Диан и размахивал перед ней оружием! Совсем сбрендил?!

Гильермо-Хьюго ставит перед ними блюдца с бамбузе, индонезийской бамбуковой водкой, и Мо с Ридом синхронно складывают руки в благодарственном жесте и синхронно же прерываются на то, чтобы их опустошить. Алкоголь обжигает желудок, и Рид морщится — кроме фруктов и рыбных закусок он так ничего и не поел. Оставалось надеяться, что в Раанде все так же тщательно подходили к фильтрации водки, потому что плохо дистиллированный бамбузе на голодный желудок мог вызвать потерю зрения, галлюцинации и форматирование воспоминаний о следующих трех сутках.

— Это твоя Диан махала передо мной битой! — возмущается Рид, поднимая бутылку и разливая им еще по одной. Вот так всегда, стоит им встретиться — и понеслась. Вспоминая, кто кому что сделал, они могли дойти и до злополучного уха в шестнадцать лет. Но Рид осекается. — Погоди, а ты откуда знаешь? Салим рассказал?

— Нет, — недовольно бурчит Мо, складывая тощие руки на столе.

Среди всех значимых знакомцев и недругов Рида он как был, так и остался самым несуразным: с пальцами-пауками, невысокий и такой тщедушный, что должно было унести ближайшим по расписанию муссоном. Из таких тощих людей Рид в последнее время встречал только Кириха…

Вспышка мыслей об этом парне заставляет Рида скривиться. Он сам себе дает внутренний подзатыльник и сосредоточивается на разговоре:

— Так, я знаю ту часть истории, где ты решил надуть Чопинга…

— Да ну, он тебя самого всегда бесил, — закатывает глаза Мо.

— Попытался кинуть «Желтых Тигров»…

— А они разве не Красные? Или это другая банда?

— Потом решил надуть своих же боссов…

— Ты можешь не говорить это таким тоном?

— И нашел себе Арктику в качестве покупателя. Из всех людей! Арктику!

Мо демонстративно закидывает в рот виноградину и пожимает плечами:

— Вот сейчас ты необъективен. Вести дела с ней — не самое плохое, что может случиться.

— О да, самое плохое здесь — это кое-что другое.

— Завались, пожалуйста, просто завались. Я думал, дело выгорит. «Коршуны» готовы были платить хорошие деньги… — А потом вздыхает. — Но Триада пронюхала быстрее, чем я добрался до «Гнезда». Схватили меня прямо на подъезде к южным трущобам.

— Ну конечно, — кивает Рид. — Ведь пытаться наебать Триаду — такая гениальная идея! Не представляю, как она тебя озарила. Небось пьешь витаминки для ума?

Мо неприязненно морщится, и в Риде просыпается желание снова повозить его мордой по столу.

— Все должно было выгореть, и мы с Диан бы… — Мо опрокидывает в себя блюдце, а потом признается: — Короче, я проебался. Доволен?

— Тем, что ты чуть не закончил свои дни в канаве? Тем, что ты отбитый на голову? Чем именно?

— Кто из нас отбитый на голову, так это ты. — Мо подпирает щеку кулаком. — А я предприимчивый.

— Хреноимчивый, — ворчит Рид. — Что дальше было? Ты как выбрался от них живым? Они что, полюбовались на тебя, такого предприимчивого, поцеловали в лоб и отпустили?

Мо машет рукой, мол, про это вообще не спрашивай, но Рид продолжает смотреть ему прямо в лицо. Так что тому не остается ничего другого, кроме как подтащить к себе еще одно блюдце, налить, выпить и продолжить:

— Сбежал. Метался от них по всей Яве неделю, пока им не надоело… Или, может, в городе что серьезное произошло, но Хэнь людей отозвал. Я отсиделся еще несколько дней в деревне на той стороне острова и — обратно в город, за Диан. Возвращаюсь на свой страх и риск, смотрю — квартира пустая, окно разбито, ее нет. — Он наливает себе еще. — Испугался за нее, твою мать, ты бы знал как. А претендентов куча — Картель, «Коршуны», Чопинг («Не, этот бы не стал», — говорит Рид), Триада… Пошел узнавать, кто что видел. И тут мне говорят: да мелк… — Он косится на Салима через два места от себя и поправляется: — Священник из Ласкано и какой-то тип, — и тут снова улыбается, — с придурошной прической. Кстати, да…

— Даже не начинай.

— Что за модная стрижка?

Рид хочет разозлиться на эти постоянные покушения на свою эстетическую привлекательность, но сил злиться у него уже не осталось: всю свою энергичную, бурлящую, скалящую зубы злость он сегодня оставил в машине Деванторы. Так что он улыбается:

— Трапециевидный французский шэг, — и возвращается к теме: — В общем, я уловил: ты узнал, что это мы, узнал, где мы, и примчался. — Тянется почесать бровь, но натыкается на корку запекшейся крови. Диан они увезли и спрятали еще на второй день его пребывания в Джакарте, после визита в ее квартиру, чтобы ни Картель, ни китайцы до нее не добрались. — А чего не поехал к ней?

— Не хотел ее подставлять на случай, если за мной следили. — Мо пожимает плечами. — Но ваш Лестари дал мне с ней связаться. А я лучше здесь побуду, пока все не уляжется. Тем более здесь есть чем заняться. — И демонстративно подливает себе еще.

— Как она вообще тебя терпит? — говорит Рид, но берет у него бутылку и наливает себе; завтра, скорее всего, будет очередной мучительный день, но сегодня можно и надраться. — Женись на ней, а то сбежит и будет права.

— Ну так я вообще-то…

Рид несколько секунд занимается трактовкой заминки Мо, а потом лихо разворачивается, расплескивая себе в тарелку алкоголь из наклоненной бутылки и чертыхаясь:

— Когда? Что, я за порог, а вы — под венец?

— Года полтора назад. — Мо демонстрирует кольцо на безымянном пальце и ухмыляется. — Дождались, пока ты свалишь, и на радостях…

Господи, этот придурок все-таки женился, какой кошмар, бедная Диан.

Интересно, а где Рид был, когда они совет-да-любовились под взглядом Господа? Нищенствовал в трущобах Калькутты или ходил на самые дешевые экскурсии по Шанхаю? Пил, спал или стрелялся с кем-то? И позвал бы его Мо на свою свадьбу, если бы в то время Рид бы пил, спал и стрелялся в Джакарте? И сколько таких мелочей и немелочей в жизнях своих друзей и недрузей Рид умудряется пропустить?

— А детишек-то планируете или ну его, в жопу?

— Планируем спросить, почему ты решил, что это твое дело, Эйдан. — Мо насмешливо цокает языком, отворачиваясь.

— Нет, ну приеду еще лет через пять сюда — а тут малышня бегает. А я без подарков. Пиздец неловко же будет!

* * *

Время переваливает за полночь.

С каждым часом, проведенным в малоосвещенном номере мотеля под гудение компьютеров и бесконечный перестук по клавиатуре, напряжение нарастает все сильнее. Где они? Почему не возвращаются? Может, они на что-то вышли? С кем-то связались, кто…

Шум паркующейся машины отчетливо слышен на темной ночной парковке.

Кирихара вскидывает голову раз седьмой-восьмой за вечер, но на этот раз Арройо, приоткрыв жалюзи, утвердительно кивает:

— Приехали.

Стук клавиатуры за спиной не утихает. Николасу не все равно: Николас не слышит, погрузившись в свой сомнительный музыкальный вкус и десять тысяч одинаковых имен. Кирихара бросается к окну: хлопает дверца машины, женская фигура направляется к лестнице на второй этаж. Господи, наконец-то!

— Почему так долго? — вылетает из двери номера Кирихара, забывая о субординации. Еще немного — и он руки начнет заламывать, ей-богу.

Перед ним — только агент Бирч, Эйса с ней нет.

— Тише, Эллиот. — Арройо кладет ему руку на спину, и у Кирихары вся выдержка уходит на то, чтобы ее не сбросить. Он чувствует себя водородной бомбой: одно неловкое движение и — бах! Останетесь без руки, агент Арройо.

А потом сам Кирихара останется — без прикрытия.

— Сходи позови Ника…

— Не надо, — качает головой Бирч. — Пусть работает. Давайте в номер.

Второй снятый Службой номер — копия первого. Тут так же темно, так же душно, такая же плесень, вездесущая царица Явы, и Кирихаре тут так же тесно. Он останавливается у стены, в углу потемнее, и скрещивает руки на груди, заставляя себя молчать, пока Бирч сама не расскажет, что случилось и почему Хамайма-Тауэр взлетела на воздух.

Все становится понятно с двух слов:

— Диего Боргес.

А. Ну конечно. Стоило догадаться.

Кирихаре становится неуютно находиться в этом помещении, в этом городе, в этой стране. Люди по-разному переживают скорбь: кто-то пьет, кто-то уходит в себя, кто-то плачет, кто-то просаживает квартиру в Лас-Вегасе, — но если Диего Боргес в своей скорби взрывал здания криминальных королей…

Что могло ожидать Кирихару?

«Я разделаюсь с ними и вернусь за тобой».

Становится горько и смешно. Ты с того света не вернешься — зато твой друг легко кого-то туда отправит.

Может быть, Кирихара заслужил.

— Он что, — щурится Арройо, вытягивая сигарету из новой пачки и вставляя ее в зубы; он, видимо, собирался скончаться от рака легких до того, как Диего Боргес их всех порешит, — втроем с Лопесом и Таснем это провернул?

Верхний свет они не включают, только прикроватные торшеры. Желтый свет от древних ламп накаливания неровно застилает номер, оставляя простор для теней и ночного сумрака. Лица в этом свете у всех изможденные и недобрые. Даже у Бирч, железной леди. Почему-то сейчас особенно ярко проявляется ее возраст: Кирихаре кажется, что свет высвечивает на темной коже каждую морщинку.

— Нет, — она устало принимается расшнуровывать ботинки. — Намного хуже.

А? Да? Могло быть что-то хуже боливийского Карателя, вылезшего из комиксов «Марвел», чтобы снести им всем головы? Тогда Кирихара не уверен, что хочет это услышать.

Арройо разделяет его опасения — он хмыкает себе под нос с такой иронией, что Бирч поясняет:

— Кажется, он созвал своих бывших сослуживцев. Или нанял отряд боевиков, и это было бы куда лучше, чем первый вариант.

Что может быть хуже боливийского Карателя, вылезшего из комиксов «Марвел»? Только толпа боливийских Карателей. И знаете что? Кирихара действительно не хотел это слышать.

Бирч, впрочем, безразличны его хотелки. Она снимает жилет и отбрасывает его на стул, устало потирает шею и продолжает:

— Мы заняли позицию на соседнем здании, чтобы следить за Басиром. Хороший обзор, правда, пришлось постараться, чтобы не попасться. Минут за двадцать приехали полицейские — начали эвакуировать здание. Видимо, был звонок о заложенной бомбе или другой угрозе, которая обязывала их действовать по протоколу… Эдгар, можно? — Арройо кидает ей пачку, и Бирч ловко ловит ее одной рукой. Прикурив, она продолжает: — Люди Басира отказались уходить. Здесь все куплено, здание приватизировано, копов выставили… Ожидали ловушки.

Она глубоко затягивается, устало прикрывая глаза, и дает себе небольшую паузу, прежде чем продолжить.

— Старика, конечно, эвакуировали, но зато подъехала куча картелевских солдат и заняла здание. Боргес, видимо, на это и рассчитывал. Его целью был не сам Басир. Его целью было лишить Басира его замка, — она делает сигаретой росчерк в воздухе, — его символа. Выбить из крепости. — А потом выпускает тугую струю дыма, медленно рассеивающегося в духоте номера. — Великолепная стратегия, надо признать.

Великолепные стратегии, расчет, планирование — все это не вязалось в голове с глуповатым на вид эмоциональным простаком Боргесом, хотя у Кирихары еще было свежо в памяти его досье.

— Они подъехали на нескольких фургонах. С перевозными стационарными турелями, ими они обстреляли охрану и всех людей Басира, которые ринулись на первые этажи.

— Зеркальный ответ на нападение на Церковь, — бормочет Арройо.

— Этот Боргес — он на мелочи не разменивается, я так скажу. Пулеметы, гранаты, а на десерт — кто-то из соседнего здания обстрелял офис Басира на верхнем этаже из РПГ.

После недолгого молчания Арройо резюмирует:

— Что ж. С Хамайма-Тауэр покончено.

— Ну так это хорошо, верно? — нервно вырывается у Кирихары. — Они ведь разнесут Картель?

Тот с легкой улыбкой качает головой:

— Не все так просто, Эллиот. Басира лишили башни, но если он решится начать полномасштабную войну банд в городе… Он может заплатить армии наемников — если у него будет время.

И тут Кирихара наконец понимает, почему его так сильно напрягал Арройо. Потому что даже сейчас, находясь в такой ситуации, он рассуждал о ней… с удовольствием. Размышляя вслух о возможности настоящего побоища, он будто с восхищением его ожидал.

Арройо был филиппинцем по национальности, американцем по рождению, лингвистом и юристом по образованию, его любили подчиненные — за добродушный характер, уважали коллеги — за коммуникабельность и ответственность. Кирихаре он не нравился за цепкость и проницательность. Но помимо всего этого, в Арройо было что-то такое, что обычно в досье идеального служащего не проскакивает. От этого «чего-то» Кирихаре из раза в раз делалось не по себе.

— И возникает вопрос, — не замечая или будто бы не замечая, как Кирихара на него косится, продолжает Арройо, — станут ли сослуживцы Боргеса ввязываться в бойню насмерть, чтобы отомстить за убийство его друга? Тут много аспектов, которые надо учитывать. Надо тщательно все взвесить, прежде чем действовать.

— Говоря о его друге… — странным голосом тянет Бирч.

У Кирихары внутри затягивается узел. Он против воли вскидывается и напарывается на внимательный взгляд Арройо. Бирч делает еще одну затяжку.

А потом произносит следующее:

— Эйдан Рид жив. И оттиски у него.

* * *

Ближе к глубокой ночи, когда шумные военные уходят спать — остается только Боргес, — в трапезной становится совсем тихо. Рида слегка ведет от выпитого: он прислоняется к плечу Боргеса и смеется над шутками, смысла которых уже не понимает. Ребра, кажется, почти не болят, во всяком случае не после почти двух бутылок бамбузе. Салим — единственный, кто пьет мало, — и Нирмана — единственная, кто совсем не пьет, — тоже поддаются общей атмосфере: первый почти не кричит, вторая почти улыбается. Боргес и Садаф смеются раскатисто, в голос, и пьют больше всех. Рид не хочет думать о проблемах: об американцах, засевших где-то в городе, или о Картеле, который попытается их всех убить — рано или поздно. Или о Кирихаре, идущем отдельным пунктом. Скрижали уже у них, верно? Во всяком случае, если не будет сюрпризов, он надеется, что так оно и останется.

Он наливает себе еще.

Но, когда Эчизен ставит локти на стол и лицо его делается серьезным, а Лестари по правую его руку обводит всех взглядом, Рид вздыхает и опрокидывает в себя последнее блюдце: передышка, которую им дали, закончилась. Время работать.

— Что ж, — благодушно говорит епископ и оглядывает всех присутствующих, — вы, конечно, не помолились перед едой и умрете грешниками. Но ничего страшного. Прежде чем это произойдет, нам нужно кое-что обсудить.

— Ага, — громко и бесстрашно подает голос Рид. Знаете что? Пошло оно к черту. Это он тут сегодня герой! — Обсудить, как я хорош. Считаем: угнал самолет — раз, — он загибает палец, — угнал скрижали — два. По-моему, я даже перевыполнил план на месяц.

— Скрижали? — за его спиной тихо спрашивает у кого-то Мо.

— Этот умник так оттиски Гринберга называет, — комментирует Салим, накладывая себе в тарелку мясо.

— Скрижали, — медленно повторяет слово епископ, и в его устах оно действительно звучит по-дурацки. — Точно, Эйдан. Спасибо, что напомнил. — За столом смеются. — Именно это я и хотел обсудить.

— Все для вас, ваше преосвященство, — подмигивает ему Рид и подгребает к себе арахис.

— Все должны были уже быть в курсе, но я еще раз поясню. Сегодня утром, вырвавшись из Хамайма-Тауэр, наш Эйдан… — Рид кланяется, — смог украсть у Картеля Восхода оттиски. — Епископ складывает руки в замок и кладет на этот замок подбородок. — Те самые, которые мы не смогли добыть, когда он попался.

— Ой, ничего страшного. Это был мой запасной план.

— Только возникла одна проблема.

Рид перестает нагребать арахис в руку и наконец обращает внимание на то, что тон у епископа чересчур уж ласковый. Благодушный. Добренький. Ничего хорошего это не предвещает.

— И какая же? — понимая, что никто, кроме него, не спросит, сглатывает он.

— Небольшая, — мягко говорит епископ. — Понимаешь, оказалось, что оттиски, которые ты привез сегодня, — фальшивка.

И дружелюбные морщины вокруг глаз епископа окончательно пропадают.

* * *

В первый момент Кирихара теряется.

У него не было прямых доказательств, что Рида убили, но это было настолько очевидным вариантом, что он буквально сам себя в этом убедил. Конечно, Рид мертв. Картель бы не оставил его в живых. Просто переступи через себя и забудь.

Но потом Бирч говорит: «Эйдан Рид жив», и Кирихара…

Кирихара, если честно, не знает, что ему теперь чувствовать.

— Вот же живучий гад, — с восхищением говорит Арройо. — Конечно, я думал, что такие типы не умирают легко, но…

— Ты, кажется, обрадовался, Эдгар? — поднимает брови Бирч.

— Ну, у Церкви отобрать оттиски будет легче, чем у Басира, — разводит руками Арройо, который, похоже, и вправду повеселел. Он даже недокуренную сигарету тушит о выпуклый бок мотельной пепельницы. — Намного легче.

— Я бы так не сказала. После того как они заручились поддержкой Раанды, это будет сложно, — Бирч качает головой. В отличие от воодушевившегося Арройо, она спокойно продолжает курить, не разделяя его настроя. — Слишком много людей. Надежная охрана.

По данным полицейского управления Джакарты, у организации, называющей себя Старшие Сестрички, больше ста хорошо вооруженных солдат. Скорее всего, это самые надежно охраняемые сестрички в мире: Кирихара перелопатил кучу отчетов о неожиданных кончинах политиков, которые слишком много себе позволяли, и смертях криминальных авторитетов, которые слишком много о себе думали. Он и представить себе не мог подобное где-нибудь в Америке, но здесь, в чокнутой Джакарте, все правила были наизнанку.

Значит, Рид жив и сейчас воссоединился со своими. Кирихара отлично представлял: побитый, окровавленный, но все так же по-идиотски ухмыляющийся и салютующий двумя пальцами ото лба.

Живой.

— Ну, они же не смогут оставаться в Раанде вечно? — Арройо со скрипом откидывается на спинку рассохшегося мотельного стула.

Бирч задумчиво глядит в окно:

— Собственно, Эйса я отправила следить за районом. Он сел на хвост Боргесу и Риду. Докладывался десять минут назад, говорит, все тихо. Эдгар, его надо будет сменить.

— Могу прямо сейчас, — вызывается тот. Ну да, скептически думает Кирихара, конечно, можешь. Адреналиновый наркоман.

— Нет, ближе к утру. Выезжай туда к шести. А пока выспись, потому что, как я вижу, — Бирч наконец смотрит на Кирихару, — вы здесь все изрядно перенервничали. Ты в норме, Кирихара?

— Не стоит за меня переживать, мэм, — вежливо отрезает тот. — Я вполне справляюсь с ситуацией. И… как Риду удалось сбежать? Что там произошло?

— Девантора и Перети, — говорит Бирч, а Арройо неприязненно улыбается. Перети, сумевший застать Службу врасплох, задел его за живое. — Если мы поняли все верно, они транспортировали и Рида, и оттиски. В какой-то момент что-то пошло не так, и Перети с Ридом объединились против Деванторы.

— И учитывая, что оттиски в итоге у Рида… — Арройо скрещивает руки на груди и растягивает губы в задумчивой многообещающей улыбке.

Бирч кивает:

— У них вышло его одолеть. — Она подходит к столу, растирает окурок в пепельнице и тут же закуривает еще одну. — Дрались прямо на улице, пока не появилась подмога. Четверо неизвестных в балаклавах.

— Они могут быть связаны с той бандой, в которой состоит Перети?

— Действовали слаженно и быстро, слушались Перети, — описывает Бирч. — Вполне вероятно, что это были они.

— И вшестером, с помощью Рида, скрутили Девантору?

— Они вырубили его транквилизаторами, Эдгар, — суховато отчитывается Бирч.

Воцаряется тишина, в которой Кирихаре становится не по себе. Шесть против одного — простое боевое уравнение, но, даже имея численное преимущество, они все равно решили, что безопаснее будет его усыпить.

Арройо цокает языком:

— Потрясающе. Не знаю, что мне по душе больше: то, что Девантору подстрелили, как дикое животное, или то, что в Картеле завелись крысы.

— И эти крысы сработали грамотно. Быстро появились, быстро вырубили, быстро уехали. А вот Рида… Рида они оставили прямо на улице. С оттисками.

— С чего вы взяли, что это оттиски? — встревает Кирихара. — Он их что, взял и рассыпал посреди улицы?

С Рида сталось бы, но Бирч теорию не подтверждает:

— Тяжелая сумка, которую он все время порывался стащить, как только вылетел из машины. Вряд ли там что-то другое.

— Басир отправил оттиски в одной машине с Эйданом Ридом? — все равно не унимается Кирихара. Ну то есть Басир его вообще видел? Если Эйдан Рид может что-то стащить, он это стащит. Даже самым невообразимым образом. — Под охраной всего двух человек?

Ладно, вряд ли Девантору можно было назвать человеком. Но озвучивать вслух «под охраной человека и монстра из-под кровати» было бы еще глупее.

— Когда они выезжали из башни, в машине было пятеро. Охранники на заднем сиденье, по обе стороны от Рида, — в голос Бирч прокрадывается нотка… юмора? — И он был прикован наручниками к сиденью.

— О, да ладно… — тянет Арройо.

— Вернулись трое: Девантора, Перети и Рид — с развязанными руками. — Бирч со вздохом поводит плечами. — Такой вот он кадр, — резюмирует она без продолжения.

Действительно. Такой вот он кадр.

Басиру стоило знать про зажигалку и самолет, прежде чем класть оттиски в одну машину с Эйданом Ридом.

— Но ты прав, Кирихара, — добавляет она. Кирихаре приятно: правым он быть любит. — Меня тоже смущает, что Басир рискнул перевозить оттиски с такой маленькой охраной, да еще и с Ридом в машине. Даже китайцы старались куда усерднее… А еще меня тревожат наши старые знакомые. Почему Перети предал Картель? Почему он решился схватить собственного босса?

Вопросы остаются висеть в воздухе. Кирихаре, если честно, плевать. Он все еще взбудоражен тем, что Эйдан Рид оказался живым, а еще тем, что, скорее всего, планы придется менять на ходу. Слишком многое оказывается завязано на оттисках, которые достать все сложнее и сложнее. Слишком многие игроки оказываются все злее и злее.

Ситуация не должна была складываться таким образом. И теперь, когда он может больше не думать о выстрелах, раздающихся эхом в коридоре, у него есть время…

Дверь чуть не слетает с петель — Арройо и Бирч, к их чести, моментально успевают вскинуть оружие, но это оказывается всего лишь взмыленный Николас в перекошенной рубашке и с ноутбуком в руках.

— Простите… О, агент Бирч. Я не знал, что вы уже вернулись, — второпях он проглатывает слова, и речь становится неразборчивой. — Я… насчет нападавших… Оттиски, которые тогда… они украли у нас…

— Лейн, — просит Бирч, опуская пистолет, — к делу.

— Банда из отеля, укравшая… Я… — Ник сглатывает, — я понял, кто они такие.

Он выглядит как ученый через секунду после судьбоносного открытия — решительный и удивленный. Не тушуется даже под требовательным взглядом Бирч, только кивает на ноутбук и выдыхает:

— Вы должны это увидеть.

* * *

В смысле поддельными?

В смысле?

— Вы шутите. — Рид зарывается рукой в волосы. — Просто скажите, что вы…

— Тебе не кажется, что это не лучшая тема для шуток? — Епископ опасно улыбается, Салим прикрывает глаза ладонью.

— Кажется. В смысле не кажется. В смысле… Так. — Рид собирается и обстоятельно кивает с серьезным выражением лица, сцепив руки в замок. — Я абсолютно с вами согласен, это вовсе не смешно. — А потом не удерживается и все-таки дико округляет глаза, всплескивая руками. — Какого черта? Это картелевские подделки?

— Неизвестно. — Епископ прерывается на большой глоток из своей чашки, откашливается и продолжает: — Мы не знаем, в какой момент настоящие оттиски были заменены поддельными. Это главный вопрос на сегодня.

— Американцы? — спрашивает Нирмана. — Оттиски были у них по крайней мере несколько часов.

— Точно. Кирихара. — Рид зло улыбается. — Давайте навестим его и вежливо спросим, не их ли это подделка.

— Только Кирихару?

— Он просто запал на их умненького, — хмыкает Салим. — А теперь не прочь его убить.

Их прерывает звон — это епископ несколько раз бьет чайной ложкой по графину с водой. За несколько секунд до всех доходит, что по-хорошему стоит умолкнуть. Разговоры стихают.

— Спасибо, — поддерживает иллюзию вежливости епископ. — Итак, как я и сказал, главный вопрос: в какой момент в игру вступили поддельные оттиски.

— На самом деле я должен был догадаться. — Рид вздыхает. — Кто станет везти настоящие скрижали вот так запросто? Значит, Басир явно в курсе, что это подделка.

Эчизен кивает:

— Верно. Он бы не стал так рисковать. Именно поэтому я и решил проверить оттиски… И что важно — подделка очень качественная. На первом месте из тех, кто мог бы изготовить подобное, — естественно, Картель.

Рид пытается вспомнить обстоятельства и просит:

— Подождите, стойте. Они везли нас — меня и сумку — к китайцам.

— Да, Салим сказал. — Епископ снова слегка откашливается, и Лестари тут же наклоняется, чтобы налить ему воды.

— Типа, — Рид пытается уловить суть, — Басир проверяет скрижали, понимает, что они поддельные, и… О, — и наконец улавливает, — и сливает дезинфу, чтобы понять, кто купится и придет за ними.

А купились они.

— А купились мы, — озвучивая мысли всех присутствующих за столом, хрустит бобами Зандли, — и агентики капитализма.

И все равно, даже их суммарного ай-кью не хватило на то, чтобы раскусить загадки от старика Басира. У-ни-зи-тель-но.

Боргес задумчиво чешет лоб:

— Значит, это не Картель. Не мы. И не американцы.

Салим возражает:

— Насчет Картеля нельзя быть уверенным на сто процентов. Басир умен, это могла быть разыгранная акция, — и обращается к Риду: — Пока ты был в башне, ты слышал что-нибудь про острова?

Конечно, он слышал про острова.

— Мы в Юго-Восточной Азии, дружок. Здесь всё острова.

Салим закатывает глаза:

— Спасибо за географические выкладки. Я про расширение Картеля на малайзийские острова. Прежде чем хохмить, научись вникать в смысл того, что тебе пытаются сказать.

Мо издает противнейший смешок, но Рид игнорирует и его, и родительские нравоучения Салима — вместо этого он вздыхает:

— Ну, в Хамайме при мне они не сплетничали. Были слишком заняты тем, что били меня ногами. Но я понял, о чем ты. Он что-то строит в Малаккском проливе?

— Мы подозреваем, что фабрику, — подтверждает Нирмана.

Салим добавляет:

— Скорее всего, не только ее: ему нужна база, если он хочет расширяться на континент через перешеек. Острова — удобное место. Южнее — Индонезия, севернее — Таиланд и Мьянма, через пролив — Малайзия. Он сможет увеличить свой рынок вдвое, если договорится с континентальными китайцами.

Епископ улыбается:

— У Басира всегда был непомерный аппетит.

— Какой аппетит, ему в гроб скоро. — Рид осекается под взглядом Эчизена. — Но вы — совсем другое дело, ваше преосвященство. Вас Бог бережет, вы ж в курсе. Так вот, фабрика. Которую наш вечно голодный, конечно, собирается строить не просто так?

— Если бы он хотел отвлечь нас, чтобы все думали, что подлинных оттисков у Картеля нет, спровоцировать такое развитие событий — лучший вариант.

Неожиданно в разговор вступает молчавшая до этого момента Садаф:

— Ну или он действительно не знает, где настоящие оттиски.

Госпоже нравится повисшая недоуменная тишина — она любит эффектность, посмотрите на ее ногти, ими можно вырывать сердца, — и она лениво отпивает бамбузе из большого блюдца, прежде чем поставить его на стол и пояснить:

— И тогда Басир вез поддельные оттиски к Лу Хэню, чтобы тот подтвердил, что это те самые, которые в свое время были у него… Или не те самые. Не приписывай Басиру больше ума, чем у него есть, старый плут.

Епископ улыбается ей ответ, но это противостояние мастеров своего дела, и Рид не собирается ждать, пока оно закончится убийством. Вместо этого он проникается идеей Садаф и продолжает мысль:

— Госпожа может быть права. Зачем еще ему везти сумку к Триаде? У Триады сейчас не лучшие времена, Басир надавил — и они давай его убеждать, что у них были подлинники. Ну, он и решил в этом убедиться. На очной ставке.

— Окей, бро, — Боргес качает головой. — И как нам узнать, у кого в итоге настоящие скрижалины?

— Здесь нужен чертовски хитрый пл… — начинает Рид, на самом деле не особо желая придумывать чертовски хитрый план.

— Заткнись, — раздается хоровое пение, в котором солирует Салим.

— Я-то заткнусь, и кто тогда будет предлагать идеи? Ты, Салим?

Тот раздраженно выпаливает:

— Надо встретиться с Картелем и выяснить напрямую!

— Ваш священник только что предложил решить все мордобоем? — уточняет Мо так, будто его тут кто-то вообще спрашивает.

Салим — прямо-таки любитель выяснять напрямую, но почему Мо думает, что может это комментировать? И почему он все еще не ушел, куда там, звонить и плакаться Диан? Пытаться наебать Триаду? Вляпываться в новые неприятности? Ему лишь бы сидеть и болтать под руку.

— Привет, мы в Джакарте, здесь у каждой монашки по «ЗИГ-Зауэру», — кисло отзывается Рид.

— Тебя не было три года, — бросает Мо с интонациями «ну вот откуда ты можешь знать, как у нас в Джакарте». Рид запальчиво разворачивается к нему:

— Зато ты эти три года провел очень плодотворно, как погля…

— Мне вас разнять? — прерывает их ледяным голосом епископ, и Мо с Ридом мгновенно усаживаются обратно, как наказанные дошколята. — Что насчет тех молодых людей, которые забрали Девантору? Они могут быть как-то связаны с поддельными оттисками? Они ведь первые забрали чемодан у американцев. Ты что-нибудь узнал?

Это Салиму. Салим рассеянно чешет гипс и неохотно говорит:

— Информации мало. Парень, которого описал Рид, присоединил свою банду к Картелю чуть больше года назад. Батрачили на них, как обычные шестерки, потом их главного приметил Девантора и забрал в личную свиту. На этом, собственно, все. Никаких слухов о том, кому и зачем парни слили бывшего босса, нет. И это, — признается он, — даже странно.

— Да завали. Не страннее того, что они просто отдали оттиски Риду, — Зандли показывает ладонью на Рида, мол, ему, — и отпустили его на все четыре стороны.

— Сама зава…

— Мне вас разнять? — строго спрашивает Рид и, прежде чем получить ушат оскорблений от обоих, громко говорит: — В общем, теоретически! Они тоже могли подбросить поддельные оттиски Картелю. И тогда, чтобы найти настоящие, нужно выходить на них.

— Я занимаюсь этим. — Салим вздыхает. — Но Картель может меня опередить. Они-то сто процентов уже ищут Девантору. Басир без него, как без костыля.

Именно поэтому решить схватить Девантору — не столько невозможно, сколько полное безумие.

— В общем, я все поняла, — раздраженно и громко хлопает ладонями по столу Зандли. — Это или Картель, или не Картель. Или те парни, или не те парни. Или китайцы, или не китайцы. Ну и, умники? Что дальше-то? — Она оглядывает стол в поисках съестного и тянется к блюду с фруктами. — Ситуация от этого не меняется. Что делаем?

— Спасибо, дочь моя, — неожиданно соглашается епископ. — Именно это я и хотел бы узнать.

— Да обращайтесь, папаша.

Боргес округляет в ее сторону глаза — мол, ты что, это невежливо, — но Зандли только с хрустом надкусывает яблоко.

— Давай ты будешь хамить в другом месте?

— Отвали от меня, коротышка.

— Ребята, нам нужно решать, что делать…

Рид слушает вполуха, вглядываясь в яванскую ночь за окном. Мысли курсируют, скачут по возникающим и угасающим идеям. Они действительно рискуют, как бы сейчас ни поступили. Взорвав Хамайма-Тауэр, Боргес облил бензином весь город — поднеси спичку, и все полыхнет.

— Мы можем попытаться узнать…

Может быть, именно это и нужно?

— Может быть, лучше выйти на кого-то, кто…

Спичка?

— Нет, это плохой вариант.

— Мы просто…

— Продадим скрижали! — внезапно выдает Рид.

В единодушном порыве все головы за столом оборачиваются к нему.

— То есть? — переспрашивает епископ.

Но Риду все равно — он поднимается за столом на колени, чтобы возвышаться над головами и чтобы эти головы точно ничего не упустили:

— Подумайте сами. Нам нужно пустить по городу слух, что мы продаем оттиски. Те, кто еще не знают, что у нас подделка, придут на вечеринку, а вот те, кто не придут… — он выставляет два указательных пальца, — они-то нам и нужны.

Садаф с другого конца стола одобрительно хохочет:

— Ты! Хочешь провернуть тот же фокус, что и Картель!

— Именно, спелый фрукт моих прерий.

— В прериях не растут фрукты, Эйдан, — поправляет его Нирмана.

— Забей, — говорит ей Салим раздраженно. — Он тупой. Он ничего не знает ни о прериях, ни о том, как по-человечески вести дела. Он хочет опять ввязать нас во что-то абсурдное…

— Подожди, — неожиданно останавливает его епископ. Он выдерживает недолгую задумчивую паузу, а потом смотрит на Рида. И произносит сокровенное «да».

Произносит:

— Хорошо.

Произносит:

— Меня устраивает этот план.

— Конечно. Это мой план, как он может не устраивать? — Рид оборачивается к Салиму. — Съел?

Но тот умоляюще смотрит на епископа:

— Ваше преосвященство…

— В его словах есть логика, Салим. Если это сделал Басир, можем сделать и мы. Посмотрим, кто заявится. — Епископ медленно перебирает пальцами по столу. — Мы рискуем, но теперь каждый наш шаг будет риском. А мы не можем себе позволить стоять на месте.

— Иисус учил не бояться, Сэл, — подмигивает Боргес.

— Если Иисус и учил тебя чему-нибудь, то у него ни черта не вышло, — сердится Салим. — Если бы мы не напали на штаб-квартиру самой опасной группировки в городе, мы бы не оказались в таком положении.

— Во-первых, штаб-квартиру взрывали не вы, а лучший мужчина в моей жизни — Бо. — Рид с Боргесом дают друг другу пять. — А во-вторых, отстань и слушайся старших. — Он потирает руки. — Надо решить, кому будем продавать, и пустить слух на рынке.

— Чопингу? — шутит Лопес.

— Давайте Картелю.

— Очень смешно.

— Нужен кто-то, у кого есть пятнадцать миллионов, — тянет Зандли. — Подойдут не все. Только крупная рыба. «Аль-Шамед»?

— Они пока не в игре. У кого еще есть деньги?

Нирмана что-то явно прикидывает в голове:

— В Джакарте не так много тех, кто не только потянет такую сумму, но и сможет реализовать оттиски. Китайцы, арабы, Картель, мы, «Боунс Севен»…

— И «Желтые Тигры», — вмешивается Рид. — Ты забыла «Желтых Тигров». Мы знаем точно, что у них есть деньги.

— Они скорее перекупщики. У них есть заказчик, — но, судя по голосу, кандидатура ее вполне устраивает.

— Тем более. Личного интереса у них нет, деньги есть, идеальный вариант. Главное — связаться с ними, затолкать наживку в горло и потом растрындеть об этом на всех углах. — Рид довольно констатирует: — Вот вам план.

И улыбается. Салиму, видимо, не нравится, когда он улыбается, потому что, вместо того чтобы сказать: «Прикольно придумано, Рид, ты такой молодец, Рид», он со скепсисом в голосе произносит:

— И как мы с ними свяжемся? Нужен кто-то, кто нас выведет. Тебя они терпеть не могут, а я прибил одного из них в прошлом январе.

— Очень интересный вопрос. — Рид хлопает в ладоши. — И у меня есть на него очень интересный ответ! Ведь в Джакарте есть человек, который уже был замешан в бизнес-партнерских отношениях с «Тиграми»… И какое невероятное везение…

Он поворачивается к Мо. Тот машет руками и пытается сказать: «Спереть товар — это не бизнес-партнерство!» — но Рид все равно распахивает объятия:

— Он как раз среди нас!

* * *

Можно было бы обвинить во всем Диего Боргеса, это было бы рационально. Взрывать здание в самом центре города, словно какой-то маньяк… Да, его вина тут абсолютно точно была.

Можно было бы обвинить во всем Эйдана Рида — того самого, о котором по городу столько лет ходили слухи. Раздражающий, хаотичный, спутывающий карты абсолютно всем игрокам на столе одним своим «извините, я на минутку» — да, Эйдан Рид тоже был в чем-то виноват.

Но Юда знал: это все равно полностью его просчеты.

Нужно было лучше подгадать момент. Лучше подготовиться. Предусмотреть все, что можно было предусмотреть, и иметь ресурс, чтобы справиться с тем, что предусмотреть было нельзя. У него было два года, чтобы выстроить эту операцию так, чтобы все узлы в ней были подвязаны правильно и осталось бы только натянуть веревки.

— Слушай, — зажимает сигарету двумя пальцами Гема и поднимает в укоряющем жесте. — Кончай ты себя грызть, начальник. Я прям не могу, ага. На лбу большими буквами.

— А ты не смотри, — вздыхая, предлагает Юда и возвращается в реальность, — и сможешь. Как там по передвижениям?

— Да чего там с передвижениями… Закрылся в особняке и сидит, как крыса…

Заброшенная стройка на окраине города, где они обосновались, когда-то — весьма иронично — принадлежала «Бакри Групп». Басир провернул с помощью выкупа нескольких зданий какие-то махинации, лишил работы местное производство, потом Индонезию накрыло кризисом и достраивать стало невыгодно. Выкупить здание у города денег не было — так оно и осталось гнить, ожидая, когда король подпольной Джакарты про него вспомнит. Здесь было гулко, пусто, зато из ближайших строений — только заправка через полтора километра, а сквозь пустые бетонные перекрытия открывался неожиданно красивый вид на столицу.

Прислонившись плечом к колонне и рассеянно уставившись поверх деревьев туда, где горел отсветами ночной город, Юда тоже закурил.

Город, в котором все находилось на грани взрыва.

И в этом была вина Диего Боргеса, Эйдана Рида — но и его, Юды, тоже.

— Мавар говорит, что у них пересменки охраны не по графику. — Гема, сидя на голом матрасе перед компьютером, хмуро дымит. С крашеными волосами он выглядел моложе, чем с бритой головой, но, возможно, дело было в том, что он так и остался по-подростковому худым. — А с периметром вообще дичь. Выставил шеренгу автоматчиков.

— Боится, падла, — раздалось со стороны лестницы. Юда обернулся, хотя такое злорадство не требовало узнавания.

Врубив чайник пяткой, Иззат повторил:

— Ну и пусть боится. Все равно вытащим.

Иззат питал к Ольбериху Басиру сильную нелюбовь, наверное большую, чем кто-либо другой в команде. Юда знал, что в семидесятых его семью обманом лишили собственности под застройку — не «Бакри Групп», просто очередной застройщик-мошенник, — но в начале двухтысячных Басир провернул такой же маневр с целой деревней на юго-западе, и Иззат воспринял эту историю близко к сердцу. А когда Иззат воспринимал что-то близко к сердцу, он превращался в самого идейного борца.

— Полегче, — бормочет Гема, — вытащить-то, может, и вытащим, но нам надо его еще и взять.

— Возьмем.

— Оптимизма в тебе через край.

— Слушай, — Иззат закатывает глаза, — он уже потерял башню. Это как яйца ему отпилить. Боргес взорвал его жемчужину, этот бриллиант в короне! А у Басира авторитет на первом месте. Мы выбили его из равновесия, осталось раскачать и повалить.

В устах Иззата звучит, конечно, просто. Даже слишком просто. Выбить из равновесия. Раскачать. Повалить.

Чтобы выбить Басира из равновесия, Юда уже пошел на огромный риск, и этот риск теперь сидел в наручниках этажом ниже. А на что же придется пойти, чтобы раскачать и повалить?

Гема не успокаивается:

— А что мы будем делать, если у нас тут развяжется война банд? И они начнут мочить друг друга прямо на улицах? Как в порту или вон утром? У нас весь город утонет в перестрелках. Кэп, скажи ему.

— А что ему говорить, — оборачивается Юда и включает наконец свет, чтобы площадка не тонула в темноте. Несколько голых лампочек, натянутых между бетонными колоннами, загораются. Здание узкое и длинное, и этаж тянется в обе стороны от них слепыми провалами между остовами так и не построенных стен. — Он и так все знает. Как там наш пленник?

— Да что ему будет? Сидит, выделывается. Про фабрику не колется, важного ничего не говорит. Кажется, просек, кто мы, но с ним не поймешь. — Иззат вздыхает. — И лично мне кажется, что он выжидает удобного момента, чтобы сверхъестественным образом удрать. Парни отвернутся, а он — фьюить! И без наручников. Они с Ридом друг друга стоят.

— Я бы поставил на Девантору, — не поднимая голову от ноутбука, говорит Гема.

Иззат на это задумчиво чешет подбородок:

— Ты не видел драку на пристани. Девантора, конечно, зверь, но Рид смекалистее, что ли. Непредсказуемее. Он типа шут, но…

— Клоун, ты хотел сказать.

Щелкает вскипевший чайник.

— Я хотел сказать то, что сказал. — Иззат рассерженно принимается искать в одном из картонных ящиков что-нибудь, во что можно налить кипяток. — Чего ты мрачный такой? Иди поспи, я подежурю.

— Я не мрачный, я реали… Так, — интонация Гемы мгновенно меняется, — не понял.

И Юда, и Иззат тут же напрягаются:

— Что?

— Что там еще такое?

— Если бы я знал… Секунду… — Он напряженно молчит, перебирая по клавишам. Во всей команде Гема лучше всех разбирался в технике: по специальности он был инженером сетевых связей. — Кто-то пытается выйти на нас через спутник. Не на местоположение, нет… на наш канал. Я засек сигнал. — Его брови совсем съезжаются к переносице. — Черт, не могу блокнуть. Умный сукин сын…

— Выслеживают? — Юда опускается на корточки рядом с Гемой, но тот качает головой, а потом удивляется:

— Нет… Входящий голосовой сигнал! — Он смотрит на Юду. Юда смотрит на него, мол, нам что, кто-то звонит? И Гема кивает: да, шеф, нам правда кто-то звонит. — Обрываю канал?

— Нет, подожди. — Юда стремительно перебирает в уме вероятности. Кому понадобилось с ними связаться? Ловушка? Или это верха? — Они могут нас отследить через него?

— Не думаю. Нет. Вряд ли. Если не будешь долго трепаться…

— Кинь наушники. — Иззат швыряет в него проводной гарнитурой, и Юда вставляет один в ухо, подносит ко рту микрофон и кивает Геме, мол, давай.

И наушник оживает. После пары секунд шипения раздается звук:

— Добрый день, — произносит низкий мужской голос. Юда молчит, ожидая улик, намеков, шумов — хоть чего-то, по чему можно понять, что происходит. В голове он перебирает голоса, пытаясь понять, где он его уже слышал. Ведь слышал? Гема рядом с ним неистово барабанит по клавиатуре. — Прошу прощения, что приходится связываться таким способом… Вы не оставили свой номер, когда навещали нас в прошлый раз.

— В прошлый раз?

— Вы были очень невежливы. Пришли без приглашения, испортили декор, навели беспорядок… забрали у нас кое-что.

Черт подери.

— Я понял, кто ты, — обрывает его Юда. Голос обрастает внешностью: смуглый азиат в гавайке, стоящий у стены с поднятыми руками.

— Какое совпадение! И я понял, кто вы, пак Лукман Перети. О, простите, кажется, я обознался. Вы ведь не Лукман Перети, верно?

Юда замолкает, чувствуя, что собеседник не нуждается в его ответе.

— Потому что я на самом деле хотел бы поговорить с Юдой Ваххабом, капитаном межведомственного оперативного отдела по борьбе с преступностью департамента национальной безопасности Индонезии.

Глава 13

В какой-то момент Салим устает бухтеть о том, что этот план — чушь собачья, и его бубнеж сменяется бубнежом Гунтера Перкасы, который рассказывает о том, что он «очень рад» и что он «самый счастливый мужчина на планете». Рид завистливо вздыхает. Вот закончится вся эта свистопляска со скрижалями, и Гунтеру Перкасе придется подвинуться или хотя бы подраться с Ридом за звание самого счастливого мужчины. А пока, конечно, пусть тешится, пока может… женится там, садится на свой частный самолет, улетает в свадебное путешествие… В какой-то момент Рид понимает, что знает о личной жизни Гунтера Перкасы больше, чем ему хотелось бы, и переключает радио на задорный трек.

В зеркале заднего вида блестит влажным от дождя капотом «Брабус», который ведет Боргес. После того, что СМИ обозначают как «инцидент с Хамайма-Тауэр», он решает сменить самую разыскиваемую машину в Джакарте на что-то менее примечательное. Во временное пользование ему выдают тачку из церковного гаража, а еще одну такую же тачку ведет напряженно курящая в окно Нирмана — и это как раз та, в которой не повезло ехать Риду.

— Во. — Рид упирает колени в бардачок, сползая вниз по сиденью и перелистывая страницу черно-белой газеты. — У Стрельцов нормальный гороскоп. Среди нас случайно нет Стрельцов?

Но почему-то никто не настроен на разговор. Совесть вас жрет, что ли?

Они договариваются о романтическом свидании с «Желтыми Тиграми». Для свидания они, несмотря на протесты Рида, выбирают один небезызвестный заводец. Видимо, кузня отечественного автопрома превращается в главную точку для грязных делишек всех криминальных элементов Джакарты, и обычно в фильмах в таких местах происходят масштабные столкновения с дорогостоящим сиджиаем.

Кстати о грязных делишках — именно ими они и собираются заняться. Нагло использовать «Тигров» в своих корыстных целях, возможно, перестрелять пару дураков по дороге, а тех, кто выживет, развести на двенадцать миллионов триста — именно на такую цену они сторговываются перед встречей.

— Так что? — тянет он. — У Стрельцов тут хорошие начинания, финансовый успех, все вот это вот. Нам бы не помешало.

Нирмана постукивает татуированным пальцем по рулю, Салим дышит — даже дышать у него получается мрачно и с осуждением, Андрей просовывает голову вперед:

— Я Лев, — говорит он и сует длинный нос в газету через Ридово плечо. — Что там для Львов?

— А сейчас посмотрим, — с готовностью начинает тот, но астрологические исследования выдают неутешительное «плохой день для бизнеса», «остерегайтесь делать решительные шаги» и что-то про восходящий Марс. Что такого в восходящем Марсе, Рид понятия не имеет, но на всякий случай говорит: — Давай высадим тебя, тут говно какое-то.

В общем, все то, что случается потом, наверняка из-за того, что у них нет Стрельцов.

Ну или потому что они встречаются на заводе, собиравшем «Тиморы».

Или потому что — когда вообще в последний раз в этом городе хоть что-то шло нормально.

Или… а впрочем, неважно.

Рид выкидывает газету в окно, та путается в высокой выжженной траве на обочине, завод смотрит на них пустыми цехами. Под задорный танцевальный трек они подъезжают к воротам. Где-то в этот момент Ариана Гранде поет: «Хоть нам и не стоит, малыш, мы так поступим». Салим бубнит себе под нос:

— У меня дурное предчувствие.

И это совпадение и вправду выглядит как плохой знак.

И мрачное выражение, с которым Салим смотрит в окно, — это единственная причина, по которой Рид не оборачивается со словами: «А когда его у тебя не было?» Он спец по человеческим настроениям, и сейчас Салима ковырять не стоит. Дурное так дурное. Имеешь полное право.

С тех пор как они братались здесь с американцами, завод измениться не успевает. Бесконечный кирпичный забор, вдоль которого они доезжают до нужного им корпуса, изрисован граффити. Среди этих граффити мат, абстракции и оскорбительная карикатура на Юсуфа Перкасу — губернатора Джакарты и отца того самого счастливого Гунтера. В разбитом окне на втором этаже прыгает ворона. В остальном пусто. Рид вертит головой: ни малейшего следа «Тигров». Видимо, они приезжают первыми.

«Желтые Тигры» — мелкая банда с запада острова, Рид помнит в лицо только парочку головорезов оттуда, не больше. По именам — еще меньше. Деньги у них водились, но чаще работали на более крупных дельцов, в том числе пару раз на Церковь.

Бедняги: второй раз собираются остаться с носом. Риду почти совестно.

— И все-таки хорошее местечко для массовой перестрелки, — мечтательно тянет Рид.

Нирмана невесело хмыкает:

— Это в гороскопе написано?

— Не накаркайте, — останавливает их Салим.

— Нет, я понимаю, почему это место так нравится всяким бандюганам вроде… нас. — Рид делает пространный, подернутый пеленой поэтического вдохновения пасс рукой. — Атмосфера здесь такая прям располагающая… да все-все, Салим, не смотри на меня так. Молчок.

Как и любой уважающий себя молчок, этот длится недолго.

Они медленно въезжают на пустую парковку, залитую потрескавшимся асфальтом. Парковочная разметка стерта временем, сквозь трещины пробивается сухая трава. Телефон Рида заходится короткой трелью, и при виде имени контакта на дисплее плохое предчувствие появляется и у него.

— Напомните, — без приветствий, коротко говорит Боргес тем самым голосом, который он использует, когда не хочет шутить, — с каких пор эти ваши «Тигры» ездят на кортеже из БМВ? Восточный заезд, семь машин.

Черт. Черт!

— Здесь Картель, — коротко сообщает Рид остальным.

Салим бы мог воскликнуть: «А я же говорил!» — но вместо этого он гаркает:

— Твою мать! Сваливаем отсюда!

Нирмане дважды говорить не нужно: она резко сдает назад.

Далеко уехать они все равно не успевают: на следующем повороте их лоб в лоб встречает картелевская тачка.

— Тарань его, Нирмана, тарань его к чертям собачьим! — восклицает Рид.

— Ты в своем уме? — орет на него Салим. — Нирмана, направо давай, направо! Сквозной проезд!

Авторитета у Салима больше. Нирмана заходит на крутой разворот, Рида бросает в дверцу, шины скрежещут по асфальту. Салим прав: склады правда сквозные, но такими они остаются недолго — через секунду и там появляется пара больших машин. Они загораживают проезд.

— Нас зажали! — кричит Боргес в микрофон.

Голос его звучит как из-под матраса, сквозь динамик барабанит дождь из пуль. Такие же осадки выпадают и у них. Сначала Рид слышит только дробь, потом — как пули влетают в корпус автомобиля. Салим, прихватив Андрея, падает. Нирмана выдает лихой вираж. Нужды в джакартском дрифте нет — если только не окажется, что где-то все время прятался еще третий выезд. Рид вжимает голову в плечи.

Лихой вираж Нирманы все не кончается и не кончается, пока они не начинают таранить монструозный складской стеллаж. Рид влетает плечом в Нирману, Нирмана влетает плечом в корпус машины, они дружно ругаются.

— Цела? — кряхтит Рид. Оборачивается на заднее сиденье. — Вы как?

Видимо, им простреливают колесо.

Салим распрямляется.

Рид оборачивается, чтобы посмотреть в окно, и видит траурно-мрачного Сурью в парадно-выходном: черный низ, белый верх. Автомат в руках придает ему особый стиль, эдакий мафиозный душок — «Вольто» и не снилось.

— Выходим, дамы и господа, — говорит Сурья, дергая дверную ручку машины снаружи. — Пожалуйста, держите руки так, чтобы я видел.

За его спиной вырастают картелевские солдатики с пистолетиками. Пистолетики находят цель в виде головы Рида. Рид справляется:

— Нам стоит переживать за «Тигров» или крыть их нехорошими словами?

— Вам стоит завалить рты, — погано ухмыляется один из амбалов позади Сурьи, пока тот интеллигентно молчит.

В бардачке, он знает точно, лежит еще один пистолет.

— Вылезай давай, без фокусов, — бросает Сурья, перехватывая его взгляд. Рид не может выбрать, с кем ему поддерживать зрительный контакт: с самим Сурьей или с дулом его автомата.

Впрочем, тот сам разрешает эту дилемму:

— Смотрим на меня, пожалуйста, — опасно покачивает он оружием. — На меня, — повторяет он, косясь в сторону Андрея, и выпускает очередь из автомата в потолок. — И руки подняли. Спасибо.

Рид покорно поднимает руки, экстренно обдумывая, есть ли способ отделаться малой кровью. Ситуация получается паршивая. У Картеля много причин, чтобы перестрелять их всех, ноль выгоды, если перестрелять сейчас, но после Хамаймы Басир наверняка мечется, как в задницу ужаленный, и логику искать в его приказах не имеет смысла.

Судя по напряженному лицу Салима, которого тоже подталкивают дулом в спину, он явно придумывает стратегию.

Если вдруг так случается, что они с Салимом оказываются в одной тонущей лодке, то Рид обычно отвлекает на себя море, пока Салим заделывает дыры в борту. Так и сейчас: Рид пытается занять Сурью.

— А если у кого-то не руки, а рука? — уточняет Рид, выпрямляясь рядом с машиной. — Я для друга спрашиваю. Очень не хочется, чтобы он пострадал по недоразумению…

— Помолчи, Рид.

Сурья демонстративно направляет автомат прямо ему в лоб. Как-то сразу не хочется занимать Сурью собой. Рид бросает взгляд в сторону других вооруженных ребят, пытаясь хоть как-то оценить обстановку, но Сурья тут же повторяет:

— Давайте договоримся смотреть на меня. И слушать внимательно.

О, об этом он может даже не переживать: Рид всегда отдавал должное людям, которые тычут в него оружием.

Их всех выводят на бетон пустого цеха и строят в ряд. Ну да, молодцы, схватили монашку, ребенка, инвалида и Эйдана Рида — вам есть чем гордиться. Судя по отдаленным выстрелам и ругательствам в чьей-то рации, Боргеса так легко взять не получается, думает Рид про себя горделиво.

Правда, оказывается, что Сурья довольно умен, чтобы всерьез рассчитывать, что у него получится схватить Боргеса:

— Ребята задержат его у периметра, — сообщает ему один из его людей, и Сурья удовлетворенно кивает:

— Хорошо. Тогда у нас с вами, — он очерчивает их автоматным дулом, — есть время поговорить.

— Ну так давай, — опасно низким голосом говорит ему Салим, — поговорим.

Он держит одну руку непоколебимо вверх, другая все еще замотана в гипс, и на месте Сурьи Рид бы не расслаблялся. В руках Салима гипс скорее не ограничение, а оружие.

Сурья щурится, глядя на него внимательнее:

— Я вот чего не понимаю. Даже учитывая сложившуюся ситуацию, вы ведете себя так, будто вам все еще мало проблем.

— Зачем вы здесь? — спрашивает Салим.

Существует вероятность, что Картель обижается на них, но тогда они бы все-таки ловили Боргеса, а не держали его отсюда на расстоянии, выигрывая себе время.

Может, Картель все-таки не знает, что оттиски поддельные?

— Я вот тоже не всекаю, — влезает Рид. — Если вы не собираетесь мстить нам за Хамайму — мы, кстати, не имеем к этому никакого отношения, слухи все врут, — то… Чего вам тут надо? Разве вы не должны отпаивать старика чаем с ромашкой?

Сурья переводит взгляд с Салима на него. В белой рубашке с закатанными рукавами, со спортивными часами на руке и в хороших ботинках он похож на топ-менеджера, которому приходится решать проблемы начальства вне офиса и который не очень этому рад.

— Ты прекрасно знаешь, что нам тут надо… Эйдан Рид.

Чего?

Андрей, Салим и Нирмана смотрят на Рида, и тот чувствует себя почти глупо, когда отвечает:

— Э-э-э… нет.

— Пожалуйста, не надо ломать комедию, — Сурья щурится, как заправский дознаватель. — Где Девантора, Рид?

Чего-чего?

— Чего-чего? — озвучивает Рид. — Ты о чем вообще, друг? Да я хрен знает. Разбойничает где-то, наверное. Ваш Девантора, вам виднее.

Он порывается развести руками, но резкий жест может быть расценен как призыв к огнестрельному действию, а медленный — как выверенный аккомпанемент ко лжи. Ни первого, ни второго Рид для себя не хочет, так что решает не двигаться.

— Давай я спрошу еще раз. — Сурья снова наставляет дуло автомата, но на этот раз не на Рида. — Где Девантора, Рид?

Салиму нужно отдать должное: кадык у него нервно дергается, но в лице не меняется ни черточки. В отличие от лица Рида, которое тут же оживает, когда он говорит:

— Так! Так! Стоп, Сурья. Ты джентльмен. Ты католик. Ты не застрелишь святого отца! — Сурья и Салим закатывают глаза. — Господи, да тебе Девантора даже не нравился никогда!

— Это не имеет отношения к делу, — вздыхает Сурья. — Не пытайся меня заболтать, это только злит людей, а не веселит. Так что, если ты не хочешь, чтобы я отстрелил голову твоему священнику, ты выложишь мне все как есть.

— Да как оно есть? — Рид тоже начинает выходить из себя: не один Сурья тут раздражительный вообще-то. — Как?! Думаешь, я Девантору в карман положил и унес? Ну тогда извини — выронил по дороге!

Сурья уточняет:

— Ты уверен, что хочешь продолжать говорить со мной в таком тоне?

Салим сжимает губы в тонкую полоску. Рид тут же проглатывает всю свою раздражительность и выдает подобострастно:

— В каком таком тоне? В очень уважительном. Я просто не знаю, о чем ты говоришь, пак Сурья.

— А давай я тебе помогу, — предлагает пак Сурья. — После того как Боргес разнес Хамайма-Тауэр, он помог тебе сбежать и вы завалили сопровождение, а Девантору увезли с собой. Охрана ведь вам на хрен не сдалась, а вот за Девантору и денег можно просить, и неприкосновенности. Я прав?

— Ты что такое вообще несешь? — Салим смотрит Сурье в лицо поверх дула, и в голосе у него читается выписанное жирным шрифтом «идиот».

На заводе светло: запыленные грязные окна пропускают свет, но ощущение такое, будто бы Сурья светит мерзкой дознавательской лампой им в лица. Риду аж хочется сознаться во всем-всем, но Сурья разочаруется: Деванторы в кармашке у Рида среди грехов нет.

— Рид сбежал сам, — делится Салим. — А вашего чумного утащили чьи-то левые ребята. И если тебе и нужно что-то делать, то это не автомат на меня наставлять, а искать того, кто рискнул выкрутить вам яйца. Ну или можете поползать перед Ридом на коленях: авось расскажет, что как было.

— Можно без коленей, — нервно, но милостиво предлагает Рид. — А то я вижу, у тебя штаны новые. Хорошие штаны, грех было бы запачкать.

— Пак Сурья! — раздается звонкий мальчишеский голос. — Смотрите! Это ведь наш?

Лицо у Раджаямы Чандера тоже звонкое и мальчишеское. Босс текущей операции, будущий глава Картеля и гроза всех хороших и плохих парней и девиц Джакарты — собственной персоной! Боргес был бы рад с ним почирикать. Как жаль, что Боргеса здесь нет.

Рид старается не особо за него переживать, но тревожный колокольчик под ребрами позвякивает. Если с Бо что-то случится, то есть одна проблема: Риду уже тупо нечего подрывать, Хамайма-то догоревшая стоит. Поэтому в его интересах, чтобы все с ним было хорошо.

Раджаяма подбегает к Сурье, размахивая чемоданом из их багажника. Рид закатывает глаза: вот ни на секунду в этом городе отвернуться нельзя. Хорошие вещи украдут, плохие вещи подбросят, ужасно! Подделка в чемодане, которым размахивает Раджаяма, хорошая. Отличная такая подделка, и, судя по тому, что Сурья говорит…

— Это сейчас неважно.

Да, вот это говорит Сурья.

…Судя по тому, что Сурья говорит это, Картель в курсе, какая там славная подделка. Будущий глава, конечно, до секретной информации не дорос, а вот Сурья в курсе. И Сурью больше интересует их любимый бесноватый Девантора.

Их можно понять: Девантора для старика Басира — это и трость, чтобы царственно шествовать, и пистолет, чтобы расстреливать неугодных, и говорящая голова, чтобы угрожать тем, кто не нравится. Отсутствие Деванторы несмертельно для Картеля, но, как и любые категоричные перестановки в квартире, требует много времени, чтобы прекратить напарываться на неудобные углы. А пока что те в Джакарте, кому не нравится Картель — то есть все в Джакарте, — могут попытать счастья воцарить собственную справедливость. Другого такого шанса не будет. Неудивительно, что верхняя прослойка подчиненных Басира сейчас бегает и тычет во всех подряд автоматами.

— Вернемся к нашему разговору, — Сурья отворачивается от Раджаямы.

На лице у Раджаямы — драма ребенка, отвергнутого родителем, а на лице у Салима — облегчение: Сурья укладывает дуло огнестрела себе в ладонь, прекращая целиться.

— На колени вставать необязательно, — возвращается к разговору Рид. — На хрена нам красть Девантору? Он даже не съедобный.

Блюдо из худосочного Деванторы не спас бы даже майонез, а майонез так-то может спасти вообще все. Вот этот разговор, например. С майонезом он пошел бы куда лучше.

— Не заставляй меня снова наставлять на кого-то из вас автомат, — просит Сурья. Его аккуратная прическа растрепалась, а вид стал куда более утомленным, чем в начале встречи. Малыш, мы тебя раздражаем?

Рид дружелюбно улыбается, открывает рот и набирает воздух, чтобы заговорить. Видимо, что-то у него на лице подсказывает Сурье, что ничего конструктивного ему сейчас не скажут, — и дуло оказывается у переносицы Рида быстрее, чем изо рта вырывается звук.

— Я же попросил, — напоминает Сурья.

Да ладно, ладно. На самом деле ему нужна всего секундочка — и та, чтобы подумать. Рид прикидывает, что ему стоит сказать и что ему можно сказать без угрозы пошатнуть хлипкий мостик взаимопонимания, выстроенный между ними и Сурьей. Выгоду считаем, опасность держим в уме.

Вся эта ситуация с Деванторой: водила, засада, транквилизаторы, на худой конец, — все это выглядело так, будто бы: а) у Картеля крот; б) который в состоянии спланировать даже не чертовски хитрый план, а серьезную и основательную операцию.

И какие из этих выводов держать при себе?

В их интересах, чтобы Картель продолжали подпиливать изнутри, кто бы эти посланцы Господни с пилами ни были.

— Это были какие-то парни. Их было много, целая куча, человек пять, нет, семь, появились откуда ни возьмись! Напали на нас, вырубили Девантору дротиком… — начинает Рид полуправду, потом, глядя, как темнеет лицо Сурьи, быстро подхватывает: — Эй, я сам знаю, звучит как вранье! Но…

А следом случаются две вещи: Салим рядом пространно вздыхает — в этом вздохе читается «из-за тебя нас всех и застрелят», а еще действительно раздается выстрел, и кто-то вскрикивает.

Как оказывается — Раджаяма Чандер.

Как оказывается — Раджаяма Чандер с расползающимся красным пятном на боку.

И может быть, Рид не понимает, что за чертовщина сейчас случилась и кто выстрелил, зато он прекрасно понимает, что именно сейчас начнется.

— Что за… — оборачивается Сурья, и дуло его автомата неосторожно уходит ото лба Рида. В следующую секунду падает кто-то еще из его людей. — Это засада! В укрытие!

И тут начинается та самая массовая перестрелка.

* * *

— Кто начал стрелять? — кричит Салим, отползая за машину. Барабанная дробь выстрелов давит на уши. На этот раз ничего у них не бронировано — увы.

Рид понятия не имеет. Рид отстреливается автоматом, отобранным у Сурьи, перекатывается за машину и заставляет себя соображать: откуда? кто? на хрена? Неужели «Тигры», родненькие, сначала продали их Картелю, а потом решили заглянуть с извинениями?

— Блять! — Салим разряжает в бойцов Картеля свою «Беретту» и тянется в салон за магазином; ему сложно, но он все равно ловок для однорукого. Потом он оборачивается, бросает взгляд куда-то ему за спину и тычет пистолетом. — Рид! Прикрой Андрея!

Господи, да как же он печется об этом мальчишке!

Рид разворачивается и ползет по бетону к ребенку: тот незнамо где умудрился найти себе пистолет и теперь тоже палит по Картелю из-за дверцы машины. Рид пинает его по ногам — тот ойкает, приседая, — встает и заталкивает его рукой в салон.

Пистолет не отбирает, это было бы совсем лишним.

— Высунешься еще раз, — тычет он пальцем ему в нос, пока в открытую дверцу врезаются пули, — и Салим изобьет нас обоих. Хочешь меня подставить?

— Нет, — искренне отвечает Андрей, но своими зелеными глазищами то и дело косит в сторону перестрелки.

Рид вздыхает:

— Только чтоб Салим тебя не заметил.

Малец расцветает энтузиазмом. О кокаиновый Иисус, да он же блаженный. Рид вздыхает, напоследок шипит: «Аккуратно» — и хочет свалить, но его окликают:

— Рид, хватай!

Это Нирмана. Очень злая Нирмана в заляпанном кровью белом воротнике апостольника. В следующее мгновение в лицо Риду прилетает саквояж.

Рид, правда, не совсем понимает, зачем ему подделки, но в следующий момент из-за багажника появляется один из бугаев Картеля — лицо точь-в-точь как у того, которого он выбросил из машины в поездке с Деванторой, у них тут что, правда Война клонов? — и стреляет в Рида в упор.

Пули врезаются в скрижали, вместо того чтобы прошить Рида насквозь, и Рид успевает пристрелить бугая в ответку.

Пусть скрижали в саквояже поддельные, но вот металл в них — самый настоящий. В течение следующих десяти минут это пару раз спасает Рида от новых дыр. Кровь будущего главы Картеля на торце придает сумке особенно драматичный вид. Возможно, если Раджаяма выживет после пули в бочину и таки станет главой Картеля, Рид сможет толкнуть эту сумку за миллиончик-другой.

А пока саквояж просто спасает Риду жизнь — и оттого он бесценен.

Перебежками он добирается до того места, по которому стреляют меньше, и пытается понять угол, с которого снайпер ведет обстрел. Но в пустом цеху слишком много мест, чтобы спрятаться: перекрытия наверху полны темных провалов, где удобно расположиться.

Черт. Кто начал стрельбу? Триада пошла на крайние меры? Те парни, которые украли Девантору? «Аль-Шамед»? «Коршуны», чем черт не шутит?

Краем глаза Рид замечает, что Салим едва уворачивается от очередной пули Сурьи.

— Хватит маяться херней! — орет Рид из-за колеса. — Потом разберетесь! По нам кто-то левый палит!

— Пиздец ты умный! — Салим прерывается на яростный рык, и следом что-то с грохотом падает и кто-то вскрикивает: — Сурье это скажи!

— Сурья, Салим очень просит передать тебе!

— Я слышу, Рид! — по ту сторону баррикад Сурья сохраняет титаническое спокойствие. — Ситуацию отягощает, что он сам продолжает по мне стрелять!

— Перестали оба, блять! — не выдерживает Рид. — Сурья! Если я вернусь без Салима, меня домой не пустят!

Сзади материализуется еще один солдат Картеля и целится Салиму в спину. Рид резко вскидывает пистолет, но не успевает выстрелить: они стоят прямо у ворот и того сбивает ворвавшийся в цех автомобиль.

— Я ж говорил: таранить надо было, — бормочет Рид.

Боргес собирает на своем капоте букет из картелевцев, и некоторые скатываются под колеса «Брабуса». Финальный аккорд самого эффектного появления этого года — лихой заднеприводный дрифт — почти сметает с ног Сурью. Справедливость воцаряется, поры очищаются, на экране уже финальные титры, Рид радуется, а рядом появляется запыхавшаяся Нирмана.

А потом он видит.

За огромные железные платформы, под станки, бежит, пригибаясь, высокая светловолосая фигура.

Рид успевает увидеть только силуэт — в следующую секунду там уже пусто, — но внутренности у него кто-то цепляет на крючок и резко дергает вверх. По затылку ударяет горячей волной — в голове становится практически пусто, звук пулевой дроби и криков стихает: он видит только самый короткий и безопасный путь к платформе.

— Скажешь Салиму, — даже не отрывая взгляда от нужного курса, на ощупь перезаряжая магазин, говорит Рид Нирмане, — что здесь американцы и что это они устроили пальбу. Оки-доки?

И даже не дожидаясь ответа, срывается с места, прикрываясь саквояжем от пуль.

* * *

За платформой оказывается тупик с одной-единственной дверью. Рид быстро прикидывает: или Кирихара хочет загнать его в ловушку, или сам пытается выбраться. Во второй вариант Рид верит больше: у Кирихары определенно большие проблемы с бегом по пересеченной местности и с принятием решений в экстремальных ситуациях. Эпоха хамаймовского сотрудничества дает Риду отличное представление о том, с кем он имеет дело.

Рид толкает дверь плечом, прислушивается. Та выходит на лестницу вниз, шагов не слышно, только звуки перестрелки вдалеке.

Спустя секунду он начинает спускаться.

Что приводит американцев на встречу Церкви и «Тигров» (то есть, поправочка, Картеля), понятно даже идиоту, а Рид, несмотря на расхожее мнение и едкие комментарии Салима, не идиот. Вероятно, их план, ясный и простой, звучит как «затеять перестрелку и стащить оттиски под общий гам». Прискорбно. Мадам Бирч могла бы придумать что-нибудь и получше, умная же тетка.

Но, скорее всего, вариантов «получше» у них не осталось. Бедная-несчастная Служба в одночасье осталась без союзников и без героя, генерирующего потрясающие, хитрые планы. Неудивительно, что они пристально следили за передвижениями Церкви и Картеля: так, наверное, и вышли на оттиски. Ну ничего. Захотели — получат.

Внизу оказывается небольшой коридор с высокими потолками и парой старых скрипучих железных дверей. Идти отсюда некуда, и Рид ухмыляется, поднимая пистолет.

— Скажи мне, скажи мне, малыш, — в пустом железном коридоре эхо его голоса проникает в каждый угол, — почему ты бросил меня…

Сам себя загнал, мальчик.

— Мыслями витаю в облаках… — Первая пара дверей: на той, что слева, — ржавый висячий замок, та, что справа, завалена коробками. — Ничего не обременяет меня… Мне стоит быть мудрее…

Рид останавливается между следующими дверями.

— …И осознать, что у меня…

Слева — покореженная, будто бы в нее что-то с силой врезалось посередине, — заперта. Справа — прикрыта.

— …Без тебя одной проблемой меньше.

За ней раздается шорох.

И он расстреливает дверь в упор.

* * *

Рид распахивает дверь, уже почти входит, но вовремя отпрыгивает в сторону: в него летит ржавое ведро. Господи, кто же так гостей встречает?

— Ну вообще-то я просто поболтать…

Ведро со звоном врезается в дверь, Рид навскидку палит Кирихаре в ботинки, в два шага преодолевает расстояние между ними и бьет его с ноги в живот. И добавляет:

— Но ладно, давай займемся зарядкой.

Кирихара отлетает в стойку с пустыми коробками и банками с краской. Стойка опасно шатается, но не падает. Рид дает ему время собрать себя с пола и прихорошиться, а сам мажет взглядом по комнате. Пыль, пыль, пыль; углы — коммуналки для пауков; щербатый бетонный пол; стеллажи на просвет — прятаться особо негде. Они здесь одни.

Кирихара делает тупой, совершенно бессмысленный выпад вперед. Ему столькому еще нужно научиться; жаль, что он не успеет, потому что такими темпами скоро сдохнет.

Рид вспоминает их романтичное последнее расставание и исправляется: ладно, не то чтобы жаль.

— А дела-то у тебя как, Кирихара? — наигранно весело спрашивает он и правой рукой заряжает ему в челюсть. — Спишь спокойно?

«Заряжает» громко сказано: Рид ударяет в полсилы, но Кирихара хрипит, будто бы его машина переехала, не меньше. Рид не намеревался драться с ним всерьез: так, попугать страшными глазами да звуком его собственных сломанных костей. Но Кирихаре, видимо, очень срочно нужно в Вальхаллу, потому что он пытается ударить его в солнечное сплетение. Рид бьет его стволом по пальцам и фыркает — уже без веселых ноток:

— Руки-то не распускай.

Кирихара растирает кровь с разбитых губ по лицу, смотрит загнанно и зло. Ну ты первый начал, чего обижаешься?

Когда Кирихара пытается подняться, Рид ногой толкает его обратно на пол. Тот не сопротивляется и на дуло не смотрит — только на Рида. Страшно, удовлетворенно понимает тот, ему страшно. Перепуганный и в крови, Кирихара совсем не похож на себя в глаженых штанишках, закутанного в парчу снобизма. Рид смотрит на него — на этот перепуганный взгляд — и с мрачной радостью думает: ну хоть сейчас ты настоящий.

— Да ладно тебе, чего ты так боишься? — Он присаживается перед ним на корточки. — Я не сделаю тебе больно.

Кирихара старается выглядеть так, будто проводит тут время с Ридом из чистой вежливости, но попытка заранее обречена на фиаско. Окровавленная рожа и то, как он распластался на пыльном полу, светскости этому рауту не придают.

Однако, даже в крови и перепуганный, Кирихара все равно за словом в карман не лезет:

— Звучите, — он шумно сглатывает, — как психопат.

Рид снисходительно хмыкает: о, этот парень еще не видел его психопатичную сторону. Много чести.

— А не надо меня кидать, и я не буду вести себя как психопат.

Саквояж он скидывает с плеча на пол как бы между прочим (но звук от звякнувших внутри металлических пластин получается хороший, звонкий) и вплотную приставляет пистолет к костлявой груди Кирихары. Риду хотелось бы, чтобы пацан бросил взгляд на скрижали, скосил глаза, да хотя бы моргнул в их сторону — давай, вот же они, смотри, вы ж за этим тут, — но Кирихара не смотрит. Едва дыша, чтобы дуло не впивалось в ребра, он затравленно глядит на Рида.

Не смотри на меня, хочется вздохнуть. Смотри на оттиски.

Или извинись, покайся в том, что был плохим мальчиком, пообещай больше никогда-никогда, а потом смотри на оттиски.

— Ну что, никаких начальников, которые бы тебя спасли? — прощупывает почву Рид, стараясь не отвлекаться на желание получить сатисфакцию.

У него не так много времени: нужно успеть развести Кирихару на сделку века, прежде чем его американские друзья лишат Картель не только будущего главы, но и других конечностей — не говоря уже о Церкви. Чем быстрее они уйдут, тем лучше. И так уж и быть, во имя церковного блага Рид готов пожертвовать эти чудесные оттиски дорогим агентам, не благодарите.

— Может быть, ваш Капитан Америка спрыгнет ради тебя с крыши? — фыркает он. — Не небоскреб, конечно, но тоже ничего.

— Вам не кажется, что вы реагируете чересчур остро?

Дуло упирается Кирихаре в щеку, заставляя его отвернуть голову, которая не может держать язык за зубами. Черт, ему нравилось это в пацане. Правда, нравилось.

Рид смеется:

— О, заткнись! — И взводит курок. — За кого ты меня принимаешь? Никакого «остро». Если было бы остро, я бы швырял тебя по этому подвалу, пока в тебе целых костей бы не осталось. А так, — он пожимает плечами, — мы с тобой просто болтаем.

Этот треп явно действует Кирихаре на нервы: его взгляд замирает где-то в дальнем углу помещения. Он прекрасно осознает, чем все это может закончиться. Чем все это могло бы закончиться, если бы Рид стрелял в каждого, кто его бессовестно кидает. Рид почти злорадствует.

В дни, проведенные в Хамайма-Тауэр, он представлял, как разбивает и это заносчивое личико, и эти идиотские строгие очки. Во время знаменитой поездки от ворот башни и обратно был уверен, что перестреляет всю Службу, как увидит. В тот момент в нем говорило горе, а когда оно рассеялось, Риду в принципе стало плевать. Его много кто подставлял, одним америкашкой больше, одним меньше, но…

— Это бессмысленно, — с неуместной надменностью говорит Кирихара, — мы не давали друг другу никаких обещаний.

…Но когда это озвучивает Кирихара, неожиданно хочется с силой дать ему в зубы пистолетом.

Пацан нервничает, ему страшно, так страшно, что голос скачет, как тачка с плохой подвеской на кочках, — и тем не менее вот все еще несет херню. Даже злиться на него толком не получается… хотя нет, ладно, получается, но Рид всегда был скорым и на влюбленность, и на злость, так что…

…Может быть, именно поэтому, вместо того чтобы всучить придурку оттиски и погнать отсюда, он не может сдержаться и говорит:

— Да ну? Ты согласился на мою помощь. Там, сидя за столом, смотря мне в глаза, когда я тебе на блюдце план подавал. Согласился на свое спасение, когда я ради тебя с крыши прыгал. Знаешь, что такое соглашение, сопляк?

— Я. Вам. Ничего. Не обещал.

Рид не знает, что происходит у него в башке: тот даже с пушкой у подбородка так старательно держит лицо, будто не может позволить себе его потерять. Слишком гордый?

Слишком гордый, да. Еще неделю назад Риду это тоже нравилось. Сейчас это начинает бесить. Если пистолет у виска не может согнать с тебя эту напускную мину, то что, блять, сможет?

— Мы бы все равно потом сцепились за оттиски, — Кирихара сквозь страх выговаривает каждое слово. — Мы бы все равно потом друг друга поубивали. Не понимаю… ваших претензий.

— Милый, ты сам себе придумал мои претензии, — раздраженно насмехается Рид. — Об этом можешь не переживать. Ты всего лишь кинул меня подыхать, все мы грешны.

— Вы хотите моих извинений? — Кирихара затыкается, когда пистолет до боли вжимается в его скулу. Но потом через силу продолжает: — Они вам ничего не дадут.

Отдай ему оттиски и дай ускорительного пинка под зад, — может, тогда он заткнется и тебе перехочется его пристрелить.

— Как и моя смерть. — Кирихара пытается добавить в голос уверенности, но Рид его насквозь видит. — Давайте разойдемся. И я не скажу своим, что видел оттиски у вас.

Так, стоп, а это уже совсем не по плану.

— Покупаешь себе жизнь, наебывая своих же? — патетично ужасается Рид. — М-да уж. А ты с гнильцой. Прям противненько.

На этих словах Кирихара наконец смотрит ему в глаза. Очки у него съезжают набекрень, подбородок в крови, а на самом дне зрачков плещется океан противоречий. Рид это чувствует — в Кирихаре борются смешанные эмоции, но когда он открывает рот, то упрямо говорит:

— Я не собираюсь умирать из-за работы.

Ну-ну, думает Рид. Ну-ну.

Почему-то этот финт ушами действительно, действительно его злит. Будто бы у Кирихары наконец-то получилось его надуть — сейчас, а не там, в Хамайма-Тауэр. Как будто он купил Рида на умную, язвительную, интересную обертку — а внутри ничего не оказалось.

— Мне неважно, чего вы от меня ожидали, — звучит это с вызовом. И правда, ядовито думает Рид: мои ожидания, мои проблемы. — Я делаю… то, ради чего я здесь.

Стоит ему нажать на курок, и мозги Кирихары вылетят из головы, как праздничное конфетти.

Чтобы не сорваться и не натворить дел, Рид от греха подальше поднимается на ноги.

— Ну так ведь ты здесь ради этого. — Он с силой пинает саквояж. — Но шкура-то дороже, да?

А как же американские свободные ценности, приятель? А? А как же товарищество? Никто из твоих так легко от оттисков бы не отказался. А как же долг?

— Можете оставить себе, — цедит Кирихара. — Просто…

Рид качает головой и обрывает его, с презрением бросая:

— Ты крыса.

И почему-то именно тогда Кирихару и прорывает. Отбросив натужную официозность, он выпаливает с ответной злостью:

— Да.

Они смотрят друг на друга длинные секунды: Рид злится на Кирихару, оказавшегося еще трусливее, чем он думал, на себя за то, что вообще из-за этого злится, а Кирихара… Рид без понятия и знать не желает. Хочется швырнуть саквояж к нему ногой — он так и делает, ловя удивленную вспышку в глазах Кирихары, — купить билет Джакарта — Майами и сказать:

— Забирай и прова…

Остается один нюанс: может, из пацана хорошая крыса, но он все еще отвратительный шпион. Он стреляет глазами за спину Рида. Рид почти успевает развернуться, но в следующую секунду его уже чем-то душат.

Рид выгибается, но, вместо того чтобы совершать ошибку и хвататься за удавку, он несколько раз слепо палит назад, пока не слышится вскрик и хватка не ослабевает.

Это Бирч — и теперь у Бирч прострелена нога. Но это не мешает ей с размаху ударить Рида в челюсть. В ответ она получает дулом в висок и тут же заряжает коленом раненой ноги ему в солнечное сплетение, прямо по больным ребрам. Ее ударам позавидует профессиональный кикбоксер — Рид пытается вдохнуть или придумать, как ему больше не дышать, когда со спины ему вмазывают по запястью. Палец зажимает с обратной стороны спускового крючка, пистолет буквально выдергивают из руки и…

— Господи, только не говорите мне, что… — произносит Рид, но с досадой закатывает глаза, чувствуя дуло между лопаток. — Гляди… не пристрели меня случайно… Оружие-то ты… держать не умеешь.

— Не умею, — соглашается Кирихара. — Так что не делайте лишних движений.

Бирч упирается рукой в захламленную этажерку. К ботинку натекает кровь. Она стоит перед Ридом, Кирихара стоит за Ридом, они зажимают его в бутерброде из напряженных взглядов. Она такая серьезная, что не получается сдержать смешок. Впрочем, осаживает себя Рид, скорее всего, это нервное. Как-то он… не ожидал, что его маленькая разведка настолько выйдет из-под контроля.

Других агентов — Арройо и второго, Капитана Америку, — не видно.

— Ой, это вы, мэм. Простите, не признал. — Рид на всякий случай поднимает руки. — Неловко получилось.

Леди и джентльмены, он в живописной заднице. Прямо загляденье. Возможно, не ворвись сюда начальство, Рид смог бы отделаться малой кровью…

А с другой стороны, это не самая безвыходная ситуация в его жизни.

Он подмечает: она без оружия. А судя по слегка помятому виду и крови в волосах, ее сюда привела не легкая прогулка: видимо, по пути у нее случился с кем-то неромантичный тет-а-тет. Возможно, она вообще спустилась сюда не за Ридом и Кирихарой, а уходила от преследования.

Значит, сейчас она не полностью контролирует ситуацию.

Выход один виднеется. Вопрос только в том, хватит ли Риду сноровки в него протиснуться.

У него в голове работают шестеренки, у нее в голове тоже работают шестеренки — их звук почти слышен.

Бирч ведь тоже нужно взвесить всё и только потом решить, что с ним делать, — не одной секунды дело. Хотя, может быть, для нее и одной: она ведь мегабосс. Мегабоссы обычно быстро решают экстремальные проблемы. Остается надеяться, что командование шайкой монструозных вояк тоже делает Боргеса мегабоссом и он успеет прибыть, покуда не произошло непоправимое.

Рид любовно спрашивает:

— Так какие у нас планы на вечер?

Он все еще сдается: вот его левая рука — открытая потная ладонь, вот правая — судорожно сжимает ручку саквояжа. Да, да, того самого. С отпечатками крови будущего главы Картеля Раджаямы Чандера и — определенно! точно! стопроцентно! — настоящими оттисками внутри.

Приманка срабатывает.

— Отдайте сумку, — приказывает Бирч. — И мы вас отпустим.

— А какой вам толк меня отпускать? — все так же дружелюбно уточняет Рид.

— У вас есть выбор? — Бирч ведет бровью: четкое, красивое движение, будто бы в их супергеройском университете для спецслужб есть курс по лаконичным гримасам.

— Ну, я немножко за себя переживаю. Может, вы меня сдадите в руки Картелю, как в прошлый раз. Как тебе идейка, — спрашивает он, слегка поворачивая голову, — а, Кирихара?

Кирихара не отвечает, а после паузы Бирч вздыхает:

— Эйдан Рид.

И это звучит привычно. Так вздыхают все, кто имел с Ридом дело, — он знает этот вздох. И поэтому то, что она произносит потом, он предсказывает почти дословно:

— Если честно, я от вас уже немного устала.

— Тю! — хмыкает он. — Да мы знакомы всего ничего, мадам.

Прикиньте, каково тут остальным.

— А давайте так: я отдаю вам скрижали, — предлагает Рид, делая именно то, из-за чего от него устают люди, — а вы мне — вашего самого бесполезного. Как вам сделочка?

— Прекратите, — сдавленно говорит Кирихара за его спиной.

— Вы очень чувствительны для наемника-головореза. — Глаза Бирч становятся уже. — Будет ли вам легче, если я скажу, что это я приказала ему уходить?

— Нет, — улыбается Рид. — Знаете, мадам, я придерживаюсь кредо «всегда думай своей головой».

— Это я знаю, — она кивает. — Вы ведь думали своей головой, когда три года назад забрали деньги своей организации и покинули Джакарту?

Настает очередь Рида понимающе сощурится. Ага, значит, копнула чуть глубже, да? Это не та информация, которую можно найти в полицейских сводках. Интересно, кто твой информатор, дамочка.

— Очень странно слышать о добросовестности от человека, — продолжает она, — который первый продаст коллег за тридцать сребреников…

Рид бы мог ее переубедить: все было не так, и вообще, да я, да всё это обстоятельства… Но, во-первых, не перед ней ему расшаркиваться: не ее это собачье дело. А во-вторых, их обычно молчаливый босс впервые произносит столько слов вслух в его присутствии и ему на самом деле интересно, что еще она такого скажет, чтобы выбить его из равновесия.

— …И от человека, которому не доверяют даже собственные соратники. Вы производите впечатление, умеете расположить к себе, хорошо ориентируетесь в поведении людей вокруг вас, — Бирч смотрит на него с легким пренебрежением, будто уже поняла о нем все и он не представляет для нее интереса. — Кажется, вы даже способны на альтруистичные поступки. Но на самом деле? — Она качает головой. — На самом деле вы просто обычный преступник. И, как и любой преступник, вы убиваете, воруете, обманываете и делаете все ради своей выгоды. Что бы вы там о себе ни думали, вы не лучше любой картелевской собаки или другой мелкой швали в этом городе. Вы такой же, как они. Может, чуть поболтливее. Чуть посмекалистее.

И слегка пожимает плечами:

— Вот и вся правда, Рид.

Она умна. Не просто умна, как и сам Рид, — она хорошо видит людей, ловит самое важное, выцепляет суть.

Ладно, возможно, она действительно слегка выбила его из равновесия.

— Да, это я. Эйдан Иуда Рид. Приятно познакомиться, леди.

Она не говорит что-нибудь вроде «невзаимно», или «прикольная шутка», или «отдавай оттиски». Вместо этого она теряет к нему интерес и говорит:

— Кирихара, нам пора. Заканчивай.

— Прошу прощения? — замявшись, выдает тот.

Рид схватывает куда быстрее пацана. Единственное оружие в этой комнате — это пистолет в руках у Кирихары и пистолет Рида, валяющийся в горе обрезков профилей для гипсокартона.

Стерва решила, что отпускать его слишком небезопасно, да?

— У нас больше нет времени. Там, наверху, скорее всего, уже разобрались, что к чему. — Бирч оглядывается на дверь. — Стреляй. Нам нужно уходить.

— Что, прямо так? А как же представить все как случайность? — иронично кривит губы Рид. Но Бирч не реагирует, и, пока Кирихара не может решиться, он добавляет: — Я сказал им, что вы здесь. Убьете меня — кто знает, что они взорвут на этот раз.

Бирч пожимает плечами:

— Плоховато даже для блефа.

Кирихара продолжает мямлить:

— Инспектор, я не думаю, что…

Безнадежный, безнадежный пацан.

— Стреляй! — приказывает Бирч.

Она оглядывает комнату, и Рид делает волевое усилие, чтобы не бросить взгляд в сторону своего пистолета.

— Ладно, я сама. — Она делает шаг по направлению к ним, хромая на подстреленную ногу.

Так, не по плану, не по плану. Рид думает: нужно срочно перехватывать оружие Кирихары и начинать прокладывать себе путь наружу по трупам.

Но Кирихара — Кирихара стреляет.

* * *

Плечо — черт побери, да он даже пристрелить никого нормально не может! — прошивает насквозь. Пуля, теряя скорость, влетает в стену, краска откалывается и разлетается фейерверком. Рид сгибается, хватаясь за плечо. В ладонь течет кровь. Горячая, липкая, своя собственная.

Это тормозит Рида только на секунду.

Плечо пульсирует, и сквозь зубы хочется скулить, но за последние три дня ему слишком часто делали больно, чтобы сейчас боль перевесила желание жить.

А потом он оказывается около Кирихары и свободной — то есть, спасибо, непростреленной — рукой дергает пистолет на себя. Счастье, что парень явно не привык стрелять по живым мишеням: после выстрела у него на лице застывает такая оторопь, что Рид не может этим не воспользоваться.

В этот момент на периферии, где-то с другой стороны стены, звучит громогласное:

— Эйдан!

Он заезжает прикладом Кирихаре по челюсти и выдергивает пистолет из рук. При попытке пошевелить второй рукой ее прошивает болью, так что Рид просто старается ее не задевать. При выстреле он выронил саквояж и теперь видит, как Бирч, стоя с ним в проходе, оглядывается на откатившегося в сторону Кирихару.

Рид ныряет в нишу, прижав к себе пистолет.

— Уходим! — кричит Бирч.

Кирихара смотрит на него испуганно — Бирч не видит, теперь он вне поля ее зрения, — и у Рида есть ровно секунда, чтобы выстрелить.

Он не стреляет.

И они действительно уходят.

* * *

— Я опоздал? — залихватски фыркает Боргес после того, как выбивает дверь, о существовании которой Рид и не знал, на аварийную лестницу, ведущую на улицу. Потом приглядывается и спрашивает: — Эй, дружище, ты… О! Жесть. Покажись. Сквозное?

У Боргеса лоб залит кровью, губа разбита, а майка вся в красно-грязных разводах, но держится он нормально. Адекватно так держится. Судя по обеспокоенной гримасе Боргеса, самому Риду кровь к лицу куда меньше.

— Все в норме, Бо, все в норме, — вздыхает Рид, поднимаясь на ноги. — Заживет. Что там снаружи?

— У Сурьи оказались гранаты. У Лопеса оказались гранаты. Проорались, пострелялись, поняли, что ситуация патовая, и разошлись. Прям классика. Нирмана говорит, что ты ей велел сказать нам, что тут были америкашки. А где сумка? — замечает он.

Рид не сдерживает смешок:

— Ты не поверишь.

Тот секунду соображает, а потом расцветает в улыбке — с залитой кровью мордой выглядит жутковато.

— Вот те на, похищение века.

Зато теперь они могут быть уверены, что Служба никак не связана с заменой оттисков на поддельные — иначе не приперлись бы. Он отнимает окровавленную ладонь от раны. Рука пульсирует тупой болью. Надо бы перевязаться.

— Все бы отдал, чтобы увидеть их лица, когда они поймут, что к чему, — тянет Рид, с кряхтением направляясь к лестнице.

Он врет: век бы эти мерзкие рожи не видать.

Глава 14

Эдгар Арройо — хороший специалист.

Нет, не так.

Эдгар Арройо — превосходный специалист.

Кирихара не знает, что смущает его в этом больше всего: то, что профессионал такого уровня обожает вести себя как нянька; то, что из-за его профессионализма конца этой миссии теперь не предвидится; или то, как он реагирует.

От того, как он реагирует, Кирихаре не по себе.

— Оттиски поддельные, — произносит Арройо с затаенным удовлетворением.

Эйс выдает противоположную, нормальную человеческую реакцию: он ударяет кулаком по столу и выплевывает ругательство. Бирч ведет себя сдержанно, даже разочарования не выдает. Николас прячет голову за экран ноутбука.

Кирихара…

Кирихара понимает, что все катится к чертям.

Открытие происходит в очередном месте, где он бы никогда не оказался по собственной воле, — в подвальном нежилом помещении, в которое их приводит Бирч. После бойни на заводе проходит не так много времени, и Арройо вызывается провести оценку оттисков сразу после приезда. Аргументирует неоспоримо: «На всякий случай». Бирч, конечно, соглашается. Она вообще много с ним соглашается. И тем не менее.

Их все еще могут найти жуки Церкви и поисковые шавки Картеля — не Джакарта, а целый зоопарк, который так и норовит цапнуть тебя за руку. Надолго здесь оставаться нельзя. Есть ли у Бирч еще места, где можно будет разместиться? И как много осталось таких мест?

— Славная подделка, ее бы на лекциях в академии показывать. — Арройо постукивает пальцем по губе. — Но больше они ни на что не годятся.

Позиция у Арройо во всей этой ситуации… созерцательная. Он делает, он стреляет, он помогает Бирч строить планы, да только кажется, что успех его не волнует: у самурая нет цели, только путь. Может, напомнить ему, что такими темпами им не выдадут премию по приезде? Кирихара хотел бы себе премию: нужно же на какие-то деньги нервы лечить. Премия от Службы Кирихаре не светила.

— Этот город преподносит все новые и новые сюрпризы… — тем временем продолжает Арройо, а потом задает вопрос куда-то в воздух, мирозданию: — И у кого оригинал?

Слова повисают без ответа, но Арройо сейчас ответ и не нужен. Он продолжает:

— В первую очередь тут надо понять, в чьем это стиле — провернуть такой маневр.

Бирч хмурится:

— И в чьем?

Арройо коротко смеется:

— Почему ты спрашиваешь меня так, будто я знаю?

— Я спрашиваю тебя, потому что ты можешь высказать самое вероятное предположение, — серьезно отвечает она.

Может быть, Бирч тоже это чувствует: Арройо чем-то… похож на местных. Он может понять их логику, потому что внутри него тоже есть что-то сумасшедшее.

Чтобы поймать вора, надо думать как вор, чтобы поймать зверя, надо думать как зверь, чтобы поймать чокнутых бандитов, надо думать как чокнутые бандиты. Будь Арройо психологом, каким-нибудь специалистом по полевым переговорам, у Кирихары бы не было вопросов. А так… у Кирихары много вопросов.

— Я бы поставил на кого-то вроде Церкви. — Арройо делает пас рукой, подгоняя мысль. — Они там хитры, как змеи, и при этом достаточно авантюрны, чтобы выстраивать такие планы. Плюс у них есть Рид. Продать подделку, чтобы создать видимость, будто оттисков у них нет, — это в его стиле.

— Но все их действия… Не знаю. Непохоже. — Бирч задумывается, скрещивая руки на груди.

Видимо, вспоминает перехват оттисков у Рида: его слова и жесты, как он держался и что говорил, пока Бирч еще не появилась. Кирихара чувствует, будто бы вся кровь из него схлынула. Руки мерзко холодеют.

Кирихара понимает, что разговор вообще-то продолжается, только когда Арройо принимается активно качаться на стуле, то и дело балансируя на задних ножках. Его губы шевелятся, и тогда до Кирихары доходит, что стоит прислушаться.

— …Тогда самый вероятный кандидат — Картель или китайцы. У обоих оттиски находились достаточно долго, чтобы снять с них внушающую доверие копию.

Бирч мрачно заглядывает в кейс, будто бы оценивая то, насколько эта копия внушает доверие конкретно ей, и продолжает мысль Арройо:

— Если мы склоняемся к тому, чтобы исключить Церковь, остаются две версии для проверки.

— К счастью, у нас есть один человек из Картеля, у которого можно все узнать лично.

Кирихаре с самого начала не нравится этот план — и сейчас не нравится тоже. Он, если честно, абсолютно против этого плана, проблема в том, что его никто не спрашивает.

— Если тебе дадут с ним поговорить.

Арройо улыбается почти бюрократической улыбкой:

— А я очень вежливо попрошу.

* * *

— …Потому что нам нужно разобраться с этим! — Рид порывается развести руками, но разводит только одной: вторая у него согнута в локте и лежит в платке. — Зачем столько перестраховок? Чего мы ждем, отсиживаясь здесь?

Нирмана со вздохом скрещивает руки на груди. В отличие от Салима, она не была большой любительницей споров и долгих препирательств, и всполошенный энтузиазм Рида ее уже порядком задолбал — видно по лицу. Салим же, наоборот, на удивление тих, и именно поэтому Риду приходится спорить не с ним, а с Нирманой.

— Епископ сказал сидеть тихо, — повторяет она. — Мы можем только все усугуби…

— Что, прости? Ты слышал? — поворачивается Рид к Андрею. Тот выдает «э-э-э», и следом Рид поворачивается к Иголке. — А ты? Вы слышали? Усугубить? Ах, ну да, усугубить… Да что тут еще усугублять?!

Картель думает, что он спер Девантору, — куда уж усугубленнее!

Разговор происходит в чьем-то домике, скорее всего Нирманы, но здесь почти все гостевые дома одинаковые. Боргеса, Лопеса и Зандли сейчас нет — они прощаются с боливийским отрядом на выезде с Раанды. Именно поэтому за поддержкой приходится обращаться к Андрею и Иголке — у него просто нет выбора! А Салим продолжает молчать!

— Нам нужно пойти, — напирает Рид, — и самим найти этих сраных похитителей. Подумать только! Теперь весь город будет думать, что я краду всяких фриков с улиц!

— Никто не будет так думать, — вздыхает Нирмана еще утомленнее, — потому что никто не поверит, что ты смог бы завалить Девантору.

— О, да заткнись ты, — тут же оскорбляется Рид. — С транквилизаторами? Смог бы любой дурак. Сажаешь Лопеса на какую-нибудь точку, выманиваешь Девантору на дорогу…

— Тогда это Лопес завалил бы его. А не ты.

— Завалил тот, кто придумал. И вообще, не сбивай меня с мысли! Короче, делаем так, — он утыкает палец в стол, — ты с Иголкой, Салим с Андреем, я с Бо. Едем проверять контакты по этим уродам. Кто последний их найдет — тот проставляется. Как тебе?

Нирмана вздыхает в третий раз и скрещивает руки на груди:

— Я никуда не поеду. Отъебись.

— Так, ладно, эта никуда не поедет… Почему ты молчишь? — обращается он к Салиму. — У тебя что, впервые в жизни нет комментариев?

Салим, до этого момента сумрачно курящий около выхода на террасу, наконец оборачивается на него. Смотрит. А потом спрашивает:

— Рид, почему Картель думает, что это ты похитил Девантору?

И Рид от неожиданности даже теряется:

— Так именно это я и пытаюсь…

— Нет, — Салим качает головой. Он смотрит на него исподлобья, и Риду это совсем не нравится. — Правду мне скажи.

— Так. Так, — повторяет Рид, во второй раз с куда большей экспрессией. — Мы это уже проходили, а? Не крал я никакого Девантору.

Но Салим ему — вот придурок — не верит. Не верит! Да, Рид! Из-за них! Из-за этих чертовых оттисков, которые ему даже не всрались!..

— Вот что интересно. — Салим отворачивается, пропуская, как Рид начинает злиться в ответ на подозрения. — Мои парни ни черта не могут выйти на след ребят, которых ты описываешь. — Он стучит по сигарете, сбрасывая пепел. — А Картель уверен, что это ты всех перестрелял.

Господи, этот петух серьезно подозревает его? Вот прямо без шуток?

— Лучше бы твои парни следили за американцами, — Рид тычет рукой куда-то в окно, метафорически подразумевая, что где-то там притаились белые наглые морды, — такой херни бы не произошло. И мы бы смогли с Картелем все улади…

— Лукмана Перети, которого ты описал, не видели со вчерашнего дня. Но зато в перевернувшейся машине Деванторы нашли три трупа.

Рид замолкает. Когда он уходил, машина Деванторы была на месте — там, брошенная на дороге, открытая и бесхозная. Не перевернутая. И в ней точно никого не было.

Три трупа. Два охранника, один водитель. Все, кроме Рида и Деванторы.

— Да они прикалываются, что ли… — бормочет Рид, опускаясь на стул.

Это действительно была не просто подстава. Операция. Хорошо сыгранная, в нужный момент, как по нотам. Теперь, вместо того чтобы искать среди своих крысу, Картель переключится на Рида.

— Картель думает, что Перети мертв. Как тебе такой прикол?

Рид раздраженно цыкает:

— У них все спланировано, что я могу сказать. Красиво сделали.

— У кого «у них», Рид? — Салим наконец тушит сигарету и поворачивается к нему. Рид не может с ходу определить его настроение: гневное? разочарованное? полное сомнений? — Кого мы ищем? Призраков?

Рид спрашивает в лоб:

— Ты думаешь, я тебе вру?

— Нет, я думаю… — И Салим обрывает себя на середине фразы. И замолкает.

Ну и ну. Спасибо, Салим, Рид и без окончания понял, что именно ты думаешь. И у Рида не было права чувствовать себя уязвленным, но он все равно чувствовал.

— Ты думаешь, я вас подставляю? — Рид кивает сам себе и снова встает, принимаясь расхаживать по комнате. — Ладно, допустим, я бы спер оттиски. Допустим, подменил бы их на поддельные. Допустим, Боргес со мной в сговоре. На кой. Черт. Мне. Девантора?

Что бы Рид с ним делал? В нарды бы играл? Истязал бы где-нибудь в подвале, чтобы отыграться? О чем вообще Салим думает, когда предполагает это?!

— Решения, которые ты иногда принимаешь на эмоциях… — мрачно говорит Салим, — о них часто жалеешь даже ты сам.

Знаешь что? Рид не жалел о решении прыгнуть с Хамайма-Тауэр ради Кирихары — Рид жалел, что прыгнул с нее не ради кого-то, кто этого стоил.

— Пошел на хер, — говорит вместо этого Рид. — И ты, и твои подозрения. Пошли вы. На хер.

Он направляется к выходу, походя зло сдергивая свою рубашку со стула и случайно опрокидывая его.

— Не можешь разобраться с этой ситуацией, Салим? Я сам разберусь. И знаешь, что еще? — У двери он останавливается. — Я с тобой, блять, не разговариваю. Не звони мне больше, понял? Забудь мой номер.

— Рид, твою мать, закан…

— Мой адвокат свяжется с твоим адвокатом!

Рид хлопает дверью.

* * *

Люди Салима — сплошь идиоты.

И это Рид не из-за обиды.

Он проезжается по всем точкам, где Салим посадил людей, — не так много, учитывая ситуацию и то, что некоторые парни полегли во время картелевского налета на Церковь, — и каждая новая вызывает в нем желание включить проектор и показать придуркам презентацию на тему «Слежка за американскими спецслужбами: советы и лайфхаки для тех, кто плохо учился в бандитской школе». Всем два, садитесь.

По дороге он врубает радио и, раза четыре попытавшись соскочить с новостей о сегодняшней помолвке сраного Гунтера Перкасы — да когда он уже женится-то! — попадает наконец на попсу.

— Эй, малыш, хоть я и ненавижу тебя, — рассеянно подпевает он, тарабаня по рулю, — я хочу любить тебя, я хочу тебя… Скажи мне, скажи мне, малыш, почему ты бросил меня… Чего надо? — жмет он на кнопку громкой связи на панели, когда сквозь Ариану Гранде пиликает входящий вызов.

— Ты угнал машину Салима, — ровным голосом говорит Нирмана.

— Чушь какая, — так же ровно отвечает Рид, который угнал машину Салима.

— Рид, я у ворот. И ее нет на месте. Так что это или автомобильная фея, или ты. А я не верю в автомобильных фей.

— Пока не доказано — не ебет, что сказано. — Потом секунду раздумывает и на всякий случай спрашивает: — А он уже заметил?

— Пока нет. Но минут через сорок советую отключить телефон.

— И никогда не возвращаться?

— В зависимости от того, что ты собрался сделать с его тачкой. Где ты? Боргес клянется, что не знает.

— С каких пор ты веришь Боргесу?

— Слишком щенячьи глаза, — утомленно вздыхает Нирмана. — Легче поверить, чем держать оборону. И не съезжай с темы. Где тебя, блять, носит, Рид?

— То тут, — абстрактно отвечает он, — то там… Ладно, не кипятись. Проверяю работу парней Салима по Перети. Спойлер: работа лажовая. Все опять приходится делать самому.

Нирмана долго молчит в трубку. Рид успевает сменить точку назначения на навигаторе и снова сменить волну, когда дикторша объявляет о «пяти известных бывших девушках Гунтера Перкасы». А когда Нирмана все же начинает говорить, то говорит грубовато, но искренне:

— Ты ведь в курсе, что он не думает, что ты крыса? — О ком это ты? Рид понятия не имеет. — Ты, конечно, тот еще козел. И часто принимаешь решения, которые встают у остальных поперек горла.

Рид хочет съязвить, но она продолжает:

— Но ты не предатель, Рид. И Салим знает это лучше остальных.

Черт побери, да Салим его лучший друг — было бы обидно, если бы он не знал это лучше остальных! И если Салим думал, что Рид мог прикончить Девантору, а потом понять, что это было опрометчиво, и решить просто скрыть этот маленький факт — а Салим, скорее всего, так и думал, — то его неимоверно бесило, что он не сказал об этом.

— Да знаю я, — признается Рид. — Он думает, что я мог втихомолку натворить херни. Только я не похищал сраного Девантору, Нирмана.

И, выруливая на загородную трассу, он обещает:

— Но я выясню, кто это сделал.

* * *

Спустя сто баксов, пятнадцать звонков, пачку снеков с лососем и одну драку, из которой Риду приходится стратегически выйти проигравшим, он оказывается в пригороде Депока. От места, где он сегодня проснулся, его отделяет два часа езды, и он очень сильно надеется, что весь этот путь был проделан не зря.

В тачке Салима есть магнитола и кондиционер. Да, жизнь занесла его в жопу, но, по крайней мере, она позаботилась, чтобы ему здесь было комфортно. В идеале иметь бы еще две руки, чтобы вести машину, но Рид не жалуется. Левая все еще уютно лежит в платке.

Мягко вдавливая педаль газа, он игнорирует второй звонок от Нирманы. Звонки идут не подряд, с разницей в сорок минут, а значит, ничего срочного не случается. Ну и отлично. Толково он поговорит с ней, когда поймет, напал ли на правильный след или все-таки оказался лохом, слишком рано начав поносить людей Салима.

Он едет в одиночестве целых четыре трека по «Горячим хитам ФМ», когда на горизонте вырисовывается лазурный «Пежо».

Дорога битая, это пригород пригорода, и в середине буднего дня здесь должно быть пусто. Солнце висит в небе, как лампочка на проводе. За окном жарко, в машине холодно, а «Пежо», получается, первая тачка, которую Рид встречает здесь за пятнадцать минут. «Пежо» едет в ту же сторону, что и он.

Он еще раз проверяет адресок: глядит одним глазом в телефон, другим — на дорогу, неторопливо обгоняя случайного попутчика. В авто Салима тонированные окна — он всегда был стеснительным мальчиком; в «Пежо» тоже. Рид решает лишний раз не выдумывать, но запомнить.

Он обгоняет и едет дальше. Цивилизация сюда пока не добирается, сплошные остовы зданий да заводы. Спустя какое-то время среди антропогенного рельефа начинают все чаще вырисовываться деревья, а это значит, Рид подъезжает к точке Б. Добро пожаловать за черту Джакарты.

Судя по координатам, его цель — шестая из встреченных им по улице недостроенных пятиэтажек.

Рид паркует машину среди деревьев, там, где погуще, чтобы не заметили с высоты. Влажные густые леса Явы не раз служили ему хорошим прикрытием, не подвели и сейчас: укромно укрывшись на пригорке, он получает хороший обзор на подъездную дорогу к зданию и некоторую часть самого здания.

У будки охранника Рид то и дело видит вооруженного мужика — видимо, дежурного, — но лица не узнает.

— Ладно, — бормочет он, устраиваясь поудобнее на сиденье и приготовившись к долгому наблюдению. — Ладно. Посмотрим. Подождем.

Долго ждать не приходится.

Спустя три минуты после того, как Рид решает для комфорта стянуть кроссовки, к пятиэтажке подъезжает тот самый лазурный «Пежо». А еще спустя полминуты из «Пежо» выходят… о, как же они выходят…

Рид видит все фигуры. Одна венчается темненькой головой и выделяется сдержанно-гавайской рубашкой. Вторая — долговязая, с головой светлой. Рид готов поклясться: еще до того, как он понимает, кто это, у него, аки у экстрасенса, начинает ныть плечо. Ах, как было бы хорошо, если бы его плечо теперь начинало ныть всегда, когда он видит крысу.

Следом появляются высокая женщина, гора мускулов — июнь в календаре сексуальных пожарников — и несуразный сгорбленный паренек. Все они Риду знакомы.

Кирихара захлопывает дверцу и замирает. Инспектор Арройо что-то говорит ему, с такого расстояния выражения лица не разобрать. Веснушечка — боже, дай памяти, как его зовут — топчется, уткнувшись в телефон; Капитан Америка разминает грандиозные плечи, а большая начальница обводит периметр взглядом.

Вся эта вечеринка может значить только одно: Рид все-таки работает лучше людей Салима.

— Интересненько… — с удовольствием тянет Рид, откидываясь на сиденье. — О-о-очень и-и-интересненько!

Он чувствует легкое покалывание в воображаемой области мозга, которая отвечает за предвкушение скорой мести.

В прекрасном городе Джакарте каждый уголовник хранит под подушкой пистолет и списочек своих недругов, чтобы на ночь перечитывать и не забывать, кого при возможности нужно пристрелить. В каждом втором таком списочке каллиграфично было выведено имя Эйдана Рида.

Список самого Эйдана Рида был на редкость коротким — полтора мудака. Рид был отходчивым, легко злился, легко прощал, и чаще всего у него не было времени кого-то всецело ненавидеть: нужно было стащить побольше и удрать побыстрее.

Эллиот Кирихара ненависти, может, и не заслуживал, но он умудрился кидануть, разозлить, разочаровать и подстрелить Рида одновременно.

И, поудобнее устраиваясь на своем наблюдательном пункте, Рид знает: скоро Эллиот Кирихара сполна получит причитающееся.

* * *

В целом Николасу потребовалась почти неделя, чтобы выйти на их след, — а это значит, что над легендой для этих парней работали лучшие спецы. Кирихаре это не нравилось. Подвох в Джакарте поджидал за каждым углом… Тем более в местечке вроде этого.

Копы обосновались в недостроенном пятиэтажном здании, затерянном где-то на перекрестках дорог в буйных яванских лесах — те подступали к городу довольно близко. Удачная позиция — прямо рядом с Джакартой, но достаточно далеко, чтобы не быть на виду. Тем более это позволяло им не стесняться: Кирихара оценил ящики с оружием среди раскиданных матрасов, телевизоры с выведенной с городских камер картинкой и несколько канистр с бензином на случай, если понадобится быстро уничтожать следы.

Здесь тихо, грязно и опасно — именно так, как и должно быть на заброшенных стройках, где обосновались полицейские, оставшиеся без прикрытия. Кирихара быстрым взглядом оценивает пути отхода — не то чтобы у него большой опыт, но он быстро учится — и шансы, с которыми получится этими путями отхода воспользоваться. В принципе, если прошмыгнуть быстро…

— Приятно видеть вас при других обстоятельствах, — сдерживает обещание Арройо и улыбается самой вежливой из своих улыбок.

Лукман Перети, он же Юда Ваххаб, в одночасье переквалифицировавшийся из головореза в капитана особого отдела полиции, даже не встает с ящика, на котором сидит: просто поднимает на них взгляд, знакомый каждому американскому агенту за границей, — не то чтобы у Кирихары и в этом большой опыт: «Черт, американцы».

К его чести, вслух он этого не произносит.

Пара его людей маячит в зоне видимости, один сидит, подобрав по-турецки ноги, на матраце перед двумя ноутбуками. Масао. Гема. Без разницы.

Кирихаре сейчас все без разницы.

— Не надо любезничать, — говорит их капитан, не покупаясь на вежливость Арройо. — Или обсуждаем дела, или расходимся. Вы сказали, у вас есть важная информация.

Пока Арройо, все так же улыбаясь, рассказывает Юде самую горячую новость дня — вы только представьте себе, а оттиски-то… — Кирихара тревожно думает об Эйсе, оставленном внизу. Бирч, как всегда, самоустраняется из любого разговора, молча наблюдая со стороны и предоставляя Арройо вести беседу от лица агентов. Кирихара уже достаточно поработал с ними, чтобы понимать: она человек действия, не слова. Она не из тех агентов, которые разговорят или добудут информацию, втеревшись в доверие или запустив нужный крючок, — нет, она будет просто… Смотреть. Анализировать. А потом прикажет стрелять.

— Это все объясняет. — Юда задумчиво кивает. — Меня тоже удивило, когда оказалось, что оттиски в той машине. Не укладывалось в голове, почему Басир решился…

— Отправить их куда-то вместе с Эйданом Ридом, — заканчивает за него Арройо, — да, мы тоже об этом подумали. Но на самом деле мы до сих пор заинтригованы, — он щурится с весельем, — почему Эйдан Рид оказался жив?

Услышав то самое имя, Кирихара наконец начинает уделять внимание этому разговору. А лицо Юды, и без того не слишком эмоциональное, становится сложночитаемым. Ответ оказывается до боли предсказуемым.

— Потому что это Эйдан Рид. — Он со вздохом поднимается с ящика и засовывает руки в карманы, глядя на них с легким снисхождением. — Что вы о нем знаете?

Арройо оглядывается на других агентов, будто проверяя, насколько их повеселила шутка, которая до жути повеселила его. Кирихаре не смешно ни капли, поэтому он и отводит взгляд в сторону, пытаясь исключить себя из этого разговора. Арройо, скрывая улыбку, говорит:

— Мы успели познакомиться. Думаем, одного знакомства с ним достаточно, чтобы понять о нем самое главное.

— Вот именно. Тогда вы поймете, — серьезно говорит Юда, — если я скажу, что нельзя просто взять и ответить на вопрос «почему Рид оказался жив». Он выпутывается из ситуаций, из которых в принципе невозможно выпутаться.

— И это вас бесит.

Юда мрачнеет:

— Я полицейский. Моя задача — охранять порядок в этом городе. А Эйдан Рид — антоним к слову «порядок».

— Думаю, что Ольберих Басир с вами согласен, мистер Ваххаб.

— Ну хоть в чем-то мы можем быть согласны. — Он пожимает плечами — не драматично, не недовольно, абсолютно равнодушно. Такое совпадение в позициях его абсолютно не коробит.

Юда кажется настолько незамутненно адекватным, что его под колпаком в музее показывать можно, — в Джакарте таких мало.

— Как я понимаю, причина ваших разногласий кроется в другом. — Арройо задумчивым взглядом скользит по помещению: распечаткам на стенах, план-схемам на столах, технике. — Ольберих Басир… За тот срок, что мы здесь, мы многое о нем слышали. О том, что он вытесняет другие группировки…

— Ольберих Басир никого не «вытесняет», агент Арройо, — Юда даже не старается скрыть раздражение — просто оно у него тоже подернутое пеленой муштры, адекватное. — Ольберих Басир пожирает и перемалывает. Вы не найдете на архипелаге ни одного другого настолько беспринципного и необоснованно жестокого дельца. Он сжигает фабрики конкурентов вместе с рабочими, оставляет целые поселения без средств к существованию. И никто. Ничего. Не может с этим сделать.

— Вы хотите его убить? — нейтрально спрашивает Арройо.

— Я хочу его арестовать, — с нажимом отрицает Юда. — Но это сложно, когда вся система, которая должна наказывать преступников, в руках преступников. Вы иностранцы, и я поясню вам, как это работает у нас тут. Картель — это опухоль. Она поразила все: криминальный мир, госструктуры, органы правопорядка… Мы работали под прикрытием не потому, что вся полиция собиралась поймать Басира, а потому, что даже полиция не должна была знать, что кто-то собирается его поймать. Чувствуете разницу?

Непонятно, что там насчет Арройо, но Кирихара чувствует. И от того, что он чувствует, ему даже слегка не по себе. Каждый раз, когда ему кажется, что вот, он понял, он осознал, он видит картину если не целиком, то хотя бы правдоподобно, — в эти моменты рамки и глубины расширяются, и все оказывается еще хуже, чем ему казалось.

Арройо тем временем продолжает ненавязчиво двигать беседу в нужное ему русло.

— Я думал, ваша цель — оттиски.

— Нам плевать на оттиски, — отрезает Юда. — Наша цель — Басир.

На этот раз Арройо молчит, позволяя Юде развить мысль. Тот делает паузу, но поясняет:

— То, что вы слышали, — правда. Аппетиты у него становятся все больше. Басиру тесно в Джакарте, и, вполне возможно, он вот-вот дозреет до альянса с кем-нибудь с материка. А оттиски вашего Гринберга…

Он морщится.

— То, что Басир завладел оттисками, все ускорило. База, которую он строил на малайзийских островах, резко обрела назначение. Он всегда умело перегруппировывал ресурсы… Возможность взять его на горячем таяла на глазах: если Басир ускользнет в Малайзию вместе с оттисками, нам его никогда не схватить.

Арройо задумчиво приваливается боком к громко гудящему холодильнику, облепленному наклейками от фруктов, и делает вывод:

— И вы напали на Девантору, чтобы его отвлечь.

Юда качает головой:

— Не просто отвлечь. Девантора — глаза и руки Басира. Сидя наверху башни, ты никогда не завоюешь авторитет среди своих людей и многого не заметишь. Но если у тебя есть человек, держащий всех твоих людей в кулаке, человек, которого очень трудно убить и который достаточно умен, чтобы сообщать тебе только самое важное, — что ж, тогда ты можешь спокойно смотреть на Джакарту с высоты птичьего полета.

Арройо подбадривающе ему улыбается: мол, продолжайте, пожалуйста, ценим каждое ваше слово. Бирч продолжает стоять бесшумно — настолько, что Кирихара не забывает о ней только потому, что на периферии его зрения расползается ее гнетущая аура. У Юды наверняка недюжинный опыт работы под давлением, поэтому ни Арройо, ни Бирч, ни уж тем более Кирихара с Николасом не заставляют его нервничать.

— Оставшись без Деванторы в ситуации, когда весь город на грани коллапса, Басир оказался выбит из колеи, — продолжает он. — Перестрелка на заводе это только подтверждает. Да, если дать ему время, он быстро придет в себя, но мы и не собираемся давать ему столько времени.

— Вы не боитесь, что он начнет в городе войну? Похищать Девантору… Больше похоже на отчаянное решение, чем на долгоиграющую стратегию.

По лицу Юды проскальзывает тень, словно Арройо смог задеть его за живое.

У Юды явно должна быть схема действий в голове — по крайней мере, он похож на человека, который вылез из утробы матери, составил план и до сих пор его придерживается, — но пока что их действия, на вкус Кирихары, слишком похожи на отчаянную попытку пойти ва-банк.

— Я с самого начала не собирался везти его в Триаду. Появление Рида немного изменило наши планы, но я подумал, что выкину его где-нибудь по дороге, когда на машину «нападут» мои парни, так что… Мы просто придумали легенду, которая точно бы заставила Девантору сменить маршрут. — Он устало кривит рот. — Я не мог и предположить, что оттиски находятся в багажнике.

Он долгим взглядом смотрит на чемодан в руке Бирч и делает вывод:

— И, мне кажется, сейчас у всех нас идет череда отчаянных решений.

Это не звучит как укор и насмешка. Уверенность таких людей, как Юда, заставляет волей-неволей соглашаться со всем, что они говорят, а сейчас он так и вовсе озвучивает то, что вертится на языке у самого Кирихары. Что может быть более отчаянным, чем надеяться на информационную подачку от врага?

— Слушайте. — Юда трет лоб. — Я знаю, зачем вы здесь. Вы хотите выбить из Деванторы, не картелевская ли это подделка. Я скажу вам: скорее всего, нет, но мне вы не поверите. А разговор с Деванторой вам не понравится.

— Спасибо за заботу, но… — с натянутой улыбкой начинает Арройо.

На заднем плане кто-то из людей Юды хрипло смеется:

— Слышал, Гема? Наши зарубежные друзья думают, что смогут выбить что-то из демона Деванторы.

Но Арройо все равно продолжает:

— Но я не собираюсь ничего из него выбивать. У вас сложилось некорректное мнение о способах нашей работы, коллеги. Я собираюсь задать ему пару вопросов. Не больше.

На невыразительном лице Юды впервые проскакивает что-то не из базового набора эмоций вымуштрованного увальня — он почти улыбается и хмыкает:

— Полагаешь, что умнее Деванторы, американец? — А следом делает приглашающий жест рукой. — Ну вперед. Он внизу, на втором этаже. Попробуй-ка его разговорить.

* * *

Юда доводит их до лестницы — дальше будто бы не позволяет идти видимая только ему надпись «Оставь надежды всяк сюда входящий». Впрочем, они справляются сами. Самая забаррикадированная из всех дверей выглядит как та, что им нужна. Возможно, они узнают ее по тому, что на нее нацелена стационарная турель. За турелью никто не стоит — двое из людей Юды сидят на ящиках у стены, но нужную атмосферу она создает.

Когда Юда уходит обратно наверх, Арройо оборачивается на Кирихару и Бирч:

— Понаблюдаете?

— Пусть лучше думает, что вы наедине, — говорит она, — я послушаю отсюда.

— Эллиот?

— Нет, спасибо, я лучше… останусь здесь. — Не то чтобы Кирихаре улыбается вариант сидеть среди копов-головорезов, но он примерно подозревает, как может пойти разговор Деванторы и Арройо: присутствовать при этом ему совсем не хочется.

— Да брось, — Арройо смотрит на него мягко, будто бы ему уже четырнадцать, а он все никак не освоит езду на велосипеде, «но это ничего страшного, милый»; он замирает у двери, а потом вздыхает: — Я не собираюсь причинять ему никакого вреда.

Кирихара готов поверить ему на слово. Проверять он не хочет.

— Лучше посижу наверху вместе с Николасом, послушаю разговоры. Может, услышу что-нибудь интересное, — говорит он.

У Арройо на лице ни следа разочарования, но, видимо, у него просто было мало ожиданий. Остается только кисло ему улыбнуться и пожелать удачи. Он и желает:

— Удачи. — И берет курс обратно на лестницу.

Правда, он не уверен, что высидит долго. Когда он поднимается, его не удостаивают и взглядом. Что ж, так даже лучше. Пока он не поведет себя подозрительно, всем тут будет все равно. Даже Николасу: удивительно, но тот почти с энтузиазмом переговаривается с лохматым Гемой.

С души падает примерно тонна, но остается висеть еще с десяток мертвых грузов.

* * *

Про Девантору рассказывали многое. Многое писали в его досье, многое сообщали таинственным полушепотом, но больше всего орали во все горло. Преимущественно про то, что он дикий, абсолютно безумный человек.

Ну что же. Арройо даже немного рад возможности убедиться в этом самому.

Девантора встречает его эксцентрично: прикованным к трубе. Он заинтересованно поднимает на Арройо взгляд, будто бы они старые знакомые, которые пересеклись на арт-выставке в гламурной художественной галерее. Арройо дружелюбно кивает ему, сразу отмечая то, что не так бросалось в глаза на бертильоновских фото из его досье: черты лица у него истерические. Будто бы какой-нибудь современный художник вдавил до упора кисть в полотно и начал в припадке чиркать краской, прорывая холст.

Девантора грязный и побитый, в драной майке, с безвольно болтающейся в наручнике кистью левой руки. Точно, он ведь левша. Нужно отдать должное Юде Ваххабу за внимание к деталям.

— О, Альберт!

Девантора зубасто улыбается, и зубы у него местами в крови. Кровь причудливо сочетается с выцветшей красной краской на волосах. В целом он выглядит неплохо. Непохоже, чтобы его сильно били — ну, по крайней мере не ногами. А то, что зубы в крови… по тому, что Арройо слышал про Девантору, можно предполагать, что у него просто альтернативная анатомия. На человека он похож слабо.

Остается надеяться, что эта анатомия не предусматривает суставы, выворачивающиеся во все стороны. Не очень сильно хочется, чтобы в какой-то момент он вытек из наручников и пополз по потолку.

Арройо решает, что лучшая тактика — присоединиться к веселью, так что он легко улыбается, говоря:

— Нет.

— М-м-м… Эдмунд? — ни наручники на руке, ни остатки крови на зубах не мешают Деванторе развлекаться.

— Мимо. — Арройо сметает невидимую грязь с сидушки стула и присаживается у стены; потом думает-думает и встает, чтобы приоткрыть окно под потолком. — Но я ценю ваши попытки.

В комнату прорывается символический ветер: прохлады он не несет, но начинает гонять затхлый воздух по комнатушке, создавая иллюзию перемены настроения. Пол грязный, стены и углы в плесени, из пятен на матрасе можно собрать десяток созвездий.

Деванторе это будто бы нипочем.

— Да стой, — он прищелкивает пальцами руки, прикованной к батарее, — я сейчас вспомню.

Арройо прикидывает, какая дистанция будет между ним и Деванторой, если он вдруг решит вытянуть ноги. Следом припоминает самую приличную методичку по ведениям допросов в полевых условиях. И решает не рисковать.

— И каркнул ворон: «Невермор», — улыбается он и вздыхает.

— Да черт, — выругивается Девантора, а потом смеется. — Зачем ты подсказываешь? Чуть-чуть оставалось!

В досье Деванторы черными пикселями по белым прописано: до первой ходки в колонию он существовал в качестве внучатого племянника главы крупного промышленного холдинга. Это было больше двадцати лет назад, так что для следствия никакого значения не имело: все эти двадцать лет он зарабатывал себе очки популярности, будучи палачом Картеля, а не наследником миллионных акций. Но тем не менее он что-то знал про Эдгара По.

В заплесневелой каморке с костяками водопроводных труб, торчащими из стены, это ему пригодилось.

— Итак, Эдгар Арр… что-то-там… собственной персоной, — с удовлетворением заключает Девантора. — Первый помощничек старшего агента Бирч. А чего ж она сама не приехала поздороваться? — И демонстративно кричит в сторону двери: — Мне казалось, мы с ней прям подружились!

— Агент Бирч передавала вам горячайшие приветы.

— Надеюсь, она по мне скучает.

Не больше, чем Ольберих Басир, думает Арройо, но вслух говорит только:

— Безусловно. — Добавлять к этому что-то типа «только о вас и говорит» кажется скандальным неуважением к начальству. Впрочем, что-то сказать все-таки нужно, так что Арройо позволяет себе небольшую вольность: — Вы произвели на нее неизгладимое впечатление.

— Так приятно, что где-то обо мне помнят и любят меня! — восклицает Девантора. — Может, из большой любви она мне еще и напильник, — он гремит наручниками об трубу, — гостинцем передала?

Арройо разводит руками:

— Увы. Могу только предложить закурить.

— Что же тебе такого нужно от меня, что ты даже не побоишься дать мне ради этого зажигалку, Эдди? — Девантора артистично округляет глаза.

— О нет, — вежливо смеется Арройо, — в руки зажигалку я вам не дам.

— Ты меня переоцениваешь! Я же не Эйдан Рид, — и в голосе его звучит злость. Ядреная, разъедающая злость, которой можно чистить чайники от накипи — или растворять кости.

Арройо хладнокровно отмечает: если вдруг Девантора встретится с Ридом еще раз, одного из них больше никогда не найдут. Остается надеяться, что к этому моменту он сам будет далеко от Индонезии, чтобы ему не пришлось потом описывать это в отчете.

— Максимум, что я смогу, — поджечь тебе волосы, — злость пропадает так же внезапно, как появилась, и у Деванторы снова скучающе-светский тон. — Хана причесочке, но ради родины можно и потерпеть, правильно? «В синем с россыпью звезд полосатый наш флаг»!

По долгу службы Арройо встречался с уймой отморозков, но самой жуткой категорией всегда оставались те, кого при должном разбирательстве отправляли не в тюрьму, а в психиатрическую клинику. Судя по досье Деванторы, никто никогда не хотел должным образом с ним разбираться. Здравого в нем было только…

— Тошнит меня от американцев. Ну, что там по моей сигаретке?

… Да ничего в нем здравого не было.

А может быть, это все клоунада. Или нет? Говорить с Деванторой — как стоять на балансире или вслепую вести машину.

Впрочем, Арройо все равно держится так, будто бы внутри этой комнаты за последние пять минут не случалось ничего, кроме взаимно приятных шуток, и не торопясь встает.

В пачке еще половина плюс пластмассовая зажигалка. Вкладывая Деванторе в зубы сигарету и поджигая ее, Арройо думает, что, будь его воля, он бы и на метр к нему не приблизился. Но это жертва на алтарь призрачной возможности, что Девантора решит пооткровенничать. Первая, но не факт, что последняя.

— Итак, — говорит он, когда Девантора с наслаждением делает первую затяжку. — У меня есть пара вопросов. Буду крайне благодарен, если вы пойдете на контакт.

Девантора вытягивает ноги, сверкая грязными босыми пятками, и впритык смотрит на Арройо, сильно затягиваясь. Когда он так втягивает щеки, его лицо совсем перестает быть человеческим.

— Надо же, нормальное курево. Я думал, ты подсунешь мне какой-нибудь «Кэптан Блэк», — задумчиво глядя на сигарету в своих пальцах, говорит Девантора. — Я даже сказал себе: эй, Девантора, если этот парень даст тебе «Кэптан Блэк», это вонючее дерьмо, да еще и с вишней, — проломи ему кадык! А ты вон… нормальный парень, оказывается.

Он делает еще одну затяжку и весело смотрит на него снизу вверх:

— Оглашай свои вопросики, Эдди. Я слушаю.

* * *

Где-то между очередной попыткой найти радиоволну, с которой бы его не кумарило, и что-то съестное в машине Салима Рид замечает движение. Сперва темную фигуру: она мелькает в пустых окнах недостроенного лестничного пролета, потом мелькает еще раз — ниже, потом снова, а следом фигура вылетает на улицу и оказывается Кирихарой.

Рид на секунду откидывается в кресле, приготовившись наблюдать, но Кирихара не останавливается ни позвонить, ни подышать, ни покурить. Вылетев из-под плешивого козырька над выбитой парадной дверью, он только набирает скорость — и последние пару метров до лазурного «Пежо» он бежит.

Звонок от Нирманы застает его выезжающим из-под сени листвы. Рид быстро жмет кнопку, чтобы не отвлекаться. Кирихара садится за руль лазурного «Пежо» и трогается с места.

— Красная тревога, — сообщает Нирмана.

— Салим заметил пропажу?

— Нет, я сама сдала тебя с потрохами. Сказала, что одного Деванторы тебе оказалось мало — и ты решил прихватить тачку.

Рид думает отшутиться: ага, мы с моими друзьями Торой и Бо, обняв чемодан с оттисками, отправляемся в дорожное приключение по Яве, — но Нирмана, не выдерживая драматической паузы, говорит:

— Епископа интересует, где ты.

Нет, ну раз епископа…

— Преследую мальчишку.

— Какого? — на линии раздается шум, врывается злобный голос Салима, и Нирмана рявкает, убрав трубку от лица: «Заткнись!» — а потом таким же спокойным буддистским тоном продолжает: — Какого мальчишку?

— Ну, помнишь, две ноги, две руки, одна дыра в моем плече.

— Ты поехал охотиться на Службу? — не впечатлившись, спрашивает она, зато на заднем плане отчетливо слышится голос Салима: «Он ЧТО?!»

Что-то это здорово Риду напоминает.

— Нет, думаю, я нашел ребят, которые спиздили Девантору. А заодно нашел и Службу, — наконец-то признается он.

Вывод, конечно, навскидочный — все-таки он не успевает увидеть Девантору, машущего ему через окошко, — но отменная интуиция, результат большого опыта, говорит ему, что он не промахнулся.

— Они заодно? — коротко спрашивает Нирмана.

— Черт их знает, — признается Рид. — Это Депок, второе шоссе, сейчас скину координаты. Кирихара отделился, я еду за ним. Собираюсь поболтать с ним по душам.

— Только давай без…

— Ой, да не буду я к нему приставать! — отмахивается Рид.

«Пежо» виднеется в конце дороги, на повороте перспектива делает его маленьким, как машинка Барби, и Рид решает поднажать. Тем временем Нирмана вздыхает:

— Я не об этом, — и голос у нее задолбанный-задолбанный. — Не убей его.

Рид несколько секунд молчит, обдумывая наказ, а потом ухмыляется:

— А вот этого уже не обещаю.

* * *

— Ого… Ну у тебя и запросы, служивый.

Девантора грустно и медленно растирает окурок о бетонный пол. Кроме этих слов, он ничего и не говорит — просто продолжает уничтожать бычок, пока фильтр не разваливается на волокна.

Предложить ему еще одну сигарету будет слишком навязчивой попыткой понравиться, так что Арройо, спустя несколько минут молчания, только подтягивает штанину повыше, перекидывая ногу на ногу, и говорит:

— Мне кажется, это не так уж и много. Просто расскажите кое-что из того, что вам известно, и…

— Эдди, Эдди, дружище, — хихикает Девантора, — не торопись так. Я же не говорил, что помогу тебе. Я так, полюбопытствовал, что тебе от меня нужно. — После смеха на его лице остается улыбка кладбищенского призрака, который толкнул сторожа в свежевыкопанную могилу.

— Даже несмотря на то, что я нормальный парень? — хмыкает Арройо.

— О, даже нормальным парням я не помогаю просто так.

Арройо не удивлен. Не уловив злости или нетерпения на его лице, Девантора шумно втягивает воздух через ноздри — то ли от разочарования, то ли из любопытства. Он всматривается в Арройо, как всматриваются школьные хулиганы в своих жертв, выискивая в них слабые места.

Ага, думает Арройо, которому не чужд черный юмор. Самые проницательные люди — дети и психи.

Наконец, будто все-таки выискав что-то на его лице и оставшись этим доволен, Девантора удовлетворенно откидывается спиной на стену. И говорит:

— С нормальными парнями я только заключаю сделки, Эдди.

Ну разумеется.

Ни одна сделка в Джакарте не заканчивается хорошо: ни сделка Бирч с Картелем, ни сделка агентов с Церковью, ни сделка Церкви и «Тигров», ничья и нигде. Заключать сделку с Деванторой Арройо не хочется: это все резко усложнит. Есть что-то аморальное в том, чтобы связать себя с ним договоренностями, но если быть до конца откровенным, то Арройо просто не хочется ждать подвоха еще с одной стороны.

— И чего же вы хотите? — с ленцой спрашивает он.

Тот смеется, разминая затекшее скованное запястье, и просит:

— Ой, да полно тебе, Эдди. Не нужно строить из себя крутого. Просто когда-нибудь, когда ты уже и думать об этом забудешь, я тебя кое о чем попрошу, а ты мне скажешь: «Да, дружище Тора». — Он замирает, как ящер, и утыкает в Арройо немигающий взгляд. — Что думаешь?

Арройо думает, что не удивится, если дружище Тора явится к нему лет эдак десять спустя и потребует его первенца.

— Честно? Я думаю, что вы предлагаете мне согласиться на кота в мешке.

— Нет, конечно нет! Ты получишь ответы, которые тебя устроят, обещаю. — Девантора облизывает губы и ухмыляется. — Эдди, ты пойми, это я соглашаюсь на кота в мешке: кто же знает, как хорошо ты поможешь мне, верно?

Никакой моральный груз ответственности перед «дружищем Торой» не запретит Арройо нарушить обещание в случае, если что-то пойдет не так. Никакие слова, произнесенные в этой комнате, никогда не будут занесены ни в один протокол. Да и заводить детей Арройо в ближайшее время не планировал.

Так что он изображает муки выбора, задумчивость, смирение и затем кивает:

— Допустим.

— Отлично, Эдди, отлично, — довольно посмеивается Девантора, которого ни одно из этих действий не провело, — это видно по его взгляду.

И это заставляет вспомнить о том, что люди, которые расстраивают его свежеиспеченного партнера, наверняка заканчивают располовиненными в канаве. Арройо хочет верить в то, что он знает, что делает.

— Тогда, раз мы договорились, — мягко возвращается он к сути дела. — Нам интересно, в чьем сейфе сейчас лежит оригинал оттисков. Кажется, вы хотели мне подсказать.

Девантора выдерживает длинную паузу, а потом прерывает молчание задорным, почти искренним хохотом.

— А я не знаю! — смеется он, потом радостно заявляет: — Раз и ты не знаешь, это хорошо! — А потом резко успокаивается. — У Картеля оттисков нет и не было. Босс был в ярости, когда понял это.

Пытаться понять, врет он или говорит правду, — бесполезная трата времени. Об этом предупреждали и Юда Ваххаб, и Бирч. Впрочем, Арройо и сам подозревал, что методы «поймай лжеца по морганию левым глазом» тут не сработают.

— Вам досталась подделка? — уточняет он.

— Ага, типа того. — Девантора улыбается. — Я сейчас в процессе улаживания этого недоразумения.

Он правда уверен в том, что вскоре сбежит отсюда. Арройо не первый раз встречается с психопатами, считающими, что им все по плечу, но конкретно этому психопату он почему-то верит. Ощущение, что Девантора может с корнем вырвать трубу, к которой прикован, возвращается.

— Триада клянется бандитскими принципами, что у них было четыре чемодана: три с говном, один с настоящими оттисками. Они заверяют, что правдоподобная подделка — не их рук дело. Я как раз хотел узнать, что, по их мнению, в твоем-нашем чемодане: говно или оттиски.

— Не доехал? — сочувственно спрашивает Арройо.

— Не доехал, — скалится Девантора. — Ну, ничего страшного. Небольшая заминка на самом деле. — И машет рукой. — Триаду можешь из своего списка вычеркивать. Церковь тоже. Подозреваю, подделка появилась на сцене, потому что с ней сбежал сладкий пупсик Эйдан Рид. Он же сбежал?

И сверкает глазами.

Впервые за разговор Арройо отчетливо понимает, что именно так сильно хочет услышать Девантора, — и Арройо не видит ничего плохого в том, чтобы его порадовать:

— Сбежал.

И Девантора разве что не расцветает.

— О, это замечательно. Очень-очень хорошо. Сегодня мой день, Эдди.

— Поздравляю вас, — задумчиво говорит Арройо, делает паузу, чтобы дать Деванторе время запустить все праздничные фейерверки, и продолжает: — Ни вы, ни Церковь, ни Триада. У кого еще были оттиски…

Вопрос риторический — ему всегда проще думать вслух, — но Девантора с готовностью подхватывает:

— Мне их привез мой Лукман, который сейчас так мило разрешил нам — тебе да мне, да мне с тобой — у него погостить…

Юда Ваххаб заверял, что: а) оттисков у них нет; б) если оттиски у них появятся, то при успехе их миссии США могут надеяться на более существенное сотрудничество с Индонезией. Исходя из той информации, что была у Арройо на руках, полицейские не врали. Хотя, конечно, нужно делать скидку на то, что это Джакарта — здесь врут все.

— Но мы оба знаем, что это не копы.

Арройо считает в уме. Не сходится. И он спрашивает напрямую:

— Тогда кто?

Девантора только мечтательно улыбается куда-то ему за плечо, зачесывая назад грязные, выцветшие почти до розового волосы.

— Церковь, Триада, Картель и копы вылетают. У Триады были настоящие, а затем — пуф! Испаряются. И подделки появляются уже у Лукмана. Возможно, сбой произошел в руках у последней, пока что неназванной, но хорошо нам с тобой известной стороны.

И снова хихикает, словно мультяшный бес:

— Тебе она известна чуть получше, Эдди.

— К чему ты ведешь? Не понимаю, — спокойно качая головой, говорит Арройо, поддаваясь течению разговора и переходя на «ты».

Девантора подается вперед, и цепь на его наручниках резко натягивается, когда он наклоняется до упора. Он секунду буравит Арройо глазами-иголками, а потом оскаливается:

— Врешь.

* * *

— А по вечерам отличник превращается в оторву? — цыкает Рид, выглядывая Кирихару в боковых окнах автобуса.

Машину приходится бросить чуть ли не на дороге, но Рид не обращает на это внимания: пусть Салим сам ее забирает со штрафстоянки, ему плевать. Дорога оказывается перекрыта из-за той самой свадьбы, о которой гудели на всех радиочастотах последние несколько дней. Риду кажется, что боги пытались его предупредить, но нет, он сунул беруши в уши и к пророчествам с неба был глух. Теперь вот мучается.

Он хлопает дверцей и перебегает улицу, стараясь не выпустить из виду белобрысый затылок. Кирихара еще несколько кварталов назад пересаживается на автобус, но эта остановка — на ближайшие несколько часов конечная, так что ему тоже приходится выйти.

Дальше людей становится столько, что, пытаясь избежать столкновения с коляской, он чуть не сбивает идущую ему навстречу парочку.

Ближе к повороту направо вилять в толпе становится практически невыносимо. Когда Кирихара скрывается за углом, Рид срывается на бег, чувствуя себя регбистом, обходящим атакующих вражеской команды, а за углом его ждет неприятное открытие.

Сотни, тысячи людей — потная толпа, все в пестрых шмотках, с телефонами в руках. Люди заполоняют обочины по обе стороны от дороги. Рид ныряет в этот разноцветный океан, сцепив зубы. Справа прет сладкими духами, слева — табаком, справа кто-то ругается на индонезийском, слева — признается в любви на английском, а нужная Риду макушка мелькает целью в нескольких метрах. Мелькает — а потом снова исчезает.

— Смотри, куда прешь, — раздраженно пихают его в бок, но Рид даже на боль не обращает внимания.

Его выносит потоком к ограждению, Кирихара все больше отдаляется. Рид проверяет пистолет. На месте.

Перепрыгивая оброненное кем-то растаявшее мороженое на асфальте, он перебирает мысли в голове: что происходит? куда он направляется? Так спешит, потому что заметил слежку? Ну, не то чтобы Рид скрывался, конечно, но а вдруг у этого есть еще какая-то причина?

На секунду Кирихару загораживает широченная спина, коронованная головой в полосатой кепке. Когда Кирихара показывается в толпе снова, Рид видит уже не макушку, а настороженный и почти напуганный взгляд. Ну что ж, привет.

— Давно не виделись, — одними губами здоровается он.

Следом скалится. Кирихара быстрый и зашуганный, словно взмыленная лань на «Нешнл географик». Внутри этой метафоры Риду суждено быть кем-то клыкастым и хищным, и, ускоряя шаг, он принимает свою участь покорно и не без удовольствия. Пора, пора, пора. Не догонит сейчас — не догонит совсем.

Закатное солнце выходит из-за облака. Рид щурится, продолжая быстро двигаться сквозь толпу. Багровым бликует в глаза все: телефоны, линзы фотоаппаратов, очки, а еще блестящий капот выезжающего на улицу белого лимузина. Подгоняемый охотничьим азартом, он принимается толкаться.

В дальнем конце толпа начинает ликовать. Волна ликования разбивается о Кирихару, как о волнорез. Он замирает в нескольких метрах. Рид видит: еще чуть-чуть, и вот цель — добыча — будет рядом и он сможет — вгрызться ей в глотку — схватить ее за рукав. Он боком проходит между радостно визжащих школьниц, отпихивает едва не облившего его колой мужика, ныряет под селфи-палку в руках влюбленной парочки, фотографирующей себя на фоне кортежа, обходит туристов — расстояние сокращается. Рид шипит, когда кто-то толкает его в раненое плечо. Он все ближе, и ближе, и ближе.

В попытке уйти Кирихара чуть не бросается на дорогу, под колеса охранному кортежу, — и вот тогда Рид хватает его за рубашку. Для верности отпускает и тут же перехватывает поперек живота.

Напряженное тело, рваное дыхание. Кирихара замирает и не двигается.

Рид коротко улыбается смуглым лицам, составляющим полицейский кордон на краю тротуара, и упирает подбородок в плечо Кирихаре, делая вид, что они обычная обнимающаяся пара в толпе. Если бы у Кирихары получилось ускользнуть, праздничная процессия разделила бы их намертво, да вот только у него не получается.

— А вот и ты, — восстанавливая дыхание, хрипит Рид. — Помнится, мы с тобой не закончили.

— Разве? — шипит Кирихара в ответ и ударяет его локтем, но удар этот настолько простой и ожидаемый, что Рид вовремя напрягает пресс. — У меня с вами нет никаких незаконченных дел.

Рид перехватывает его покрепче — так, чтобы отпало любое желание брыкаться, — и хмыкает в ухо:

— Придумай что получше.

Толпа хлопает, девчонки радостно верещат, кто-то рядом прыгает, задевая Рида рукой, и тут же извиняется.

— Мне кажется, я уже выучил весь твой «не-твое-дело» словарик наизусть, — негромко говорит он рядом с ухом Кирихары, пока они оба смотрят на полицейских-мотоциклистов, прокладывающих кортежу дорогу. — Куда бежишь? Что новенького? С кем дружил, пока меня не было?

Кирихара молчит: видимо, пытается понять, как Рид на него вышел и что именно он знает; как ему ответить так, чтобы не выдать себя с потрохами; или не отвечать ему ничего; или…

— Уютное у вас новое гнездышко, да? — мурлычет Рид, придерживая его, чтобы он не дернулся в сторону. Живот под рукой глубоко вздымается и опускается. — Прикольный экстерьерчик. Живописненько.

Не самые неприятные объятия в его жизни, если честно. Бесил бы его еще Кирихара поменьше — цены бы этим объятиям не было.

— Вы, кажется, просто помешались на мне, — шипит тот, но тут же затыкается, когда Рид проводит открытой ладонью по животу до ремня.

Посмотрите, просто загляденье. А какой смелый был.

— Ты так думаешь? — насмешливо шепчет Рид, а потом продолжает: — Ладно, ты прав! Все никак не забуду, как ты меня чуть не прикончил, — шепот, как слышится Риду, получается медитативный. И еще немножко злой. Злее, чем он планировал.

И эта злость — веселая, искристая, говорливая — заставляет его тут же добавить:

— Ах да, дважды.

Кирихара напрягается так, что плечи у него становятся каменными — утыкаться в них подбородком становится совсем неуютно.

— Я… — начинает он, но не договаривает, и возникшую между ними тишину заполняет людской праздничный гомон.

Ну что «я»? Давай, Рид так сильно соскучился по блеянию! Но Кирихара молчит. Он молчит, и Риду кажется, что он даже сквозь радостную какофонию может услышать, как гудят от натуги его мозги.

— Что, закончились оправдания? — с деланым сочувствием подсказывает Рид и подмигивает девчонке, которая слишком долго на них смотрит. Та стесняется и отворачивается.

В толпе они, обнимающиеся, привлекают внимание. Больше будут привлекать, только если Рид решит от греха подальше застрелить Кирихару прямо тут.

— В этот раз обойдемся без моей любимой истории про «у меня был приказ»?

Кирихара в ответ сдавленным голосом спрашивает:

— Что вам от меня нужно?

Если бы Рид сам знал — помимо очевидного, — то с радостью бы ему ответил. А пока что:

— Ответы, господин агент, — говорит он, — мне нужны ответы.

Кирихара судорожно вдыхает: Рид чувствует, как от напряжения подрагивают его мышцы. И если бы у него осталось хоть немного сочувствия к этому пацану, он бы обязательно… Мысль он додумать не успевает. Кирихара резко подается назад. Следующее, что чувствует Рид, — это как скула звенит от боли.

Кирихара вырывается из хватки, и его затылок — тот самый, которым он от души стукнул Рида по лицу, — быстро пропадает в толпе.

Рид чертыхается. Что может быть хуже, чем почти победить, почти получить ответы или почти поймать.

Он срывается с места, расталкивая людей рукой. И уже без разницы, кого он отпихивает и кого роняет. Кирихара бежит впереди, оборачивается через каждые три шага, то теряется в толпе, то выныривает из этого моря голов, — и Рид гонится за ним что есть мочи… Пока неожиданно не теряет из вида. Мозг действует быстро: он крутит головой в поисках возвышения, быстро проделывает себе путь к крыльцу какого-то магазина, взбирается по ступенькам. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кирихара сворачивает куда-то направо. Рид перемахивает через ограждение, чуть не подворачивает ногу, но не останавливается.

Нирмана отправляет его в город с двумя монашескими заповедями: не приставать и не убивать.

Рид бы, возможно, нарушил обе.

На узкой улочке тоже встречаются люди, но к следующему повороту их становится меньше. Он вытягивает шею, потом подпрыгивает, чтобы увидеть, как Кирихара пропадает за углом. Толпа редеет. Пульс стучит в ушах. Рид тяжело дышит — и непонятно, от нетерпения или от бега.

Они углубляются в переулки. Кирихара вообще знает, куда несется? Или Рид ему — вот досада — настолько не нравится?

— Почему ты убегаешь? — смеется он во весь голос. — Я думал, у нас взаимная симпатия!

В голове рождается мысль, что, возможно, он уже говорил что-то в таком духе: дней пять назад, когда Кирихара то растягивал губы в насмешливой ухмылке, то ханжески отворачивался. Когда хотелось привлекать его внимание и выводить его из себя.

— Мы же так нравились друг другу! — И собственный хохот кажется Риду злым.

Еще один поворот. Эта улица уже длиннее. Здесь он мог бы остановиться, прицелиться и пустить пулю Кирихаре в ногу, а потом уже не спеша подойти и поговорить по душам.

Что-то в духе: «Знаешь, сколько людей я покалечил, пытаясь тебя догнать?», «Знаешь, мне все же было чертовски обидно, когда ты кинул меня подыхать, хотя я разбивался ради тебя в лепешку», «Знаешь, у меня осталась еще одна рука, которую ты мог бы прострелить» и «Знаешь, а ведь могли бы целоваться!».

Но Рид решает просто поднажать. Кирихара не спортсмен. Он худой как жердь, с выпирающими косточками, почти без мышц. Как его вообще взяли в правительственную службу?

Рид перепрыгивает опрокинутый на землю мусорный бак.

Между ними остается всего пара метров. Догнать Кирихару правда не составляет никакой проблемы. Даже не приходится делать финальный рывок и опрокидывать его на землю, хотя Рид был бы не прочь.

— А ну стоять! — рявкает он, хватает его за руку и с силой дергает на себя.

Кирихара разворачивается и бьет его по запястью. Отшатывается назад, пятится, почти разворачивается, чтобы бежать дальше, но Рид с силой пихает его плечом к стене и хватает за рубашку.

— Стой, Лола, стой, — скалится он.

У Кирихары глаза круглые, лицо раскраснелось, а губы сухие на вид; он часто дышит. Горячий воздух достигает лица Рида.

— Куда же ты так рванул? — с нежностью спрашивает он. — Расскажи-ка мне.

— Вы думаете, это ваше дело? — спрашивает в ответ.

Кирихара сжимает рот в тонкую линию, зло щурится и с силой стискивает запястье Рида. Рукой не пошевелить, конечно, но, милый, это даже не больно.

— Поосторожнее с тем, кто с радостью бы тебя пристрелил, — прямо говорит он.

— Ох, а я думал, что нравлюсь вам, — Кирихара патетично приподнимает брови с видом «Какая досада!» и некрасиво кривит лицо: дескать, а что же такое приключилось, что вы ко мне остыли?

Рид с силой встряхивает его — да так, что тот ударяется головой о кирпичную кладку, — и улыбается ему, будто бы пошутил шутку, которая не настолько смешная, насколько ему кажется.

Ни хрена, ни хре-на не смешная.

— Так и было, — тянет Рид, запихивая злость как можно глубже. — А потом у нас с тобой кое-что приключилось. Но мы это уже обсуждали и пришли к тому, что тебе совершенно не жаль.

Судя по лицу Кирихары, по спавшей ухмылке и морщинам вокруг глаз, он хочет сказать что-то другое, но поганым ртом все равно выдает:

— Если вы хотели меня пристрелить, почему не пристрелили там, на заводе?

На этот раз это Рид оставляет его без ответа.

— В толпе тоже могли бы. Прямо под носом у полиции. Что вас остановило?

— А у тебя сегодня в планах помереть, — нехорошо улыбаясь, отвечает Рид, — я так погляжу.

Он утыкает пистолет пацану под подбородок — прямо туда, где бьется пульс. Кирихара неровно дышит, а между ними нет расстояния вытянутой руки, — и Рид видит, как расширяются его зрачки, когда он выпаливает:

— Тогда стреляйте! — отчаянно и очень глупо. — Стреляйте наконец, а не требуйте от меня извинений!

Рид ощущает подкатывающую к горлу злобу:

— Да мне на хер не уперлись твои извинения, сопляк.

— Ну тогда давайте, Рид, — взвинченно продолжает Кирихара. — Вперед. Я безоружен, а драться не умею. Здесь никого нет, — он почти брыкается, и Риду приходится второй рукой вжать его в стену, чтобы случайно не размозжить его мозги о кирпичную кладку. — Просто нажмите на спусковой крючок и вернитесь в свой чокнутый мир головорезов!

Какие мы, блять, эмоциональные.

— Я подумаю над этим, — обрывает его Рид. — А теперь прекрати истерику и дай мне те ответы, которые мне нужны. Когда вы успели снюхаться с Перети?

А затем Кирихара делает то, чего не ожидаешь от человека, у которого пистолет под горлом: он смеется так, что дуло глубоко впивается ему в подбородок. Смех у него надрывный: так смеются люди на грани нервного срыва. Это почти обескураживает — Рид чувствует, как его уверенность в том, что происходит, дает трещину.

— Перети, — выдыхает он, смаргивая слезы, выступившие на глазах за стеклами очков. — Вы знаете, кто такой Перети, Рид?

— Мы оба знаем, кто такой Перети, — щурится Рид. — И я все думал, как так получилось, что Картель считает, что это я спер их супервайзера. А теперь я узнаю, что вы с ним заодно, и, знаешь, все встает на свои места. Не твоя ли уж была идейка?

Кирихара почти улыбается:

— Нет, это их собственная. Подставить вас — нет ничего проще, верно? — Он будто снова готов истерически рассмеяться. — Вы всем поднасрали в этом городе. И своим, и чужим.

Рид больнее вжимает пистолет ему в подбородок, заставляя задрать голову:

— А ты больно честный стал, да?

Но Кирихара его будто не слышит:

— Перети и его люди — не преступники, — продолжает говорить он, глядя вверх. — Они проводят операцию под прикрытием. — И снова коротко смеется. — Индонезийская особая полиция, слышали о такой?

И все встает на свои места. Действительно. Вот оно. Вот на что это было похоже — на полицейскую операцию, а не на бандитские разборки. Рид лихорадочно соображает, складывая остальные детали пазла. Он ослабляет хватку, позволяя Кирихаре опустить подбородок, и задается все новыми и новыми вопросами. Если Перети — коп… получается…

— А что может быть лучше для государственных агентов, чем объединиться с органами? — выдыхает Кирихара. — Бирч сорвала джекпот. А вас подставили. И даже не я.

И снова выдает нервный смешок.

— И даже не ты, — медленно повторяет Рид.

Зачем ты мне это рассказал? Зачем сдаешь и своих, и других агентов? Опять спасаешь свою шкуру за счет чужих жизней?

— Ну что вы смотрите, — кривится Кирихара ему в глаза, — что вы, блять, смотрите! Как будто я вам что-то должен! Как будто я… Черт, ваша цель — оттиски, а не я, чего вы от меня хотите?!

Здесь я бы уже поспорил.

— Я не тот, за кого вы меня принимали? Ну простите. Я трус? Да, я в курсе! — Ему не хватает воздуха. — И мы ничего не можем с этим поделать! Так что или уберите пистолет, или стреляйте, черт вас дери!

Рид продолжает держать пистолет прямо у него под горлом, не двигаясь с места. Их взгляды припаяны друг к другу, и Риду кажется, что он, возможно… Под аккомпанемент его мыслей Кирихара медленно поднимает руку.

— Я слишком устал от этого. — Он болезненно кривится. — Я… я на такое не подписывался. Это не моя работа. Я не умею… так.

И кладет пальцы на ладонь Рида, сжимающую пистолет.

— Почему я вообще должен… Я даже не собирался… — беспорядочно выдыхает он.

Рид позволяет ему взять себя за руку и отвести пистолет. Они вдвоем медленно опускают его, и он остается внизу, сжатый обеими ладонями.

— Я просто хочу выпутаться из этого дерьма и вернуться домой.

Эта честность на его лице немного… бьет под дых. Рид видит: разбитый, уставший, испуганный до той степени, что уже перестал бояться, Кирихара в шаге от того, чтобы сползти по стенке.

А потом он говорит:

— Извините.

И Рид успевает вовремя отскочить, прежде чем дуло его собственного пистолета уперлось бы ему в живот.

* * *

Арройо заинтересован в том, чтобы Девантора продолжал говорить. И даже не потому, что у него такой сладкий и приятный голос: голос Деванторы звучит как скрип тормозного пути старого паровоза. А вот в голове у Деванторы живут интригующие инсайды. Ты никогда не можешь знать: скажет он вопиющую ересь, начнет травить любимый анекдот или поделится правдой, — но, пока существует вероятность, что он выдаст что-то полезное, он должен продолжать говорить.

— Ты ведь сейчас подумал об этом, — улыбается Девантора. — О том, что это один из вас.

Важно только не дать ему запудрить себе мозги.

Благо Бирч знала, кого к нему посылать.

Повисает пауза: эту паузу Арройо тратит на то, чтобы закурить, а Девантора ждет. Деванторе будто бы и не очень надо узнать, как срабатывает его провокация: он насвистывает, разглядывая собственные грязные ноги и поигрывая ступнями. Потом радостно заявляет:

— Может, это даже ты.

Арройо возражает:

— Нелогично.

— Правда! — Девантора чешет нос. — Ну, или ты преследуешь какие-то другие цели, придя сюда, Эдди?

Арройо смотрит на него долгим взглядом. Кажется, он понимает, почему Басир так держится за него: извилины Деванторы работают шизоидно и раскидисто, во всех направлениях. Даже жаль, что у них не выйдет толком посотрудничать.

— У меня одна цель — найти настоящие оттиски. И было бы забавно, — соглашается Арройо, — поиграть с тобой в лживую почемучку и поспрашивать то, что уже и так знаю, но… Не тот случай. К сожалению. Хотя идея красивая.

Потому что да, Арройо знает про себя: зачастую он выглядит подозрительно. А еще знает: что-что, а предавать Службу он не намерен. Может, и не патриотизм — причина его преданности (он не Эйс), но хорошо выполнять свою работу можно и не обматываясь звездным флагом. Ему не нравятся идеалы — ему скорее нравится сам концепт.

Тем не менее логику в словах Деванторы он видит. Больше того, чувствует. Ощущение схоже с игрой в маджонг, когда тебе удается наконец отыскать две одинаковые кости — вот одна, вот вторая, под самым твоим носом.

Девантора, наблюдая за тем, как Арройо складывает дважды два, радостно хлопает себя по колену.

— Вот оно, Эдди! Вот оно! Теперь ты тоже видишь, да?

* * *

Кирихара отпрыгивает в сторону так резво, будто и не он только что тут откровенничал. Между ними появляется буфер из нескольких шагов, обещающий ему безопасность, и Рид почти восхищается.

— Ну ты и ублюдок, — смеется он, слегка успокаиваясь, пока Кирихара в него целится.

— Это слишком грубо, — выдыхает Кирихара. — Давайте быть вежливыми.

Сукин ты сын, сукин ты невозможный сын!

На лице у невозможного сукиного сына — не торжество, а сосредоточенность и затаенная просьба. «Не приближайтесь» — читается на его симпатичной блядской роже. «Я не убийца».

Да, ты не убийца. Слишком кишка тонка.

Тем не менее Рид чувствует: парень загнан в угол и может выстрелить. Он вообще хорошо чувствует, когда люди готовы по нему стрелять.

— Перети и Бирч собираются не дать Басиру покинуть город, — сглатывает Кирихара. — Если он уедет, полиции никогда не удастся его достать. И Девантору похитили для того, чтобы оттянуть момент, когда оттиски выедут из города.

— Оттиски — фальшивка, — выплевывает Рид.

Кирихара идет боком, медленно, не сводя с него взгляда, будто думает, что стоит отвлечься — и Рид сразу что-то учудит. Правильно думает, в общем-то.

— И теперь они в курсе, — кивает Кирихара. — Но скоро они поймут, где настоящие. А теперь… дайте мне свой телефон.

— Телефон? — удивленно и зло хмыкает Рид. — Что еще тебе нужно? Моя одежда, сапоги и мотоцикл?

— Дайте телефон. Бросьте его мне, — с нажимом повторяет Кирихара. — Иначе я выстрелю.

— О да, ты можешь, — насмешливо выплевывает Рид, указывая подбородком в сторону собственного простреленного плеча.

Убивать его Кирихара действительно не станет — слишком боится запачкаться, но прострелить что-нибудь вполне в его духе.

Рид достает телефон и небрежно кидает Кирихаре, рассчитывая, что тот кинется ловить, — но тот на удивление ловко хватает его одной рукой, не прекращая целиться в Рида. И, убирая его в карман, снова двумя руками берется за пистолет:

— Не принимайте это на свой счет.

И близко к сердцу? О нет-нет, Рид не принимает. Просто говорит:

— В следующий раз, когда мы встретимся, я вышибу тебе мозги.

— Попытаетесь, — поправляет Кирихара, а потом серьезно кивает. — Да. Я знаю.

Он спиной идет вперед, Рид медленно отходит назад. Они расходятся в противоположные концы переулка, и Кирихара срывается с места, не сказав ни слова.

— Беги, беги, — говорит Рид пустоте. — Только это ты и умеешь.

* * *

— Хочешь послушать что-нибудь еще, м-м? Нет? О, тогда перейдем ко второй части сделки, — скрипучим голосом провозглашает Девантора, напуская тумана.

Он шустро оглядывает Арройо с головы до пят, прикидывая, какую выгоду можно извлечь из его телес, и приходится на всякий случай его предупредить:

— Кстати говоря, я не стану тебя выпускать.

— Эдди, ты же меня знаешь. Я люблю догадываться обо всем сам. И проблемы свои решать тоже сам.

Он поднимается со стула. Нужно как можно быстрее переговорить с Бирч, тут в принципе он закончил.

— Тогда что? — Арройо в последний раз затягивается, прежде чем растоптать окурок.

— Стой-стой, я думаю…

Арройо может дать ему пару секунд — на большее у него времени нет. Но Деванторе, чтобы придумать план побега — в этом Арройо уверен, — хватает и этого.

— Знаешь, — заговорщицки подмигивает он, — а оставь-ка ты мне свои сигареты.

Глава 15

Камера хранения номер пятьсот восемьдесят три.

Пятый шкаф, третий ряд по горизонтали, восемнадцатый ящик слева.

Он поворачивает ключ, набирает четырехзначный код, долго хранившийся в памяти. Одобрительно пищит электрозамок, щелкает дверца.

Он тянет ее на себя.

Достает из глубины сумку.

Самый обыкновенный потертый «Адидас»: небольшая, словно для спортивной формы, черно-белая, с длинными лямками. В паре мест торчат нитки. Не тяжелая, но увесистая.

Еще бы, когда внутри тридцать четыре железные пластины.

Он закрывает дверцу, та снова пищит. Оставляет ключ на охране. Платит наличными в терминале оплаты хранения, низко натягивая кепку. Получает квитанцию.

Аэропорт перед ним — вечерний, почти ночной, но, как и все аэропорты в любое время суток, оживленный. Аэропорт его не замечает. Не раздается сирена, не бежит охрана, не подъезжает полицейский фургон, и оттуда не выбегают люди с автоматами.

Кирихара нервно вздыхает, натягивает кепку еще ниже, поправляет лямку сумки на плече и движется в сторону того терминала, откуда пришел.

Он знает, почему подсознательно ждет какой-то подставы. Не всякие нервы справятся с тем, что происходило в Джакарте в течение последней недели, — и нервы Кирихары, если честно, на последнем издыхании. Сейчас любой резкий звук действует на его нейроны, как хренова дефибрилляция, — разряд тока прямо в спинной мозг. Кирихаре это не нравится.

Нервничать — не нравится. Опасаться пуль в спину — не нравится. Быть в постоянной опасности — не нравится.

В общем-то, в Джакарте ему ничего не нравится.

Неудачный вышел уик-энд.

Толпа вокруг — иностранцы, местные, прилетевшие, улетающие, группы туристов, персонал аэропорта, грузчики, работники дьюти-фри и местных кафе — поглощает его. Кто обратит внимание на высокого парня в джинсах, кепке и серой ветровке с наброшенным поверх капюшоном и спортивной сумкой в руках? Да, лицо в синяках, да, губы разбиты, но застегнутая до подбородка ветровка должна помочь скрыть хоть что-то.

Он даже очки снял. Пришлось достать из кошелька линзы, которые он всегда ненавидел и просто носил с собой на непредвиденный случай. Сейчас чем незаметнее, тем лучше.

А то, судя по тому, как легко каждый раз его отслеживает Эйдан Рид, Кирихаре стоит тщательнее задумываться о своих навыках избегания слежки. Конечно, может быть, это какое-то криминальное охотничье чутье… А может, сильнейшее желание его, Кирихару, убить делает из Рида охотника… но в любом случае лучше надеть линзы, чем очки.

Вспоминая гонку посреди свадебного кутежа, Кирихара вздрагивает и ускоряет шаг. Заставить себя не думать он даже не пытается: пробовал, потом еще раз пробовал — и так до посинения. Привычный метод «если игнорируешь — оно не существует» в этой ситуации не работает. Не с этим человеком. Не в этом городе.

Так что Кирихара думает — и то, о чем он думает, ему не нравится тоже.

Если говорить о вещах, которые здесь бесят, то нужно начать с себя. Никто здесь не выводит его из себя больше, чем он сам. До зубовного скрежета, до желания себе же вмазать — и это учитывая, что к любому физическому насилию Кирихара относится с ярым нежеланием в нем участвовать.

Ну кто его просил быть добровольцем в операции с Хамайма-Тауэр?

Как он вообще повелся на эту идиотскую провокацию и дал затащить себя на семидесятый этаж, полный людей с оружием? Как можно быть, черт возьми, таким недальновидным дураком — как, как, как?!

Тогда у него не было времени думать об этом: нужно было бежать быстрее и не поймать пулю в темноте. Сейчас, оглядываясь назад, Кирихара не понимает. Он помнит насмешливый взгляд, помнит снисходительную ухмылку, помнит игривое пренебрежение, помнит накатившее волной желание показывать и доказывать.

От этих воспоминаний становится стыдно.

Что он, стрелявший только из учебного оружия, собрался доказывать? Кому? Зачем? Он сунулся в абсолютно бесполезную, зато смертельно опасную акцию, и ведь он-то знал, что даже если в сейфе Басира и лежат оттиски, то они никак не могут быть настоящими.

Потому что настоящие — в сумке, висящей на его плече.

— Индонезийские сувениры! Самые низкие цены! — расхаживает с листовками мальчишка у правой стены огромного терминала. Он сует глянцевый листок Кирихаре, и тот машинально хватает его, а спустя мгновение комкает жесткую бумагу в руке.

Самое ужасное, что ответы он прекрасно знает. И что, и кому, и даже зачем.

— Извините, — чуть не врезавшись в кого-то, бормочет Кирихара и делает шаг в сторону не останавливаясь.

И его не смущало бы, если бы это смятение было вызвано лишь желанием Рида его прикончить. Кирихара не планировал уходить из жизни так быстро и — господи упаси — здесь, на этом проклятом острове. Перспектива быть застреленным его не прельщала, спасибо, он как-нибудь обойдется без экстремального туризма. И тем не менее — речь шла не только об этом. И тем не менее — его здравомыслие делилось на два, когда рядом оказывался Эйдан Рид. Сердце заходилось где-то в горле, внутри все стягивалось в тугую пружину, в голове клубилось, заглушая голос разума. И действовать приходилось так, как Кирихара никогда не делал и не привык.

И чтобы поспеть, приходилось действовать так, как Кирихара не привык.

На чистых инстинктах.

И его натуру, логическую, рациональную, привыкшую к движению по оптимальной траектории из пункта А в пункт Б, это пугало до оторопи.

В этом сумасшедшем городе он, похоже, и сам начинает сходить с у…

И именно в этот момент раздается выстрел.

* * *

— Ослушался приказа.

О, да ладно!

— Угнал мою машину.

Не угнал, а одолжил.

— Потерял пацана.

Ну хорошо, косяки случаются, с кем не бывает?

— Вытряс душу из моих людей!

Большое дело!

— Поцарапал мою машину.

Так, а это уже занудство.

— И все это — не успело пройти и суток, как мы стрелялись с Картелем! Вот объясни мне, просто объясни. — Салим отчаянно растопыривает ладонь и трясет рукой. — Как все это приходит тебе в голову? Чем ты думаешь, когда творишь херню?

Доктор — престарелая пакистанка, у которой он уже побывал давно, когда выбрался из плена, и недавно, когда ему прострелили руку, — смотрит на них скептически и качает головой. Ее помощница, молодая хорошенькая индонезийка, кружится юлой по просторному помещению, принося то полотенце, то бинты, то щипцы: швы на плече ожидаемо разошлись. Рид ей подмигивает — благо ни один глаз пока не заплыл, — и та заливается краской.

— Не игнорируй меня! — Салим с силой пинает его по ноге.

— Ай! Да ты обалдел! — вскидывает ногу Рид, прижимая к себе колено, и от этого ребра возмущенно начинают ныть. — Бл-и-и-ин… Док, выведите его отсюда! Он мешает моему выздоровлению!

— Ты взял без спросу мою тачку, а я еще и обалдел?

— Я жертва! Жерт-ва! Хватит на меня кричать!

— Не делай такой щенячий вид, ты не Боргес, у тебя не прокатит!

— Да какой из тебя священник, когда у тебя сердца нет!

— Какой из тебя человек разумный, когда у тебя нет мозгов!

— Я вас сейчас обоих выведу, — спокойно замечает доктор, накидывая на Рида со спины платок. Старый, в котором он должен был бережно носить руку, слетел где-то в толпе, пока он гнался за Кирихарой.

Старушка обходит Рида и сгибает — он морщится — его локоть, устраивая тот в повязке.

— У меня есть мозги, — после заминки отвечает он, следя за врачебными манипуляциями. — И не надо нас выгонять, тетушка. — Он улыбается ей самой очаровательной из своих улыбок. На пакистанку не действует. — Мы сами уйдем.

Та кивает, доставая из стеклянных ящиков комода маленький тюбик, выдавливает себе на руку прозрачный гель и аккуратно, сухими пальцами принимается втирать ему в щеку.

— Конечно, уйдете, — говорит. — Насовсем у меня остаются только те, кто никуда больше не уйдет. Как ты умудрился снова открыть рану на лице, мальчик?

— Ты дважды огреб от пацана, который даже стрелять толком не умеет, — добавляет Салим тоном, которым обычно ставят неутешительный диагноз. — Непохоже на человека с мозгами.

— А ты, священник, чуть не сломал гипс о своего послушника, — замечает доктор. Рид переводит взгляд «ну-ка, ну-ка» на тут же захлопнувшего рот Салима. — Да так, что почти получил еще один перелом.

Смотри в глаза, Салим. Смотри прямо в глаза и понимай, сколько шуточек на этот счет тебя ждет, наш ты человек с мозгами.

— Ты, белый, — доктор пихает ему в руку тюбик. — Мажь каждые два часа, иначе останется шрам. А теперь идите. — Она машет рукой в сторону двери. Рид поправляет повязку на руке, благодарит и встает.

Девочка-ассистентка звонко спрашивает, заинтересованно и смущенно стреляя в него глазами:

— Вам вызвать машину?

— Спасибо, мы дойдем пешком, — вежливо отказывает Салим и подталкивает Рида к выходу.

Рид хохочет, стоит им только оказаться на улице:

— Ты что, побил Андрея гипсом?

Салим мрачнеет и не отвечает, только достает сигарету и закуривает. На нем разрезанная с одной стороны футболка и мешковатые штаны размера на три больше, но подвернутые и крепко затянутые ремнем.

Его загипсованная рука тоже подвязана, и со стороны они смотрятся теперь как два Одноруких Джо: у Рида — левая, у Салима — правая.

Дым прикуренной сигареты попадает Риду в нос, и он чихает, потом стонет: лицо его не в том состоянии, чтобы выдерживать такие мышечные нагрузки.

— Значит, копы, — вздыхает Салим.

— Угу, — глубокомысленно — и устало — соглашается Рид. Все, что он мог сообщить, уже сообщил, пока его снова зашивали.

Они медленно — в основном из-за Рида — идут вдоль узкой улицы с двухэтажными темно-синими домами с традиционной для Джакарты красной черепицей. В основном гости между улицами тут передвигаются на машинах, но иногда прогуляться пешком оказывается хорошей идеей. Район небольшой, здесь все на расстоянии пяти минут ходьбы.

— Слушай, объясни мне, — задумчиво говорит Салим. Рид слышит: ссора осталась в прошлом. — Я тебя знаю сколько, лет десять?

— Четырнадцать, эй, — оскорбляется Рид.

Салим игнорирует.

— И за все это время ты безрассудно бросался под пули всего пару раз. И то, если не изменяет мне память, в безвыходных ситуациях — все остальное время у тебя был какой-то план. Да, хреновый, да, не от мира сего, но он был.

Он поворачивается к нему и смотрит пытливым, тяжелым взглядом. Определенно не тот святой отец, которому хочется исповедоваться.

— Чего тебя сейчас-то так припекло?

До нужного им дома еще минут пять хода. Рид экстренно пытается придумать, как бы растянуть шутки, ерничество и переводы тем на все это время. И даже открывает рот.

— Даже не пытайся, — опережает его Салим. — Это не сработает.

Рид клацает челюстями.

— Ты мне кто, психоаналитик?

Показушная веселость с него слетает. Остаются усталость, давящая на плечи, тяжелая голова, ноющее тело, пульсирующая рука и глухая, колючая злость — в основном на самого себя. Он должен был просто отдать оттиски блядскому Кирихаре, а не… А не заводиться. Когда он успел так вляпаться и не заметить?

— Продолжай в том же тоне, — грубовато, но спокойно соглашается Салим, — и я прострелю тебе вторую руку.

Рид раздраженно, тяжело вздыхает и ускоряет шаг. Может, этот целитель мирских душ не догонит его на своих коротеньких ногах?

Салим догоняет его в два счета. Блин.

— Ты чего бесишься? — вздыхает он. — Ну спас мальчишку, ну объебался с благими намерениями, успокойся уже. Из них вообще знаешь куда дорожка выложена?

Рид ускоряет шаг еще больше.

Не будет он сейчас об этом говорить.

В следующий раз Салим нагоняет его у низких декоративных чугунных створок одного из домов, выделенных Церкви, и предлагает, поднимая на Рида взгляд:

— Может, тебе покурить?

— Я еле бросил, — отмахивается тот. — Сейчас вот точно не самое лучшее время начинать снова.

— А мне кажется, подходящее. Слушай, — он морщится, — я к тебе в душу лезть не собираюсь. Просто говорю…

Все самые хреновые реплики Салима всегда начинались с «просто говорю».

— Еще ни один твой роман не начинался нормально. И к тому же, — он вздыхает, — ни один из них и не заканчивался нормально. Дело, я думаю, в тебе, — спасибо, друг, — и в том, что ты начинаешь симпатизировать самым неподходящим для этого людям. Возможно, из-за этого тебя когда-нибудь и кокнут. В следующий раз, когда ты западешь на какую-нибудь дамочку или мужика откуда-нибудь из Интерпола, я напомню тебе об этом.

— Мы пригласим тебя на свадьбу, — поджимает губы Рид, поднимаясь по ступеням, — чтобы ты окосел от зависти.

— И еще, Рид…

Он оборачивается. Салим мрачно вздыхает, глядя на него снизу вверх, и вынимает сигарету изо рта:

— Не все вокруг похожи на тебя. Не всем легко дается то, что делаешь ты. У тебя золотые мозги, но из-за этого ты иногда забываешь… — Он задумчиво делает пасс рукой с сигаретой. — Мы, обычные люди, за тобой часто не поспеваем. Держи это в уме.

* * *

Возвращаясь к списку того, за что Кирихара открыто и совершенно искренне Джакарту терпеть не может.

Сразу после Эйдана Рида и собственного смятения, завязанного на этом имени, следующим пунктом шли перестрелки.

Именно об этом, чертыхаясь, думает Кирихара, буквально летя по скользкому полу в сторону выхода и сбивая на своем пути людей.

Вслед ему несутся пули и индонезийские проклятия.

Он не понимает этот диалект, но в том, что это именно проклятия, почти уверен. Что еще можно кричать вслед человеку, который заехал тебе по голове десятикилограммовой сумкой, набитой железом, ударил головой в нос и бросился бежать? Вряд ли пожелания жить долго и не болеть.

Первое, о чем Кирихара думает, когда по нему начинают палить, — что эти татуировки на лице он видел в каком-то отчете. Второе, о чем он думает, — что он помнит, что это за отчет, и теперь ему крышка.

Последнее, о чем думает Кирихара, это: как люди из «Аль-Шамеда» пронесли оружие внутрь аэропорта?

— Служба охраны, служба охраны, терминал четыре, экстренная ситуация… Служба охраны… Терминал четыре… Просьба всех сохранять спокойствие… — вещает сверху женский голос по-индонезийски и по-английски.

Спасибо за поддержку, но лучше бы посоветовали что-нибудь более полезное.

Но как они узнали, где он, кто он и что именно в нем надо проделать несколько лишних дырок? Почему они вообще начали по нему палить?! Они же не участвуют в этой гонке. С чего вдруг?!

Кто-то кричит, и люди бросаются врассыпную. Кирихара не может обернуться на бегу, но он уверен, что со всех сторон к ним уже бегут сотрудники службы безопасности аэропорта.

Возникает новый вопрос: как ему выбраться отсюда живым?

Пуля свистит рядом с его лицом и в конечном счете оказывается в плече у какого-то неудачливого мужчины; Кирихаре некогда ему сочувствовать. Ему самому бы кто посочувствовал.

Впереди маячит выход из терминала, но никакой надежды это не внушает: и дурак догадается, что туда уже стянули ближайших сотрудников охраны.

Пуля попадает в сумку.

— Черт! — Да смотрите, куда палите, идиоты! — Черт, черт!

Кирихара виляет вправо.

Пистолет, отобранный у Рида, пришлось оставить в кустах на входе в аэропорт; Кирихара нервничал и не хотел, чтобы его взяли из-за ерунды. А теперь он об этом жалеет.

Впереди маячит целый кордон из охранников в темно-синей форме, все с оружием. Бандиты сзади догоняют, и только сумасшедшая траектория бега Кирихары и то и дело попадающиеся на пути люди и багажные тележки мешают им отправить его к праотцам.

Атаковать в лоб — провальная затея. Назад нельзя. Вправо, влево — бесполезно.

Что делать?

Пока он бежит, заслон из охранников, что-то им — ему и бандитам — кричащих, становится все ближе и ближе.

Еще одна пуля пролетает в миллиметре от него.

До выхода — несколько метров.

— Ты, урод! — кричит кто-то сзади на плохом английском.

Времени думать не остается, и Кирихара делает первое, что приходит ему в голову.

Ныряет в большой тоннель конвейера для проверки багажа.

Лента не работает, так что он проскакивает, согнувшись и волоча за собой сумку. В этот момент люди из «Аль-Шамеда» наконец долетают до входа и пальба начинается с новой силой. Кирихара вываливается из конвейера, один из охранников бросается ему наперерез — и получает сумкой в лицо. Широким прыжком Кирихара оказывается у выхода, едва избежав шальных пуль.

И бросается на улицу.

Он знает, что все скоро побегут за ним, но палящая по охране «Аль-Шамед» (и палящая по «Аль-Шамед» охрана) дают ему короткую, но фору.

Спасение Кирихара видит в медленно отъезжающем от выхода такси. «Последний рывок, ну пожалуйста», — думает он, со всех ног бросаясь к машине.

— В центр! Быстрее! — рявкает он, захлопывая дверь.

Таксист ошеломленно оборачивается, но Кирихара не дает ему опомниться и тычет пальцем в лобовое стекло:

— Быстрее, плачу сверх таксы! Триста долларов! Пятьсот! Быстрее!

Язык денег тот понимает мгновенно — и набирает ход.

* * *

Район, куда они добираются, называется Танах-Абанг, но не то чтобы Кирихаре это действительно о чем-то говорит. Он выбирается из машины, отсчитывает зеленые и рыжие рупии, потом плюет и платит долларами — так проще. Озолоченный таксист отъезжает, а Кирихара остается один — посреди мерцающего и людного ночного города.

На всякий случай он проходит несколько кварталов, петляя между переулками и домами, пока наконец не останавливается и не приваливается к кирпичной кладке какого-то дома на углу с широкой шумной улицей. И только сейчас позволяет себе отдышаться.

— Я выжил, — бормочет Кирихара. Хочется потереть глаза, но он вовремя вспоминает, что на нем линзы. — И выбрался.

Даже после Хамайма-Тауэр его не накрывало таким облегчением. После Хамайма-Тауэр ему в принципе было не до облегчения: напряженная ситуация, мрачное начальство, расстрел Церкви и противно скребущее чувство вины — все смешалось в один мрачный комок. Тем более тогда он выжил и выбрался не благодаря себе.

А вот теперь — посмотрите-ка.

Выкуси, Эйдан Рид.

— Да хватит, — злится он сам на себя вслух, а потом запускает пальцы в волосы, оттягивая до боли. При чем тут вообще Эйдан Рид — если он, конечно, сейчас не выскочит из-за мусорного бака и не накинется на не…

— Нет, ну это невозможно, — бормочет он, поудобнее закидывая ремень сумки на плечо. И выходит на оживленный проспект. В последний раз, когда он был в центре, это было вместе со Службой; теперь он совсем один.

Он не жалеет — это было ожидаемо. Такой конец ждал их рано или поздно. Разочарованный взгляд инспектора Арройо в его воображении не нагонял тоску, а, наоборот, даже веселил.

— День жареной курицы! Акция на куриные крылья!..

Первым делом нужно было найти себе телефон (выданный Службой он выкинул прямо у штаба копов, как вышел на улицу, а телефон Рида — в каком-то из переулков), купить местную сим-карту и позвонить, чтобы сообщить, что оттиски у него и что с изначальным планом большая, большая проблема.

Спасает то, что центр Джакарты — туристический и для того, чтобы найти ближайший салон связи, нужно сделать всего пару шагов по улице. Из открытых на улицу заклеенных цветастыми объявлениями дверей дует сухой кондиционированный воздух, и Кирихара ныряет внутрь, радуясь возможности ненадолго скрыться с улицы. Со связью в Индонезии все оказывается просто, и через десять минут Кирихара выходит обратно с самым дешевым телефоном и сим-картой со счетом на пару звонков.

Нужный телефон он запомнил еще несколько часов назад — у него всегда была хорошая память на цифры.

— Да, — произносит суховатый голос на другом конце. Кирихара сглатывает. Он впервые слышит его вживую.

— Добрый… — Он обрывает себя. Что за чушь. — Меня зовут Кирихара, Кирихара Эллиот. Оттиски у меня.

Сжимая лямку сумки на плече, он говорит:

— Я здесь для того, чтобы отдать их вам.

К чести собеседника, тот не задает лишних вопросов, но после паузы в его голосе отчетливо слышится неудовольствие:

— Почему ты не связался со мной раньше?

Потому что не планировал, что это понадобится.

У него было другое — простое и понятное — задание… до того, как все происходящее превратилось в сплошной хаос.

— Мы почти постоянно находились вместе с агентами, — говорит он. — Нельзя было вызвать их подозрения. И… я не знал, кому можно доверять…

— Разберемся потом, — обрывают его. — Где ты сейчас?

— Это… Танах-Абанг? — Кирихара оглядывается, выискивая хоть какой-то ориентир. — Я вижу здание «Самсунга», кажется, это… двадцать первый дом. Дальше по проспекту — метро, но название станции я не вижу.

— Оставайся на месте. Там есть место, где ты можешь пересидеть?

— Акция на куриные крылышки, акция на куриные крылышки…

— Стою прямо перед рестораном, — отвечает Кирихара. — «Таобанг»… «Таобунг»…

Голос снова его прерывает, на этот раз с повелительными интонациями:

— Я пришлю за тобой кого-нибудь. Сядь там. Оттиски с тобой?

Эти интонации не заставляют чувствовать себя уязвленным. Нет, наоборот: отлично, дайте ему чертовы указания, скажите ему, что делать.

— Да. Я не рискнул оставлять их, Служба могла догадаться.

— Хорошо. Жди. Держи телефон включенным. И не высовывайся.

Как будто Кирихара всегда за то, чтобы привлечь к себе побольше внимания.

Он кладет трубку, не раздумывая, поворачивает налево, к широким раздвижным дверям, и огибает чьи-то оставленные на парковке мотоциклы.

В зале людно: за столиками в основном местные, несколько китайских девушек, пара байкеров за стойкой. Он садится за столик в самом углу, лицом ко входу, и натягивает кепку еще ниже. Меню — на индонезийском, без картинок, и он ориентируется исключительно по словам «мясо», «перец» и «овощи». Внезапно хочется хорошо прожаренного стейка, но здесь только непонятная острая еда. Кирихара подзывает официантку — маленькую индонезийку в коротких шортах — и наугад тыкает пальцем в меню.

Сейчас, когда адреналин схлынул, пустой желудок болезненно напоминает о себе, и Кирихара согласен почти на любое, даже самое неудобоваримое блюдо, которое ему принесут.

Кирихара согласен на что угодно, лишь бы дальше все развивалось по плану.

Пока что единственное, что прошло как надо, — это подмена настоящих оттисков на фальшивые с другими серийными номерами. Кирихара действительно не ожидал, что они так просто попадут ему в руки, — думал, придется изгаляться уже тогда, когда они окажутся у Службы. Но ему повезло попасть на разборки Картеля с Церковью в порту — и оттиски оказались у него в руках. Ему даже хватило времени, чтобы съездить в Сукарно-Хатта, поменять содержимое сумки и кейса местами и оставить оригиналы в камере хранения. Идеально. Как по нотам.

На что Кирихара рассчитывал — что Служба, как и было заявлено, уедет из Индонезии в тот же день, как получит оттиски. Это бы не позволило Арройо провести глубокую экспертизу, зато позволило бы Кирихаре забрать свою сумку уже в аэропорту и вывезти настоящие оттиски из страны. Расчет был на то, что если американские власти сообщат Индонезии, что раскрыли на ее территории производство американских долларов, то агентов спецслужб выпустят без досмотра.

Что Кирихара не учел, так это джакартовских полицейских, решивших внедриться в Картель. А еще опаснейшие выкрутасы вроде ограбления штаб-квартиры крупнейшей группировки в стране. Не учел, что оттиски снова попадут в руки Арройо, что тот заподозрит что-то неладное, решит обстоятельно их проверить и обнаружит подделку.

Именно в этот момент Кирихара и понял, что больше ему со Службой не по пути. Рано или поздно они поймут, у кого именно была возможность подменить оттиски.

И он сбежал.

По пути, конечно, был чуть не пойман Эйданом Ридом — у Кирихары снова бегут мурашки по телу, — но сбежал.

Сбежал, а теперь сидит черт знает где, ест черт знает что и ждет, пока черт знает кто приедет и отведет его за ручку к взрослым дядям, которые не могут сами разобраться со своим дерьмом.

Несправедливость ситуации мучает Кирихару все время, пока он ест, то и дело запивая острую — тут все острое, в этой Индонезии! — еду водой и отметая генерируемые варианты. Кто вообще придумал отправить сюда его? Он что, похож на того, кому нравится проводить время с головорезами?..

Кстати о головорезах.

Замечает это Кирихара из-за своей паранойи, которая заставляет его то и дело оглядывать зал ресторанчика из-под козырька кепки. Байкеров он примечает давно, но не обращает на них внимания до того момента, как начинает ловить на себе то один, то другой взгляд. Поначалу это не кажется подозрительным, но чем дольше он тут сидит, тем некомфортнее ему становится.

В какой-то момент в ресторан, приподнимая рукой свисающую гирлянду из фонариков, входит еще один в черной кожанке. За ним — еще двое. Будто незнакомые с остальными, они занимают один из столов и, переговариваясь, делают заказ у официантки Кирихары.

Все в порядке, убеждает себя он, ты просто взвинчен. Тебе кажется.

Краем глаза он замечает, как двое в черных безрукавках у окна смотрят на него.

Они просто не любят иностранцев.

Но когда в помещение входит еще один, тоже в черном, тоже в безрукавке, нервы у него не выдерживают. Он не знает, может у местных байкеров тут сегодня сходка, но решает, что на всякий случай переждет где-нибудь поблизости. Стараясь расплатиться неспешно и так же неспешно отправиться к выходу, Кирихара чувствует тревогу. Сытости он совсем не ощущает.

Когда он выходит на улицу, небо совсем темнеет, народу становится еще больше, а плана — чертовски хитрого плана, говорит кто-то у него в голове, — так и не находится. Кирихара чуть не сбивает стоящий у входа черный байк и проходит несколько метров по парковке, прежде чем случается это.

Плана у него нет, но судьба, видимо, решает придумать для него что-то этакое, чтобы скучать не пришлось.

Их двое — и они сидят на капоте припаркованной машины. Один крашенный в ярко-синий, с лицом, сияющим голубым светом от экрана мобильного, второй — бледный белый, чернявый, легким движением запястья открывающий раскладной нож и пальцем опускающий лезвие обратно. Оба в черных кожаных безрукавках. Кирихара несколько секунд смотрит — в длинной дуге ножа есть что-то медитативное, — а потом резко разворачивается на пятках и, опустив кепку, собирается удалиться, но тут второй пихает того, что с синими волосами, локтем под ребра.

— О, — тот для проформы улыбается на секунду, но быстро становится серьезным. — Смотри-ка.

Дурной знак. Это определенно дурной знак.

Кирихара борется с желанием натянуть кепку на глаза как можно ниже, но только отворачивается и идет дальше. Не подозрительно. Дескать, вы обознались, я уверен, что это было не мне.

— Ты такой невежливый, — протягивают с выразительной ленцой ему в спину. — Правша, не мог бы ты…

И Кирихара срывается с места. Сумка с оттисками оттягивает плечо к земле, и тогда он берет ее в руки и бежит, но не успевает пересечь и половину парковки, как его ловят за ветровку.

— Как-то медленно, — говорит тот, который, скорее всего, Правша.

Кирихара разворачивается, собираясь ударить его по руке, но чуть ли не носом натыкается на приставленный к лицу нож.

— Ты такой быстрый, я тащусь, — смеется через несколько машин от них другой, синеволосый, затем отталкивается от капота, распахивает заднюю дверцу и делает пригласительный жест рукой.

Кирихара пытается заставить мозг работать, но голова полностью забита суетливыми мыслями от «господи, опять!» до «господи, нож!». Нужен план. Необязательно «хитрый» — хоть какой, потому что садиться в машину к угрожающим тебе незнакомцам — последнее, чего бы Кирихаре сегодня хотелось.

Правша заламывает ему левую руку и стаскивает сумку. Кирихара пятками упирается в асфальт, но кончик ножа, которым тычут ему в ребра, — слишком весомый аргумент.

— Чего вы хотите? — спрашивает он; козырек кепки закрывает обзор, злобно смотреть исподлобья не получается, и он поднимает голову.

— Чего мы хотим, Левша? — с едва читаемым смешком звучит у Кирихары за спиной.

— Хороший вопрос, Правша. — Левша чешет подбородок рукой, положив локоть на ребро открытой дверцы. Волосы у него уложены гладко-гладко, будто он тщательно причесывался перед этим собеседованием. — Я хочу, чтоб рабочие поставили мне наконец-то ванную, а то надоело уже к соседке ходить мыться. А ты чего хочешь?

— Не знаю. На горнолыжный курорт?

Шутники хреновы. Вы только послушайте, весело им!

Правша тем временем продолжает:

— И чтобы груз ногами перебирал. Как насчет такого? По силам?

И Кирихара, скрипя зубами, направляется в объятия усмехающегося Левши.

* * *

Просыпается он мгновенно. Там же, где и заснул, — на кушетке в гостевом домике Салима. Дверь хлопает, и ручка ударяется об отбойник на стене — это врывается Нирмана, чтобы прервать те часы сна, которые Рид урывает себе впервые за эти бесконечные сутки.

— Рид, что с твоим телефоном?

Сон все равно был беспокойным, и появление Нирманы кажется логичным продолжением какой-то тревожной мути, которая заставляла его ворочаться. Он не помнит, когда в последний раз спал, и дважды не помнит, когда в последний раз спал нормально.

— Потерял, — морщится Рид, привставая на локте. Спросонья ему кажется, что Нирмана набила себе тату в виде синяков под глазами, но потом он понимает, что это ее натуральные. Ну а кому сейчас легко? — А что за переполох?

Нирмана чем-то в него швыряет, но Рид умудряется поймать. Это оказывается ее телефон.

— Его преосвященство хочет с тобой поговорить.

Его преосвященство вечно от него что-то хочет.

Его преосвященство может пойти…

— Да пребудет с вами Господь, епископ, — зевая, говорит он, прикладывая трубку к уху. — Раб божий на связи. Что-то случилось?

Нирмана приваливается бедром к резному секретеру и напряженно смотрит.

А затем епископ начинает говорить.

* * *

Кирихару запихивают на заднее сиденье, и, прежде чем он успевает оглядеться и понять, можно ли быстро выскользнуть через вторую дверь, рядом садится Левша. Правой рукой он, не отвлекаясь, строчит какое-то сообщение, левой — упирает Кирихаре в бок пистолет.

Кирихара сомневается, что его пристрелят прямо в машине: тканевые кресла вряд ли отстираются, но он никогда никому в автомобилях мозги не вышибал и в процессуальных тонкостях не разбирается. У Левши круглое лицо с мелкими чертами, он не кажется опасным парнем, но Кирихара предпочитает не заблуждаться. Пристрелят не сейчас — так позже, не здесь — так в другом месте.

Правша закидывает сумку с оттисками на переднее пассажирское сиденье, а сам усаживается за руль. Машина плавно отъезжает.

Кирихара пытается собрать мыслительное броуновское движение внутри своей черепушки в план. Хоть какой-нибудь. Он оглядывается на наматывающийся на колеса асфальт. Автомобиль набирает ход.

На ходу из транспорта выпрыгивают только в кино — это не подходит. Кирихаре слишком нравится, что у него целый позвоночник и нет сотрясения мозга, а в процессе прыжка в нем наверняка прострелят несколько дыр. Да и до оттисков он не дотянется. Правша то и дело косится на него в зеркало заднего вида, с ироничной ленцой подняв брови. Кирихара уже и не знает: в этом городе люди просто выглядят так, будто бы им все о нем известно, или им правда все о нем известно.

В итоге он решается спросить:

— Как вы меня нашли?

Левша молчит, уткнувшись в телефон, Правша молчит, включая поворотник и сворачивая куда-то в городские дебри. Кирихаре приходится просидеть в тишине долгие секунды, прежде чем Левша наконец-то заканчивает писать сообщение и говорит:

— Ну, наши люди тебя увидели и намекнули нам, куда ехать. — Он прячет телефон в карман брюк и поднимает глаза. Говорить с ним резко становится труднее. Мелкие, противные, внимательные глаза.

Кирихара не отводит взгляд. Он не понимает: в смысле увидели? Он провел в этом городе без году неделю, как его лицо может быть настолько известным, чтобы его можно было случайно увидеть и узнать?

— Все-таки с Картелем у нас не лучшие отношения. — Левша приглаживает челку и зевает. — Вот мы и решили тебя перехватить.

Он не хочет выдавать своего незнания, но с другой стороны, что будет-то, если эти ребята поймут, что он уже давно потерял нить и просто не понимает, что происходит? Хуже точно вряд ли.

— При чем здесь Картель? — решается он.

Правша выдавливает смешок, Левша красочно распевает:

— Действительно, при чем здесь Картель…

Все, что Кирихара сделал Картелю, — перехватил оттиски, на которые они претендуют, но, черт, не он единственный и не только у Картеля.

— В этом городе девяносто процентов людей даже представить себе не могут миллион наличкой. Конечно, всем хочется посмотреть на эти деньги живьем, даром что в процессе нужно отдать Ольбериху Басиру твою голову.

Кирихара чувствует, как в идеальной схеме причинно-следственных связей в голове образовывается внушительная ниша: он не понимает, что послужило толчком для спуска всех картелевских собак на него. О том, что он вел двойную игру, в курсе только органы и, может быть, Эйдан Рид, если сумел сложить два и два. Но при чем здесь Басир? И что за миллион?

Он что-то упускает. Какой-то факт. Правильно смотанный клубок оказывается комком перепутанных ниток, и, чтобы распустить его, нужно дернуть за один узелок. Кирихара не представляет за какой.

Ровно как не представляет, куда его везут. Ровно как не представляет, что с ним собираются делать. Ровно как не представляет границ своего идиотизма, раз его угораздило в это вляпаться. Из недр памяти на него смотрит наивный Кирихара часовой давности, который с детской самонадеянностью предполагал, что удачный побег от «Аль-Шамеда» значит, что он неплохо справляется. Так вот: плохо. Он справляется плохо.

Правша смотрит ему в глаза через зеркало заднего вида:

— Что, ничего не скажешь? — И вздергивает свои экспрессивные кустистые брови.

Он виляет по дороге, которая из-за идущих по обе стороны людей становится еще уже. Затонированные окна приглушают буйство огней на вывесках. Это квартал ночных развлечений. Не блестящий роскошью, как те, что рассчитаны на иностранцев, — это квартал для местных, которым достаточно сносной картинки по дороге сюда, потому что по дороге обратно они будут уже невменяемо пьяны.

Кирихара поджимает губы.

— Выскажу недовольство чуть позже, — кисло отзывается он; пусть думают, что у него все под контролем.

Они проезжают блестящие игровые залы, уличные ларьки с едой, бары без опознавательных знаков, а останавливаются у…

То, что Кирихара видит, никакого ужаса в него не вселяет. Пока что, по крайней мере. Тормозит машина у ночного клуба.

Это длинное трехэтажное здание с облицовкой снизу и широкой бело-салатовой неоновой полосой сверху, между кирпичом и сайдингом. Вверху, на крыше, горят выписанные замысловатым шрифтом неоновые красные буквы: «ГНЕЗДО».

А, думает Кирихара.

«Коршуны», думает Кирихара.

Ну действительно, думает Кирихара.

Видимо, все, кто хоть когда-то поучаствовал в гонке за оттисками, должны явиться по его душу. Почему бы и нет, ему ведь без этого было так просто. А тут вернется и сможет хвастаться, что перезнакомился со всеми криминально-туристическими достопримечательностями.

— Подъезжай к черному входу. — Левша снова лениво что-то набирает в телефоне. Кирихара косится на его расслабленное лицо, прикидывает шансы сбежать до того, как его заведут внутрь, но отметает одну идею за другой, пока они не заканчиваются. В пересчете их, правда, было всего две. — Не поведем же мы его через толпу.

Кирихара поворачивает голову к окну. И вправду толпа. Клуб не смахивает на что-то ультрадорогое и суперэлитное, но явно пользуется популярностью: у дверей толпятся человек двадцать. Даже за закрытыми окнами и дверьми слышно, как внутри гремит музыка, — чего уж говорить о том, когда двери открываются. Парковка забита машинами: Правша объезжает ее и заворачивает за угол здания. Здесь тише и темнее. Прямо под одиноким фонарем видны двери черного входа. Там они и останавливаются.

Левша шепчет ему: «Не дергайся» — и выходит из машины. Кирихара прикидывает: а может, все-таки подергаться, — и неторопливо осматривает салон машины на предмет инструментов для побега. Зрительное путешествие запинается о пристальный взгляд Правши в зеркале заднего вида. Только не нервничай, говорит себе Кирихара. Тихо и глубоко вдыхает. Считает: раз, два, три. Потом отворачивается. Левша тем временем открывает дверь переднего пассажирского сиденья и забирает сумку. Щербато улыбается Кирихаре, выглядывая над подголовником. Захлопывает дверцу, приговаривая:

— Давай просыпайся, Кирихара Эллиот. — И открывает дверцу рядом с Кирихарой, продолжая: — Выходи медленно, иначе прострелю тебе, например, ляжку.

Левша не выглядит ни затаившимся тигром, ни бесноватым паяцем — так, обычный вооруженный парень, и тем не менее Кирихара верит его словам. Верит — и выходит медленно. В установке «выходи медленно» есть свои плюсы. Он успевает рассмотреть, в какую сторону уезжает Правша, оставляя их одних. Успевает рассмотреть соседние здания и то, как держится Левша. А еще двух парней у черного входа в клуб.

На плечах у обоих многозначительно топорщатся одинаковые кожаные безрукавки. Один из них такой хилый на вид, что…

Левша как будто угадывает, о чем он думает:

— Если ты думаешь, что у мелкого легко отобрать ствол, то советую даже не пытаться. Знаешь, как его зовут? Глыба. Хочешь проверить почему?

И блаженно улыбается. Кирихара чувствует, как свирепеет сквозь страх. Кто бы знал, как же его достали все эти клоуны.

— Пойдемте, — ухмыляется Левша, и двое открывают перед ним черные железные двери.

Впереди — темнота.

— Вперед, — подталкивает его пистолетом Левша.

И Кирихара идет.

* * *

Изнутри клуб оказывается примерно таким же, как он и представлял.

Конечно, поначалу его ведут через помещения для персонала, но и тут слышно музыку. По дороге Левша болтает с сопровождающим их Глыбой: никто ли не бушует, что по сделкам, приехала ли Арктика. Слух Кирихары цепляется за знакомую кличку. Глыба коротко кивает.

Он все еще не может сложить пазл целиком, но все большее количество знакомых имен, звучащих рядом с сумкой на плече Левши, тревожит его.

Да и что еще, кроме оттисков, может столкнуть лбами все действующие в городе силы?

Из технического помещения его выводят на огромную винтовую лестницу — сплошь стекло, металл и подсветка — и ведут наверх. Музыка в соседнем зале — «Скажи мне, скажи мне, малыш, почему ты бросил меня?» — оглушает. Кирихара видит розово-синие отсветы на стенах и слышит гул народа. Кому-то этим вечером правда весело — жаль, что не ему.

Левша тычет ему в спину пистолетом, даже не скрываясь и не обращая внимания на снующих туда-сюда официантов и нескольких пританцовывающих на лестнице гостей. Ну, клуб принадлежит «Коршунам» целиком и полностью, вряд ли сюда суются даже полицейские, поэтому хозяевам нет смысла прятаться. Естественно, это не та мысль, которая могла бы Кирихару сейчас утешить.

Они поднимаются, и со второго этажа открывается вид на малый танцпол, огромную барную стойку и столы внизу, видны арки, ведущие на главную танцплощадку, и людей там — тьма. На втором этаже оказывается еще один бар, кресла тут помягче, столы подороже, народу поменьше, а вся правая стена — сплошь тонированные окна и глухие двери. Зона чилаута.

Но Кирихару-то вряд ли ведут развлекаться.

— И почему вы не могли открыть библиотеку? — занудным тоном спрашивает он, послушно идя за Левшой и Глыбой. — Терпеть не могу ночные клубы.

— Блин, — в тон отвечает ему Левша, не вылезая из телефона. — Ну прости. Давай вот в эту дверь, — он не глядя мотает головой.

Глыба останавливается и, видимо, ждет, когда он долистает ленту фейсбука или чем он там все время занимается. Потом Левша поднимает голову, замечает нетерпеливые взгляды, ойкнув, убирает телефон и кивает на кресло:

— Извиняйте, ребята. Так, Глыба, оставайся тут, просто на всякий случай. — Какой всякий случай, надрывно думает Кирихара, всем вместе пилить труп и кропотливо раскладывать по пакетам? — Если что, мы позовем. А ты, Элли из Канзаса, заходи.

Как будто у него есть выбор.

Кирихара входит внутрь, а за ним входит и Левша. Как только он прикрывает дверь у них за спинами, вокруг становится так тихо, будто по ушам резко ударяют тишиной. Кирихара смотрит прямо перед собой и старается не выдавать своего волнения. Главное, чтобы никто не бросился пожимать ему потные от страха дрожащие руки. И с каких это пор он начал шутить в подобных ситуациях?..

— У меня для вас подарок, — говорит Левша, проходя внутрь комнаты.

Комната небольшая — практически во всю ее ширину буквой П раскинулся огромный кожаный диван, заваленный подушками. Посередине стоит круглый низкий стол с кальяном и идущим из центра к потолку металлическим шестом. Сейчас там никого нет, только валяется какой-то журнал.

Второй журнал — в руках у человека, который вскидывает голову при их появлении:

— Да ладно, — удивляется Арктика. — Это действительно был он?

Левша пожимает плечами, плюхаясь рядом с ней на диван:

— Ну, или какой-то сумасшедший фанат, решивший надыбать себе сумку, — он стягивает лямку с плеча и сгружает сумку на стол; внутри многозначительно звякает металл, — и набить ее оттисками Гринберга. Выбирай, какой вариант больше нравится. Где Голланд?

— Лично мне достаточно, что в обоих вариантах он приносит нам сумку!

Арктика откидывается на подушки, довольно улыбается и поигрывает пальцами по темно-вишневым губам, смотря прямо на Кирихару. Взгляд из-под ресниц у нее вызывающе-насмешливый, а стрелками можно перерезать чье-то беззащитное горло.

Примерно это и написано в ее досье.

В жизни Арктика оказывается моложе, ярче и еще красивее, чем на тюремных фотографиях. Это не делает встречу более приятной: Кирихара, стоя перед диваном и чувствуя, как его оценивают, все еще предпочел бы избежать личного знакомства. Одно из правил Джакарты: если девушка носит обтягивающие кожаные штаны и двадцатисантиметровые шпильки, значит, она с легкостью может начистить тебе лицо.

— Так где Голландец? — напоминает Левша, не отвлекаясь от телефона.

— А, — отмахивается она, — сейчас вернется. У нас с Эллиотом есть немножко времени поболтать. Итак, — она складывает руки в замок и кладет их на колено, продолжая улыбаться, — я слышала, ты из ФБР. Он из ФБР, Левша?

— Вроде ЦРУ, — тот ухмыляется чему-то в экран. — Но я не разбираюсь. У них в аббревиатурах черт ногу сломит.

— А что у них есть еще, кроме ФБР и ЦРУ? — Она поворачивается обратно к Кирихаре. — Что у вас еще есть? АНБ? ЦСБ? Я могу просто подставлять случайные буквы!

— Я из Бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ, — не сдержавшись, отвечает Кирихара. — И, боюсь, вас всех придется арестовать.

Арктика звонко смеется красивым смехом — к ее внешности подходит идеально.

— Он острит, — она пихает Левшу локтем, но тот не реагирует. — Забавный. Давай не будем убивать его сразу?

Давайте вообще не будем его убивать?

— Слушай, агент-шутничок, — Арктика тычет в него пальцем, — а если мы…

Дверь снова открывается, заставляя Кирихару замереть в напряжении. Вошедшего он узнает моментально.

Голландец оказывается крепко сбитым и невысоким, а его забитые татуировками руки, лежащие в карманах форменной кожаной безрукавки, не внушают никакого доверия. Особенно выделяется огромная, в деталях исполненная летящая птица на правом плече. Ее раскидистые крылья прячутся под безрукавкой и выглядывают из-под воротника, переходя на шею. Он единственный белый — в соответствии с кличкой действительно голландец — в комнате с китаянкой Арктикой и индонезийцем Левшой. Индонезиец Левша машет ему рукой, не отвлекаясь от телефона.

Арктика надувает губы:

— Ну вот, приперся.

— Помолчи, — с порога советует ей Голландец, критически оглядывая Кирихару.

— Сам помолчи. Я вообще-то его уже допрашиваю.

— В последний раз, когда ты кого-то допрашивала, ты осталась без ответов, а парень — без передних зубов.

Кирихара холодеет.

— Ой, да ну, надо было быть сговорчивее!

Голландец пропускает это мимо ушей, встречаясь взглядом с Кирихарой. Глаза у него настолько светлые, что почти прозрачные, и оттого взгляд кажется пронизывающим.

— Знаешь, кто мы? — спрашивает он. Его пребывание в Джакарте — это бесконечная череда встреч с теми, чьи досье он перелопачивал, собираясь сюда.

Гангстерский мотоклуб «Коршуны» был основан в двухтысячном, когда его основателю, Йозефусу ван дер Вену по прозвищу Голландец, было всего двадцать два. Судя по сводке из отчетов Службы, поначалу цели у него были вполне достойные: вместе с группой товарищей он открыл свою первую автомастерскую.

Рэкет, торговля оружием, отмывание денег и перегон машин на острова начались потом.

К настоящему моменту, послушно бегут строчки у Кирихары в голове, «Коршуны» — крупнейший мотоклуб на Яве и главный перекупщик и поставщик оружия. На их юридическое лицо открыто девятнадцать автосалонов по всему острову, а штаб-квартира группировки располагается здесь, в построенном ими ночном клубе. Поэтому Кирихара имеет полное право сухо кивнуть:

— Догадываюсь. Почему я тут?

Голландец хмурится, как будто чего-то не понимает.

— Ты — Эллиот Кирихара, верно?

Лицо у него такое, словно есть два варианта ответа: «да» и тот, за который он найдет нож у себя между левой и правой почкой, — но вот голос спокойный. Кирихара пока балансирует между двумя кардинально противоположными мнениями о нем и очень надеется, что такая неопределенность не будет стоить ему жизни.

— Да, верно! — Арктика не дает ему рот открыть. — Вон, родинка на щеке, как на фотке. А очки куда дел, агентик? Разбили?

Она сочувствующе оттопыривает блестящую нижнюю губу. У нее колоритный акцент, живая мимика, круглое гладкое лицо — она напоминает принцессу Диснея, решившую сменить профессию. Между ними три метра, в комнате — искусственные неоновые сумерки, и Кирихара без понятия, как она умудряется заметить, какие там у него на лице родинки.

— Вы с какой целью интересуетесь? — ровным голосом спрашивает Кирихара.

Лицо Арктики озаряется внутренним светом: ясно, она из тех, кому не стоит задавать вопросы — а то еще ответит.

— Ну, вдруг у тебя такой же минус, как у меня! Я бы дала тебе свои!

Ее вальяжная манера держаться вкупе с глянцевой мимикой топ-модели и быстрой речью ломает Кирихаре мозг по части упрощения и упорядочивания: Арктика ведет себя так, что на нее хочется повесить все ярлыки разом, а в итоге ни один толком и не подходит.

— Ты собиралась его допрашивать, — напоминает Левша, заваливаясь плечом в ворох блестящих подушек.

— Ну, это чтобы он смог увидеть простирающиеся перед ним мрачные перспективы! — Арктика кровожадно блестит глазами, а потом зубасто улыбается. — Тебе уже страшно?

Голландец вздыхает — со всеми сизифовыми тяготами на лице — и открывает рот, но есть один нюанс: Арктика и не думает останавливаться.

— Да подожди, подожди! Я уже этим занимаюсь! Я сейчас все у него узнаю! Агентик, быстренько расскажи нам, — Арктика облокачивается на спинку дивана и принимается качать туфлей на высоком каблуке, — откуда, как и когда оттиски Гринберга оказались у тебя?

Кирихара не выдерживает и начинает улыбаться ей в ответ не самой приятной улыбкой — других у него и нет. Когда он нервничает, бесконечный треп сильно расшатывает его способность молча терпеть раздражители, так что неудивительно, что он в итоге говорит:

— Практически сразу после того, как сорвалась ваша сделка с Хитрецом Мо. Может, вас он тоже обманул?

Улыбка на лице Арктики убывает:

— Во-первых, его поймали китайцы, — она наставляет на Кирихару указательный палец с длинным фиолетовым ногтем, но Кирихара по ее голосу слышит, что она не до конца уверена в достоверности этой информации. — Во-вторых, я…

— Во-первых, покупать что-то у человека, который работает с Чопингом… — настает очередь Кирихары ее перебивать; на самом деле это отчаянная, самоубийственная наглость: от обманчиво мирной болтовни Кирихара быстро теряет равновесие, — уже не самый продуманный ход. В Джакарте нельзя доверять людям в крокодиловых ботинках.

Левша смеется в голос, у Арктики становится такой вид, будто забавное насекомое, которое она держала на ладошке, вдруг ее укусило.

Мне вскроют горло фиолетовым ногтем, думает Кирихара.

И добавляет самым своим нравоучительным тоном:

— Не знаю, как вы дожили до такого возраста, если не знаете этого.

— Слушайте, а мне он нравится, — внезапно хмыкает Голландец, — он заткнул Тику, невероятно!

Арктика тут же возмущается:

— Голланд!

Но тот лишь продолжает посмеиваться:

— Не нервничай, парень. Мы не собираемся сдавать тебя Картелю. У нас с ними свои разборки, так что мы заберем оттиски… и отпустим тебя.

Первое звучит хреново, второе — обнадеживающе. Тем более что, судя по данным Службы, Голландец не врет: в последний год у мотоклуба действительно были серьезные стычки с Картелем. И тогда Кирихара решается спросить:

— Если позволите, — он тянется рукой поправить очки, а потом понимает, что их на нем нет, поэтому делает вид, что собирался поправить волосы, — поясните для меня кое-что. Вы все твердите, что Картель ищет меня, но… — он признается: — Я не понимаю.

Голландец, Арктика и Левша переглядываются, на что Левша пожимает плечами, а Голландец спрашивает:

— Ты не знаешь о том, что Картель объявил на тебя охоту?

— Догадался, когда они, — Кирихара показывает раскрытой ладонью на Левшу, тот шутливо кланяется, — скрутили меня прямо посреди улицы. До этого не подозревал.

Голландец приподнимает брови и скрещивает руки на груди:

— Вся Джакарта уже несколько часов на ушах. Картель дал твою ориентировку. За тебя — живого или мертвого — и за оттиски он готов выплатить двенадцать миллиардов рупий, — он чешет подбородок, — а это почти миллион долларов. Из больших претендентов на оттиски — только Церковь, Триада и Картель.

— И мы, — напоминает ему Арктика.

И «Аль-Шамед», думает Кирихара, но не озвучивает. Видимо, пока что основные игроки не знают, что «Аль-Шамед» вписались в гонку за скрижа… оттисками.

— Все остальные не смогут реализовать оттиски или противостоять конкурентам помощнее и с удовольствием получат хотя бы деньги. Так что удивительно, что наши ребята заметили тебя первыми. Если честно, мы думали, что тебя уже десять раз успели схватить.

— Еще бы, — веселится Арктика, — уверена, вся мелочь в Джакарте повылезает сейчас из щелей и будет прочесывать город, чтобы подлизать зад Картелю.

— И получить миллион.

— Ну, и получить миллион.

Они продолжают болтать между собой, а у Кирихары внутри как будто кто-то взорвал баллон с жидким азотом: все внутренности скручивает жгучим холодом.

— Серьезно, парень, — спрашивает Голландец, присаживаясь на край стола. — Как ты это сделал, украл оттиски?

Его ищет весь город. Весь чертов город. Сейчас уже стоит вопрос не как ему выбраться с оттисками, а как ему выбраться живым.

— Может, он их случайно нашел?

— Нет-нет, погоди, как Брюс Уиллис в том фильме с…

Кто и когда успел сообщить Басиру? И зачем? Это ведь нелогично: так конкурентов на оттиски появляется намного больше, а шанс быть первыми резко снижается… В чем логика? Но если не логика, то, может, это личное? Арройо? Но…

— Господи, Арктика, у тебя отвратительные шутки. Слышать их больше не хочу.

— Да нет, погоди, Левша, дослушай.

Как ему теперь выбраться из этой передряги? У него даже оружия нет, и он на противоположном конце города от того места, где его должны были забрать. У него ничего нет, что ему теперь делать?..

— Не беси меня, Тика.

— Ты сам себя бесишь, Голланд, я тут ни при чем!

Пытаясь отвлечься, Кирихара заставляет себя остановить бесконечный поток мыслей на чем-нибудь конкретном. Ему нужно потянуть время, ему нужно успеть придумать хоть что-то, чтобы выбраться отсюда с оттисками. Поэтому нельзя молчать: и он хватается за вопрос, которым задался еще при первом знакомстве с историей про перепродажу оттисков.

— Прошу прощения, — и этим он прекращает начавшийся спор между Голландцем и Арктикой. Оба удивленно на него смотрят: видимо, в бандитской среде заложникам не пристало так себя вести. — Могу я задать еще один вопрос?

Голландец озадаченно кивает.

— Зачем вам оттиски? — интересуется Кирихара, пытаясь отогнать настойчивые панические мысли. — Ведь у вас авто- и оружейный бизнес. Зачем вам ввязываться в печать фальшивых денег?

Арктика капризно морщит нос и, взмахивая туфлей, отвечает вместо Голландца:

— Да мы и не собирались, ну о чем ты говоришь?

Голландец ее поддерживает:

— Даже не думали. У нас есть влиятельные клиенты из Гонконга, у которых интересы в этой… сфере. Не хотят сами втягиваться в гонку, но обещали заплатить восемнадцать миллионов, если достанем им оттиски, — он кивает на сумку, — это сверх того, что они бы дали на покупку… в ту пору, когда оттиски еще продавались. Так что мы согласились, уж больно хорош навар.

Он ухмыляется. У Голландца жестковатое лицо, полное острых углов, но Кирихаре внезапно приятно с ним разговаривать. Во всяком случае, среди всех, кого он встречал в Джакарте, он один из немногих, кто выглядит… нормальным. И как приятный бонус: не пытается его прикончить.

— Но разве это стоит того, чтобы ввязываться в конфликт с Картелем? — спрашивает Кирихара.

Голландец со вздохом скрещивает руки на груди:

— Тут нам терять-то уже и нечего. Нас и так скоро вытеснят с острова, ввязывайся не ввязывайся, — и голос выдает его недовольство. — Так что мы скорее костьми ляжем, чем позволим Басиру заполучить оттиски.

Арктика тоже мрачнеет и добавляет:

— Он пытался выгнать нас с юга, а когда мы отказались, поджег четыре наши мастерские. Одну за другой. — Она кривит пухлые выразительные губы. — В последней из них были наши люди.

Да, Кирихара уже понял, что у Басира был своеобразный способ устрашать конкурентов. Все это вписывалось в рассказ Юды Ваххаба.

— Эти ублюдки просто закрыли наших ребят внутри. — Арктика рассматривает свои ногти и звучит нейтрально, но Кирихара слышит яростную ноту в ее голосе. — Мы сумели поймать парочку из них и расквитаться, но особого удовлетворения это не принесло. Говорят, прямой приказ Басира. — Она поднимает на него взгляд и дергает бровью. — Как тебе такое «не ввязываться в конфликт», агентик?

— Полегче, Тика, — говорит Голландец. — Пацан обокрал Басира, тебе бы его в обе щеки расцелова…

Внезапно он замолкает, а все трое напрягаются. Лицо Арктики приобретает смешное изумленное выражение, Левша вскидывает брови, а Голландец вскакивает с места и стремительно мрачнеет.

Сначала Кирихара не понимает, а затем слышит сквозь приглушенную музыку эти звуки.

Стандартные на самом-то деле для Джакарты звуки.

Кто-то стрельбой разносит танцпол.

Глава 16

Стрелять могут мелкие банды — допустим. Стрелять может «Аль-Шамед» — придется постараться, чтобы выжить. Стрелять может Картель — тогда им всем точно крышка. Крутите барабан!

Голландец подходит к окну с видом на танцпол, а Арктика перекидывает ногу на ногу и спрашивает:

— Ну-с, и кто там?

Расправленные, сплошь покрытые татуировками плечи Голландца напрягаются. Он запрокидывает голову и рычит, а потом гневно машет в сторону окна.

— Никогда не догадаешься, — шипит он.

Кирихара не уверен, насколько он может здесь свободно двигаться, так что путь до окна он проделывает неторопливыми шагами. Его никто не останавливает, и в итоге он видит ответ на эту загадку тысячелетия. Прямо в этот момент ответ прикладывает одного из охранников головой о край барной стойки и возит его башкой, сбивая бокалы и стаканы. А потом лихо разворачивается, грациозно отмахивается рукой с пистолетом от другого парня — то ли магия, то ли нажатие на курок, но тот падает.

— «Тигры»? — возвращаясь к ногтям, спрашивает Арктика. — Мимо? Сяолун? Что, снова не туда? Только не говори мне, что Деван…

— Промазала, — отмахивается от нее Голландец, и Арктика наигранно округляет глаза. — Левша, бери оттиски, спрячьте их с Правшой, ты знаешь где. И этого, — кивок на Кирихару, — вывезите куда-нибудь.

И пристрелите?

— Только машину не запачкайте, — Арктика улыбается уголком рта.

— Нет, просто увезите его отсюда. Не нужно трогать парня.

Кирихара хочет поставить памятник его рационализму. Голландец быстро становится его самым любимым обитателем Джакарты.

— А мы что? — Арктика расправляет закинутую на спинку дивана руку. В ней магическим образом оказывается пистолет, и ее указательный палец показательно поигрывает на спусковом крючке.

— А мы поговорим по душам с Эйданом Ридом, — кивок за стекло, где Эйдан Рид опрокидывает лампу неоновой подсветки над полками с алкоголем на пол и та утаскивает за собой чудом уцелевшие бутылки и бармена. — И заодно обсудим, сколько он нам теперь должен.

Арктика начинает в нетерпении покачивать ногой. Кирихаре кажется, что она борется с желанием подорваться, подбежать к Риду и потыкать в него пальцем или пистолетом.

— Левша, идите, — Голландец разминает шею.

Видимо, «обсуждение» будет идти не на словах.

И они идут. Кирихара до сих пор не может поверить, что его так просто отпускают. Кто бы мог подумать, что самыми дружелюбными в этом городе окажутся байкеры. Кирихара помнит сводки: официальная численность мотоклуба «Коршуны» — двести с лишним человек. Еще сотня — разномастные бандиты, начиная от рэкетиров и заканчивая людьми вроде той же Арктики. Ее досье плотно въедается в голову, хотя у руля она вроде не стоит. Наверное, всему виной то, что к строчкам о нескольких замятых убийствах и делах о финансовых махинациях прилагалось фото чуть ли не с обложки «Вог».

Они пересекают опустевший зал с брошенными на низких столиках напитками, идут по узкому коридору и игнорируют лестницу, по которой поднимались.

У Левши на плече сумка, в руке — телефон, и он говорит:

— Правша, ты припарковался? Отлично, а теперь давай обратно. Здесь, — за спинами раздается звон битого стекла, — Эйдан Рид. Ага, тот самый, — коротко хмыкает Левша, прощается и прячет телефон. Его интонации абсолютно противоположны тому, как обычно говорят про знаменитостей, — только нервная насмешка и скепсис, но для Рида — в самый раз.

Левша поправляет сумку с оттисками. Вот она — только руку протяни. А потом беги, потому что сзади стреляют, впереди ждут, но это первый и последний шанс Кирихары вернуть свое. Дальше будет машина, где толком не развернешься.

У Кирихары появляется идея. Плохая, если быть честным. До Джакарты он никогда бы так не поступил, но в месте, где тебе все время приходится плясать на раскаленных углях, выбор небольшой. Ему совестно, хотя он и может разложить свой план на плюсы и минусы. На чаше весов с недостатками окажется:

• он будет неблагодарной свиньей;

• Левша, скорее всего, дерется лучше него;

• чтобы выбраться отсюда целым, придется уповать на чудо;

• кого еще в этом городе ему придется обмануть, чтобы получить желаемое?

На чаше с плюсами — призрачная возможность забрать оттиски и выбраться.

Итак.

Оглушить и вырубить.

Кирихара вздыхает, разминает подрагивающие пальцы — и с силой бьет Левшу по ушам. Видимо, техника исполнения оставляет желать лучшего, потому что тот только оборачивается, морщась, удивленно раскрывает глаза. Сделать еще что-то Кирихара не успевает, потому что получает под дых.

— Несмешно, — звучит над ним Левша. — Кто твой работодатель, что ты так пытаешь…

У Кирихары свой стиль боя — «бей и беги». Полное название: «бей с закрытыми глазами туда, куда дотянешься, и беги так, что пятки сверкают». Он вмазывает Левше по колену, но хруста не раздается.

— Вот же ублюдок неблагодарный. — Левша тянется рукой к кобуре на поясе.

А вот это плохо. Кирихара ударяет его кулаком по руке, локтем — по ребрам и стягивает с плеча сумку. Но Левша успевает зацепиться. Кирихара дергает на себя — намертво. Дергает еще раз, бьет со всей дури по колену и, когда Левша оступается от боли, выдергивает сумку и бежит.

Бежать вперед — не вариант, там ждет Правша, проскользнуть мимо которого незаметно теперь точно не получится. Поэтому Кирихара бежит обратно.

Скорее всего, Голландец, Арктика и Рид сейчас ведут светские беседы в чилауте, возможно, с элементами стрельбы по одушевленным мишеням. У Кирихары есть два варианта, и оба в одинаковой степени отвратительные: он может где-то спрятаться от палящего ему в спину Левши, а потом тихо выкатиться из клуба; а еще он может выкатиться из клуба сразу, но это только если перестрелка на первом этаже выкосила всю охрану и выгнала посетителей.

Но…

Не зря существует столько поговорок о том, как смеются боги над всякими хитрыми планами.

На выходе в чилаут лежит тело — охранник-крепыш, без крови и дыр в теле, но и без сознания. Кирихара резко сворачивает вправо и оказывается на винтовой лестнице, ведущей вниз.

— Да стой же ты! — кричит ему в спину Левша.

Каждый шаг по металлическим ступенькам отзывается звоном. За полтора витка Кирихара оказывается на первом этаже и принимается бежать. Битое стекло скрипит под ногами, он перескакивает лежащее тело в черном костюме и приземляется на голубоватую лужу коктейля. Ботинки едут вперед, тяжелая сумка тянет влево, и Кирихара тратит все силы, чтобы не упасть. Впереди появляется перевернутый барный табурет — Кирихара перепрыгивает через него тоже. И врезается в забинтованную руку, лежащую в цветастом платке.

— Господи, блять, боже! — взвывает Рид.

«Господи, блять, боже», — мысленно вторит ему Кирихара.

— Господи… — окончание фразы Арктика бормочет себе под нос.

Тут все: сама Арктика с одной рукой на поясе и с пистолетом в другой, Голландец, держащий на мушке Рида, и сам Рид, держащий на мушке кого-то из них, но из-за Кирихары убравший руку в сторону, чтобы удержать равновесие.

К тому времени к ним уже добегает Левша и останавливается на расстоянии вытянутой с пистолетом руки.

— Что здесь происходит? — Голландец спрашивает спокойно, но у Кирихары все равно мурашки по коже.

— Ну вон, посмотри. — Левша кивает подбородком на сумку в руках Кирихары.

Рид наклоняется, разглядывая черный полосатый «Адидас», и без удовольствия спрашивает у Кирихары, не глядя на него:

— Там скрижали или ты с пилатеса?

Кирихара ответить не успевает — вместо него отвечает Арктика:

— А вот и знаменитое чувство юмора Эйдана Рида. — И сладко улыбается. — Ты правда считаешь себя остроумным?

Кирихара не хочет знать, кто кого считает остроумным. Кирихара хочет выбраться отсюда живым, и как можно быстрее. Кирихара хочет знать, явился ли Рид помочь ему выпутаться или пришел на запах перестрелки (и оттисков).

— Так, не сейчас, вы оба, — строго командует Голландец.

Следом он смотрит на Кирихару, и в его взгляде читается явное разочарование: «Я же тебя отпустил, а ты…» Кирихара глаз не отводит, но внутри ему становится не по себе: не был он готов столкнуться с последствиями своего решения, не был.

Голландец наставляет на него пистолет так, словно бы для этого ему приходится попрать их многолетнюю дружбу:

— Ты, — обращается, — клади сумку на пол и уходи.

Кирихара лицом сигнализирует, что с радостью согласился бы, но — при всем уважении — не может. Он очень надеется, что Голландец корректно расшифрует па его мимического балета.

— А потом он снова обманет тебя и изобьет какого-то хорошего человека, — вздыхает Арктика. — Голланд, ты такой взрослый и такой доверчивый.

И голосок у нее — бархат и патока, будто она анализирует жизнь своего доверчивого друга, сидя на кухне с бокалом в руке, как психотерапевт, а не отстукивает ритм музыки, доносящейся из колонок, носком туфли, а туфля стоит в луже крови на полу.

Голландец ее игнорирует:

— А ты, Рид, останешься. Нам нужно многое обсудить. У Тики как раз настроение поболтать.

Арктика отвлекается от рисования узоров каблуком по кровавой луже и рукой без пистолета удивленно указывает себе на грудь.

— У меня? Голланд, ты плохо идентифицируешь мои настроения.

— И какое оно тогда у тебя? — спрашивает Левша, потому что Арктика, очевидно, ждет, чтобы ее спросили.

Глядя на Рида, она отвечает:

— Убийственное.

Рид не обращает внимания — вместо этого он оглядывает Кирихару с ног до головы и раздосадованно вздыхает, будто ему ужасно не хочется здесь быть. В его взгляде — выразительное неудовольствие, и Кирихара от этого неожиданно чувствует себя уязвленным.

Рид тем временем лениво спрашивает, продолжая разглядывать сумку в его руках:

— И что же мы будем обсуждать?

Голланд продолжает в него целиться, замерев, как восковая фигура в Музее мадам Тюссо:

— Ты перебил всю охрану.

— Они в меня стреляли, мне было обидно.

— Ты распугал клиентов.

— Да ладно, я сделал этому месту рекламу.

— Ты разбил бар? — Арктика предлагает еще один вариант. — Ты разбил здесь вообще все, Эйдан.

— И больше того, я даже не планирую говорить: «Я выпишу вам чек», — улыбнуться так мерзко, как улыбается сейчас Рид, нужно еще постараться.

Но Арктика старается, и у нее получается:

— Ну, в таком случае нам придется выписать тебе открыточку «скорейшего выздоровления».

— А вот и знаменитое остроумие Арктики из мотоклуба «Коршуны».

— О, нет, не начинай снова со мной флиртовать, ничего у тебя не выйдет.

Даже своим скудным эмоциональным интеллектом Кирихара считывает, что между ними очень длинная история. И видимо, длинная история может вылиться в не менее длинную перепалку — по крайней мере, Голландец прерывает их с трескающимся по швам терпением в голосе:

— Заткнулись оба. — И потом Риду: — Я озвучил наши условия.

— Ну а я свои. Мы с оттисками уходим, — произносит Рид и показательно зевает.

Левша подхватывает зевок:

— Что, снова стреляться?

Кирихаре хочется развернуться к нему и закричать: «Нет!» Кирихаре хочется развернуться к Риду и закричать: «Ты тупой?!» Кирихаре хочется спросить: «Серьезно, трое на двоих, из которых только у одного пистолет и только у одного две нормально функционирующие руки?»

Кирихара смотрит на Рида. Рид косится на Кирихару, а когда ловит его взгляд, то улыбается с демонстративной неприязнью.

— Ну да, — затем кивает. — Может, только без Тики? А то вдруг она прическу испортит.

— И это говоришь мне ты? — издает удивленный смешок Арктика и на автомате приглаживает пышные волосы. — Сколько тебе платят, чтобы ты ходил с этим кошмаром на голове?

Воцаряется тишина.

— Голланд, — загробным голосом произносит Рид, — заметь, это не я уничтожил крошечную надежду на мир.

А дальше начинается черт-те что. Рид ныряет грациозной рыбкой за барную стойку, Кирихара с размаху врезает тяжеленной сумкой Левше по руке с пистолетом и летит за ним. Но не долетает, а приземляется прямо на столешницу, стекает на пол, чуть не ломает шею об аппарат для колки льда и оказывается рядом с Ридом.

— Сиди тут и молчи. — Рид стреляет несколько раз и оборачивается на него. — Может, удастся обойтись малой кровью.

— А есть вариант, где кровь не фигурирует? — шипит Кирихара, которому претит, когда кто-то вроде Эйдана Рида его затыкает.

Рид кривится:

— Оптимизм — это важно, но на твоем месте я бы ни на что не рассчитывал.

Кирихара сидит на полу, согнув колени, вжав шею в плечи и подтянув к себе сумку с оттисками. Минус в том, что даже если («когда», говорит себе Кирихара, потому что оптимизм, оказывается, — это важно) они выберутся отсюда, то Рид, вероятнее всего, его прикончит. Буквально или фигурально — как повезет.

— Мир! — мелодично оповещает Арктика.

Воцаряется тишина. Рид несмело высовывает голову из-за барной стойки.

— Шутка! — говорит та. И тут же начинает стрелять.

— Как сказал один классик: ты считаешь себя остроумной? — в интонациях Рида, когда он юркает обратно, можно уловить что-то мстительное.

— Я? Да, весьма!

— Это ты мне мстишь за ту пуэрториканку? — возмущается Рид, весь покрытый осколками битого стекла.

— Она была чилийкой, — педантично поправляет его Арктика. — И нет, я не мщу тебе за ту чилийку!

— Тика, столько лет прошло, я тебя прошу. — Рид вставляет новую обойму в пистолет, не глядя отшвыривая старую, и закатывает глаза. — Не отравляй свое сердце злопамятностью!

Кирихаре неинтересно. Кирихаре все равно. У Кирихары, наверное, во взгляде это «неинтересно» и «все равно» черным по белому написано, раз Рид на него косится. Он ничего не говорит: они просто обмениваются взглядами, и, какие бы мысли набатом ни стучали в голове, Кирихара просто не может прервать этот странный контакт.

— О, Эйдан, ты слишком плохо меня знаешь, чтобы что-то говорить про мое сердце!

— Если я что-то и знаю хорошо, то это тебя, Тика.

— Дурак, — умиленно кричит она. — Между нами не было ничего серьезного.

— Три года трахались — и ничего серьезного? — продолжая глядеть Кирихаре в глаза, насмешливо спрашивает Рид.

— Там больше в мозг было! — хлестко смеется Арктика. — Ты поосторожнее, агентик, чувства чувствами, но он того не стоит!

Рид окидывает Кирихару взглядом из категории «И чего я еще про тебя не знаю?», Кирихара пытается изобразить ему лицом что-то в духе «Я тоже этого про себя не знал» и открывает рот, чтобы поблагодарить Арктику за такую трогательную и абсолютно неуместную заботу. Сказать он ничего не успевает.

— Так, все, заткнитесь! Левша, заткни Тику! Иностранец, заткни патлатого! — вместо него кричит Голландец. — Перемирие!

Рид и Кирихара переглядываются еще раз, но эти переглядки уже сугубо рабочего характера. Возможно, придумать очередной гениальный план в состоянии Рид, но не Кирихара. Кирихара понимает, что им в их положении и с их ресурсами долго не продержаться.

Рид отвечает:

— Мы тебе не верим! Сначала пристрели Арктику!

Тем не менее они медленно выглядывают из-за стойки. Как и следовало ожидать, тут же в бутылку на полке сзади влетает пуля. Бутылка лопается. Кирихара сгибается, пряча голову от осколков. Руки мгновенно начинает саднить от боли, на шею попадают брызги алкоголя, много брызг.

— Голланд же сказал не стрелять, ну Левша! — капризно тянет Арктика. — Ты попал в кальвадос за семьдесят долларов!

Кирихаре от этого не легче: для него все это одинаково воняет спиртом.

— Он храбро выстоял, а ты!.. — продолжает Арктика.

— Так мы миримся или нет? — спрашивает Рид, опираясь руками на полки барной стойки; один из осколков — небольшой, но все-таки — торчит у него из спины, но он его будто бы не замечает.

— А такой был кальвадос… — траурно вздыхает Арктика. — Кстати, Рид… Рид?

— Голланд, скажи Арктике, что я с ней не разговариваю.

— Обижаешься за ту чилийку? — Она звонко смеется. — Я тебя умоляю, столько лет уже прошло!

Так кто на кого обижается-то?

— Она была пуэрториканкой!

То, как они играются с репликами друг друга, перестает быть смешным: Кирихара чувствует неожиданный прилив раздражения.

— Так вот, Рид, будь лапушкой, скажи-ка… — в веселом голосе Арктики слышна издевка. Кирихара часто замечал эту интонацию в отношении Эйдана Рида за последнюю неделю, но в этот раз она особенно злорадная. — Ты здесь со своими или сам по себе?

— А все тебе расскажи, принцесса. — Рид перезаряжает пистолет. «Принцессу», судя по интонации, он использует как оскорбление.

— Я слышала, ты снова работаешь со стариком, — легкомысленно продолжает Арктика. — Он тебя простил или поймал? Сколько у тебя абонементов на индульгенцию?

Рид кривит рот. Чилийка ли тут замешана, пуэрториканка ли, но у этих двоих явно друг с другом счеты.

— А что будет, когда мы тебя прижмем на этот раз? Снова свалишь из страны? Стащишь у старика и оттиски тоже?

Кирихара замирает, еще крепче сжав сумку. Не то чтобы он не думал о таком заранее — нет, проблема как раз в том, что он постоянно об этом думал. Еще до того, что разузнала Бирч. Рид был белым пятном во всей этой истории: его не должно было здесь быть с самого начала, у него была плохая репутация, он был хитер и умен — все это в глазах Кирихары играло не в его пользу.

И теперь… Может быть, Арктика права?

— Мечтать не вредно, душа моя, — нежным голосом отвечает Рид. — Вредно не фильтровать базар.

Он собирается выстрелить из-за стойки — но в этот момент где-то наверху гремит взрыв.

Кирихара уверен, что это взрыв, потому что так трястись здание может только из-за взрыва или землетрясения, но в способность природы подбирать нужный момент Кирихара не верит. Он скорее ставит на какого-нибудь бравого парня из какого-нибудь Картеля с гранатой наперевес.

Как оказывается, Кирихара даже в деталях не ошибается.

Потому что в следующий момент он видит, как наверху лестницы появляется, словно монгольское племя на горе, полчище людей Картеля во главе с…

Вот черт.

— Вот черт! — озвучивает Кирихара.

— Вот черт! — соглашается Рид. А потом орет во все горло наверх: — Девантора, на эту вечеринку тебя не звали, уходи!

Девантора — свободный, живой, целый и все такой же безумный — свешивается через верхние перила и палит из автомата куда ни попадя.

— Рид! — дьявольски хохочет он сквозь треск пластика и стекла. — Так это вечеринка? Мне казалось, я пришел на твои похороны!

— Он в хорошем настроении. Дело плохо. У тебя есть оружие? — спрашивает Рид, поворачивая голову. Кирихара показывает ему пустые руки. Рид ругается сквозь зубы, а потом тянется свободной рукой до ближайшей бутылки и разбивает ее дном об угол. Алкоголь хлещет, заливая пальцы и рукав рубашки, но он только встряхивает рукой и протягивает остатки Кирихаре.

— И как это поможет мне против огнестрельного? — вместо благодарности спрашивает тот.

— Бог поможет! — раздраженно отвечает Рид.

— Вы внезапно передумали меня убивать? — Он послушно берет из его руки получившуюся розочку.

Они смотрят друг на друга несколько секунд, пока выстрелы, крики и ругательства не начинают звучать прямо над головами. Особенно хорошо слышно «Хватит громить мой клуб!» голосом Голландца.

— Планы слегка изменились, — ровно, без намека на шутку, отвечает Рид и отворачивается, перезаряжаясь. Он старается не двигать вторым плечом, но ниже кисти рука у него отлично работает. — Но посмотрим на твое поведение.

А потом поднимает руку и стреляет несколько раз наугад поверх барной стойки.

Их тоже начинают обстреливать, Рид целится туда, потом рывком поднимается. Кирихара не хочет — не хочет, не-хочет-не-хочет — следовать за ним, но Рид выходит из-за укрытия, паля по кому-то. Приходится приподняться.

И тогда он замечает то, чего не видит Рид: что рослый парень, в котором внезапно угадывается Сурья, целится ему в спину.

Ноги движутся вперед так быстро, что Кирихара даже не успевает подумать, когда толкает Рида в бок и они оба катятся по полу, прямо по осколкам и остаткам барного алкоголя. Розочка откатывается в сторону и гибнет смертью храбрых где-то за пределами сцены.

— Твою мать! — взвывает Рид, лежа рядом с ним на боку. Кирихара приподнимается на локте, чувствуя, как только что проехался лицом по стеклу. Рана жжет нестерпимо, но он не огорчен.

Они живы, оба.

— Рука-а-а! — продолжает стенать Рид, но на самом деле у них на это нет времени.

— Останетесь лежать тут — вас убьют, — делится с ним наблюдениями Кирихара, поднимаясь на колени и пытаясь сориентироваться в пространстве. Откуда стреляют?

Стреляют отовсюду. Рид — вот неубиваемая бестолочь — тут же прекращает ныть и рывком поднимается обратно, но, прежде чем полететь куда-то за угол, говорит:

— Чтоб ты знал, убьют меня — убьют нас обоих. Ты ж беспомощный, как котенок. — И уходит от выстрелов вправо. Кирихаре приходится откатываться влево, но выходит совсем не так ловко, как у Рида, и даже не из-за сумки в руках. Так что, возможно, тот в чем-то прав.

Оглядываясь, Кирихара решает добраться до другого зала и поднимается на ноги, стараясь бежать, чтобы не попасть под пули. Он не знает, как Рид собирается искать выход из этой ситуации. Возможно, он его найдет — Рид выглядит человеком, который выскользнет из рук старухи с косой и подмигнет ей напоследок, — но Кирихара сомневается, что в такой ситуации удачи Рида хватит и на него самого. Пули свистят вокруг, и Кирихаре — стоило ему снова остаться одному, без чужой легкомысленности и уверенности, — Кирихаре становится страшно.

Только отбитые бандиты Джакарты здесь не боятся умереть.

Кирихара — обычный человек.

Чья-то пуля обжигает по касательной икру, Кирихара падает на одно колено, а локтями — в битое стекло. Поднимайся, говорит он себе. Оглянись, найди Рида, поднимайся!

Рид оказывается где-то около лестницы, зажатый сразу тремя солдатами Картеля. Слишком далеко.

Надо добраться. Надо…

А потом сумку дергают с плеча — сам он с силой летит назад, спотыкается обо что-то и грохается на пол. Что-то оказывается трупом, прошитым несколькими пулями, — Кирихара шумно и почти истерично втягивает ртом воздух. Следующим телом, видимо, станет он.

Человек над ним держит в одной руке сумку, а в другой — ствол. Направленный прямо на него, Кирихару.

— Бонжур, — скалит страшную улыбку Девантора, — voudriez-vous mourir un peu?[8]

Тело само приходит в движение за секунду до того, как Девантора нажимает на спуск. Кирихара перекатывается, а потом ныряет за перевернутый стол: кровь и алкоголь под ним скользят, ноги разъезжаются, но успевает он вовремя.

Слева — пустота. Справа — пустота. Позади — Девантора.

Не имя, а дыхание смерти прямо в ухо.

Он заставляет свои мозги — недюжинные, как ему всегда говорили, ну так где польза? — работать. Далеко справа, за барной стойкой, перестреливается с кем-то Рид. Слева Голландец кого-то добивает стулом. Арктики не видно, но она последняя, кого Кирихара решил бы позвать на помощь. Никто тут не согласится помочь ему забрать оттиски просто так, верно?

Кирихара вынимает из рук ближайшего трупа пистолет, но сделать ничего не успевает. Внезапно пуля врезается в край металлического стола: тот весь вибрирует, а Кирихара поворачивает голову и видит маленькую вмятину. Он понимает, что от такой же пули его отделяет тонкий металлический лист в железной окантовке.

— Кто не спрятался, — напевает Девантора, — я не виноват!

Пуля врезается в пол в сантиметре от руки Кирихары.

Он не хочет умирать.

Эта мысль вырубает предохранители — страх вытесняет любые мысли, — и Кирихара слепо бросается вперед. Он не готов расставаться с жизнью из-за сумки даже с самыми идеальными денежными клише, он просто — просто не готов.

Как там было? «Бей и беги»?

Ну «просто беги» тоже подойдет.

— Эй! Куда же ты! Тебе не понравился мой французский? — кричит Девантора ему в спину, но Кирихара не слышит его и делает еще один рывок — до следующей двери. Здесь жертв становится меньше, все успели покинуть клуб до того, как пришел Картель.

Пули все еще свистят над головой, одна снова царапает ему ногу. Но даже если бы и не слегка, вряд ли бы он сейчас заметил.

Чертов город. Чертова неделя. Чертов день.

Он даже не запоминает, как именно ему удается сбежать от Деванторы. Он просто бежит. Не так, как утром: он бежит, не обращая внимания на происходящее, не замечая криков и воя сирен, не замечая выстрелов.

Он просто хочет вырваться отсюда.

Бег выводит его на улицы, но он продолжает нестись, как сумасшедший, пока не вылетает на проезжую часть. И то ли судьба решила наконец немного сжалиться над ним, то ли это начало еще больших злоключений: второй раз за эти сутки он, окровавленный и мокрый с ног до головы, с лету запрыгивает в такси.

* * *

А через полтора часа ему почти хочется умереть.

Лечь, скончаться и чтоб его нашли под кроватью спустя три дня, потому что какому-нибудь мужику, вбивающему в матрас проститутку, показалось бы, что в номере воняет мертвечиной. Вместо этого Кирихара льет в порезы антисептик и лепит хлопками большие пластыри. Китаянка на ресепшене выдает ему содержимое аптечки с неохотой: сначала смотрит на него как на больного извращенца, и приходится покрутить перед ее лицом распоротой рукой — более весомого аргумента Кирихара не находит.

В номере он сначала долго вымывает грязь и кровь из-под ногтей. Дверца от душевой кабинки приставлена к стенке у умывальника, на раковине от крана до стока — ржавый подтек. Кирихара старается думать о мелочах, чтобы не думать о том, в каком же он все-таки дерьме.

Он вспоминает выглаженные костюмы, которые ему приходилось носить в Майами, начищенные ботинки, биржевые сводки и отделения банков. Затем смотрит на свое отражение в зеркале: синяк на скуле, запекшаяся кровь на лбу, ссадина на подбородке. Вместо наглаженного костюма — футболка с разорванным, перепачканным засохшей кровью рукавом и коричневым от бренди воротником.

Все деньги, которые у него остаются, он выкладывает за номер в лав-отеле. Сменной одежды нет. Завтра ему нужно сматываться отсюда, если он переживет сегодня.

Все это похоже на олимпийский забег, где часть дистанции заминирована.

Кирихара умывает лицо, растирает воду к вискам, брезгуя пользоваться здешними полотенцами. Сегодня он не уснет: ему было страшно даже идти в душ, потому что шум воды скроет посторонние звуки, когда в комнату вломятся.

У Кирихары из оружия — один пистолет. В магазине — три патрона.

Слишком мало, чтобы отбиться от неубиваемого Эйдана Рида.

То, что Рид придет за ним, — очевидно. Возможно, у Кирихары развивается интуиция жертвы, инстинкт гонимой по лесу дичи, но он очень ясно ощущает: Рид найдет его где угодно.

Последнее, чего сейчас Кирихаре хочется, — это иметь с ним дело после того, как он сбежал из клуба.

Сбежал снова.

И да, он смывается из клуба достаточно быстро, но вообще вся последняя неделя его жизни — это история о том, как у него плохо с уходом от преследования.

Так что то, появится ли Эйдан Рид в этом номере этой ночью, — только вопрос времени.

Когда он выходит из ванной, спальня встречает его блестящим атласным покрывалом на огромной кровати и красной неоновой лампой на стене в форме женских губ. Так отвратительно, что даже смешно.

Из плюсов — сегодня он выжил. Из минусов — все остальное. Оттиски сейчас, скорее всего, у Картеля. Не муляжи, которые ему вручили в Вашингтоне, а настоящие, идеальные долларовые клише Карла Гринберга.

Кирихара все испортил.

Нашли кого послать на серьезное задание. Кирихара не говорил, что у него не получится: ситуация не позволяла, — но очень выразительно на это намекал. Завтра он чистосердечно признается, что все просрал. Послезавтра — либо будет дрейфовать лицом вниз в Яванском море, либо будет уже в Штатах, подальше от бандитских разборок, перестрелок, драк, ударов прикладом по лицу, искренности в подворотнях, краденых пистолетов, самонадеянных идиотов, прыгающих с небоскреба, и вот этого саднящего чувства, такого жаркого, что аж гарью воняет.

Кирихара проклинает эти эмоциональные качели: от желания, через страх, до ненависти. Такое ощущение, что это у них игра — ненавидеть друг друга по очереди.

Он садится на кровать — та пружинит вверх. Заниматься на ней любовью — это, наверное, как родео. Если бы Кирихара не выстрелил в Рида, если бы не Хамайма-Тауэр, если бы, если бы, если бы, то… «То» поглощается головной болью и самообманом.

Он смотрит на свою тень — ссутулившийся, вырезанный в полу силуэт на фоне неоново-розового света, падающего со спины. Проигравший, побитый как собака. Выпрямись. Возьми пистолет.

Жди.

* * *

Возможно, проходит десять минут. Или час. В какой-то момент он, кажется, впадает в дрему с открытыми глазами: размеренное тиканье часов, духота и приглушенные звуки телевизора за стеной превращают время в вязкую бесконечность.

Он трет лицо, пытаясь избавиться от ватного состояния, когда дверь содрогается от стука. Если где-то существует свод правил выживания в Джакарте, то о недоверии к ночным гостям наверняка будет написано в одном из первых пунктов золотистым шрифтом с тиснением.

— Обслуживание номеров!

Ну да, в половине первого ночи.

Голосом Эйдана Рида.

Глава 17

— Обслуживание номеров!

Кирихара не отвечает ни вздохом, ни несмешным «войдите». Он продолжает сидеть на кровати, прямо напротив входа, и крепко сжимать пистолет. Он не знает, чему верить. Можно верить беспристрастной логике, и тогда Рид — человек епископа Эчизена, Рид считается с интересами Церкви, а благополучие Кирихары — один из церковных интересов, и Рид Кирихаре не навредит.

А можно верить поскрипывающей в костях тревоге: зачем Эчизену сохранять Кирихаре жизнь, если у него нет оттисков? Зачем Риду поступать адекватно, если можно поступить так, как он поступает всегда — как долбаный холерик, падкий на скорые решения? Зачем…

Как долбаный холерик, падкий на скорые решения, Рид выбивает дверь с ноги.

Дверь вылетает вместе со щеколдой, разнося косяк в труху и щепки. Отель старый, двери старые, все здесь старое — и ничто не сможет защитить Кирихару, если Рид войдет в раж.

Рид вразвалочку втекает в номер, почесывая висок дулом, оглядывает комнату и скалится:

— О!

Его глаза (один — злой и веселый, другой — злой, веселый и с наливающимся вокруг синяком) упираются в сидящего на кровати Кирихару.

— Я думал, застану твою жопу в окне, а ты вот он, сидишь!

— С чего бы моей жопе быть в окне? — щедро присыпав голос напускным спокойствием, уточняет Кирихара.

— Ну, тебе ж нравится сматываться к чертям собачьим. Как я появлюсь, так ты сразу задаешь драпака!

Рид искрит, как горящая трансформаторная будка. Кирихаре делается некомфортно. Точнее, не некомфортно, а еще более некомфортно: ему и до этого было не очень-то, но сейчас, когда Рид вальяжно прохаживается по номеру, становится прямо совсем не по себе. Рид туристическим взглядом рассматривает подтеки на обоях, пятна на ковролине, присвистывает, глядя на подсветку… Стучит по ней пистолетом на пробу.

С подвязанной рукой, всклокоченными волосами и размашистой походкой он выглядит так, будто бы вот-вот вскинет этот пистолет на Кирихару. Или Кирихаре так кажется. Ему в последнее время трудно провести черту между правдоподобными перспективами и раздутыми опасениями.

— Чего мне убегать, — хладнокровно спрашивает он, — если ты все равно меня найдешь?

Кирихара не знает, можно ли стать крутым ублюдком, если строить из себя крутого ублюдка, но в любом случае решает не лепетать: это сделать он еще успеет.

— Мне очень приятно, что ты такого высокого мнения о моем детективном чутье. — Рид бодро сплевывает себе под ноги. — Итак, обновим наши счетчики кидалова.

Хорошая новость: он заканчивает нагнетать, наворачивая круги по комнате.

Плохая новость: финишная черта, за которой он останавливается, почему-то оказывается за спиной у Кирихары. Рид затихает, но Кирихара не оборачивается, только чувствует, как становятся дыбом волосы на затылке. В голове пробегает полная малодушной надежды мысль: Рида же прислал Эчизен. Он же не навредит. Верно?

— Итак. Небезызвестная нам Хамайма-Тауэр — раз.

Ну разумеется. Если бы Рид был поп-исполнителем, песенка про Хамайма-Тауэр была бы его самым популярным хитом. В Хамайма-Тауэр Кирихара выполнял указания — да, потому что так было проще. Выбора у него особо не было, но для таких, как Рид, выбор, конечно, есть всегда.

Кирихара искренне благодарен ему за героический прыжок с крыши. Точнее, был благодарен, пока Рид не начал набивать своему геройству цену, а Кирихаре — лицо. Но это уже лирика.

— Что у нас там было дальше? — изображает задумчивость Рид. Кирихара не поворачивается из принципа и чувства самосохранения, только спину старается держать ровно. — Ах да, автомобильный завод! Там ты пытался кидануть не меня, и я бы засчитал за половинку, но, кажется, я что-то упускаю… Точно! То, как ты попытался меня убить.

Рид не прав, но Кирихара не будет это оспаривать. Тем более что тот не дает ему перебить свой долгожданный — долго перед зеркалом репетировал? — мстительный монолог.

— А то, как ты развел меня в подворотне… — его голос все еще звучит за спиной, но уже ближе. — Да ты прирожденная крыса, Кирихара! Я б поаплодировал, но у меня рука прострелена. Не помню, я уже рассказывал, как так получилось?

Подворотня случилась меньше суток назад, но Кирихаре кажется, что прошла вечность. Может, это потому, что психика заботливо убирает травмирующие воспоминания поглубже. А воспоминания действительно так себе: его биографы в «Википедии» озаглавят эту эпоху как «кризис энного дня в Джакарте». Его ведь тогда переломало — и переломало прямо перед Ридом… Но тот, конечно, теперь уверен, что все это был актерский экспромт ради того, чтобы выхватить пушку. В этом есть доля правды, но есть и еще кое-что, что он упускает: в тот момент, когда пистолет оказался у него в руках, Кирихара действовал по наитию, а не по расчету.

Он опускает глаза на другой пистолет у себя в руках. Ну, по крайней мере, оружие он уже держит увереннее. Тень Рида, который стоит спиной к розовой лампе, слегка двигается на покрывале.

— Хотя твоя готовность убивать по приказу, конечно, прям приятно удивляет. Хочешь, порекомендую тебя в отрядик Боргеса?

— Я тебя спас, — не выдерживает Кирихара. — Бирч выстрелила бы в голову.

Он не планировал этого говорить. Вырывается само, на волне негодования — просто чтобы его заткнуть.

Рид затихает — понятно по воцарившейся в номере тишине. И замирает — понятно по дулу пистолета, прислонившемуся к затылку Кирихары. Совсем непохоже на «неожиданно, но спасибо большое, я тронут». Вместо этого Рид говорит:

— Правда? — И презрительно цокает языком. — Ты так себя оправдываешь?

Кирихара согласен: прозвучало глупо. Будто бы они ведут счет альтруистических порывов, кто друг другу перепоможет, кто кому больше заботы причинит и кто в большую лужу безответной доброты сядет. Помнишь, ты для меня с крыши спрыгнул? А я вот для тебя в тебя выстрелил!

Только это ведь правда. Один Кирихара знает, какие у него были мокрые руки, как они дрожали и как он боялся попасть не туда. Один Кирихара в курсе, что несколько секунд просто не мог нажать на спуск. Как ему было страшно.

Кирихара никогда не стрелял в людей, чтобы их убить. Кирихара их обманывал: обчищал их счета, подделывал векселя и облигации, притворялся тем, кому кайманские миллиардеры могут доверять, притворялся кадетом Секретной службы, притворялся агентом Секретной службы, притворялся, притворялся, притворялся. Врал. Оставлял стопку фальшивых чеков и исчезал.

Но никогда никого не убивал.

— Я себя не оправдываю, — зло бросает ему Кирихара через плечо. — Она выстрелила бы в голову, и ты это, твою мать, прекрасно знаешь.

К черту! Будто бы Кирихаре нужно его понимание. Кирихара лажал ужасно, и Кирихара знает о своих косяках, как никто другой. Его это бесит, бесит, бесит. И еще его бесит, что какой-то мудак решает, что разбирается в нем лучше, чем его собственный психотерапевт.

— А, как скажешь, — истекает ядом Рид. Нестерпимо жжется посмотреть придурку в глаза и, возможно, дать с кулака в тот глаз, который еще не подведен фингалом.

Кирихара прикидывает: у Рида нет причин в него стрелять… ну, кроме объективных. Нет же? Он медленно разворачивается и утыкается взглядом в дуло. Рид стоит над ним, упершись одним коленом в кровать, и остро вздергивает брови.

— Что такое? Резко осмелел?

Кирихара стискивает кулаки.

— Да ладно, — кривится он. — Ты можешь считать меня кем угодно, Рид. Что из этого правда, а что нет, я сам о себе знаю. Но знаешь что? — Они смотрят друг другу в глаза. — Хватит бегать за мной по всему городу, обзываясь, как обиженный пятиклассник.

Слабый голос внутри напоминает, что если конкретно в этот момент Рид решит перестать бегать за Кирихарой по всему городу, то Кирихара останется совсем один и вторая церковная экспедиция, отправленная Эчизеном за ним, до него, живого, может попросту не добраться. Ты правда трус, говорит голосок, ты правда крыса. Извинись, извернись, приспособься — ты это умеешь. Самое время.

— Или хотя бы придумай что-нибудь новенькое. Хвастовства-то было, — давит из себя насмешку Кирихара наперекор этому голоску. — Я думал, ты креативнее.

Этот выпад раскрашивает лицо Рида краской азартной запальчивости:

— Так давай я кину тебя здесь? — Его абсолютно не смущает перемена в композиции: не затылок — так лоб, и второй рукой он снимает пистолет с предохранителя. Двойной щелчок прямо перед лицом бьет по нервам. — Только переломаю тебе ноги сначала. Полежишь, подождешь, пока придет кто-то уверенный, что и Деванторе ты тоже всучил подделку.

С одной стороны, это абсолютно не в духе адекватного Рида — неоправданная жестокость. С другой — Кирихара понимает, что, скорее всего, последние пару суток Рид слегка далек от себя адекватного.

— Если это цена за то, чтобы больше не выслушивать твои обвинения, — цедит Кирихара, — то будь так добр.

Рид открывает рот, чтобы что-то ему сказать, и Кирихара успевает закатить глаза, с лету предугадывая очередной оскорбительный пассаж:

— Да-да, я трусливый щенок, неблагодарная дрянь, да, это мы уже слышали.

— Действительно осмелел, — одну длинную паузу спустя отвечает Рид.

Он поворачивает пистолет, хватая его за дуло, и наотмашь ударяет Кирихару в челюсть. Кирихара знал, что так будет, — он успевает отвернуться, но больно получается все равно. Сквозь эту боль он от души бьет своим пистолетом по бинту на плече Рида, откатывается в сторону и отскакивает по направлению к ванной. Следом сразу же удивляется: откуда в нем самом столько прыти?

— Сукин ты сын, — шипит Рид ему вслед.

И стреляет. Кирихара ныряет за кровать — почти привычным движением. Отбивает колени и плечи, а еще стесывает пока нестесанный — какое упущение! — участок подбородка.

— Это вообще-то больно! — кричит Рид сверху, забравшись на кровать.

Кирихара подрывается с места и кидает в него настольными часами, выдирая их из розетки.

— На то и был расчет! — с запалом восклицает он в ответ.

Часы ударяются о стену в противный мелкий цветочек и разлетаются вдребезги. У Рида в руках пистолет, у Кирихары — один путь для отхода. И кстати, тоже пистолет.

Рид спрыгивает с кровати, и Кирихара хаотично делает несколько выстрелов тому за спину в трюмо. Стекло звенит, летят осколки, Рид мешкает, прикрываясь от осколков, — на секунду. Этого смертельно не хватает. У Кирихары нет рефлексов и боевого опыта, которые помогали бы ему соображать в драках.

— Мимо, — плотоядно улыбается Рид, стряхивая стекло, и спустя секунду его кулак летит Кирихаре в живот. Тот несуразно парирует, отшатываясь в сторону. Отсюда еще ближе к двери.

В голове орет сирена и мигает ярко-зеленый указатель — стрелка, указывающая, что ему необходимо убежать, рвануть, свалить. То есть поступить так, как он обычно делает. Силы не равны. Были бы равны, если бы можно было выдать Риду костыль вместо ноги, а так у Кирихары шансов нет. И тем не менее он продолжает стоять на месте. И тем не менее он принимает удар.

Будто считывая его сомнения, Рид хрипло смеется:

— Если вдруг ты захотел уйти с нашего свидания… — и в его голосе такой задор, будто у него к Кирихаре ничего личного. Он стреляет ему под ноги, отгоняя в центр номера, а дверь захлопывает. Замка больше нет, но после такого удара она становится в проем намертво. — То у меня новости. Ты остаешься здесь.

Рид закусывает губу клыком и скашивает улыбку влево.

Кирихара копирует эту улыбку, а затем кривится в неприязненной гримасе. Рид на это снова смеется. Этот смех и свои внутренности, сворачивающиеся в жгут, Кирихара игнорирует. Перебитый, грязный, выглядящий так, будто бы его хорошенько побили ногами, Рид все еще умудряется выглядеть привлекательно. Кирихара на секунду пугается, что эта мысль испортит ему весь боевой настрой, — но нет, он злится еще больше. Правда, теперь на себя.

Злость кипит, пузырится в крови, словно газированная; ярость щекочет Кирихаре затылок.

Он снова делает рывок к ванной, но Рид с легкостью нагоняет его, мертвой хваткой вцепляется в локоть и швыряет к стене. Приближается так, будто сейчас поцелует, но Кирихара вовремя останавливает этот поток мыслей и успевает присесть, избегая удара. Кулак с гулким стуком врезается в стену.

— Ауч, — улыбаясь, выдавливает Рид. — А мы с тобой никак не поладим, да?

Пошел ты к черту!

Кирихара старается пробить ему в живот с ноги, но Рид играючи уходит вправо, и удар получается скользящим. Тем не менее удается отбросить его от себя: он сбивает тумбочку, она падает на бок, сбивает торшер.

— Я старался, — сипло пытается отдышаться Кирихара. — Но ты невменяемый. Ты…

Вместо того чтобы договорить, он бросается с ударом. Рид блокирует хук — одной рукой! — отводит руку Кирихары вбок, заламывает и с силой прижимает к подоконнику.

— И что же я? — хрипит он над ним. — Давай, вперед. Еще ни разу не дождался от тебя, что же ты обо мне думаешь, Эллиот.

И он, видимо, всерьез ждет ответа, а Кирихара ждет, когда же он прекратит прижиматься пахом к его заднице, но, не дождавшись, наступает пяткой ему на ногу. Все это больше напоминает извращенную прелюдию. Кирихара решает: хороший момент, чтобы начать себя ненавидеть. Вот же нашел время, чтоб выкопать отправленное на дно подсознания влечение. На-шел. Молодец. Чувство момента.

Кирихара ударяет Рида под колено, но тот не сдвигается с места. Вместо этого он ахает от боли, но тут же начинает смеяться:

— Силенок в тебе, конечно, ноль.

— Зато в тебе — избыток, — шипит Кирихара, лишь бы только что-нибудь ответить, и умудряется вырвать руку.

И драка — что ж, драка продолжается.

Мебель в номере восстановлению не подлежит. Удары наносятся без остановок: ощутимые, но не болезненные; и другие, те, после которых хочется орать. У Кирихары все тело — сплошная гематома, Рид с особым рвением бьет в кровоподтеки и шепчет на ухо унизительную ерунду. В какой-то момент Кирихара пинает его в сторону стены и заносит кулак; на секунду ему снова кажется, что его притянут за воротник футболки и поцелуют, но этого опять не происходит.

Вместо этого Рид обхватывает его поперек корпуса и роняет на пол, снова получает ногой под колено, на этот раз удачно, — и падает рядом, почти на больную руку. Это кажется Кирихаре жутко несправедливым: почему он не может справиться с соперником, перед которым у него явное преимущество?

Они возятся на полу: Кирихара брыкается, позабыв надежду выглядеть в своих глазах так, будто он серьезный боец; Рид выбивает у него из рук пистолет широким жестом. Пистолет. Он уже забыл, что у него вообще-то, черт побери, был пистолет.

Он отползает в сторону, Рид хватает его за ботинок, Кирихара падает навзничь. Из номера ниже начинают стучать в потолок. Рид в ответ стреляет в пол. Стуки не прекращаются. Кирихара рывком поднимается с пола и вооружается первым, что попадается под руку, — обломком ножки торшера.

Итак, что он будет делать дальше? Пытаться изувечить калеку? Пока что он не преуспевает.

Рид поднимается и делает рывок вперед. Кирихара решает брать разницей в комплекциях — он уже, у него площадь столкновения меньше. По крайней мере, меньше, чем у стены, — Кирихара уворачивается и, когда Рид влетает в обои в мелкий цветочек, придавливает его сверху. Одной рукой сжимает запястье Рида, другой — прижимает к его артерии зубастый конец деревяшки.

Рид горячо дышит через красные губы, и это красивые красные губы, и Кирихара смотрит на них до того момента, как эти губы резво говорят:

— О нет, не смей. — Кажется, Рид что-то понимает.

Кирихара испытывает злобное желание просто поцеловать его ему назло, но Рид добавляет:

— Я на это не поведусь.

Кирихара соврет, если скажет, что у него не было идеи поцеловать Рида, а потом воспользоваться шансом, чтобы его стукнуть, но вслух только раздражается:

— Да почему ты все время ждешь какого-то подвоха?!

— Тебе напомнить? — Ладно, глупый вопрос. — Раз уж так хочется поцеловать меня — тогда сдайся.

И, не давая шанса восстановить хрупкий мир актом безоружной нежности, Рид уходит в сторону.

За то время, что они дерутся, злость постепенно сходит на нет — и у Кирихары, и, что важнее, у Рида. На смену взбешенному взгляду и смеху-рыку приходит какая-то назидательная насмешка: Кирихара чувствует, что Рид мотает и кидает его по комнате, просто чтобы попортить ему кровь и лицо, может быть, отыграться за все произошедшее, а не чтобы искалечить.

В тот момент, когда Кирихара почти находит в углу комнаты пистолет, Рид, во взгляде которого читается доброе и вечное, наставляет на него свой. Кирихара выпрямляется и показывает ему открытые ладони. Он говорит:

— Смею напомнить, что мы на одной стороне. — И прикидывает план на следующий удар.

— Еще один прекрасный повод сдаться, — усмехается Рид.

Ну или он это делает просто из принципа и упрямства.

Кирихара ненавидит таких людей. Потому что он сам именно такой.

И вместо того чтобы поступить как умный и взрослый человек — сдаться, как и велено, — Кирихара еще больше артачится. Он не может так просто дать Риду повод упиваться самодовольством до второго пришествия по поводу своей победы.

— Слушай, — тяжело, с придыханием отвечает Кирихара. — Все всё поняли. Ты самый крутой бандит в этом полушарии. Мы можем… просто… закончить это?

Рид скептически приподнимает брови, и Кирихара закатывает глаза, размашисто опуская руки:

— Ты выиграл. Я никудышный боец. Тебе нужно довести показательное избиение младенца до конца или того, что было, достаточно?

Рид вздыхает и, собираясь что-то сказать, начинает опускать руку. Этим Кирихара и пользуется — и успевает от души дать ему по лицу, выбивая из рук пистолет. У Рида вырывается задушенный смех, пока он дает отпор, и они валятся на пол, но Кирихара изворачивается и успевает схватить отлетевший к краю ковра пистолет первым.

Они оба выдыхаются, а Рид так и совсем перестает двигать второй рукой, но придавить его к полу и оказаться сверху — дело принципа.

Кирихара тяжело дышит. Пистолет в его ноющих руках ходит туда-сюда, а мушка на дуле смотрит Риду то на подбородок, то на лоб.

— Ого, и что дальше? — Рид смотрит поверх пистолета Кирихаре в лицо.

Он лежит под ним, распластавшись на затоптанном ковролине, — ноль напряжения в теле. Воцаряется пауза: только тяжелое дыхание в воздухе, шум барахлящего кондиционера и всполошенные восклицания откуда-то снизу, будто соседи объединились в коалицию и коллективно призывают полицию. Кирихара слышит каждый звук в отдельности, но, пока он смотрит на Рида сверху вниз, все вместе это сливается в ничего не значащий белый шум.

Все еще держа его на прицеле, он говорит быстрее, чем дает себе задуматься:

— Ты спросил… ты спросил, что я о тебе думаю.

И успевает заметить то, как распахиваются в удивлении глаза Рида, прежде чем он возвращает себе ровное выражение. Это развязывает язык, и Кирихара продолжает:

— Я думаю, — медленно, восстанавливая дыхание, говорит он, глядя ему в глаза, — что ты… Самый невозможный… Самый отбитый… Самый выпендрежный… Самый…

— Да, я понял, что я у тебя самый-самый, — конечно, Рид не может умолкнуть. — Ближе к делу.

Кирихара взводит курок, но это только заставляет Рида хмыкнуть.

— И самый выводящий меня из себя человек, — заканчивает Кирихара и потом опускает пистолет, на который уже всем плевать. Все их внимание сосредоточено друг на друге. — Но я никогда не планировал тебя подставлять.

Это не извинения. Это честность.

— То, как я проебался, нравится мне еще меньше, чем тебе, — признается Кирихара. — Мне жаль, что мои косяки доставили тебе столько сложностей. Хочешь — верь, хочешь — нет.

А вот это, возможно, извинения. Может быть, Кирихара их задолжал.

Рид молчит довольно долго. Секунды тянутся, пока они смотрят друг на друга — Рид, снизу вверх, лежа на спине, и возвышающийся на коленях над ним Кирихара. Лицо Рида расслаблено и спокойно, ни эха шутливости или насмешки, и Кирихара не представляет, что может твориться внутри его головы.

Верит ли он ему? Кирихаре хочется думать, что да.

Кирихара хочет, чтобы Рид ему поверил.

Когда тот наконец открывает рот, то спрашивает:

— Почему ты мне не рассказал?

Можно солгать. Можно подсластить прощение. Можно выкрутиться, но Кирихара только пожимает плечами:

— Я не знал, можно ли тебе доверять. — И признается: — Ты не внушаешь доверия, Эйдан Рид.

— Ладно, — медленно произносит Рид. — Хорошо.

А следом где-то под ногой Кирихары начинает вибрировать телефон.

— Привстань, — командует Рид, и Кирихара, не особо рефлексируя по поводу такого приказа, дает Риду достать из кармана штанов телефон. Тот, продолжая лежать на полу, слегка хмурится в экран, потом ухмыляется. Что-то набирает. Одной рукой получается не очень, но вторая у него совсем безвольно лежит на полу. Кирихаре становится почти совестно:

— Давай я?

Рид на секунду поднимает на него взгляд, потом останавливает на две секунды, на третьей Кирихара думает спросить, какого, собственно, черта, не хочешь — мучайся сам, но Рид поясняет:

— Прикидываю, какие крысиные дела ты можешь сделать с моим мобильным. — А потом передает его Кирихаре в руки. — Только Тике не пиши. Восточный Пьерджанг, Раанда. Ра-а-нда. Две А.

С дисплея телефона Рида на Кирихару смотрит приложение для вызова такси.

— Давай, дед тебя заждался уже.

Воцаряется тишина. За время этой слишком эмоциональной драки Кирихара уже и забыл, что ему предстоит встреча с епископом. И с остальными церковниками. Которых он тоже по факту киданул.

Думать об этом заранее не хочется, поэтому Кирихара оглядывает комнату и наконец замечает, во что они ее превратили. Из целого осталась только монструозная кровать.

— Мы… — Он устало трет лоб, а потом возвращается к набору адреса. — Здесь сплошные штрафы. Что делать с управляющим?

— Вылезем через окно, — беспечно отвечает Рид, ощупывая раненую руку. А потом добавляет: — Я буду следить за каждым твоим движением.

— Да пожалуйста, — позволяет Кирихара, не отвлекаясь от экрана его телефона.

— Не смей никому говорить, что победил. Меня засмеют.

— Разумеется.

— И встань с меня наконец-то.

Лучшее, что Кирихара может сделать для себя в этой ситуации, — это не очень сильно отмораживаться, так что он говорит:

— Точно. — И поднимается на ноги. — Я вызову такси к соседнему кварталу. Ты… — Он опускает взгляд. Рид продолжает лежать, разглядывая потолок. — Ты идти-то можешь?

— Чтобы это проверить, — беспечно говорит Рид, — надо для начала подняться.

Попыток встать тем не менее он не делает. Кирихара вызывает такси, смотрит на экранную заставку — котики и цветочки, смотрит на тело на полу и спрашивает:

— Ну и?

— Отвали. У меня откат функции. Коплю ману. Не видишь, что ли?

Хочется едко прокомментировать, но Кирихара останавливает себя на усталом вздохе. Приложение мигает ему подсказкой: ваш водитель в пути, время бесплатного ожидания три минуты, пожалуйста, уходите из разгромленного номера поскорее, пока не приехала полиция.

Так что да. Кирихара придерживает комментарии при себе и вместо этого говорит:

— Придется тебя тащить.

И протягивает ему руку.

* * *

Старшие Сестрички, говорит Рид. Никогда не слышал, что ли, спрашивает Рид.

Кирихара слышал. Рид не знает, но в голове Кирихары хранится информация про несколько десятков индонезийских банд, полсотни самых известных имен, сложные сети здешних взаимоотношений… которые в итоге все равно оказались упрощенной версией того, что в Джакарте происходит на самом деле. Кирихара мог бы похвастаться — но его слишком рубит для этого.

— …И с вами «Лав ФМ»: любимые и для любимых, — говорит убаюкивающий женский голос — такой, каким нужно вести передачи среди ночи, — и тема нашей сегодняшней беседы: «Есть ли жизнь после Гунтера Перкасы?»

— Да, как мы все знаем, самый завидный холостяк Индонезии женился. Настало время обсудить новый список женихов, на которых стоит обратить внимание одиноким львицам…

То ли два нежных женских тембра, то ли пустота на месте схлынувшего адреналина, то ли шуршание дороги под колесами такси — что-то из этого так сильно убаюкивает Кирихару, что он понимает, что Рид затих, только когда сам пытается проморгаться на светофоре.

Мимо мелькают ночные фонари, часы над магнитолой светятся — три пятнадцать, пахнет полиролью для пластика и морским освежителем воздуха. Рид кажется расслабленным: он откидывается на сиденье и молчит. Кирихара смотрит на его профиль, весь в синяках и порезах, лежащую в платке левую руку, которую он же и прострелил, и спустя секунду замечает: Рид спит.

— И чего ты смотришь? — устало бормочет Рид.

Ладно, Кирихаре показалось.

Рид тем временем открывает глаза и говорит:

— Нет, не так. — Зевает и спрашивает: — Любуешься?

Голос у него не менее сонный, каких бы интонаций он ни пытался в него подпустить. В темноте салона видно слабо, но глаза у него слипаются.

— Спи, — отмахивается от его глупостей Кирихара, отворачиваясь к своему окну.

Они проезжают по неосвещенному переулку, так что Кирихара не уверен, кажется ему или нет, но Рид вроде бы улыбается и точно ничего не говорит. Только заваливается в угол, уткнувшись подбородком в грудь, и спустя минуту Кирихара слышит тихое сопение-похрапывание.

Город разворачивается за окном ультрамариновым кино. Кирихара проматывает в голове прошедший день — ощущается длиннее, чем вся его жизнь до него. В какой-то момент он все-таки засыпает, и из сна его выкидывает, когда они выезжают за пределы вымощенного гладкими дорогами центра.

Машину подкидывает на ухабе. Кирихара открывает глаза — а через минуту снова проваливается. И так раз за разом, раз за разом, раз за разом. Периодически он проверяет Рида, и Рид оказывается из тех, кто может спать под турбиной самолета: джакартовские дороги ему нипочем.

Разбудить его все-таки приходится: они приезжают. Восточный Пьерджанг, Раанда с двумя А подряд оказывается из вечно неспящих районов: за высоким бетонным забором ярко светятся фонари.

— Не заставляй меня рыться в твоих карманах, — Кирихара тормошит Рида за плечо — за то, которое целое.

В итоге Рид вытряхивает мятые купюры в ладонь таксисту, и они оказываются на ночной улице.

— Слушай, тут такое дело, — говорит Рид, разворачиваясь к нему, — а ну-ка верни пистолет.

— Ты серьезно? — Кирихара поднимает «Глок» на уровень плеча и держит его, обхватив, не за приклад. — Я ведь уже объяснил…

Это звучит почти как оправдание, а потому в голове назойливо стучит отбойный молоточек, напоминая, что он этому парню никто и звать никак, так что и нечего перед ним расшаркиваться.

Рид улыбается, но глаза у него серьезные, когда он протягивает руку:

— Объяснил, — и голос его звучит довольно жестко, — но пистолет все равно отдай.

И Кирихара понимает этот вполне очевидный намек: ты настолько классный, что я готов носиться за тобой по всему городу, но еще ты два раза чуть не убил меня, так что оружие я тебе не доверю, извини. Кирихара вспоминает его взгляд на автомобильном заводе, вздрагивает и протягивает рукояткой вперед, хотя внутреннее упрямство и появившаяся привычка делать назло твердят не отдавать. Он их не слушает, но внутри колет какая-то детская, иррациональная обида.

Какого черта.

Рид машет рукой куда-то в окно пропускного пункта, проводит минуту, пытаясь вспомнить код на электронном замке, и в итоге они прорываются через калитку, не совершив ни одного звонка. В четыре часа ночи по Раанде ходят редкие мужчины и женщины, но в целом здесь пусто. Они идут в больше сонной, чем неловкой тишине, пока не сворачивают на совсем пустынную улочку.

— Вот ты гд… — Диего Боргес, в шлепках выходящий на освещенную уличными фонарями террасу, так и замирает. — Чт… Чувак! Что это, блин, — он тычет растопыренными пятернями прямо в Кирихару, — такое?

— Я предупредил Салима, что приеду с ним, — машет рукой Рид. — Все в порядке.

— А мы разве не должны его убить?!

— Ох, Бо, после того что он вытворял этой ночью, его просто нельзя убивать, — заверяет его Рид.

Кирихара молча пялится в загорающееся в доме окно, и на его силе воли можно «Титаник» поднять со дна Атлантики. Активно жестикулирующий Боргес, проходящий все промежуточные стадии от шока до недовольства, не унимается:

— Мадре Мария! — Боргес прижимает лапищи к груди. — Да он соблазнил тебя!

— Не говори так про него! У нас любовь! — патетично восклицает Рид с абсолютно бесстрастным лицом.

Он их сдаст. Обоих. Просто сейчас возьмет, позвонит в Картель и сдаст с потрохами — пусть приезжают и разбираются.

— Я тебя предупреждаю, от таких мужиков ничего хорошего не жди!

— Да что ты понимаешь в мужиках!

— Вы чего орете под окнами в четыре часа ночи?! — хлопает кто-то дверью наверху крыльца. Кирихара поднимает голову: у святого отца Салима неожиданно загипсована рука и ожидаемо мрачное лицо. — Охренели?

— Мы охренели, — покладисто соглашается Рид. И Боргес тут же его поддерживает:

— Братан, а как он догадался?

Детский сад, безумие, Джакарта: Эйдан Рид и Диего Боргес.

Затем Салим, игнорируя этих двоих, переводит взгляд на Кирихару и цыкает:

— Епископ сейчас выйдет. Парня сказал не стрелять.

— Ну как, как не стрелять? — недоумевает Боргес, и Кирихаре хочется залезть обратно в такси и кататься на нем до конца своих дней. К сожалению, он прекрасно понимает, что как минимум до завершения всей возни с оттисками ему придется проводить время в этой компании.

Неизбежность, а еще определенность, по сравнению со вчерашним днем, когда он был похож на мечущегося во все стороны щенка, немного примиряют его с действительностью.

Двери дома открываются вновь: епископ острова Ява, Шишидо Эчизен, появляется на террасе. Пока он спускается по лестнице, полы его рясы слегка задевают ступени, а потом он останавливается и говорит:

— Кирихара Эллиот.

Да, это я, говорит в Кирихаре усталая раздражительность. Вы так наблюдательны, епископ.

— Ты потерял оттиски?

Братан, а как он догадался?

— Появился Девантора. Пришлось уходить, — он пытается не оправдываться, — был очень большой перевес сил. Он… он связывался с вами?

— Что здесь за чертовщина происходит? — наконец хмурится серьезный Боргес. — Я правда думал, вы скажете, что его надо пристрелить.

— Пристрелить? — притворно удивляется Эчизен, переводя на него взгляд. — Кого? Человека Гринберга, которого тот прислал нам специально из Штатов?

Глава 18

— И чего вы все так смотрите? — с легкой улыбкой спрашивает епископ. — Он прибыл сюда помочь мне.

— Помочь вам? — усталым тоном переспрашивает Рид. — Помочь вам что? Убить меня?

Они размещаются в небольшой комнате с круглым низким столом и парой мягких кресел: епископ Эчизен, Салим, монахиня Нирмана и Кирихара сидят за столом, в центре которого на нескольких свечах внутри металлической подставки греется стеклянный чайник с улуном; Боргес разваливается в кресле, а Рид и помощник Эчизена, Лестари, остаются стоять. Медленно встающее солнце начинает пробиваться сквозь восточные окна, но в доме еще сохраняются прохлада и робкие сумеречные тени.

Эчизен оказывается не похож на свои фотографии: досье не передает ни обманчиво улыбчивого лица, ни мягкого, как подстилка из листьев на яме с копьями, взгляда. Он намного ниже, чем думал Кирихара, полный, с круглым морщинистым лицом и полностью седыми волосами. В противовес ему Лестари, телохранитель, — высокий и худой, очень смуглый и моложавый, хотя разменял уже пятый десяток. Кирихаре не по себе, но сюрреалистично спокойное чаепитие внушает иллюзорное ощущение безопасности.

На самом деле после всего пережитого обстановка выглядит до смешного обыденно. После всего — это после перестрелок. После пуль, взрывающих бутылки над головой. После удачных и неудачных побегов. После сложных планов и попыток друг друга убить.

Кирихара сдерживает желание истерически рассмеяться и только трет бровь: та болит, а он уже и не помнит, где и как приложился лбом. Или, может, кто-то ему врезал. Может, сам куда-то влетел. Может, это Левша, а может, Рид. Так много всего, слишком много. Он правда не может вспомнить.

— Тебе не стоит примерять все на себя, — дергает бровью Эчизен.

У Рида вырывается возмущенный смешок, он указывает на Кирихару пальцем:

— Не, погодите-ка, окей? Я только вот его примеряю на себя. И пока что вот он выглядит как настоящая попытка от меня избавиться.

Кирихара не выдерживает:

— Мне казалось, мы уже с этим разобрались.

— С чем вы разобрались? — отвлекшийся на телефон Салим возвращается к беседе.

Рид, глядя на Кирихару, отмахивается:

— С тем, что этому юному джентльмену очень стыдно за свое поведение.

— Ребята, я понимаю, что у вас тут одна большая драма, но, может, того. — Боргес машет рукой, привлекая к себе внимание. — Чувак, давай не сейчас. Я пытаюсь понять, что тут происходит.

— Меня интересует, как так получилось? — наконец подает голос Нирмана.

Эчизен, которому в этот момент Лестари наливает чай, ловко перенаправляет вопрос:

— Действительно. Я тоже не понимаю. Почему так получилось? — И смотрит прямо на Кирихару. В этом взгляде — и требование ответа, и, как кажется Кирихаре, сомнение. Если сомнение в его умственных способностях, он не будет возражать. — Почему ты не связался со мной, как только ваша начальница предложила нам объединиться?

Кирихара щурится в ответ:

— У меня не было цели отдать оттиски вам, господин Эчизен. Задача, которую озвучил передо мной Гринберг: вывезти оттиски из Индонезии. Именно ее я и собирался выполнить.

Правда, Гринберг забыл предупредить, что, для того чтобы ее выполнить, нужно учиться не в Академии Секретной службы США, а на фильмах с Джеки Чаном. Не предупреждал он и о том, что придется воевать с Картелем. То, на что Кирихара рассчитывал и с чем сталкивался не раз — обмануть Секретную службу и провернуть пару рокировок у них под носом, — не должно было превратиться в спринт по горящим углям.

Этого он не поясняет, но решает все-таки пояснить другое, раз Эчизен думал, что «связаться с ним» было таким простым делом:

— Меня внедряли в операцию экстренно. — Он скрещивает руки на груди. — Пришлось с риском подделывать приказы, документы, звонки. С того момента, как со мной связался Гринберг, до того, как я сел на самолет в Вашингтоне, прошло меньше суток. Не то время, за которое готовятся такие диверсии, если вы не в курсе.

Видимо, под конец он перебарщивает с ядом: глаза Эчизена опасно сужаются, а улыбка, наоборот, расширяется. Кирихара сглатывает и отводит взгляд — и тут же натыкается на бесстрастно пьющую чай Нирману. Ее взгляд становится, если Кирихару не обманывает зрение, насмешливым. Что-то из серии «забавно будет посмотреть на твою смерть», вот этот тип насмешки.

— Потом я извернулся и смог сообщить ему о ситуации, — тоном попроще продолжает Кирихара, решив, что не будет выводить из себя единственного союзника в этом городе. — Но это было уже после… после событий в Хамайма-Тауэр, — заканчивает он после заминки, но на Рида не смотрит. — Сначала я думал, что с Церковью покончено, а потом — что меня пристрелят быстрее, чем я успею открыть рот.

— Зачем ты вообще сунулся в башню? — задает Салим тот самый вопрос, который Кирихара не хотел бы слышать. — Ты ведь знал, что оттиски — липа.

На этот раз Кирихара не сдерживается — и сталкивается взглядом с Ридом. Рид, видимо, уже успевает отсмеяться свое на этот счет, поэтому теперь только заинтересованно вскидывает брови, будто бы правду знает, но хочет услышать официальную версию лжи для следствия. У Кирихары этой версии нет. Времени отрепетировать вранье было много, но сам этот вопрос вызывал навязчивую чесотку в той области мозга, что была ответственна за постыдные воспоминания. Остается только кисло улыбнуться Риду — «прости, не сегодня» — и перевести тему:

— Так получилось. И агенты… Я хочу вас заверить: они не дураки. Особенно Бирч и Арройо. Уверен, под конец они начали меня подозревать. А когда вскрылось, что оттиски фальшивые… Мне больше нечего было с ними делать. Рано или поздно они бы поняли, что только у одного человека была возможность их подменить. — Кирихара вздыхает. — У меня.

Эчизен качает головой:

— И все равно. Тебе следовало дать понять Салиму…

Как он себе это представляет?

— С Салимом у меня не было вариантов — «Простите, Эдгар, я заберу вот этого святого отца поболтать. Зачем? Тайна исповеди», — а Рид вообще не значился ни в одной сводке по текущей ситуации в городе. Служба даже не понимала, кто он, а потом выяснилось, что он сбежал с деньгами Церкви. Должен ли я был ему доверять?

Эчизен приподнимает брови, и есть в этом что-то неуловимо хитрое:

— Я ни слова не сказал про Эйдана, молодой человек.

Ах, ну да. Эчизену наверняка неизвестно о том, что его подчиненный лип к Кирихаре, как актиния на панцирь рака-отшельника, и о том, сколько чудесных минут они провели в интимном тет-а-тете. Рид был единственным из Церкви, с кем при желании Кирихара мог вступить в контакт, да вот только веры ему не было. Вместо того чтобы вываливать на епископа исповедь, Кирихара переключается на следующий тезис:

— Я знаю, что Гринберг с вами связался примерно в то же время, что и со мной. Он не был уверен, что вы… — Кирихара не знает, как сказать, чтобы снова не заслужить взгляд, напоминающий нож у горла. — Боялся, что Басир вас прижал и…

Но Эчизен оказывается менее чувствительным к подозрениям такого толка:

— Говори как есть, мальчик, — спокойно просит он. — Карл боялся, что я сдал его Басиру. Он сообщил мне о тебе только несколько дней назад. Ты был страховкой на случай, если что-то пойдет не так. Я понимаю это. — Он кивает и пальцами делает жест помощнику налить еще чая. — Так в чем конкретно заключался план?

О, об этом — об этом чертовом плане — Кирихара мог рассказать. Все, что звучит жизнеспособно, в Джакарте оказывается бесполезным.

— Проблема была — и остается теперь — в том, как вывезти оттиски из страны, именно поэтому и привлекли меня. Я уже неоднократно имел дело с внедрением подделок, моя основная сфера — финансы, и в Службе я был укоренен в… достаточной мере глубоко. Это решило дело. Ни водным путем, ни воздушным быстро это сделать бы не получилось. Статус агента при исполнении позволил мне лететь без досмотра и провезти с собой фальшивки, которые передал мне Гринберг. И только этот же статус мог позволить мне вывезти оригиналы.

Чему теперь, конечно, не бывать.

— И где все это время были чертовы оригиналы? — мрачно спрашивает Салим. Кирихара нехотя обводит всех взглядом: естественно, они будут беситься. Мало кто любит узнавать, что его все это время водили за нос.

С другой стороны, его терзали отголоски самолюбия.

— В камере хранения аэропорта Сукарно-Хатта, — отвечает он.

Салим удивленно уточняет:

— Просто… в аэропорту?

— Вы недооцениваете удобство общественных мест, — вздыхает Кирихара. — Много народу, легко затеряться. Легче всего забрать при вылете. Есть прямое шоссе до порта. Пришлось забрать их, потому что Бирч и Арройо провели бы ту же логическую цепочку, а рисковать я не мог.

Рид трет лоб:

— Ты спрятал их там сразу же, как отобрал у меня?

Кирихара подтверждает:

— У Службы был четкий график: мы выдвигаемся обратно в тот же день, как получаем оттиски. У инспектора Арройо не должно было хватить времени проводить глубокую экспертизу. — Он вздыхает. — Я бы забрал настоящие оттиски из аэропорта при вылете и привез бы их в Штаты. Никаких проблем.

— Но вмешались люди Картеля, — бурчит Салим и принимается стучать по гипсу интенсивнее. — Которые оказались копами.

— Знаете, кого не хватает? — театрально стонет Рид. — «Аль-Шамед». Вот, ей-богу, пустовата без них вечеринка.

Кирихара поворачивается к нему с вежливой, но, как он надеется, очень выразительной улыбкой.

— Что? — без удовольствия спрашивает у него Рид.

Кирихара продолжает улыбаться, просто из чувства противоречия ничего не комментируя.

— А, — первым доходит до Салима.

— Ну нет, — прячет лицо в ладони Рид, — забери свои слова обратно!

— А я ничего не говорил, — с ноткой самодовольства замечает Кирихара и отворачивается обратно к Эчизену. — Люди «Аль-Шамеда» напали на меня в аэропорту. Думаю, из-за того, что Басир спустил на меня весь город.

— Значит, они все-таки прониклись идеей оттисков, — без малейшей доли удивления Эчизен пожимает плечами. — Рано или поздно этого стоило ожидать. Когда город в лихорадке, вполне предсказуемо, что заразятся все.

— Значит, я резюмирую: Кирихара не добропорядочный агент, стыд ему, — Рид загибает пальцы, — да еще и работает на Гринберга. Банда Перети не банда Перети, а доблестный отряд Перети…

— Юды Ваххаба.

— …Доблестный отряд вот этого мужика — полиция Индонезии. «Аль-Шамед» больше не строят из себя недотрог и теперь участвуют в гонке. Я верно излагаю?

— Давай без этого, — просит Салим, стекая по стулу. Кирихаре искренне хочется уже сжалиться над ним и отпустить покурить.

— Нет, подожди, дай мне высказаться…

— Заткнись.

Кирихара даже не берется его поправлять — он просто помогает Гринбергу, а не работает на него — и только опускает голову на ладонь. Он безумно устал, но сейчас, когда Рид нападал не на него, это почти убаюкивало.

— Что дальше? Боргес окажется любителем макраме, ты — активистом ЗОЖ? Какие еще предательства ждут меня в этой жизни?

— Вас ждут не предательства, а решительные действия, — перечеркивает Эчизен.

От его тона все становятся серьезнее, а Кирихара поднимает голову. Череда событий, произошедших за это время в городе, если и научила его чему-то — кроме незабвенного «бей и беги», — так это понимать: таким тоном не объявляют, что все присутствующие могут расходиться по домам.

— Нирмана, — кивает Эчизен, — рассказывай.

— Во время перестрелки в «Гнезде» — клуб, кстати, разнесен, «Коршуны» в ярости… — Нирмана аккуратно складывает перед собой тканевую салфетку. У нее грубый голос с рублеными интонациями, так неподходящий монахине и отлично звучащий из уст преступницы. На самом деле из них Нирмана была единственной, у кого было хоть какое-то религиозное прошлое: согласно досье она окончила христианскую школу. — Девантора забрал оттиски. Мы знаем точно, что он доставил их в резиденцию Басира в Чагате.

Голос Боргеса звучит жалобно, когда тот уточняет:

— На этот раз оригиналы?

— Именно, — отвечает вместо Нирманы Салим.

— И по данным моих людей… — компетентно продолжает Салим.

— Не только гениальные сыщики, но и разведчики ого-го… — с той же интонацией вставляет Рид.

— Басир намерен завтра днем вылететь вместе с ними из страны, — заканчивает Салим.

Боргес, лежа в кресле, ничего на это не отвечает и заворачивается в свою олимпийку, как в кокон. Рид молча накрывает голову руками.

— Есть план действий? — мученически спрашивает Кирихара, решив быть единственным взрослым человеком в комнате. — Потому что, если нет, его надо придумать. За пределами страны мы их уже не достанем.

На часах — пять утра.

Единственное, чего хочет Кирихара, — это спать, но Ольберих Басир, кажется, не позволит ему сделать и этого.

Эчизен поднимается со стула, делая кончиками пальцев какой-то знак Лестари. Тот кивает и достает из кармана рясы — как им не жарко, интересно, внезапно посещает Кирихару мысль — крупный золотой перстень с большой блестящей печаткой и передает его епископу. Тот несколько секунд держит его на маленькой морщинистой ладони, а потом неожиданно подкидывает в сторону.

Рид ловко его ловит, поворачивает к себе, а затем строит удивленное лицо:

— Это же…

— Да, — кивает Эчизен. — Вы все, — оглядывает их, — выспитесь. Смотреть на вас уже не могу. В пять часов вечера встречаемся в главном доме, обсудим ситуацию. А ты, — он поворачивается к Риду, — съездишь на развалины и откроешь его. Заберешь все, что есть, и возвращайся.

— А потом мне тоже можно будет поспать? — подозрительно уточняет Рид.

— У тебя была вся ночь, — вскидывает брови Эчизен, проходя мимо, — ночью надо было спать.

* * *

Кирихара догоняет его уже у машины.

Рид выглядит усталым, на лице начинает пробиваться щетина; он стоит, поставив ногу на подножку машины, и пытается завязать одной рукой кроссовки. Судя по расфокусированному взгляду, получается у него не очень.

Ну нет. Кирихара на это не подписывался. Он не будет помогать завязывать ему шнурки.

Зато он может подойти и положить руку на блестящий под пробивающимся утренним солнцем бок машины. И сказать, почему-то снова соскакивая на «вы»:

— Я проедусь с вами?

Рид вскидывает голову. Во взгляде нет удивления, будто бы он даже ожидал чего-то такого. Он выпрямляется, и Кирихара ждет, что вот-вот ему поступит предложение завязать шнурки, но вместо этого Рид только просит подождать, пока он отъедет с парковки.

— Мы ведь в церковь? — спрашивает Кирихара, уже забираясь в машину. Рид угукает, и разговор идет совершенно не так, как он себе представлял. То есть никак не идет.

Кирихара едва заметно хмурится, отворачиваясь к своему окну, но то и дело кидая на задумчивого и неразговорчивого Рида мрачные взгляды.

До церкви они едут молча.

* * *

Здание действительно превратилось в руины. Каменный фундамент еще стоял, пусть и не целиком, кое-где пробитый взрывами, а вот крыша и деревянные пристройки обвалились и обгорели. Посветлевшее небо выкрашивает одинокие развалины в серо-розовый.

Печальный вид.

Если не знать, что это бывшая героиновая фабрика.

К удивлению Кирихары, оглядывающего остатки церкви с пригорка, огромные двустворчатые двери, кованные из чугуна, каким-то чудом остаются стоять. Они возвышаются над разрухой, дружелюбно приоткрыв створки.

Рид проходит мимо него все так же молча, и впору заподозрить у него смертельную болезнь: Кирихара не помнит, чтобы тот в принципе молчал так долго. Появляется глухое раздражение: Кирихара не поспевает за амплитудой этих отношений. Этих — это его и Рида, потому что если эта затяжная игра в молчанку предназначается не персонально ему, то что тогда?

Спускаясь за Ридом с пригорка, Кирихара решает высказаться:

— Ты знаешь, что у твоей кривой эмоциональных качелей одни острые углы?

Рид не останавливается и не оборачивается, продолжая идти вперед. Через паузу, за которую Кирихара успевает почувствовать себя глупо, он все-таки отвечает:

— Я просто устал. — Но даже не оборачивается.

— Нет, ты не просто устал, — возражает Кирихара, несмотря на то что у самого голова тяжелая и ватная. — У тебя есть что мне сказать?

— Нечего.

— Рид.

— Слушай, это ведь ты поехал сюда со мной, — поворачивается тот, останавливаясь там, где землю покрывает мелкая и крупная крошка из камней и дерева. Под глазами у него залегают тени, но взгляд остается ясным. — Я тебя силком не тащил. Так чего ты сюда поперся?

Потому что… Я поехал затем, чтобы… Кирихара не может точно сформулировать. Он бы с удовольствием задрал подбородок и соврал что-нибудь уничижительное, но на это нет ни сил, ни желания.

Хочется, чтобы они просто друг друга наконец поняли.

Рид воспринимает его молчание по-своему:

— У меня два варианта. Ты или хочешь поговорить о том, что между нами происходит, или ты тут ради красивых видов. — Он обводит рукой руины. — В любом случае, если тебе есть что сказать, можешь начинать.

Кирихара, открывший было рот, так же его и закрывает.

Он приехал в эту страну не ради таких разговоров. Он приехал в эту страну не чтобы найти тут человека, который…

Лицо Рида изображает некое подобие понимания: он хмыкает, мол, то-то же, и отворачивается, заходя в разрушенное здание сквозь остов дверей.

Кирихара, в растерянности от предоставленной инициативы, просто идет за ним. Он даже не знает, что они тут ищут: со стороны кажется, что Рид просто бродит по развалинам неупокоенным призраком, изредка заглядывая под обрушенные камни и колонны. Что Кирихара может ему сказать?

Встреча с тобой — сложность, с которой я не рассчитывал столкнуться?

— Я не хочу начинать ссору, если что, — неожиданно говорит Рид, пропавший из поля зрения за полуразрушенной алтарной стеной. — И не провоцирую тебя. Я просто… действительно устал.

Рида нетрудно представить в сутане, стоящим на службе за спиной епископа, но Кирихаре трудно поверить, что кто-то всерьез принимал его за священнослужителя. В отличие от Салима или Эчизена, которые органично выглядели и, кажется, действительно срослись со своими одеяниями, на Риде сутана смотрелась бы карнавальным костюмом. С его живым лицом, подмигиваниями, жестами, безобразием на голове он выглядел кем угодно, но не священником.

— Что мы ищем? — наконец спрашивает Кирихара.

Рид трет щеку, морщится от боли, отдергивает руку и жалуется:

— Скажи, если найдешь тут дверь в подвал. Всю жизнь был уверен, что она тут, но ни хрена не вижу.

Хорошо, дверь в подвал так дверь в подвал — если она вообще уцелела. Кирихара перелезает через покрытые сажей обломки скамей и спрашивает:

— Как ты начал работать на Церковь?

Он пытается начать этот разговор, окей? Может, не самым удачным образом, да, но спрашивает он не из вежливости: его не интересуют сухие строчки досье, их он знает наизусть. Ему интересно, что Рид расскажет сам.

— В этой истории фигурируют два ящика «Блу Риббона», литровая банка кокаина и Кевин Спейси; ты уверен, что хочешь…

— Рид, — просит Кирихара.

Тот хрипло смеется, коротко, но искренне. Потом признается:

— Я был глупым, наглым пацаном, который думал, что он тут самый умный. Еще я думал, что кто-кто, ну а я уж так точно смогу всех обмануть и выгрызть себе кусочек лучшей жизни, а не буду торчать до восемнадцати среди побоев и дедовщины.

— Дедовщины?

— После смерти папаши я попал в детский дом на самой окраине Препедана. Там город почти сливается с деревушками… Паршивое местечко, доложу я тебе.

Рид замолкает, плечом сталкивая какой-то обломок, чтобы заглянуть в угол одной из уцелевших стен. Разочарованно вздыхает и продолжает:

— Долго не протянул, сбежал. Потом начал работать курьером, перевозить гашиш для одной мелкой банды… Потом другие наркотики — для другой… Те перешли дорогу ребятам в сутанах, дилеры меня кинули, и я подумал: ну все. Церковь Ласкано, привет. Закатают в бетон по католическому обряду. — Он перескакивает через остатки какой-то стены и оглядывает этот постапокалиптический пейзаж. — Так и познакомился со стариком.

— А он взял тебя на работу?

— Нет, ну сначала он попытался меня пристрелить, — смеется Рид, и его смех разлетается над обломками церкви, гонимый ветром, — а когда у него не получилось — да, взял на работу.

Логично. Кирихара бы засомневался, если бы узнал, что здесь в священнослужители принимают как-то иначе.

— А ты? — спрашивает Рид, беря направление на северо-запад. — О, дверь!

Он целенаправленно идет к одному из завалов по сыплющимся под его ногами грудам камней и у его подножия разворачивается и повторяет:

— Что насчет тебя?

Пока Рид пробирается напрямик, лавируя между торчащих балок, Кирихара решает обойти сбоку. Ему кажется, что у них что-то похожее на разговор по душам, если оба на такое способны, но потом Рид задает еще один наводящий вопрос:

— Кирихара Эллиот — это хоть твое настоящее имя? — И хоть голос у него такой, будто бы оттянуть в сторону лежащую дверь ему важнее, чем услышать ответ, Кирихара понимает: ему еще не верят, в нем до сих пор сомневаются.

— Да, — просто отвечает он.

Дверь на вид толстая, из черного дерева, такая типично характерная для церквей. Рид тянет ее сначала двумя руками, после — шипит и тянет одной, здоровой.

— Все правда, — говорит Кирихара, срезая к нему путь по развалинам. — Все. Стэнфорд, — он делает шаг, — Весы, — из-под ноги выскальзывает гильза, со стуком падает вниз и скрывается между камнями. — Проблемы с детектором лжи.

— Ну теперь-то понятно, откуда они могли взяться. — Рид откидывает назад копну волос, упавших на глаза.

Кирихара пинком скидывает камень, придавливающий дверь, и Рид открывает ее, рванув на себя. Спасибо не говорит, но это и не нужно. Под дверью обнаруживаются неповрежденные каменные ступеньки, ведущие в подвал.

— И все-таки, как ты оказался в Службе? — Он начинает спускаться, крикнув через плечо: — Рассказывай, я тут!

Кирихара — не любитель говорить о себе, но ему кажется невежливым задать вопрос и самому отказаться на него отвечать.

— Мне показалось хорошей идеей узнать госслужбы изнутри, — говорит он пустоте обломков. Небо, уже вовсю раскрашенное в розовый, предвещает дневную жару, остатки ночи уходят вместе с прохладой. — Я отучился, проработал год в офисе в Сиэтле, поднабрался опыта, понял кухню — и ушел.

— Так и чем ты занимаешься? — раздается гулкое снизу. — Когда не притворяешься агентом?

— Я… — Кирихара наклоняет голову, пытаясь подобрать слово, — специалист по финансам?

— Воруешь у старушек?

— Ну да. Гениальные аферы с пенсиями. — Кирихара строит презрительное лицо, которое Рид все равно не увидит. Потом пожимает плечами. — Я не вор как таковой. Финансовые махинации — это скорее манипулирование деньгами, чем «взять и стащить». И это то, что мне нравится. То, в чем я хорош… По крайней мере, так мне говорили.

Он ждет насмешливого «о, так ты все-таки в чем-то хорош» — в Джакарте Кирихаре негде было показать себя с сильной стороны, — но вместо этого Рид не перебивает и молчанием показывает, мол, я слушаю.

Приходится продолжать:

— В основном я помогаю уклоняться от налогов, занимаюсь внедрением подделок. Отмывание денег. Легализация краденого. Вывод средств из хедж-фондов. Черная бухгалтерия. Я экономист по образованию, ты ведь в курсе?

Голос Рида начинает приближаться снизу:

— Как Гринбергу пришло в голову прислать в Джакарту экономиста?

— Он друг семьи.

Как раз в этот момент Рид выныривает из подвала и появляется на свет. Теперь Кирихара может увидеть, как он хмурится, когда переспрашивает:

— Прости… семьи?

И это та часть, которую объяснить всегда было сложнее всего. Но Рид ждет, и Кирихара, заминаясь, отвечает:

— Мой старший брат занимается оборотом разного рода подделок. Мать мошенничает с виллами на Западном побережье. Дед был преподавателем в Йельском университете… Пока не начал обманывать казино.

Рид, стараясь скрыть удивление, шутит:

— «В Вегасе ты можешь стать кем угодно»[9]?

— И во Флориде тоже, — поддерживает шутку Кирихара. — Карл — друг моего деда, крестный моей матери. Несколько лет назад он встрял в крупную передрягу с Интерполом, и ему пришлось залечь на дно. Все это время он провел, помогая Ричарду — это мой брат — с его делишками. По мелочи в основном. Потом он уехал, около года мы не виделись… А потом раздается звонок среди ночи. — Кирихара поджимает губы. — В общем, у него не было особого выбора. Попав в критическую ситуацию, где надо было действовать быстро, он обратился к тем, кому доверял… Что это?

В одной руке Рид держит вытянутый деревянный ящик, в другой — пыльную бутылку вина.

— Это — деду, а это нам. — Он подмигивает.

Кирихаре остается только покачать головой и идти за Ридом, который целенаправленно сворачивает куда-то к северной стене церкви.

— Кстати, — не оборачиваясь, говорит он. — А у тебя в Америке-то кто-то остался? Спокойная жизнь? Здоровый сон? Самоуважение?

Все это у Кирихары действительно осталось в Америке. То, о чем спрашивает Рид, — нет.

— Почему ты спрашиваешь?

Северной стороной церковь смотрит на берег — с обрыва открывается вид на Яванское море. Солнце, поднимающееся над водой, не гипнотизирует, только слепит: Кирихара щурится и моргает сухими глазами. С тоской думает об очках. Потом о том, что разговор, ради которого он сюда — давайте начистоту — приехал, вот-вот начнется, а у него до сих пор нет готового ответа.

— Ну, думаю, у нас могло бы… — Рид, кажется, подбирает слова, — что-то получиться?

— Что-то получиться? — переспрашивает Кирихара. — Да мы то убить друг друга пытаемся, то… — И он разводит руками.

То. И дело даже не в предательстве.

Желание вмазать Эйдану Риду шло в ногу с желанием безраздельно владеть его вниманием — Кирихара помнил тот ужас пополам с неуправляемым, непрогнозируемым удовольствием оттого, что тот пошел по его следам в цехе. Кирихара ловил себя на том, что паузы между словесными пикировками были наполнены нетерпением в ожидании новых. Кирихара помнил, как, устав от дурацких подкатов, с интересом прислушивался, пытался поймать новые.

— А что, крайне здоровые отношения, как по-моему. — Рид останавливается на самом краю фундамента, возле большого проема в разрушенной стене. Кирихара, помедлив, останавливается рядом с ним. — Слушай, ты водишь? А то я бы выпил.

Кирихара хмурится:

— А разве та старая дама не скормила тебе пол-ящика антибиотиков, прежде чем мы уехали?

Рид ойкает. Он что, совсем придурок?

Хотя действительно. Что это за ерунду он спрашивает.

— Ты просто пытаешься уйти от темы, — Рид обвиняюще тычет в него бутылкой, присаживаясь на остаток каменного постамента.

Удивительно, что именно треп на тему отношений смог его разговорить. Судя по информации, которая кусочками досталась Кирихаре во время перестрелки в «Гнезде», он не был особо моногамен. Хотя, конечно, сама Арктика тоже доверия не внушала. Черт разберет, что у них вообще были за отношения.

— Чего ты от меня хочешь? — Рид принимается открывать бутылку перочинным ножом.

Первое, что делает Кирихара, — это выхватывает бутылку под возмущенный возглас.

Второе — это говорит:

— Чего я хочу от тебя? — Он закатывает глаза и дергает руку в сторону, когда Рид тянется за бутылкой. — И часто ты задаешь людям этот вопрос?

— Ну да, но ответ обычно очевиден и зачастую содержит в себе что-то про насилие, — хмыкает Рид.

— Ты понял, что я имел в виду, — укоряет его Кирихара.

— Да, но и этот ответ обычно тоже очевиден: я ведь красавчик. — Рид складывает нож и замирает, прикидывая что-то в уме. — Ты мне нравишься. Я бы попробовал. Ты этого хочешь?

Они сидят на развалинах старой церкви, пока небо над городом медленно светлеет. Кирихара смотрит на вино — старое, пыльное, французское — в своей руке. Почти романтично.

— Как ты себе это представляешь? Ты меня совсем не знаешь, — наконец вздыхает Кирихара, переводя взгляд на укрытые пеленой черного пепла балки и камни. Чуть поодаль среди развалин лежит обгоревший Иисус. — Двое суток назад ты хотел меня прикончить.

Рид фыркает:

— Выпей. — А потом добавляет: — Я обязательно должен это как-то представлять? Мне нельзя просто быть красавчиком, которому нравится другой красавчик? Тебе просто достаточно тоже быть красавчиком, которому нравится другой красавчик, и все.

Рид пожимает плечом: «и все, вот так все просто», говорят его движения. Кирихара ясно осознает, какой вопрос за всеми этими словами скрыт. Он берет себе паузу, чтобы подумать: обхватывает узкое горлышко ладонью и делает глубокий глоток; и пока длится его личный таймаут, Рид решает продолжать:

— Мне нравится, что ты противный, как таблетка аспирина. — Это что, был комплимент? — И душный. И раздражаешь. Потому что ты, Эллиот, реально жутко раздражаешь.

Кирихара смотрит на него взглядом «ты ничего не перепутал?» и отпивает еще вина. Собственное имя голосом Рида звучит неожиданно ярко и по-настоящему, будто бы Рид вообще впервые с ним разговаривает.

— Ты все время ездишь какой-то херней мне по ушам, и да, это мне тоже нравится. У тебя обалденные мозги и обалденные ноги, — продолжает перечислять Рид, глядя прямо на него, и Кирихара предпочитает делать глотки, просто ожидая, пока это закончится. — Зачастую ты творишь какую-то херню, и как только мне кажется, что я к ней приспособился, ты творишь еще большую херню. — Так, а это уже пошли оскорбления. — Этим мало кто может похвастаться. — А нет, это все еще его комплименты. — И я балдею от этого.

Кирихара ясно понимает, что Рид хочет от него услышать и к чему Рид подводит сам. Это просто, как дважды два, но он не может отделаться от ощущения, что его слова снимут замок с нового, абсолютно дикого ответвления его жизни — и все резко станет по-другому.

Все резко станет иначе, но Рид — как и всегда, видимо, — к переменам готов. Кирихара такой легкостью похвастаться не может. Никакой не может на самом деле, и следующие слова не вылетают из его рта — они ему даются.

Он несколько долгих секунд смотрит на Рида сверху вниз, а потом говорит:

— Я бы хотел… — Ладно, тут уже некому врать. — Ты мне нравишься. Но вот принимать решения, не думая об их последствиях, — нет.

Рид протягивает к нему руку и проводит ладонью вдоль его живота вверх. Слегка гладит его по ребрам пальцами, когда говорит:

— Твоя главная проблема — ты слишком много думаешь.

Кирихара думает возразить, но не возражает. Потому что Рид смотрит на него снизу вверх смеющимися глазами, и этот взгляд вытесняет тревогу о завтрашнем дне — об оттисках, рисках, угрозах и сложностях. О последствиях. Да, может быть, у них ничего не выйдет, может быть, в следующий раз они снова будут стреляться, может быть, это нерационально. Неправильно.

Но может быть, «нерационально» и «неправильно» — как раз то, что Кирихаре нужно.

— Что? — смеется в ответ на его долгое молчание Рид. — Ошибка четыреста четыре? Перегрузка систем? Технические неполадки? Я, кстати, своего рода немного инженер…

— Если я слишком много думаю, — говорит Кирихара, — то ты слишком много болтаешь.

И потом он наклоняется — и наконец целует его.

* * *

Вечером в главном доме — в доме Госпожи, но Кирихара все еще не уверен, как это трактовать, потому что в голову лезет что-то совсем не то, — оказываются все.

На короткую дневную передышку у них не остается времени из-за джакартских пробок, так что они подъезжают сразу туда, паркуются и поднимаются, сопровождаемые двумя девушками, одетыми в традиционные индонезийские одежды.

Внутри было бы тесно, не будь комната такой большой.

Кирихара видит Салима на стуле, Андрея, который присел рядом с ним на корточки — единственный способ быть ниже босса, видимо, — и что-то спрашивает; видит Боргеса, Зандли, поедающую йогурт; Лопеса, Нирману и рядом с ними парня, которого вживую он еще не видел, но знал по досье — Шана по прозвищу Иголка… Высокую женщину с чернильно-черными волосами и густыми бровями, расположившуюся на дальнем конце стола, пару ее невинного вида помощниц. В другом конце — Эчизен и вечный Лестари за его плечом.

Все оглядываются на них, когда они заходят.

— А вот и наши Ромео и Джульетта, — тянет Лопес, и Зандли начинает смеяться с йогуртом во рту.

Кирихара улыбается ему самой вежливой из своего арсенала доведи-их-до-самоубийства улыбок и отвечает:

— Тогда вы будете Меркуцио.

Рид хмыкает. Зандли снова смеется.

— А что не так с Меркуцио? — подозрительно спрашивает у нее Лопес.

Зандли, проглотив йогурт и набирая еще одну ложку, весело отвечает:

— Ничего, кроме того, что его убивают первым.

Эчизен негромко стучит по чашке с чаем тонкой серебряной ложкой. Все замолкают. В комнате воцаряется приемлемая для разговора почти пятнадцати человек тишина. Рид кивком показывает Кирихаре, мол, сядь за стол, и сам садится рядом. На противоположном конце стола, прямо на дорогих тканевых панелях, прикреплена большеформатная карта города: сеть улиц и дорог Джакарты, раскинувшейся на берегу, словно сытый жирный паук в своей паутине.

— Давайте обсудим, — тихий голос Эчизена слышно в каждом углу комнаты, — нашу завтрашнюю… проблему.

Первым спрашивает Салим:

— У нас есть маршрут Басира?

Отвечает Боргес. Он упирается руками в стол, вздыхает и пару раз хлопает по нему ладонями:

— Ну. Точного маршрута нет, мы можем только строить предположения. Вопрос в том… — он неожиданно щурит свои круглые глаза, — нужны ли они нам?

— Что ты имеешь в виду?

— Вы ведь прекрасно понимаете, что завтра, скорее всего, все решится, верно?

— Если мы выяснили, что он завтра сваливает, остальные тоже об этом знают. А значит, завтра на потолкаться соберется очень большая тусовка. Все, кто проявил к скрижалям интерес, соберутся в большую кучу-малу.

— Потому что когда Басир свалит и заручится поддержкой континента, то никто из нас его уже не достанет.

— Нам нужен план? — предполагает Нирмана, проводя рукой по бритой голове.

И тут Кирихара понимает, что его так смущало: несмотря на то что ранен был один Салим, без ряс священнослужителей были все. Бандиты как они есть.

— Рид, планы — это по твоей части, нет?

Рид медленно обходит стол и, остановившись над картой города, пару секунд стоит перед ней. Кирихара видит его со спины: широкие плечи, непослушные волосы, узкая полоса платка для руки, идущая меж лопаток.

— Не-а, — говорит он наконец. — Никаких больше хитрых планов.

Кто-то саркастично присвистывает, но Эчизен смотрит на Рида внимательно, будто только он сейчас действительно решает, что они будут делать.

— Если мы хотим получить оттиски… — Рид разворачивается и, засунув руки в карманы, просто говорит: — Надо пойти и забрать их.

Собравшиеся переглядываются в сомнении, и только на лице Диего Боргеса расцветает широкая хищная улыбка. Он становится похож на огромную плотоядную птицу, приготовившуюся к тому, чтобы схватить жертву когтями прямо в полете. Кирихара впервые обращает внимание: его карие глаза отдают желтизной.

— Бо прав — как и всегда, в принципе, — нас ждет столпотворение. Вся Джакарта явится, чтобы в последний раз попытаться добыть оттиски. Мы это знаем, другие это знают, Басир это знает, — подчеркивает Рид. — Скорее всего, он подготовил тридцать три стратегии для того, чтобы не дать никому их стащить. Но их — то есть нас — слишком много. Даже для него. Он окружит себя таким количеством людей, каким сможет. Он помешанный на безопасности параноик, наш Басир.

Боргес поддерживает:

— И наш единственный вариант — вылезти из-под юбок Сестричек, собраться и вырвать скрижали у старика из рук.

— Пора прекращать играть в игру «Крикни оскорбление и убеги». — Рид смотрит на Салима. — Тебя это еще не достало? Побеги? Прятки? Тайные проникновения?

Салим хмыкает. Кажется, он поддается настроению этих двоих. Воздух словно тяжелеет перед грозой: атмосфера в комнате меняется, как будто Рид и Боргес электризуют пространство вокруг себя одним своим намерением.

Кирихара чувствует, как против воли по шее ползут мурашки.

— Пора восстановить прекрасную справедливость, — улыбается Рид.

И этот оскал не предвещает Ольбериху Басиру ничего хорошего.

Глава 19

Кирихаре не нравится отеческий взгляд, которым Рид смотрит сначала на Зандли, потом — вскользь — на него самого, а после — на Боргеса.

Салим чиркает зажигалкой. Рыжий отблеск от огонька на его лице растворяется в свете восходящего солнца. На часах — почти шесть утра, Салим мрачно прикуривает и, выдыхая дым, говорит, как только Рид открывает рот:

— Обжалованию не подлежит.

— В моих словах есть рациональное зерно, — самонадеянно утверждает Рид, наклоняя голову набок.

— А ты хорошего о себе мнения, — с настолько ощутимым подтекстом тянет Зандли, что это почти не смешно.

У Кирихары даже уголок рта не дергается. Время до полудня не создано для положительных эмоций. Он аккуратно трет пальцами глаза, чтобы не сдвинуть линзы, а когда раскрывает их, ничего не меняется.

— Допустим, я согласен, что Кирихара должен ехать с Боргесом.

Диего Боргес неосознанно проводит Кирихару через весь эмоциональный спектр от ужаса до удивления. Салим говорит, что у него суицидальные наклонности вперемешку с героизмом маленькой повстанческой армии в лесах Южной Америки. И что самая бронированная машина — это, конечно, хорошо, но только пока Боргес не решит протаранить ею какую-то стену. Словом, будет весело, готовься.

— Но почему я должен ехать с… — Рид бросает взгляд в сторону Зандли, — ней?

— Технически ты едешь не только с ней, но еще и с Шаном.

Судя по лицу Рида, вышеупомянутый Шан ситуацию не спасает.

План настолько простой, что это и планом-то назвать трудно: все машины направляются к крепости Басира в Чагате. Бльшая часть пассажиров в сутанах и с автоматами Кирихаре незнакома. Поименно он знает состав только трех автомобилей: Нирмана и Салим в первом церковном «Брабусе», Рид, Зандли и Шан по прозвищу Иголка — во втором, сам Кирихара и Боргес — в «Хаммере-Альфа» военной сборки. Кирихаре эта суицидальная показушность не по душе: весь город знает, на чем ездит Церковь. Ровно как весь город знает, на чем ездит тот, кто разнес до фундамента Хамайма-Тауэр. Может, Кирихаре у себя на груди еще мишень нарисовать?

Еще есть лениво позевывающий Лопес на «Хаммере» поменьше. Вместе еще с одной церковной машиной он останется у резиденции даже после отъезда Басира — просто на всякий случай. Кирихаре не хочется представлять себе этот «случай», но он прекрасно понимает важность запасных планов на каждую букву алфавита.

Салим с нахмуренными бровями выглядит лет на пять старше, с сигаретой — еще на десять, и да, сейчас ему можно дать его тридцать два.

— Итак, мы добираемся до штаб-квартиры, пытаемся занять наиболее выгодные позиции и ждем, пока он выедет, — обстоятельно говорит он.

— На Мордор мы не нападаем, — еще раз предупреждает Рид. — Дожидаемся, когда Саурон выйдет к нам сам.

Нирмана смотрит на Рида взглядом вселенски уставшего человека. В такие моменты Кирихаре стыдно за то, что их с Ридом вообще что-то связывает.

Кто это вообще? Впервые его вижу.

— Басир будет не один, а с помпезным кортежем. В случае чего ориентируйтесь на черный «Мерседес-Майбах».

— А представьте, если Басир поедет не на «Мерсе», а на серебристом «Тиморе», — вставляет с просветленным лицом Боргес.

Что ожидаемо, Рид подхватывает:

— А представьте, если не на одном серебристом «Тиморе», а на четырех. — Кирихара перестает понимать, о чем идет речь.

— И в каждом из серебристых «Тиморов» — по четыре Басира, — добавляет Боргес.

Они с Ридом несколько секунд смотрят друг другу в глаза, а потом отбивают друг другу пять. Два хлопка раздаются одновременно — Салим хлопает себя по лбу.

Из-за забора появляются двое — Эчизен и его извечный телохранитель Лестари. В руках у епископа тот самый ящик, который Рид вчера достал из подвала разгромленной церкви. Он делает манерный жест рукой, и церковнослужители — все, кроме уволенного Рида, снова в сутанах — подходят ближе.

Когда он открывает ящик, Кирихара видит внутри…

— Бутылки с вином? — не верится ему. Он поворачивает голову к Зандли, развалившейся на капоте и сосущей чупа-чупс. — Он что, погнал Рида на развалины ради бутылок с вином?

— Это же Эчизен, — она закатывает глаза, — ты чего хотел? Старый алкоголик.

— Наверное, они будут причащаться, — предполагает стоящий рядом Лопес.

— Рид, иди сюда тоже, — негромко приказывает Эчизен.

Рид отвлекается от разговора с Боргесом и послушно идет к священнослужителям, столпившимся полукругом. Сумрачный рассвет делает картину почти нереальной.

Лестари раздает стаканы и достает нож, чтобы открыть бутылки. Когда он берет одну из них в руки для удобства, Зандли приподнимается на локтях и присвистывает:

— А! Ну вот ради такого — это я понимаю, верно.

Кирихара непонимающе на нее оглядывается:

— Не поясните?

— Ну, если я не ошибаюсь — а я в таких вещах не ошибаюсь, — то в ящичке-то было «Романе-Конти». — Кирихаре это все еще ни о чем не говорит. — Бургундское, тридцать четвертого года. Под двести тысяч долларов за бутылку, коллекционное. Ничего себе шикует, старый хрыч!

Эчизен тем временем поднимает стакан. Священники, беседующие между собой, замолкают. Салим выкидывает окурок и затаптывает его ногой. Один рукав его рясы отрезан под гипс, стакан он берет другой рукой.

— Причастие, — громко возвещает Эчизен, — наполняет Божией благодатью и препятствует возвращению в душу лукавого духа, изгнанного покаянием. Так совершим же таинство, в котором вина вкусим, как крови Господа нашего Иисуса Христа, во оставление грехов и в жизнь вечную! И слова Господни произнесем, — выводит своим мягким голосом он.

Все поднимают стаканы и по очереди начинают произносить:

— Истинно, истинно говорю вам: если не будете есть плоти Сына Человеческого и пить крови Его…

— …то не будете иметь в себе жизни…

— …ядущий Мою плоть…

— …и пиющий Мою кровь…

— …имеет жизнь вечную… — подхватывает Рид.

— …и я воскрешу его в последний день… — и даже Андрей!

— …ибо плоть Моя истинно есть пища, и кровь Моя истинно есть питие…

— …ядущий Мою плоть и пиющий Мою кровь пребывает во Мне, и Я в нем! — заканчивает Салим.

И они пьют до дна.

Кирихара стоит на рассвете на выезде из квартала проституток, где епископ-наркоторговец проводит мессу одним из самых дорогих в мире вин.

Такое захочешь придумать — не придумаешь.

— Это самый чокнутый город, в котором я бывал, — признается (наконец вслух) Кирихара, стараясь запомнить эту картину.

Зандли смотрит на него слегка снисходительно:

— А эти ребята — самые чокнутые священники, которых ты встречал?

— И самые поддельные. Никакой больше веры в религиозный институт.

— Слушайте, — громко возмущается Боргес, — а вы с нами-то не хотите поделиться, нет?

Зандли его поддерживает:

— Мы тоже собираемся задницами ради вас рисковать!

Епископ насмешливо их оглядывает:

— А вы что, праведные христиане?

— А, так пьют только праведники? Тогда я совсем не поняла, чего это вы пьете, парни!

Все смеются. Атмосфера дружеская, но деловая, в воздухе висит ожидание действий. Машины выгнаны за пределы Раанды, и теперь остается только ждать.

Наконец Салим смотрит на часы, кивает и громко говорит:

— Пора. Давайте, по тачкам. Держим связь, эфир не забиваем. — И, оглядывая их, добавляет: — Ни пуха ни пера.

Зандли соскакивает с бампера, разминает плечи и, встряхивая ярко-рыжими дредами, заявляет:

— К черту!

Действительно. К черту.

* * *

Басир умудряется отстроить себе воистину голливудский домик: пальмы, белая облицовка, двухметровый забор. Кирихаре кажется, что если он принюхается, то почувствует запах грязных денег. Выглядит так, будто бы на то, чтобы соорудить этот особняк, был потрачен госбюджет Индонезии на текущий год.

Из плюсов: большому дому — большой периметр. Есть где спрятаться. Сидя в огромном — серьезно, машины машинами, но в такой Кирихара еще не катался — «Хаммере», Кирихара все равно нервничает. Он находится в танке. Рядом еще с одним танком. И все равно как-то не по себе.

Если быть до конца честным, Кирихара до сих пор до конца не уверен, почему не решает занять ВИП-ложу вместе с епископом Эчизеном, хотя ему даже предлагают. Нет, вместо этого он решает лезть на передовую. Когда все это закончится, ему определенно нужно будет встать перед зеркалом и порефлексировать.

— А что ты там такое вкусное ешь? — резво спрашивает Боргес.

Кирихара смаргивает: еще секунду назад в эфире было только одно чавканье, но вдруг начинаются активные разговоры, и это напоминает, что он здесь настолько не один, насколько это вообще возможно.

— О! — с набитым ртом восклицает Рид по громкой связи. — У нас за соседним кустом ребята из Триады сидят, к ним доставка приехала.

Идет второй час, как они сидят в машинах в засаде. Было решено брать его по дороге в аэропорт: дом взорвать, как Хамайму, получилось бы только прицельным выстрелом из РПГ с соседнего холма. Ни РПГ, ни уверенности в том, что РПГ не пробьет чемодан с оттисками, у них уже не было.

— Хорошая идея, — соглашается Зандли. — А на какой адрес заказывать?

— Переместитесь за соседний куст, — предлагает кто-то.

— Там тоже стоит какая-то тачка, — отвечает Рид. — Без опознавательных знаков. Эй, ребят! Эй! — Его голос удаляется.

— Помоги нам Господь… — вздыхает Салим.

— Нет, ну если Господь и решит кому-то здесь помочь, — простодушно отзывается Боргес, — то у нас, в смысле у вас, самые большие шансы из всех. Все крестики надели?

Салим вздыхает еще раз — на этот раз громче, экспрессивнее, чтобы ничего больше не говорить. Звучит так, будто бы у него не крестик, а тяжкий крест, и Кирихара никогда не сможет его понять — только посочувствовать.

— Это «Тигры», — Рид материализуется обратно в эфир. — Я уже забыл, что они реально существуют.

— Это те, которые нас Картелю сдали? — уточняет Боргес.

— Не, Бо, то были «Желтые», а эти «Пурпурные».

— Блин, мы когда с ребятами были в Шанхае, умудрились поссориться сразу с тремя бандами: с «Изумрудными Тиграми», «Яростными Тиграми» и с «Желтыми», но не этими, а другими. И каждые ж себя тиграми называют! Поди разберись с…

— Боргес, давай без историй? — Кирихара не то чтобы очень хорошо знает святого отца Салима, но готов поклясться, что тот массирует переносицу рукой, в которой зажата сигарета.

В знак понимания Рид громко прихлебывает колу в микрофон, а потом с наигранным разочарованием спрашивает:

— Тебе не нравятся крутые истории Бо?

— Решительно нет, — фыркает Салим. — Не забивайте эфир.

Рид не слушается:

— Понятно все с тобой. — На несколько секунд он замолкает, но никто даже не успевает отпраздновать это событие. — А тебе, Кирихара?

— А я здесь, простите, при чем? — Кирихара прислоняется плечом к дверце.

— Слушай… а что на тебе сейчас?

— Ты же видел с утра, — не особо понимая, но смутно предчувствуя подвох, говорит Кирихара.

Вот сейчас он бы от вина не отказался. Он не очень представлял, как справится с этим на трезвую голову.

— Ага, отличненько, так вот… я медленно расстегиваю твою рубашку…

И вот с этим.

Боргес прыскает и косится на Кирихару, на заднем плане в динамике матерится Салим, Рид не смеется — невозмутим и обстоятелен, — и в следующий раз Кирихара трижды подумает, прежде чем целоваться с человеком, за восемьдесят процентов шуток которого становится стыдно.

— Пуговицу за пуговицей…

— Рид, заканчивай, — бурчит Салим.

— Мы не хотим это слышать, — вторит ему Зандли.

— Целую твои ключицы…

Кирихара тоже невозмутим и обстоятелен. И сейчас он невозмутимо сгорит со стыда. Господи, к этой линии подсоединено человек четырнадцать, если Кирихара умеет считать.

— Спускаю рубашку с плеч…

Кстати говоря, о плечах.

Кирихара нагибается к микрофону и отвечает:

— Я медленно давлю на рану на твоем плече. — А потом абсолютно спокойным голосом добавляет: — Ты орешь от боли, а потом затыкаешься.

Рид несколько секунд молчит, а потом выразительно, по буквам произносит:

— А-у-ч!

— А мне нравится, продолжай, — передумывает Салим.

Рид тут же реабилитируется:

— Нирмана, следи, чтобы он держал руки на виду.

Боргес раскатисто смеется — у него низкий грубый голос, и, когда он хохочет, его смех перекрывает любые другие звуки, — а потом предлагает:

— Сэл, мужик, признавайся: входит ли в топ-3 твоих эротических фантазий причинение Риду бо…

— Эй, американец, — просит Салим, — выгони здоровяка из машины.

— Ты разбиваешь ему сердце, — снова вмешивается Рид, которому однозначно очень скучно. — Если ты думаешь, что раз Бо большой, то ты можешь говорить о нем что угодно, потому что он не обидится, то ты не прав!

— Да, Сэл, у меня чуткое сердце! И у меня болит вот тут. — Кирихара видит, как Боргес прикладывает к своей огромной накачанной груди огромную широкую ладонь, а потом понимает, что Салим этого не разглядит, опускает тонированное окно «Хаммера» и повторяет: — Вот тут болит, Сэл!

У Кирихары в голове до сих пор не укладывается, как в одном человеке могут умещаться безобидный плюшевый медведь, беспощадная машина для убийств, великолепный лидер и командир и генератор тупых шуток совместного с Ридом авторства.

Когда они подъехали к базе Картеля, Кирихара с тоской то и дело смотрел на часы: расчетное время отъезда Басира варьировалось от восьми утра до двух часов дня. При пересчете это означало шесть теоретических часов в одной машине с Диего Боргесом, гарнитурой, транслирующей болтовню и жевание Рида, и сиденьями, не позволяющими Кирихаре вытянуть ноги.

— Сэл, повернись!

— Салим, оттого, что ты будешь нас игнорировать, мы никуда не денемся!

— Сэл, включи динамик!

— Салим!

— Сэл

— Салим!

Шел не второй час — шел всего лишь второй час.

* * *

А еще через два часа Кирихара звереет окончательно.

По его внутреннему ощущению это похоже на отравление. Бывает физическое отравление, а бывает интеллектуальное. Бывает, что травишься просроченными продуктами, а бывает — Боргесом и Ридом.

— И вот потом я этим гринго такой, понимаешь, заявляю… — с энтузиазмом рассказывает Боргес погрузившейся в тишину эфирной линии. Это была уже третья история за пятнадцать минут. И тут он резко обрывается, а тон меняется так, что Кирихара вздрагивает. — Выходят. Наизготовку.

— В ком-то проснулся команди-и-и-ир, — зевает Рид.

Диего Боргес тут же возвращается в свое привычное состояние:

— Эй, он никогда не дремлет!

По правую сторону от них действительно начинается движение.

Огромные кованые ворота — две трехметровые вышки по бокам и несколько вооруженных охранников — начинают медленно отъезжать в сторону. Вскоре на дорогу выкатывает «Мерседес» — первый из целой колонны.

Зандли, перекатывая что-то во рту — очередной леденец, судя по всему, — с хлюпаньем выдергивает его изо рта и говорит:

— Ну ни хрена ж себе. А старик не поскупился на охрану!

Кирихара насчитывает больше двух десятков автомобилей и несколько мотоциклов. Все тонированные, так что не разглядишь ни намека на то, в какой из машин сам Басир… и прижатые к его груди оттиски.

— За ними, — коротко приказывает Салим.

И они едут.

Две основные трассы Тангеранга — шестиполосные, и, преодолев несколько узких улиц, колонна Картеля выезжает на одну из них. Даже тут количество их машин поражает. И занимают они все три полосы в одну сторону — внушительный прямоугольник из нескольких рядов. Взгляд у Кирихары не наметанный, но от этой колонны веет чем-то… бронированным. Такое ощущение, что они планируют не машину штурмовать, а крепость.

— Машина Басира — спереди или в середине? — спрашивает Салим. Кажется, он снова прикуривает.

— Это обычная конвоирская расстановка, — отвечает Боргес. — Скорее всего, Басир во второй машине третьего ряда. Самое безопасное место в колонне.

Машины Церкви обгоняют поток сзади и пристраиваются практически следом. Вряд ли «Брабусы» и «Хаммер» можно было не идентифицировать и так, а нынешнее положение дел — они тоже растягиваются во все полосы — просто-таки кричит: «Привет! Вы не ждали, а мы пришли!» Их не так много, как «Мерседесов» Картеля, но Эчизен тоже выгоняет все, что отыскалось в церковных гаражах.

Это навязчивое преследование невозможно не заметить. И видимо, не прокомментировать: от колонны Картеля отделяется и сбавляет скорость один мотоцикл.

Кирихара узнает ездока через поднятый визор шлема. Это тот парень из отеля, — кажется, это было вечность назад, но Кирихара все равно его вспоминает. Сурья, всплывает в голове.

И этот Сурья сбавляет скорость и стучится в окно со стороны Кирихары.

О, погода хорошая, движение плотное, нет времени смотреть по сторонам, такая увлекательная дорога.

Сурья стучит настойчивее.

— Блин, че он хочет? — Боргес косится, а потом говорит в микрофон: — К нам стучится Сурья.

— Это метафора? — спрашивает Рид недовольным голосом.

— Мне кажется, он хочет, чтобы мы открыли окно, — подсказывает Кирихара.

Боргес, не отвлекаясь от дороги, показывает ладонь.

— Ща. — И ныряет рукой назад, пытаясь дотянуться до чего-то, лежащего на коврике перед задним сиденьем. — На.

И протягивает пистолет. Кирихара берет его чисто из-за рефлекса «возьми, если дают» и как бы между прочим говорит:

— Я не совсем это имел в виду.

— Лишним не будет, — отмахивается Боргес.

Сурья укоризненно закатывает глаза.

— Что ты сделал? — раздается голос Рида.

— Дал твоему красавчику «Глок», — Боргес пожимает плечами.

— О, правильно. — Кирихара уже предчувствует некоторое дерьмо. — Вотрись к Сурье в доверие — и выстрели в него, ты это умеешь.

Камень летит в огород, а прилетает в затылок.

— Ты долго будешь мне это вспоминать?

— О нет, я больше не буду тебе это вспоминать вообще, но однажды ты почувствуешь вкус пепла у себя во рту.

— Серьезно? Ты цитируешь…

— Не отвлекаемся, до связи, — прерывает его Рид командирским голосом.

Кирихара слабо зажимает пистолет в руке и опускает окно. Напоследок смотрит на Боргеса взглядом «если я умру, то это ты виноват» и видит, что на руле у того только одна рука. Вторая сжимает пистолет и лежит на колене, отстукивая задорный мотивчик.

— Невежливо заставлять так долго ждать! — укоризненно кричит Сурья.

Теплый воздух бьет в лицо, Кирихара щурится и спрашивает:

— Чего вы хотите?

Сурья несколько секунд пялится на него, а потом вытягивает шею:

— О, Боргес, здравствуй. Ты живой.

Боргес не реагирует: то ли не слышит, то ли не хочет слышать.

— В какой машине Эйдан Рид? — спрашивает Сурья, и да, конечно, что еще может его интересовать, что вообще может интересовать всех в Джакарте, кроме оттисков, сколько уже можно!

Кирихара не уверен, стоит ли ему отвечать, а когда он не уверен, он обычно просит указаний. Правда, конкретно в данной ситуации это нужно завуалировать в небрежный вопрос:

— Он спрашивает, в какой ты машине. — А потом на всякий случай зовет: — Рид.

— Я понял, что «Рид», — вздыхают по ту сторону связи. — Скажи, что он мне тут на хрен не нужен.

Принято.

— Рид говорит, — кричит Кирихара, почти высовывая голову в окно, и Сурья наклоняется к нему поближе, — что не хочет с вами видеться.

— Передай ему, что это задевает меня, — дважды кричит ему Сурья, сначала просто, потом на ухо.

— Ты расстроил его в лучших чувствах, — произносит Кирихара в микрофон.

— Господи, мне срать, — цокает языком Рид.

— Ну ты и бесчувственная мразь, — осуждающе говорит Зандли, и Кирихара явственно видит, как она укоризненно качает головой.

— Я в тебе разочарован, бро, — поддерживает Боргес.

— Жаль, но мне все еще насрать!

Кирихара мысленно отмахивается от них, наклоняется к Сурье и говорит:

— Он равнодушен. — А потом добавляет: — Средняя машина.

Сурья — вот уж где всегда есть место манерам! — благодарно кивает и сдает назад, и в следующий раз Кирихара видит его уже выезжающим между «Хаммером» и «Брабусом» со стороны Боргеса.

А потом происходит нечто. На самом деле у этого нечто есть название, но в первый момент Кирихара настолько обескуражен, что не сразу может понять, что именно видит. Ему кажется, что дорогу заполняет муравьиный рой: черный с белыми и красными вкраплениями.

А потом вспоминает. Действительно, и где же это он мог видеть такую цветовую гамму?

— У нас пополнение, — кисло замечает Салим, — вот только этих еще не хватало.

Федеральную трассу заполоняют мотоциклы.

— Чего? — реагирует голос Зандли на суматоху. — А, птички?

«Птички» на поверку оказываются байкерами из клуба «Коршуны». Полсотни колес шуршит по асфальту, вокруг — байкерские безрукавки с красно-белой эмблемой и шлемы. Кирихара сглатывает умеренно нервно. Ох, было бы хорошо, если бы у них не осталось ничего личного.

Слышится голос Рида:

— А чего ты на меня смотришь! — А потом куда-то в сторону: — Я, что ли, их привел?.. Да пошел ты, Сурья!.. Да знать я не знаю, чего они приехали! Слушай, спроси у Деванторы: помнится, это он последним громил их клуб.

— Сурья недоволен? — интересуется Салим.

— Да! — рявкает Рид. — Что?.. Не буду я это передавать, иди в жопу.

— Ты чего так злишься?

— Я не злюсь, — голос Рида становится капризным. — Он просто навязывается. А я не люблю навязчивость. Убери его отсюда? И этих заодно.

— Как вы слышите, они оба недовольны. Блин, закрой окно, он уже достал.

За этим увлекательным диалогом о том, что кого не устраивает, Кирихара пропускает, когда с его окном равняется один из мотоциклистов — они как раз нагнали машины Церкви, и теперь черные с красно-белым куртки верхом на железных конях плывут в неспешном потоке со всех сторон.

Кирихара поворачивает голову.

Арктика приветливо ему улыбается.

— Боргес, — тут же произносит Кирихара. — Извиняюсь, Боргес, но у нас проблема.

Тот, все еще прислушиваясь к нытью Рида, поворачивает голову. И почти сияет:

— О! Эйдан, тут твоя бывшая!

Кирихара скептически цокает языком.

Что интересно, первым на это объявление реагирует Салим:

— Что, и Тика приехала? Этого нам еще не хватало. Кирихара, спроси, что им надо.

— Скрижали? — предполагает Рид. — Компенсация за клуб? Компенсация за моральный ущерб? Парочка бутылок «Будвайзера» и хорошая компания для пикника?

— Извинения за чилийку, — не удержавшись, комментирует Кирихара. И, чтобы предотвратить комментарии, отрезает: — Я не буду открывать окно.

— Да я тут при чем? Я эту чилийку один раз видел!

— Мне все равно, я не буду открывать окно.

Кирихара готов признаться, что совсем перестает понимать, кто там и с кем согрешил. Видимо, Арктика что-то улавливает на его лице, потому что поднимает руку и стучит по стеклу. Пистолетом.

— Я точно не буду открывать окно.

Боргес наклоняется так, чтобы Арктика его увидела. Та видит. И скептически приподнимает брови. Боргес в ответ тычет пальцем в машину слева от себя — собственно, в ту, где едет Рид. А потом треплет свои волосы до невообразимого беспорядка. Видимо, эти мимические потуги говорят Арктике то, что она хотела услышать, и она тормозит, а затем объезжает их невозможно большой «Хаммер» сзади.

— Отправили ее к тебе, Рид, — хмыкает Боргес.

— Вы решили из меня объект паломничества устроить или что? — ворчит тот. — У моего окна тут Сурья едет!

— Зато мое окно свободно, — заявляет Зандли и, судя по звуку, щелкает затвором.

Салим объявляется снова:

— Даже не думай в нее стрелять! Сначала узнайте, что им надо: мне кажется, они тут по души Картеля, а не по наши.

— Ну, им в любом случае тоже нужны скрижа… — Зандли чертыхается, Рид хмыкает что-то самодовольное, — оттиски, нет?

— Сначала поговорите, — отрезает Салим.

Кирихара не уверен, что люди, между которыми кошка — чилийка? — пробежала, смогут нормально поговорить. Впрочем, вера в союзников — полдела, поэтому он молчит, только смотрит в сторону машины, где едет Рид, с едва ощутимым опасением.

— Может, их всех к тебе отправить, раз ты у нас такой умный? — меланхолично предлагает Рид.

— Спорим, что речь зайдет об аргентинке через три реплики! — восклицает Боргес.

Аргентинке?

— Сто баксов на пять реплик, — веселится Зандли. — Они же все-таки серьезные люди.

— Четыре реплики, — неожиданно вступает Салим. — И по-моему, там была не аргентинка, а какой-то колумбиец.

Колумбиец?

— О, Кирихара, ты бы видел сейчас свое лицо, — хохочет Боргес.

— Ты думал, там замешана одна девушка? — прыскает Зандли. — Их было много. И девочек, и мальчиков.

— И никто не знает, какая именно послужила той самой разлучницей, — продолжает Боргес.

— И кто кому вообще изменил, — заканчивает Зандли.

— Посмотрите на них! — врывается Рид. — Собрались, твою мать, наши с Тикой биографы! Кирихара, не слушай их! Пиздят как дышат!.. Арктика, я не тебе, отвали. Сурья, не уступай ей место! Вы же терпеть друг друга не можете!

Они там, видимо, все втроем друг друга терпеть не могут. Какая трогательная взаимность.

— Так, — замечает Зандли. — Народ. Здесь сейчас, по ходу, будет драка.

— Да ты издеваешься?! Убери пушку!

— Она в него целится? — со смешком спрашивает Боргес.

— Ага. Что-то насчет кореянок… — Внезапно по связи раздается оглушительный хлопок, и Зандли с Ридом начинают ругаться практически хором. — Черт! Рид, да сколько можно мяться! Стреляй!

— Что случилось?

— Что у вас там?

— Эта гадина пальнула в салон! Держи своих бывших под контролем!

— Как будто кто-то когда-то мог контролировать Арктику! — ругается Рид. Судя по акустике, он закрыл окно. Слышится стук, а с улицы — еще хлопки и металлический скрежет. Палит по закрытым окнам, понимает Кирихара.

Видимо, пальбы от Арктики хватает, чтобы все остальные вспомнили, что у них вообще-то тоже есть пистолеты. Среда, где все вооружены до зубов, — это как заправка, облитая бензином: достаточно одной искры, так что вскоре выстрелы начинают слышаться отовсюду. Кирихара напряженно сползает по креслу вниз.

— Может, радио включить? — бормочет себе под нос Боргес.

На «Хаммер» сыпятся пули, а ты волнуешься о радио?

— Фонить будет… — устало вздыхает Салим.

«Брабусу» под колеса стреляют, а ты переживаешь о том, что будет фонить?

— Зандли хорошо поет, — предлагает Рид задумчиво.

— Давайте все заткнемся, — фыркает Нирмана, — у меня уже голова разболелась.

Кирихару начинает подташнивать, и он вжимается спиной в кресло. Он поворачивает голову в сторону и видит настойчиво улыбающегося в окно Левшу из «Коршунов».

Когда поток машин начинает тормозить, Кирихара уже знает — кажется, у него начал нарабатываться опыт, — что ничем хорошим это не закончится. В этом долбаном городе ничего не бывает просто так.

И если машины перед тобой тормозят, а некоторые начинают съезжать на объездные дороги, значит, это неприятности.

И они здесь по твою душу.

— Мне это не нравится, — индифферентно заявляет Кирихара.

Он, конечно, чувствует определенную степень дзена из-за Боргеса рядом, но фоновое беспокойство постепенно накапливается. В том числе потому, что рядом Боргес. В памяти Кирихары все еще свежи слова про «протаранить стену» и «весело». Стен, конечно, рядом не наблюдается, но на «Хаммере» Боргеса вполне можно таранить окрестные машины, маленькие армии и давить неугодных — словом, цель найдется.

— Ки-ри-ха-ра, — напевает Боргес. — Тебе ничего никогда не нравится! Расслабься!

Кирихара проглатывает вертящуюся на языке колкость: не нужно грубить человеку, который может переломить тебе хребет, легонько по нему постучав.

Видимо, и «Коршуны» вокруг, и отщепенцы из Картеля, поравнявшиеся с ними, понимают, что впереди какой-то подвох, и даже перестают стрелять так интенсивно, а через некоторое время прекращают огонь вообще.

А еще через некоторое время у всех — и у Картеля, и у Церкви, и у «Коршунов» — появляется эксклюзивная возможность лицезреть то, из-за чего поток машин останавливается вообще.

Впереди, маяча сине-красными огнями на белых автомобилях, выстроился полицейский кордон.

— Приехали, — комментирует Зандли и, судя по звукам, открывает новый чупа-чупс.

— Наша полиция — и спохватилась так быстро? — кажется, Салим злится. — Да что за чертовщина! Что-то я не видел, чтобы они проявляли такую прыть, когда Рид и Боргес разносили весь город, паля по китайцам!

— Говоришь так, будто тебя там не было, — отвечает Зандли. — Или мне напомнить, кто там устроил массовый расстрел? Маленький мальчик с большими пистолетами.

— Помолчи, — огрызается Салим. — Будем вылезать и идти к Басиру на своих двоих — дальше все равно не проехать, я отсюда вижу заградительные ежи на дорогах. Это не может быть просто так. Тем более если они видят, что едет Картель… Да они никогда бы не тронули Картель!

— Мне кажется, — вдруг замечает Кирихара, — что это донос.

— В смысле? — Он даже по громкой связи слышит, как Салим хмурится.

Кирихара глубоко вздыхает — ничего в этом городе не бывает просто — и привлекает внимание Боргеса, а потом указывает рукой в нужном направлении:

— Думаю, мои коллеги тоже решили поучаствовать в… как там Рид это называет… в вечеринке?

— Ага. А особый отдел полиции им обеспечил дискошар, — тянет Зандли и, судя по звуку, принимается разгрызать чупа-чупс, — и светомузыку. Лучшая дискотека в городе.

Автопарк напоминает мусор, собравшийся под плотиной. Идеальное построение колонны Картеля превращается в хаотичную мешанину: все тормозят, даже юркие «Коршуны»-мотоциклисты.

Точнее, тормозят все, кроме…

— Кирихара, держись! — Кирихаре не нужно говорить дважды, правда.

Боргес сводит брови на переносице, вцепившись руками в руль, и — боже, скажите, что это неправда, — начинает разводить Красное море руками, Моисей доморощенный. Кирихару здорово кидает вперед, но он намертво держится руками за сиденье, а еще не брезгует ремнем безопасности и только благодаря этому остается при зубах.

— Вы где? — раздается в динамике голос Салима.

— Ща, — коротко отвечает Боргес, приоткрывает окно и делает несколько выстрелов в воздух. — Слышишь?

— Бо, не хочу тебя огорчать, но здесь все стреляют, — тянет Рид. — У вас все в порядке?

Нет, у них ничего не в порядке. И хватит пытаться проехать по чужим капотам. Кирихару кидает из стороны в сторону.

— Не, все, дальше никак, — говорит Боргес.

Кирихара оборачивается и видит за ними продавленную дорожку. А еще он видит, как Картель стреляется с «Коршунами» и Триадой.

Спереди — тоже Картель, но это не то постоянство, за которое Кирихара бы держался обеими руками.

— Мы вылезаем? — спрашивает Кирихара, пытаясь рассмотреть за тонированным стеклом, безопасно ли вообще отсюда выходить. Хотя, конечно, выбора у него нет.

— Ищите Басира, — коротко отдает приказ Салим. Кирихара кивает — а зачем иначе они сюда приехали? — но потом спохватывается, что он его не видит. Боргес в этот момент уже жизнерадостно распахивает дверь ногой, заодно вырубая неудачно вставшего на дороге солдата Картеля.

Глядя за окно, Кирихара думает, что на месте Басира он бы хотел быть не здесь. Он и на своем месте здесь быть не хотел, а если бы у него был еще многомиллионный груз под мышкой…

— Кирихара, — начинает Рид неожиданно менторским тоном, — держись ближе к Боргесу.

На это остается только глаза закатить, что Кирихара и делает, тоже открывая дверь и выскальзывая так, чтобы не попасть под шальную пулю. Держаться ближе к Боргесу — это значит подвергать себя риску для жизни в кубе, если только ты сам не Боргес.

— Встречаемся у машины Басира, — говорит Рид.

Машина Басира, скорее всего, та, которую унесло чуть правее центральной полосы. Кирихара оглядывается: солдаты нацгвардии что-то кричат на индонезийском, люди Картеля и Церкви начинают вылезать из машин. Кирихара видит, как Сурья слезает с мотоцикла.

Благодаря тому, что у Боргеса нет понятий «невозможно», «нельзя» и «так лучше не делать», стоит признать: они пробираются в пробку намного дальше, чем остальные. И пока Картель в основном занят полицией и мотоциклистами, у них вполне может быть шанс добраться до Басира первыми.

Кирихара бы попросил Боргеса его прикрыть, если бы это не звучало слишком по-киношному или если бы Боргес не улетел тут же с кем-то драться. Краем глаза Кирихара замечает, что тот чуть не сносит кому-то голову ударом молотоподобного кулака.

Прямо посреди федеральной городской трассы разражается целое побоище, и даже полицейские фургоны-броневики не могут его остановить. Это смахивает на сцену из какого-то малобюджетного боевика, где одновременно звучат десятки выстрелов и льется ненастоящая кровь, похожая на томатный сок.

Господи, да о чем он?

Все, что происходит в этом городе, похоже на череду сцен из какого-то малобюджетного боевика!

Именно с этой мыслью Кирихара падает на асфальт, потому что прямо над ним начинают стрелять.

Он больно ударяется ладонями и коленями; кажется, что-то там себе раздирает — опять; и нет, ничто не заставит Кирихару к этому привыкнуть после двадцати шести лет размеренной, комфортной жизни, — но упрямо ползет вперед. Ориентиром ему служит багажник машины — гипотетической — Ольбериха Басира.

Он столько пережил, чтобы добыть эти долбаные скрижа… господи, только не это, оттиски, что сейчас уж точно не собирается останавливаться из-за разодранных коленей. Разодранных коленей — и вот этого трупа незнакомца в черной безрукавке справа от него.

Чувствуя накатившую тошноту, Кирихара ползет вперед и останавливается, только хватаясь за багажник нужной машины. Он все еще борется с тошнотой, но у него нет времени думать, как близко к нему лежал этот труп, куда смотрели его глаза и откуда текла кровь… У него нет времени. Кирихара косится вправо — где-то вдалеке Боргес кладет ладонь на затылок какому-то парню и несколько раз ударяет того лицом о капот бронированной машины. Косится влево — там просто стреляют, ни одного знакомого лица. Черт. Кирихара встает и одной рукой — в другой у него пистолет — несколько раз тщетно дергает заблокированную дверцу машины, когда над ухом раздается звук. Несмотря на крики вокруг, этот звук Кирихара слышит вполне отчетливо: так взводят курок пистолета, приставив его к чьему-то затылку.

— Ну-ка ручки убери, лапушка, — щебечет сзади него женский голос, — ага, вот так, молодец. А ты — катись отсюда! — Слышно, как она отводит руку и в кого-то стреляет, но Кирихара не успевает среагировать, потому что она тут же возвращает пистолет обратно. — Повернись-ка своим хорошеньким личиком ко мне.

Кирихара медленно поворачивается.

Арктика улыбается ему идеальной улыбкой злодейки из бондианы.

— Это, — показывает она наманикюренным пальцем на машину, — мои оттиски. Ты, конечно, симпатичный, но того не стоишь. — И идеальная улыбка превращается в скучающую мину. — Проваливай.

На щеке у нее длинный размашистый кровавый след, но в общем образе Арктики он смотрится так, будто его тщательно спланировал фешен-дизайнер.

— Давайте договоримся, — пробует Кирихара, хотя заранее понимает, что попытка лажовая.

— Договоримся, чтобы ты потом всех наебал? Это к Голландцу, агентик, — припоминает она ему произошедшее. — Так что разворачиваемся — и-и-и топаем отсюда, пока мне не наскучило быть доброй. А напоследок дружеский совет: если ты теперь с Ридом, то не забудь застраховать свою жизнь. Цирк вокруг него будет тебе не по зубам.

— Как же быстро ты заводишь себе друзей, Тика. А теперь убирай игрушку.

— Ты вовремя, — искренне выдыхает Кирихара.

Рид ухмыляется:

— Ума не приложу, что бы ты без меня делал.

Его дурацкое лицо хочется взять в ладони и поцеловать.

* * *

Вот так все и начинается. С реплики «Ума не приложу, что бы ты без меня делал» — жил бы себе спокойно тысячи за три километров, не поверишь, — и наставленного на Арктику пистолета.

У Арктики тоже все еще есть пистолет. И направлен он на Рида.

Вот, вот с чего все это начинается.

Потому что если послушать парочку народных мудростей и даже отчасти к ним прислушаться, то можно узнать, например, что где одна проблема — там две. Где две — там больше.

Где один пистолет — там два.

Где два — там больше.

— Убери пистолет, — повторяет Рид с деланым дружелюбием в голосе. — Давай, Тика, пока не пришел Голланд и не отругал тебя.

Арктика сужает глаза с идеальными стрелками — Кирихара проникается уважением к ее стилисту — и практически упирает ствол ему в лицо. Черная мушка перед глазами заставляет сердце под ребрами стучать сильнее.

— На то, как ты впрягаешься за свою новую зазнобу, каждый раз смешно смотреть, Эйдан.

У Кирихары ощущение, что за каждое неосторожное слово или движение он точно лишится головы, но тем не менее он говорит:

— Мне кажется, «зазноба» — неподходящее обращение к человеку, у которого вы хотите что-то вежливо попросить. — И улыбается в ответ.

Она выстрелит. Она точно выстрелит.

Но Тика только вздергивает идеально подведенные брови и переводит взгляд на Рида:

— Ты где это себе такого храброго подцепил?

— Подцепляют венерическое. — Почему я не могу заткнуться, с отчаянием думает Кирихара. — Подбирайте, пожалуйста, слова в мой адрес, я ведь попросил.

— Эйдан, — ахает Тика, — да он мне нравится! И я его грохну. Прямо сейчас, если вы не свалите отсюда. Давайте, — она виляет пистолетом, — бери своего бойфренда, и прекратите нам мешать. Без обид, мальчики.

— Без обид, Тика, — соглашается кто-то за спиной Арктики. — Пушку опускай, окей?

Салим держит свою «Беретту» одной рукой, а в другой у него тлеет сигарета. Наверное, именно с этим и связано мрачное выражение его лица: гипс не сгибается, так что ртом до нее ему не дотянуться.

Кирихара чувствует облегчение. Возможно, сегодня его не убьют.

— Кто это сказал? Ах, Салим, прости, крошка, я тебя сначала не заметила.

— Еще раз добрый день. Надеюсь, меня ты заметила, Тика.

Или все-таки убьют.

За спиной Салима стоит Сурья. Шлем он где-то потерял, укладка растрепалась, но в целом он выглядит приличнее всех их, вместе взятых.

— Стильно выглядишь, Сурья. Новые часы? — говорит ему Рид, и его уголки рта дергаются в гримасе, похожей на улыбку.

Кирихара оценивает цепочку: он сам и Рид — Арктика — Салим — Сурья. Пять пистолетов на шесть человек. День идет, маразм крепчает.

— Ты не в том положении, чтобы паясничать, — отвечает ему Арктика так, будто бы ее положение отличается.

Кирихара решает спросить то, что волнует здесь всех, и перебить зарождающуюся перепалку:

— И как мы будем решать вопрос?

Внимания на него не обращают:

— Ты не в том положении, чтобы тебя здесь вообще слушали, окей, да?

— Ты не в том положении, чтобы…

— Господи, придумай что-то новое.

Перепалка из криминальной разборки превращается в рыночный скандал. Кирихара оглядывается на затылок Рида и хочет — серьезно — позволить Арктике его пристрелить.

— И о чем это мы тут болтаем, а? — в поле зрения нарисовывается Зандли и становится за «крайним» — целится в Сурью.

— О нет, она нас нашла, ребята, расходимся, — вздыхает Рид.

— Слушай, я вообще могу сейчас в другую команду переметнуться, если ты не заткнешься, — говорит Зандли, и Рид уже готовится ей ответить, как…

— Что за цирк вы тут устроили? — раздается строгий голос Голландца.

Кирихара и Рид — Арктика — Салим — Сурья — Зандли — Голландец. Еще чуть-чуть — и цепочка станет длиннее очереди в «Эппл Стор» в первый день продажи нового айфона.

Каждый появившийся выстраивается следующим вокруг машины; если бы Басир хотел выбраться, у него бы все равно это не получилось.

— Веселый, с клоунами, — кивает Рид. — Забери свою артистку, кстати, — он показывает на Арктику.

Та качает головой и надменно морщит прямой нос:

— Не могу понять, зачем ты…

— Ты просто мерзкая, — улыбается ей Рид. — Бо, подтверди.

— Бо подтверждает! — отвечает Боргес и упирает дуло пистолета Голландцу в затылок.

— Так, мы тут все или сейчас еще кто-то объявится? — спрашивает Зандли, и Кирихара чувствует с ней необыкновенное родство душ — его тоже это интересует, с разницей лишь в том, что Кирихара уверен: так просто все закончиться не может.

Кажется, в семье у них только двоюродная бабушка занималась фальшивыми предсказаниями — и зря. Кирихаре кажется, что у него точно очень хорошо получится, потому что…

— Хорошего дня! — голос инспектора Арройо.

— Так, а это еще кто? — Арктика в непонятках поднимает брови.

Арройо целится в Боргеса, но тем не менее Кирихара задумчиво тянет:

— Это, видимо, ко мне.

— Давно не виделись, Эллиот, — опасно улыбается Арройо.

Кирихара неожиданно радуется возникшей пистолетной дистанции между ними.

— Может, еще достанем по второму пистолету? — скептически добавляет Арройо, оглядывая собравшуюся компанию. — А то у меня есть.

— Не бери нас на слабо, парень, — рычит Голландец. — В Джакарте нет идиотов, которые ходят только с одним пистолетом.

И вот тогда — тогда все достают по второму.

* * *

— Итак, — Рид взводит курок и говорит с неуместной торжественностью: — В этот знаменательный день, когда мы все здесь собрались…

— Заткнись, — синхронно рыкают Арктика и Салим.

— Грубо!

Отслеживать, кто в кого целится, становится нереально — все целятся во всех. Переводят хмурые взгляды туда-обратно, с лица на лицо, и не снимают никого с мушки. Минус в том, что у каждого здесь по два пистолета, а у Рида в левой, слабо рабочей, — Кирихара.

— Ты не мог бы?.. — шепчет ему на ухо Рид, которому, видимо, тоже пришла эта мысль в голову. Кирихара мог бы — и делает. Скользит одной рукой Риду по спине, где за пояс заткнут еще один пистолет, и перекладывает его в другую руку. А потом направляет на Арктику.

— Что? — возмущается та. — На меня направлено уже как минимум три ствола! Это нечестно! Направь на Голланда!

— Вы мне просто не нравитесь, — с безупречной вежливостью улыбается Кирихара и поправляет несуществующие очки. Впрочем, плюс один пистолет все равно ничего не меняет в балансе сил.

Они так и стоят — огнестрельный хоровод, где все целятся во всех, — пока вдалеке не раздается крик:

— Мо, ублюдок, ты поплатишься!

Кирихара думает: о боже, нет.

Кирихара думает: господи, почему сейчас?

На лице у Рида то же самое — плюс «вот же хохма», минус «о боже, нет». Кто-то отправил рассылку приглашений по всей криминальной Джакарте?

— Я слышал голос Чопинга, — мрачно говорит Салим. — Блять, как же курить хочется.

— И он звал Мо, — соглашается Голландец. Несмотря на то что второй его ствол смотрит Салиму как раз в затылок, он интересуется: — У тебя нет или прикурить нечем?

Если они еще и сигаретами тут будут обмениваться, Кирихара просто…

Голоса постепенно приближаются к ним, и среди них ожидаемо можно различить Мо (виделись у Старших Сестричек) и Чопинга (просто виделись). Наконец они появляются в поле зрения: Мо лихо перепрыгивает через капот одной из машин, несколько раз стреляет наугад и практически врезается в вытянутые руки Арктики и Салима. В последний момент он успевает под ними пролезть и оказывается внутри их маленького анонимного пистолетного кружка.

— Так, — говорит Мо, оценивая ситуацию. — Кажется, я не вовремя.

— Да нет, — тянет Арройо. — Присоединяйтесь.

Сурья его поддерживает:

— В кого целиться будешь?

— Рид тут? — охотно уточняет Мо.

Кирихара считает: раз, два, восемь. Восемь стволов, направленных на Рида. Кажется, скоро вся Джакарта сбежится сюда занимать очередь.

Появляется Чопинг. Его в клуб можно принимать сразу: у него как раз по «Глоку» в каждой руке. И ориентируется он не в пример быстрее Мо, тут же наставляя их на кого попало, в том числе на Рида. Девять.

— Вот такое ощущение, — шепчет Рид, — что я гожусь только на то, чтобы по мне стреляли.

— Так и будем стоять?

— Басиру там не скучно?

— Давайте постучимся и поздороваемся.

Все их уморительно смешные — ха-ха, Кирихара животик надорвал — предложения заглушают истошные сигналы: в один момент над звуками перестрелки прокатывается волна пронзительного звука автомобильных клаксонов. Это новые участники шоу — еще с десяток джипов, объехавших столпотворение со всех сторон. Их появление выглядит весьма внушительно, и они привлекают внимание уважаемого собрания:

— Кого еще принесло?

— Кто-нибудь их знает?

Тем временем Рид удивленно ойкает, и все головы поворачиваются к нему.

— Говори, — рычит Салим.

— Ну… кажется, это… «Вольто»?

Салим багровеет.

— «Вольто»?

— Что еще за «Вольто»?

Рид отвечает почти извиняющимся тоном:

— Руссо.

— Рид! — возмущенно восклицает Арктика.

— Рид, черт возьми! — ругается Сурья.

Голландец возмущенно всплескивает руками:

— Ты что, привел в наш город Руссо?

Тем временем «Вольто» — Руссо, кем бы они там ни были, вылезают из машин — и поутихшая было пальба возобновляется с новой силой. Одновременно с этим раздается какой-то отдаленно знакомый рингтон — это у Рида в кармане начинает надрываться мобильный.

— Минутку, мальчики, мне звонят. Кирихара, будь добр… — Кирихара закатывает глаза и лезет к нему в карман. Мельком бросает взгляд на экран и напрягается — это Лопес.

— Алло-алло, — жизнерадостным голосом отвечает Рид.

Бандитский клуб по интересам разделяется на два фронта: первый — осуждает, второй — вспоминает про непроверенные соцсети.

Кирихара выгадывает момент и еще раз на всякий случай дергает дверцу машины Басира, но та, к его удивлению, поддается. Он машинально заглядывает внутрь.

Девантора из салона салютует ему двумя пальцами ото лба.

— Ба, — говорит. — А что у вас там за пополнение такое интересное? Кто приехал?

Кирихара захлопывает дверь.

— Давайте прострелим лобовое?

Сразу становится понятно, почему машина никуда не двигалась: Девантора просто сидел и ждал, пока они друг друга перестреляют. Кирихара поворачивается к Риду, надеясь, что на лице у него написано: у них большие проблемы. Но у Рида тоже есть что ему сообщить:

— Басир нас надул. Он только что выехал из резиденции на одном авто.

— Я знаю, — говорит Кирихара. — Давай сваливать. Быстро!

Рид недоумевает:

— Отку…

Дверца распахивается и чуть не сбивает их обоих с ног.

Где-то неподалеку Боргес раз за разом бьет головой об руль какого-то парня из Триады, и демонический ритмичный звук клаксона похож на главную тему «Терминатора». Под нее Девантора выходит из салона, раскручивая пистолет на пальце. Если до этого Кирихара мог думать, что ужас, который он испытал перед Деванторой в «Гнезде», был ситуационный, то сейчас он убедился в том, что Девантора в принципе вселяет именно такое чувство.

— Твою мать! — восклицает Рид, врезаясь спиной в торец серого «Ниссана».

И видимо, не только в Кирихару.

Кружок разлетается в стороны, будто в центр бросили бомбу.

— Что такое? — Девантора стреляет перед собой: одна из пуль сносит боковое зеркало, вторая портит Риду верхушку стайлинга на голове, третья чуть не попадает в Голландца, успешно увернувшегося. — Хотели обидеть пенсионера, а тут оказия?

Появление «Вольто», а затем и Деванторы нарушает хрупкое равновесие на шоссе — и перестрелка возобновляется с новой силой.

— Прости, малец, я уведу твоего бойфренда. — Кирихара с ужасом понимает, что Девантора обращается к нему.

Что он еще понимает, так это то, что «увести бойфренда» на криминальном наречии явно значит сделать что-то насильственное по отношению к близкому знакомому слушателя, потому что после этих слов Девантора наставляет пистолет на Рида.

Кирихара видел достаточно боевиков, чтобы понимать, что сейчас его функция — когда местный Терминатор отвернется, сделать что-то неожиданное и отвлечь того на себя. Но вот только кидаться на Девантору для такого, как Кирихара, самоубийству подобно.

— Ну вот и чего ты выполз? — Рид ныряет за одну из машин. — Сидел бы дальше в машине, радио бы слушал!

— У меня это радио уже в печенках. Кто такой, блять, Гунтер Перкаса?

Кирихара низко наклоняется, чтобы не торчать макушкой над уровнем автомобильных крыш, и прикидывает, как выглядит карта боя. Чуть поодаль у них за спинами решает свои драмы пистолетный кружок: периодически слышно залпы, маты, крики, «Голланд, можно зажигалку?» и задорное «Э-ге-гей!!» Диего Боргеса. Почти впритык с ними швартуются машины «Вольто», из колонок у них на крышах периодически раздаются голоса, командующие поиском Эйдана Рида, но они тонут в гаме родом из предыдущей линии обороны. Ребята из «Вольто» ударяются о внушительную прослойку машин из Триады, так что беспокоиться о них можно будет начинать только через пару минут.

— Хватит в меня стрелять! — орет Рид. — Ты что, служба по защите прав пенсионеров?

Вместо ответа Девантора рывком двигается на голос.

Вжимая голову в плечи и пытаясь стать как можно более неудобной мишенью для пуль, Кирихара в панике прикидывает: если он сейчас сядет за руль чего-то крепче велосипеда, то, скорее всего, сможет выехать отсюда. Путь есть только вперед, но его это устраивает.

— Да ладно тебе прятаться, Рид! — восклицает Девантора. — Я так долго ждал этой встречи! А ты нет?

У него в руках пистолет, но теперь этим пистолетом он пользуется, только чтобы давать металлические оплеухи. Рид стрелять не стесняется, но такое ощущение, что у Деванторы нечеловеческая реакция: Рид не попадает ни разу.

— То есть, вместо того чтобы делать что-то полезное, ты решил подраться со мной?

— Забить тебя до смерти будет чрезвычайно полезным делом!

Наверное, полезнее бы для дела было позвать сюда Боргеса. Возможно, после этого травмированную самооценку Рида нужно будет выхаживать неделю, зато он как минимум будет с целыми костями. Может, даже живой.

Кирихара втягивает воздух, чтобы крикнуть погромче, но, раньше чем выкрикнуть его имя, он находит Боргеса глазами. Боргес пытается стряхнуть с себя троих, прикрываясь четвертым от пуль. Так. Видимо, ему нужно позвать Зандли, чтобы та помогла Боргесу, Салима, чтобы тот помог Риду, и хоть кого-нибудь, чтоб помогли ему самому, Кирихаре.

Ладно. Ладно.

Разглядывая, какие варианты есть неподалеку, он натыкается на относительно целый внедорожник на обочине. На первый взгляд Кирихара не видит ни одного пулевого отверстия в зоне жизненно важных органов автомобиля, так что решает: да, это оно. Главное, чтобы внутри не сидел владелец.

Согнувшись, Кирихара мчится к машине, которая должна стать каретой скорой помощи для Эйдана Рида. Владелец все-таки находится — через его тело приходится перескочить на подходе. Кирихара дергает дверцу и влетает внутрь.

Так, что теперь? Он проверяет: машина заведена. Стартует, расталкивая задним бампером неплотный ряд машин — Боргес бы им гордился, — и, дождавшись последней секунды, высовывает голову из окна, чтобы крикнуть:

— Рид! — Кирихара набирает скорость.

В эту же секунду мимо его лица пролетает шальная пуля, но он слишком занят, чтобы на нее реагировать.

Рид слышит команду, Рид соображает быстро — и толкает Девантору под колеса. Кирихара таранит его багажником, раздается вибрирующий удар по корпусу машины. Скорость авто недостаточно большая, чтобы Девантору перекинуло вперед. Рид срывается с места и садится на пассажирское, не сводя глаз с того, что творится у них за спиной.

— Вырулишь? — он не глядя кивает на первые уровни этого слоеного автомобильного пирога: там куда меньше машин, но опустевшие тачки полицейского кордона придется объехать по обочине.

А так…

Кирихара чувствует ладонь на своей щеке, как его резво разворачивают и коротко целуют, а следом Рид еще раз спрашивает:

— Вырулишь?

— Должно получиться, — обещает Кирихара. И напряженно морщится: тот ли этот момент, когда нужно признаваться, что он трижды проваливал экзамен на права?

Глава 20

— Давай, Эллиот, газуй! — Рид прижимается к окну, сплющивая нос, а потом восклицает: — «Вольто» объезжает по обочине! Езжай! Позже будем умирать в один день!

Кирихара послушно вжимает педаль газа, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида. Там он смотрит не на внедорожники «Вольто», подминающие под себя остатки отбойников, а на валяющееся на асфальте тело. Тело Деванторы из Картеля. Тело не шевелится, и Кирихара не знает, от чего ему будет более не по себе: если тот поднимется или если тот не поднимется. В смысле никогда. В смысле умрет. Кирихаре бы очень сильно не хотелось становиться еще и убийцей.

— Ой, расслабься, — предлагает Рид абсолютно нерасслабленным голосом, — это же Девантора.

Это же Девантора — и что? Это же Девантора — на него не распространяется конвенция о правах человека? Это же Девантора — его так просто не возьмешь? Это же Девантора — тебе на небесах зачтется? Вот что из этого?

— Лучше переживай о наших с тобой задницах! — предлагает Рид.

Чувство времени у него филигранное: в ту же секунду по крыше авто начинает тарабанить град из пуль. Стоит ли сообщить Риду, что у Кирихары нет опыта ухода от погони? Или он сам догадается?

«Вольто» едут за ними на трех внедорожниках — зрелище внушительное. Их внедорожник точно такой же (теперь он понимает, что угнал одну из их машин), но, ей-богу, Кирихаре было бы спокойнее, если бы он сидел за рулем «Хаммера» Боргеса.

— План такой: частный самолет Басира стоит здесь, — он тычет куда-то в свой телефон, — подождем его в аэропорту. Этих… — Рид оглядывается, — тоже подождем в аэропорту.

— И это твой план?! — восклицает Кирихара.

— Альтернатива есть? Давай, родненький, я жду. Нет? — Рид хлопает ладонью по магнитоле. — Пожалуйста, только не ебучий Гунтер Перкаса!

Нет, видимо, Гунтер Перкаса заканчивает со своими матримониальными делами — они попадают на какую-то песню. Какая-то песня ни о чем Кирихаре не говорит: он больше занят попытками вихлять по четырехполосному шоссе под градом пуль.

Зато Риду, кажется, нравится: он тут же делает погромче, приводя Кирихару в ужас.

— Я знаю, что ты никогда не прозреешь, мне нужно попытаться бросить, но это же ты… Ого! — Кирихара скашивает глаза. Черт. Кажется, они сели в ту машину, откуда «Вольто» вещали на все шоссе.

Рид нашаривает рукой микрофон от громкоговорителя и говорит:

— Прием, прием. Руссо, я угнал твою тачку, отсоси.

— Может быть! — кричит Кирихара. — Мы постараемся привлекать поменьше внимания!

Рид смеется:

— А как ты планируешь ехать скрытно по шоссе? Так хотя бы прокатимся с удовольствием!

А, все это время они, оказывается, получали удовольствие.

Кирихара морщится, когда в песне звучит проигрыш и басы начинают трясти машину. Кажется, они украли авто с неплохой такой акустической системой.

— Это я, Джесси и Ариана, если меня хотят испытать, то они пожалеют… Я катаюсь на его, ох, ах, как на «Харлее», а потом уезжаю в его «Феррари»…

Рид ему совершенно не помогает. Черт, имело смысл пересечь Тихий океан, чтобы понять, что вот он, самый безголосый человек в мире.

Пение прерывается на тридцать секунд (звонит Лопес — сообщить, что за Басиром, движущимся к аэропорту, увязывается подозрительный хвост), но потом возобновляется с новой силой:

— Это Игги-Изз, ха! Что тут у тебя? Те, кто на этом собаку съел, ставят на то, что мне будет лучше без тебя, глазом не моргнешь, как я уже полностью забуду о тебе!

А вот теперь он додумывается транслировать это на всю дорогу. И читать рэп у него получается еще хуже, чем петь. Кирихара не выдерживает и отбирает у него рацию. Во-первых, это ужасно, и даже если он своим пением пытается деморализовать людей из «Вольто», это того не стоит. Во-вторых, когда они несутся на скорости почти сто пятьдесят километров в час, последнее, чего хочет Кирихара, — это слушать херовые каверы на Ариану Гранде.

— Держи обе руки на руле, — советует ему Рид, — не то нас оштрафуют.

— То есть до этого мы вели себя исключительно законопослушно?

Рид открывает рот, чтобы ответить, и на секунду переводит взгляд в боковое зеркало, которое тут же разбивается от удара пули. Второе уже разбито.

Погоня не прекращается. Кирихара старается лихо вилять по дороге: возможно, со стороны это выглядит не лихо, а беспорядочно, но он не очень разборчив в методах выживания. Вжимая педаль газа в пол, Кирихара думает, что зря не выпил сегодня утром церковного вина — хотя ему и не предлагали, — которое обещало даровать вечную жизнь после смерти. Было бы неплохо, потому что умереть, судя по всему, они собираются уже сейчас.

А после очередного поворота на горизонте сквозь деревья медленно начинает вырастать пустырь — и низкое двухэтажное здание частного аэропорта. С обеих сторон от него тянется бетонный забор с колючей проволокой, и Кирихара почему-то уверен, что она под электричеством, а не для красоты.

И все это приближается на скорости сто двадцать километров в час.

— Что мы собираемся делать? — нервно спрашивает он, чувствуя приближающуюся панику. «Вольто» отставать не собираются, забор не торопится исчезать. — Каков план?

И Рид — общепризнанный специалист по планам — твердо отвечает:

— Все норма-а-ально, не ссы. Давай. Сбрасывай скорость… — Слава бо… — и въезжай в здание. Видишь? Там стеклянные панорамные окна.

— Чего?!

— Или ты хочешь пробить забор? — Рид не спеша пристегивается. — Так мы точно убьемся.

— Давайте просто тормознем!

— И Руссо нас прикончит. Он, знаешь, очень креативный мужик, — Рид проверяет прочность подголовника и передней панели на бардачке, — с хорошим воображением. Решит, что мы с тобой любовники, и начне-е-ется… Будет тобой шантажировать меня… Мной тебя… Потом пристрелит тебя на моих глазах, чтобы я пострадал… Начнет выдирать мне ногти… Подкинет мне голову мертвого коня… Итальянская классика. Снижай скорость, говорю! Мы должны пробить только стекляшку, а не пролететь насквозь!

Нет, думает Кирихара, я этого не сделаю.

— Я этого не сделаю, — слабым голосом повторяет он.

Он уже может различить интерьер терминала сквозь двухэтажные стеклянные окна.

— Сделаешь, — беспечно говорит Рид. — Еще как сделаешь. У тебя нет выбора.

— Там могут быть люди!

— Там, скорее всего, наемные охранники из криминального ЧОПа, но ты им побибикай, — говорит Рид и сам несколько раз жмет на клаксон, который издает длинные истошные гудки. А потом добавляет в громкоговоритель: — Давайте, сладенькие, разбегаемся!

До здания остаются последние метры, но вряд ли кто-то внутри его слышит.

Кирихара хочет перекреститься, но вместо этого вцепляется в руль и проклинает день, когда впервые решил, что хочет быть как дядя Карл. Надо было слушаться совета брата и идти толкать коллекционерам поддельного Рубенса!

Машина на полном ходу пробивает передним бампером сверкающее солнцем стекло.

Он знатно прикладывается лбом о свои же руки. Потом выпрямляется, на секунду испытывает облегчение, что не открылись подушки безопасности, а потом сразу — гнев пополам с тем странным, смешанным чувством, когда человек рядом с тобой заставляет тебя делать те вещи, на которые ты сам никогда бы не решился. И ты смотришь на этого человека и каждый раз просто не знаешь, как реагировать.

— Ты повернутый, — вот как реагирует Кирихара, прикладывая ладонь к ноющей брови. — Зачем я с тобой связался? Ты же ненормальный.

— Потому что тебе нравится то, что я ненормальный, — просто отвечает Рид. — Вылезаем, живее!

Они вылезают живее — чтобы лоб в лоб поздороваться с охраной частного аэропорта. Скорее всего, Рид прав — это частный аэропорт для яванских богачей, и охраняют их под стать: Кирихара бы не отличил местных бандитов от местных охранников.

— Стоять! — ревет какой-то мужик в темно-синей форме, наставляя на них автомат, и Рид с Кирихарой поднимают руки.

— Давай отвлечем его, — говорит Рид.

— Он нас слышит, — пеняет ему Кирихара.

Снаружи, под палящим полуденным солнцем, останавливаются машины «Вольто», но из-за играющей в терминале музыки — кажется, это снова какая-то из любимых песен Рида — охранник, стоящий спиной к окнам, этого не слышит.

— Кто вы, вашу мать, такие?!

— Эй. Там парни с оружием, — говорит Рид, аккуратно тыча пальцем за окно.

— Ты что, издеваешься надо мной?! — Одной рукой он зажимает рацию на груди и рычит в нее: — Тут какие-то клоуны, пригоните группу с поля! Срочно!

— Но там правда… — Рид вздыхает. — А знаешь, не хочешь — не верь, мне-то что.

Мужик собирается рассвирепеть, но в этот момент по остаткам окон начинают стрелять, потому что никто его не обманывал: за окном правда парни с оружием.

Парни кричат на сочном итальянском. Кирихара не разбирает слов, но нутром чувствует, какие из них ругательные: ему самому сильно хочется выругаться. Рид бесцеремонным пинком роняет Кирихару за сиденья для ожидающих, проверяет обстановку, выглянув через листья раскидистого фикуса, и провозглашает:

— Отлично!

Кирихара потирает ушибленное колено, собирая себя с полированного пола, выложенного плиткой под мрамор, Рид тем временем поворачивается в его сторону и говорит:

— Все, у них там любовь. Мешать мы им не будем. Быстренько, по стеночке, пока «Вольто» не вспомнили, зачем они приехали.

Неграциозно скрючившись в три погибели, они преодолевают путь от укрытия к укрытию, пока в какой-то момент Рид не решает, что пора прибавить в скорости, — и они начинают бежать.

Они влетают в одну из дверей, попадающихся по пути. Это оказывается проходной коридор, но Рид хватает Кирихару за рукав, когда тот собирается рвануть дальше:

— Так, летучка. — Кирихара поднимает брови в немом вопросе. — Пункт первый. Ты не даешь себя прикончить, понял?

— Какая трогательная забота от того, кто сам хотел меня прикончить, — язвит Кирихара. — А какой второй?

— Нам нужно найти Басира. Огреть его по голове и забрать скрижали, пока Девантора не воскрес из мертвых.

Кирихара вспоминает тело на дороге:

— Я думаю, Девантора мертв.

— Ты плохо его знаешь. Иисус смог, и этот сможет, — мрачно предрекает Рид, а затем толкает Кирихару по коридору. — Идем аккуратно, как мышки. У меня это… — Он щелкает пальцами, занятый скорее проверкой флангов на повороте, чем вспоминанием нужного слова.

— Предчувствие? — без особого энтузиазма предлагает Кирихара.

— Полная уверенность, что сейчас случится какое-то говно.

В ту же секунду дверь технической каморки распахивается. Первое, что показывается оттуда, — два пистолетных дула. Следующее — руки, а потом тела, которые к этим рукам крепятся. Рид реагирует только на одно:

— Лукман! Дружище! Вы сидели в засаде? Ради нас? Так приятно! Сколько лет, сколько зим!

Кирихару больше волнует то, что в них целятся. Опять. Рид ведет себя так, будто бы от дырки в груди он станет только богаче, но мрачные Юда Ваххаб и его подчиненный Гема выглядят не готовыми к приятной беседе.

— Меньше недели, Рид, — чеканит Юда, будто отчитывает его.

— Без тебя время тянулось бесконечно!

Юда игнорирует Рида и переводит взгляд на Кирихару:

— А ты, — и как рентгеном просвечивает, — стал перебежчиком, американец? Эчизен тебя купил?

Кирихара не собирается ему рассказывать свою биографию — слишком много откровений для одного отпуска в жарких странах. Рид же самодовольно ухмыляется:

— Это я его переманил. Соблазнил божьим промыслом. Ну и своей харизмой. Кстати, о перебежчиках — это разве не ты киданул Картель и похитил собственного босса?

— Ты, судя по всему, прекрасно знаешь, кто я. Не валяй дурака.

Юде не нравится Рид — это видно невооруженным взглядом. Кирихара еще там, на заброшенной стройке, понял, что он прямой, вышколенный и дисциплинированный и с людьми вроде Арройо или Рида ему некомфортно.

— Вы пришли за оттисками?

— Скрижалями, — поправляет его Рид, намеренно раздражая, потому что это то, что Рид просто обожает делать — раздражать окружающих.

— Что? — хмурится Юда.

— Не обращайте на него внимания, — обрывает начинающуюся клоунаду Кирихара, который быстро соображает, что, возможно, здесь можно обойтись без крови… и даже, чем черт не шутит, приобрести преимущество. — Мы пришли за оттисками, вы — за Басиром.

— Это не значит, что мы полюбовно разойдемся, парень, — Гема за спиной Юды хмыкает. — Вы такие же преступники, как и Басир.

— Мы симпатичнее, — оскорбляется Рид.

Но Кирихара продолжает его игнорировать:

— Не надо отпускать нас полюбовно, — спокойно предлагает он.

— Ты уверен? — косится на него Рид.

Но Кирихара невозмутимо продолжает смотреть только на Юду. Он хорошо знает такой тип людей — полицейских, у которых есть Цель. Юда — хороший коп, но он коп с заданием и он выполнит это задание, несмотря ни на что, — Кирихара вдоволь на таких насмотрелся и умел с ними уживаться.

— Мы поможем друг другу. Там, за стеной, — он мотает головой в сторону терминала, — куча итальяшек палит куда ни попадя. Чуть позже к ним присоединятся все, кто выберется с шоссе. Тут начнется полная неразбериха. Когда все стреляют во всех, начинается хаос. Басир в этом хаосе ускользнет. Все мы его знаем. Он умеет пользоваться ситуацией.

— Мы поможем вам схватить Басира, — голос Кирихары куда спокойнее, чем он сам, но в притворстве он понимал гораздо больше, чем в стрельбе или экстремальном вождении. — Когда он окажется у вас, а оттиски — у нас, будете решать, нужно ли вам арестовывать еще кого-то по дороге.

Рид округляет глаза, но вытягивает нижнюю губу, мол, неплохо стелешь.

— План без четкого финала — плохой план, — возражает Юда.

Но Кирихара неожиданно уверен: можешь отнекиваться, Ваххаб, но ты уже задумался. А раз так, Кирихара может его дожать… Может же?

«Сомневаться будешь потом, — приказывает он себе, — а сейчас просто продолжай говорить».

— Другого у вас нет. — Кирихара пожимает плечами с наплевательским видом. — Вы тут в меньшинстве.

— Пока что нас тут двое на двое, — тянет Гема, — если я все еще умею считать.

Прежде чем Рид успеет ответить остротой на остроту, Кирихара снова перехватывает инициативу, все еще общаясь исключительно с Юдой и не давая ему переключиться с себя на Рида:

— Басира ведет Церковь. — Ну, даже не соврал. — Иначе почему мы тут в одиночестве?

То, что церковники выберутся из водоворота массовой перестрелки еще не скоро, он, конечно, не уточняет. Тем более оставался Лопес.

— Ага. А лично по твою душу сюда явится Служба, пацан, — тянет Гема с сомнением в голосе. — Слишком многое ставишь на черное.

Кирихара качает головой:

— Никогда не любил рулетку. И со Службой я разберусь. Хотите взять их в союзники — без проблем. Но сначала давайте прижмем Басира.

Пожалуйста, добавляет про себя Кирихара.

Возможно, удача сегодня наконец-то на его стороне: Юда опускает пистолет.

— Шеф, — неуверенно тянет Гема.

Но Юда останавливает его жестом:

— Ты предлагаешь бежать вместе не марафон, — он кивает Кирихаре, — а спринт. Верно, американец? — Кирихара тоже опускает пистолет в знак согласия, Рид делает то же самое. Геме приходится опустить свой. — Басир минутах в двадцати отсюда. Много вы привели на хвосте итальянцев? — Он хмурится. — И откуда они вообще взялись?

— Ой, — машет рукой Рид, — это долгая история. Их человек пятнадцать. Но там понабежали упыри из охраны. Будем надеяться, они друг друга задержат. Сколько тут вас?

Юда отрезает:

— Сколько нужно, — и все равно обращается к Кирихаре. Тот не уверен: принимает ли Юда его за главного или просто хочет как можно меньше взаимодействовать с Ридом. Первое опрометчиво, за второе людей в этом городе осуждать не принято. — Басир будет пробиваться к самолету любой ценой. Нужно перехватить его до того, как он туда доберется.

— Где самолет?

Гема хмыкает:

— В ангаре. У него огромная надпись «Бакри Групп» на фюзеляже, видно из космоса. — И презрительно сплевывает. — Самовлюбленный урод.

— Ага, но есть один моментик. Разве услышав это, — Рид поднимает палец, призывая всех замолчать; в тишине отчетливо слышны крики и выстрелы, — и увидев тачки «Вольто» перед аэропортом, Басир не догадается, что надо сваливать?

— Даже если догадается, выбора у него не будет. Если он решит повернуть назад на подъезде к аэропорту, — Юда указывает на север, — мои люди загонят его сюда. А основные свои силы он бросил на трассу отвлекать остальных уголовников.

Рид довольно тянет:

— Вы с самого начала знали, что в кортеже он не поедет, да, парни?

Юда наконец смотрит на него:

— Мы долго на него работали. Знаем, что он думает. Знаем как. Предугадать было несложно. Мне плевать, кто заберет оттиски. Вы, другие американцы, хоть сам Гринберг за ними явится. Мне нужен Басир. И пока вы не стоите между нами и ним… — Юда наконец кивает. — Мы можем сотрудничать.

* * *

Всего два небольших — пассажирский боинг точно не поместится — ангара, средних размеров летное поле, залитое зажаренным на солнце асфальтом, и два частных самолета. Один — с флагом Индонезии, другой — с черной массивной надписью «Бакри Групп» жирным шрифтом и логотипом компании. Особо не разбежаться. Когда начнется стрельба, все будут друг у друга как на ладони.

Юда погнал их на крышу — будете, сказал, подстраховывать. Риду план не понравился: тот будто бы старался держать их подальше от Басира и оттисков. На загорелом суровом лице капитанчика было написано, что ни Риду, ни Кирихаре он не доверяет и, будь ситуация другой, гнить бы им обоим в тюремной камере. Но — приоритеты. На этой славной ноте он выдал им увесистый «Джепард» — снайперскую винтовку военного образца — и благословил на успехи в карьере и счастье в личной жизни.

Солнце палит: на крыше можно жарить омлет, а к раскаленным флюгеркам страшно прикоснуться — покроешься волдырями. Раскладывая треногу под винтовку, Рид тянет:

— Значит, ты предложил им временный союз, — и это первое, что он говорит с того момента, как они остаются одни.

— Иначе ты бы его довел и он бы тебя пристрелил, — отвечает Кирихара.

Рид отлично видит: он нервничает, хотя и не подает вида. Что ж, теперь Рид даже может это понять: вряд ли будни финансовых аферистов проходят в засаде на крышах в ожидании, когда можно будет отобрать чемоданчик с сокровищами у местного криминального босса.

— Вообще сработано было классно, но ты ведь помнишь, чем закончился последний твой временный союз?

Понять Рид, конечно, понимает, но это не значит, что Кирихара освобожден от подколок по поводу всего, что он успел натворить за их короткое — но яркое — знакомство. Кирихара, занявший позицию за фанерной перегородкой на крыше, оглядывается на него через плечо:

— Правило выживания в Джакарте номер один, мистер Эйдан Рид, — иронично улыбается он, — гласит: действуй по обстоятельствам.

Нет, ну посмотрите на него, главный знаток правил выживания в Джакарте… Да, кажется, Рид действительно вляпался — и даже не из-за длинных ног.

— Правило номер два: учись на собственных ошибках. — Рид усмехается в ответ. — И не заключай сделки с кем попало.

— Значит, этим правилам тут вообще никто не следует.

Главный и единственный терминал аэропорта — длинное одноэтажное здание, по регламенту напичканное чоповцами, а сейчас — еще и людьми «Вольто». О, «Вольто» стреляются и пока даже не подозревают, что их любимец забрался прямо им на головы. Скоро они, конечно, вспомнят, зачем пришли, задерут башки и начнут палить ему по пяткам, а пока у Рида есть спокойная минута. Око бури.

Припоминая руководство пользователя по работе со снайперками, он распластывается на краю крыши — так, на всякий случай. Юда — взрослый дядя, вряд ли он всерьез верит, что Рид правда вынет шило из задницы и спокойно постреляет по головам (хотя бы потому, что он не настолько крутой стрелок, насколько хочет казаться), и тем не менее.

Кирихара оглядывает его скептически, и надолго его молчания не хватает:

— И что ты планируешь делать на самом деле?

Нет в нем ни авантюрного духа, ни вселенской расслабленности — всё стратегии да стратегии. Рид вздыхает:

— Можно хотя бы в перекур не о работе? — А потом все-таки признается: — Хрен его знает. Какой смысл что-то планировать, если в тот момент, как здесь окажется Басир, все пойдет по пизде? Пока сидим.

Кирихара неопределенно мычит за его спиной. Рид припадает к прицелу, разглядывая заасфальтированный горизонт. Там, где вьется дорога, пока тихо: ни киношных столбов взлетающей из-под колес пыли, ни монструозных карет из «Безумного Макса». Око бури, вяло думает Рид, око бури. Точно сейчас какая-то херня случится. И ведь ничего не поделаешь: только раскинуть руки и ждать удара под дых от судьбы.

От нечего делать Рид еще раз оглядывает периметр. Прямо под тем местом на крыше, где они заняли теплые местечки, высокой и пухлой стопкой сложены старые спасательные батуты. Ага. Можно будет спрыгнуть, если теплые местечки превратятся в жаркие.

Рид садится — жопу начинает подпекать — и оборачивается к Кирихаре:

— А ты не хочешь из снайперки пострелять?

Кирихара, подворачивая рукава расстегнутой рубашки на футболку, вздергивает бровь — восхитительно позерский жест.

— Я не умею.

— Ну так я тоже! А вдруг получится?

— Ты видел, как я стреляю.

Повторенная второй раз шутка в два раза смешнее, но ради исключения Рид решает не говорить ничего из разряда «а я не только видел» и отвечает:

— Нет, ну а если у тебя узкая сфера гениальности? — Он потягивается. — Иногда я сижу и думаю: а вдруг я создан, чтобы делать горшки? Ну, на гончарном круге такие, ты понял? И вот я создан, но я никогда об этом не узнаю, потому что мне что, не хрен делать — пробовать лепить горшки? А горшки-то охуенные вышли бы.

Кирихара тянется, чтобы поправить рукой отсутствующие очки.

— Для созидательной деятельности такого рода нужно иметь врожденное чувство прекрасного, которое проявлялось бы в смежных отраслях.

— О, когда ты нервничаешь, ты начинаешь говорить как нейросеть, обученная на гуманитарных методичках.

Впрочем, последнее, что ему сейчас нужно, — это нервничающий бухгалтер, поэтому он решает смилостивиться:

— Кирихара, расслабься. Все будет в порядке… Ну, кроме тех случаев, когда все будет не в порядке, но тут уж ничего не поделаешь. У нас же был план умереть в один день, помнишь?

— То есть какой-то план все-таки есть, — уличает его Кирихара.

Рид не сдерживается — коротко хохочет:

— А толку-то. — Он еще раз укладывает себя на крышу, чтобы поглядеть в прицел на дорогу, — и тут резко оживает его телефон.

На экране — имя Лопеса и приписанное эмодзи-сердечко, а значит, Боргес снова залезал в его телефон. Рид решает высказать ему за это позже:

— Помнишь, я сказал про хвост? — с порога напряженным голосом начинает Лопес. — Этот хвост начал…

В прицеле видно, как вдалеке приближается мешанина из машин. Разглядеть шикарные брови Басира на таком расстоянии не получается даже с выпендрежной оптикой, но Рид готов поклясться: он там, он точно там.

— Все в порядке, Лопес Розовое Сердечко, — уверяет его Рид хвастливо, — это мои люди.

— Чего?

Ряд передних машин резко сворачивает с шоссе на пустырь, простирающийся за обочинами. Решив в голове нехитрую геометрическую задачку, Рид прикидывает, что они берут курс левее от центрального входа. Видимо, старик решает не проходить регистрацию. Левее от центрального входа находится взлетное поле.

— Послушай, забей на них. Твоя задача — влететь вслед за Басиром и этими ребятами и подстраховать нас, пока мы будем забирать оттиски.

Пока что все идет по плану, которого нет.

— В смысле «подстраховать», Рид? Твою мать, — нецензурщина от Лопеса тонет в истеричном взвизге клаксона, — «Вольто» уже тут? Около ворот перестрелка. Буду проскакивать.

— Я не знаю, Лопес Розовое Сердечко! Какой-нибудь отвлекающий маневр, придумай что-нибудь! У тебя много талантов!

— Какой еще маневр в аэропорту?! Я не ты, я не могу угнать самолет!

— Что ты там умеешь лучше всего? Устраивать взрывы? Ну так взорви какой-нибудь самолет, Лопес Розовое Сердечко!

— Да что еще за «розовое сердечко», черт возьми?!

Рид кладет трубку.

С другой стороны поля стартует еще одна машина — и Басира начинают загонять как раз туда, где окопались в засаде копы.

У Рида снова истерично начинает трезвонить телефон, но Рид не берет трубку, потому что и так прекрасно знает, почему Лопес звонит.

Там, еще на шоссе, вслед за Басиром, копами и Лопесом, в аэропорт несется несколько десятков машин. Вся эта железная конница сверкает на солнце, и Рид не может рассмотреть даже марки, но он уверен, что этих ребят не было на дорожной вечеринке.

— Кто это? — напряженно спрашивает Кирихара.

— Да кто, мать его, угодно! — цедит Рид в ответ.

А потом…

* * *

А потом — потом на крышу главного здания что-то вползает. Кирихара замечает это что-то краем глаза, а Рид реагирует быстрее — наставляет в ту сторону пистолет.

После того как нечто быстро подтягивается, скрывается за одной из перегородок и снова появляется, на этот раз в полный рост, Кирихара не успевает нормально испугаться, потому что потом пугается еще сильнее.

Что-то — это Девантора, действительно воскресший из мертвых.

— Вот и твой любимчик, — мрачно улыбается Рид. — А ты так переживал, Кирихара.

К своему удивлению, Кирихара даже ощущает нотку подспудной радости: Девантора здесь, а значит, он не убил человека! Из минусов: во-первых, теперь этот человек переубивает их, а во-вторых, вряд ли Девантору можно действительно назвать человеком.

Внизу, на летном поле, снова разворачивается побоище: стрельба, крики, визг тормозов — привычный индонезийский саундтрек. Кирихара не знает, куда смотреть — на фигуру на соседней крыше или вниз, туда, где должен быть Басир… Только вот, черт, кто из всех этих людей Басир?!

— О, мой дорогой друг Эйдан Рид! — Девантора обрадованно кричит. У него пока что две руки — лишь бы не стало больше, — и в каждой из этих двух рук по пистолету. Кирихара молится о том, чтобы стрельба по-македонски оказалась выдумкой Голливуда. — И мой не менее дорогой… как тебя там. Вы так быстро убежали, мы даже не успели пообщаться!

Наконец Кирихара замечает: группа охранников Картеля, держа босса в оцеплении, быстро двигается по летному полю. Следом их нагоняет группа, среди которой Кирихара опознает полицейских, — начинается новый виток драки. Расстояние большое, но, если копы их не задержат надолго, они вполне успеют достичь одного из ангаров. Того самого, в котором стоит самолет с огромной надписью «Бакри Групп», так взбесившей Гему.

Кирихара в панике смотрит на дорогого Эйдана Рида: есть у того в голове какие-то идеи?

— Что, не планируешь чесать языком? — тихо шепчет Рид. — Я думал, у нас тут сегодня серия «Дипломатии в большом городе» с тобой в главной роли.

— А о чем вы там шепчетесь, дружочки? — Девантора вырастает из-под земли ближе к ним, чем Кирихара думал, и это пугает его похлеще скримеров в «Заклятии». — Я тоже хочу!

Девантора ни за что не отпустит их. Не считая нескольких перегородок, крыша — открытый тир, и, даже если кто-то из них будет прикрывать другого, добраться до выхода на лестницу на другом конце здания они не успеют. Пока Девантора будет их убивать, Басир сядет в самолет.

— Там ничего интересного, парень! — заметив взгляды, которые Кирихара бросает на летное поле, маниакально улыбается он. — Самое интересное сейчас будет происходить здесь.

— Нет, ну раз ты настаиваешь, — с артистичным геройством Рид принимается разминать шею. — Самое интересное, что сейчас может здесь произойти, — это я могу тебе навалять. Эй, Кирихара… — он продолжает смотреть на Девантору, — отними у старика оттиски и пережди: я разделаюсь тут с делишками и потом за тобой приду.

Ага, где-то они уже это слышали!

— Я не собираюсь тебя оставлять, — зло шипит Кирихара, Рид аж оборачивается на него, и Кирихаре кажется, что его сейчас поцелуют, но Рид только смотрит.

И погоди, что, к чертям, значит — отними оттиски у стари…

— Вы еще тут поцелуйтесь, — советует им тонко чувствующий момент Девантора. — И, Рид, твой американец никуда не пой…

Договорить он не успевает: Рид сует Кирихаре в руки винтовку, подмигивает, толкает… И следующее, что Кирихара чувствует, — как летит с крыши.

* * *

В каждой уважающей себя истории у Главного Положительного Героя есть Главный Враг. Суперзлодей. Антагонист. И в третьем акте этой уважающей себя истории Главный Герой и его Главный Враг обязательно должны сойтись в Финальном Поединке, чтобы в честном бою отстоять свои ценности, свою мораль, свою девчонку.

В общем, ни хрена Девантора Главным Врагом Рида не был.

— Я займусь твоим fiancée[10] чуть позже, — он демонически хрустит суставами. — После того как сниму с тебя скальп, Эйдан.

Рид даже не был положительным героем, окей? Да и делить им было особо нечего: ценности у них лоб в лоб не бились, мораль у обоих болталась под ногами, девчонка… Что ж, в этот раз Рид вообще был не по девчонкам.

Чего уж говорить о Финальном Поединке: где заложники? Где тикающий таймер на машине судного дня? Где Ханс Циммер с оркестром? Кажется, эта история совсем себя не уважает.

— Вот это у тебя, — комментирует Рид, — фантазии, конечно…

— О, сегодня меня посетила особая муза, дорогой Эйдан, — и в голосе Деванторы столько кровожадной патетики, что, ей-богу, да его сейчас разорвет.

— Так, может, ну его на хрен, посидишь, стихи попишешь?

— Я лучше нарисую картину…

Продолжают они одновременно:

— Моей кровью?

— Твоей кровью!

— Ты такой предсказуемый, — веселится Рид.

Стоит ли говорить, что ему на самом деле ни хрена, ни капельки не весело? Стоит ли говорить, что такому предсказуемому Деванторе весело до жути?

— Будешь бросать пистолет, Рид?

Рид возмущается:

— Хрена с два. — Вы только посмотрите на него, нашел идиота. — Ты бросай.

— Нет, ты, — улыбается Девантора, обнажая ярко-красные десны. Блин, ему бы к стоматологу, конечно.

— После тебя.

— Ты первый.

— Уступаю.

— Рид, Рид, Рид… Как бы ты ни тянул время, у американского задохлика нет и шанса против наших людей. Надо было самому прыгать: если у кого-то из вас и был шанс, то только у тебя. А он… Очень быстро словит пулю в лоб.

Рид не хочет признавать, что вечно сомневающаяся его часть согласно кивает в такт словам Деванторы.

Часть, у которой рот не закрывается, хамски спрашивает:

— Давно гадалкой заделался?

— Вот только что, — Девантора честно пожимает плечами. — Дать бесплатное предсказание? Пистолета у тебя в руках не будет ровно через минуту.

Его мерзкая уверенность в себе заставляет Рида заартачиться. Ну давай, думает он, урод. Посмотрим.

Девантора, глядя на его изменившееся от раздражения лицо, довольно тянет:

— Один…

И начинает стрелять. Ну как же без этого. Ну конечно!

У Деванторы — полуавтоматика, и поэтому Риду приходится танцевать на раскаленной крыше, уворачиваясь от пуль. У него самого — две обоймы в кармане, но в этом нет никакого смысла, пока Девантора буйствует: ни остановиться, ни прицелиться.

— Двадцать…

То, как Девантора стреляет ему под ноги, говорит только об одном: прежде чем его убить, он намерен вдоволь поиздеваться. Отыграться за все, что Рид ему сделал. Рид, кстати, вообще ничего не делал конкретно Деванторе — ну, может, только немного его искупал, — но сейчас это будет звучать как жалкое оправдание.

Рид оправдываться не любил.

— Тридцать семь, Эйдан!

Да, да, ты умеешь считать, это мы поняли, заткнись!

Между ними — метров пятнадцать, вокруг — голая, залитая солнцем крыша. Можно прыгнуть вниз, вслед за Кирихарой, но это значит привести Девантору туда, где ему нужно быть меньше всего: к оттискам. Нет, не вариант.

Рид бросается за перекрытие, пытаясь уйти от пуль хотя бы на мгновение и подумать. Удивительно, но у него даже выходит: стрельба затихает. К добру ли?

Ладно, он может продолжать держать дистанцию, пока у Деванторы не закончатся патроны, может попробовать перевести все в рукопашную, может…

— Сорок пять. Приветики!

Удар приклада обрушивается справа. Хватаясь за челюсть, Рид пытается отстреливаться, но Девантора бьет еще раз и еще, пока Рид, спотыкаясь, не валится с ног… и не выпускает при падении оружие из рук.

— Пятьдесят шесть!

Пистолет Рида отлетает по направлению к краю крыши. Девантора и Рид следят за его движением: два метра, полтора, метр… полметра… «Иисус, обещаю, — думает Рид, — если ты…»

Но после недавнего вранья Иисус больше ему не верит: пистолет падает с крыши и пропадает из поля зрения.

Рид поворачивает голову и смотрит на Девантору. Тот разводит руками, мол, я же говорил, и скалится:

— Шестьдесят.

* * *

Свое имя Бамбанг получил от деда. По родительскому плану вместе с именем он должен был унаследовать от деда еще и ловкость, прозорливый ум, поразительную меткость и два метра роста, но сам Бамбанг решил одним Бамбангом и ограничиться. Генетика сказала «нет» — и Бамбанг вырос болезненным мальчиком. После болезненного мальчика он успел побывать еще болезненным пацаном и болезненным молодым человеком, чтобы в итоге стать просто не особо впечатляющим мужчиной.

Но, несмотря на все это, у не особо впечатляющего Бамбанга была мечта.

Мечта. А еще немного усердия. Не особо впечатляющий Бамбанг надеялся, что именно усердие позволит ему когда-нибудь стать таким же отпетым бандитом, как любимый дедушка. Мечты у Бамбанга были абстрактные и не очень благородные.

Помимо очевидного отсутствия добродетелей, не особо впечатляющий Бамбанг мог похвастаться еще и неочевидным наличием добродетелей. К усердию можно было приплюсовать верность, послушание и неукоснительное выполнение должностных обязанностей.

Вот в чем, а в его беспрекословной верности пак Ольберих Басир не сомневался. А еще — в умении быстро бегать.

Поэтому, когда пак Басир хватает его за запястье шершавой и кряжистой рукой, Бамбанг знает, к чему все идет. Подонки из «Аль-Шамеда» наступают им на пятки, подонки, в которых Бамбанг узнает шайку Лукмана, появляются из-за угла, и простая миссия «доставить пака Басира и оттиски на самолет даже ценой своей никчемной жизни», которую ему вбили в голову, становится очень непростой.

— В самолет. Быстро. Чтобы через три минуты все было готово, — пак Басир сверкает дикими глазами, до боли сжимая его руку. В следующий момент Бамбанг слышит металлический щелчок — и оказывается, что теперь он прикован к чемодану с оттисками наручниками.

Бамбанг не собирается разочаровывать пака Басира. Все, кто его разочаровывают, обычно долго не живут.

Рядом вырастает Титра — такой же верный и усердный, как и не особо впечатляющий Бамбанг. От Бамбанга он отличается только неумением так же быстро бегать, но при этом — умением управлять самолетами. В криминал Титра приходит из гражданской авиации, и пилотировать самолет до острова должен именно он.

— Так точно, пак Басир! — рявкает Бамбанг с ощущением Важности Момента.

— Быстрее, сукины дети!

Они с Титрой вырываются вперед. Кольцо, охраняющее пака Басира, бежит тоже, но великий криминальный гений, увы, не спасает от артрита.

Бамбанг мчится, вцепившись в ручку чемодана так, что завтра в каждом пальце его правой руки будет крепатура. Рядом перебирает ногами взмокший Титра, бликующий лысиной.

Но «ценой своей жизни» — это не метафора, и перебирает ногами Титра недолго: на половине пути к ангару он падает навзничь с предсмертным хрипом. Бамбанг краем глаза успевает увидеть его раскуроченную выстрелом грудь. Этот выстрел предназначался ему, ведь это ему пак Басир доверил миссию сохранить оттиски. Не особо впечатляющий Бамбанг каждой клеткой своего верного делу тела чувствует, как дедушка смотрит на него с небес. Дедушка наверняка сказал бы: «Внучок, оставь-ка ты этого ублюдка умирать, Ахмед тоже умеет пилотировать самолеты». Со спокойным сердцем Бамбанг бежит дальше.

Возможно, именно не особо впечатляющие люди в конце концов и добиваются успеха — и это его шанс, потому что он смог. Буря перестрелки остается за воротами ангара.

Бамбанг взлетает по опущенному трапу. Груз оказывается в сохранности.

А возможно, не особо впечатляющим людям больше стоит думать о проверке салонов самолетов, в которые они вбегают, а не об ореоле славы, в котором они будут сиять.

Последнее, что не особо впечатляющий Бамбанг видит, — это приклад снайперской винтовки, на впечатляющей скорости летящий ему в лицо.

* * *

Рид нечасто чувствует себя жертвой, загнанной в угол, — обычно это все-таки более здоровые, равноправные отношения людей, которые хотят друг друга прикончить. Но в случае с Деванторой слово «здоровый» не должно употребляться даже близко, и конкретно сейчас равноправием тут и не пахнет.

Рида гоняют по крыше, ожидая, когда он выдохнется. Для Деванторы даже оттиски сейчас отходят на второй план: он полностью сосредоточен на получении удовольствия от того, как Рид ползает и катается, пытаясь избегать игривых пуль, пробивающих крышу. К краям крыши он теперь его не подпускает, понимая, что Рид спрыгнет при первой же возможности, даже если это грозит перспективой что-нибудь себе сломать.

— Знаешь, Сурья мне сказал, что чуть не грохнул тебя на фабрике, — смеется Девантора, пуская очередь прямо у ног Рида. — И я дал ему по лицу. Как он смеет! Я хотел убить тебя лично!

Пули поднимают пыль с иссохшего рулонного покрытия, оставляя пробоины прямо на кровавых следах ботинок: это Девантора уже успел задеть ему и бедро, и стопу, и по касательной обжечь бок. Скоро он перейдет к тому, чтобы отстреливать конечности напрямую.

Как кот, играющий с мышкой, прежде чем ее разорвать.

Начнет с уже простреленного плеча. Потом локти, потом колени. Потом у него кончатся патроны и он с наслаждением добьет его голыми руками.

Ну хотя бы прекратит болтать. Слушать эти мстительные речи уже невмоготу.

— А давай по-мужски, — залихватски предлагает Рид, пару раз подпрыгивая на месте и изображая боевую стойку, несмотря на боль в ногах, — без оружия, только ты и я, Девантора, разберемся, как настоящий мужчина с…

— …трупом настоящего мужчины? — предлагает Девантора и тут же стреляет.

Риду приходится нырнуть за вентиляционный короб. Именно здесь он находит торчащую из фанеры изрядно проржавевшую трубу и выдирает ее из креплений. Наконец, хоть что-то! Не пистолет, но дареному коню в зубы не смотрят.

Теперь нужно придумать, как избить этим конем Девантору. Пересекать крышу, чтобы влезть в зону комфорта Деванторы и отвесить ему несколько железных поцелуев трубой, — самоубийство. Впрочем, идея у Рида есть.

— Ну и куда ты спрятался, труп настоящего мужчины? — кричит Девантора. Его голос далеко разносится в жарком воздухе над крышей.

Первое желание — уличить Девантору в вопиющем притворстве: он же видел, куда Рид спрятался! Второе желание — заткнуться. Именно ему Рид и следует: перехватывает трубу двумя руками поудобнее и прикидывает. Девантора орал откуда-то из-за его левого плеча. Было бы логично, если бы он подошел слева, — следовательно, он подойдет справа. Но Девантора знает, что Рид его прочитает, — и может подойти слева. И еще Девантора знает, что Рид знает, что Девантора знает… Пиздец, чего ж так сложно.

— Ах, ну ладно! — хохочет Девантора. — Все самому, все самому, да?

И затихает. Совсем затихает. Даже огнестрельный трек на заднем плане будто бы начинает играть тише. Именно благодаря этому Рид в последнюю секунду успевает услышать шаги за своей спиной, прямо за укрытием. Сука! Девантора не выглянет, всполошенно думает Рид, откатываясь в сторону. В следующую же секунду тишину разбивают выстрелы: этот ублюдок расстреливает вентиляционный короб в упор.

Рид кувыркается вперед, в его сторону, и тут же наотмашь бьет трубой куда-то по колену. Следом подрывается с крыши — и бьет уже по лицу. Девантора остается на ногах. Только кровь сплевывает и поворачивается к нему обратно, бешено улыбаясь. Рид ударяет снова, но Деванторе — Деванторе хоть бы хны.

Именно в этот момент Рид вспоминает, что люди, кричащие «Идите, я его задержу», обычно хорошо не заканчивают.

— Из чего ты сделан, блять? — рычит Рид, ударяя трубой по руке, когда Девантора пытается вскинуть оружие. Он блокирует удар, не дает пробить себе коленом в живот и продолжает, продолжает упрямо бить по руке. Потому что! Это! Неравные! Условия! Сраный! Ты! Рептилоид!

Оружие удается выбить только ценой трубы — Девантора хватается за нее другой рукой, и в итоге они валят друг друга с ног: Рид без трубы, Девантора без пистолета. Рид изворачивается и толкает ногой пистолет туда же, куда улетел его, — с крыши.

— Три, — выдыхает он, глядя Деванторе в глаза, — три секунды назад ты лишился пистолета. А теперь пять. А теперь…

По тому видно: шутку он не оценил. Когда Девантора бросается на него, Рид прыжком отталкивается и пускается бегом по крыше. Он оказывается в галерее зенитных фонарей: сквозь плоские окна в полу видно, как этажом ниже, внутри здания, «Вольто» учат новых друзей итальянскому. Пара пуль снизу пробивает стекло рядом. Рид прибавляет в скорости.

Какого хрена Девантора бегает за ним, хотя изначально это Рид должен был его задержать, — непонятно. Бешеный мудила, что с него взять? Тем временем бесконечная крыша подходит к концу. Рид прикидывает: интересно, у него получится во второй раз провернуть фокус с полетом Деванторы на хрен? На корабле же получилось! Может, прыжки через парапет — это его маленькая слабость? Может…

Рид оборачивается на Девантору через плечо — тот на полной скорости бежит на него. И бежит. И бежит. И не замедляется. Додумывание плана приходится отложить. Рид заходит в плавный поворот и принимается бежать по периметру, но угла не хватает — и в прыжке Девантора его настигает. Рид оказывается в объятиях самого мерзкого человека в Джакарте и самой большой суки во Вселенной — гравитации. Обидно, когда твои мечты сбываются у кого-то другого: не Рид вышвыривает Девантору, а Девантора вышвыривает Рида. Еще Девантора вышвыривает Девантору, и, понимая, что они летят вдвоем, Рид кричит:

— Ты в своем уме? — А потом сильно ударяется спиной.

Это больно, это неприятно и это несмертельно: полет длится от силы пару секунд, потому что они приземляются на крышу крытого перехода между зданием терминала и ангаром.

Смертельным может стать все последующее: Девантора оказывается сверху, и этот факт — карт-бланш на избиение Рида. Приходится взбрыкнуть. Рид спихивает его с себя, подрывается, его снова роняют, он лягает Девантору ботинком в лицо, его снова роняют — и так повторить десять раз до полного выздоровления.

Рид как-то… абсолютно не так представлял себе их финальный бой с Деванторой. Вместо пистолетной дуэли из «Эквилибриума» они возят друг друга лицами по шершавому покрытию и обмениваются некрутыми репликами в рамках некрутого диалога.

— Сделай одолжение: сходи на хрен и сдохни в плену, — скрипит зубами Рид, пытаясь выбраться из захвата. — Как ты вообще сбежал?

— О, ты не поверишь. С помощью пачки сигарет, — делится новостями Девантора.

— Да? У меня как раз где-то была зажигалка, — вырывается у Рида.

Он наотмашь бьет кулаком в лицо — сначала не случается ничего, потом раздается хруст, а потом кулак Рида становится влажным. Кажется, кому-то придется просить у старика Басира деньги на ринопластику!

Девантора шипит — в этом шипении сквозит: «Ой, кому-то придется просить у старика Эчизена деньги на похороны!» — и откидывает Рида в сторону. Рид чуть не слетает с перехода вниз. О, а тут высоко! Спрыгивать резко перехотелось, ронять Девантору захотелось еще сильнее.

— Ты ведь слышал эту историю? — вся челюсть звенит, и Рид сплевывает кровавую слюну.

— Конечно, Эйдан, но так хочется послушать из первых уст! — вежливо просит тот.

С уважением к себе Рид отмечает, что видок у Деванторы такой, будто по нему проехалась индийская плацкарта… Он все еще стоит на ногах, он наверняка выглядит лучше Рида, но, черт, Рид неплохо справляется!

Он отступает на несколько шагов. После перехода начинается двухскатная крыша — и тут остается или прыгать, или взбираться вверх. Рид малодушно выбирает вариант, где не заработает открытый перелом обеих ног, и делает рывок вверх.

— Ну стой, Эйдан, а как же история? — Девантора бросается за ним.

— Ты не заслужил, никаких тебе на хрен историй! — Взбираясь на крышу, Рид не чувствует, что покоряет Эверест, хотя колени приходится поднимать повыше; усложняет все только один нюанс. — Хватит цепляться за меня! Прекрати сдирать с меня штаны!

Рид разворачивается и бьет Девантору ногой в грудь.

— Каждый раз, когда мы, твою мать, деремся, ты пытаешься снять с меня штаны! Успокойся!

Девантора хватает двумя руками Рида за щиколотку, чтобы дернуть на себя, да так и замирает — только поднимает рассеченную бровь:

— В смысле?

В смысле «в смысле»? Рид тоже замирает в позе, достойной постера любого боевика:

— Ну на корабле. Помнишь? Ты падал и на хрен пытался снять с меня штаны!

— Не было такого, Эйдан, зачем ты врешь? Мне не нужны твои штаны.

— Ты лапал меня за жопу и пытался снять мои штаны, не притворяйся, я там был! — Рид пытается его еще раз лягнуть, но Девантора парирует, выпуская его ногу из рук и уходя в сторону.

Оу. Рид чувствует, как начинает скользить по крыше обратно вниз. Он вертит головой в поисках чего-то, за что можно ухватиться, и, слава богу, находит. Кровельный люк возвышается над крышей, как зацеп на скалодроме. Рид подтягивается, ухватившись за него, а для того, чтобы сесть, берется за металлическую щеколду и рывком случайно открывает люк. О.

Кажется, у него есть идея.

* * *

Иногда Кирихаре кажется, что оттиски Карла Гринберга — как любая легендарная вещь — прокляты: как только у кого-то в руках оказывается чемоданчик, травмоопасная свистопляска вокруг идет на новый виток и все становится еще хуже. Даже когда кажется, что хуже — только в гроб.

Голоса раздаются в ангаре в тот момент, когда он захлопывает крышку чемодана. Дальше — окрик, в котором Кирихара узнает голос Юды:

— Ты думаешь, что сможешь просто так уй…

Затем выстрел. И еще один.

— Нет, стой, — раздается старческий голос. Думай, Кирихара, думай! — Не добивай его. Пусть умирает медленно. Это то, чего заслуживают ничтожества, решившие меня предать.

Ему нужен план.

Чертовски хитрый план.

Кирихара в панике оглядывает салон. Это мини-джет, маленький самолет на пять мест. Кроме как спрятаться среди обитых светлой кожей сидений, здесь деться некуда — только в кабину пилота, но это все равно что загнать себя в угол.

Когда Кирихаре было десять, Карл однажды сказал ему: используй свои мозги, парень, и тебя ждет большое будущее.

Сегодня большое будущее Кирихары грозило скончаться кверху лапками на другом конце света. К слову, как раз из-за Карла.

Тем не менее у Кирихары всего пара вариантов, как выбраться из этой задницы, и он бросается через сиденья, рывками стягивая с себя рубашку и сминая ее в ком. Счет идет на секунды.

Слышится пара выстрелов — неуверенных, а потом Юда, прерываясь на хрипы, говорит:

— Мы тебя достанем, Басир. Может быть… не сегодня… но это так… не закончится.

Быстрее!

— Угрозы от отбросов вроде тебя, Лукман, смешно слышать. Счастливой смерти.

Кирихара бросается обратно к бездыханному парню.

Таким его и ловят: взявшимся за цепочку от наручников и положившим руку на сокровенный чемодан.

Вблизи Ольберих Басир оказывается щуплым стариком с недобрым, неприятным лицом, большими бровями и в костюме за полторы тысячи долларов. Небольшого росточка — Кирихаре дышит в пупок, и ему обязательно пришла бы в голову идея просто сбить старикашку с ног, если бы…

— В последнее время я устал от американцев.

…Если бы не огромного вида белый мужик позади него, целящийся в Кирихару. У самого Басира оружия не видно, но и одного ствола в маленьком самолете более чем достаточно.

— Подождите, — поспешно говорит он, поднимая руки, — не стреляйте.

— Ахмед, избавься от не…

— У вас есть причина не убивать меня! — Потом одергивает себя: нашел, кого перебивать; потом одергивает себя еще раз: вот сдохнет — точно никого перебивать не будет, а пока можно!

Дуло пялится на Кирихару так же, как и сам Басир, — с раздраженным нетерпением:

— Удиви меня.

Он выглядит так, словно прикажет стрелять, даже не дав Кирихаре договорить.

Так, дыши. Пока можешь, конечно. Дыши и думай. Сейчас Басир сбежит с тем, за чем гонялся. Потеряв все, он взлетит на этом самолете и окажется в большем выигрыше, чем все, кто останется на земле. Что Кирихара может ему предложить? Что будет заботить Басира вне зависимости от того, выиграет он или проиграет?

Только одна вещь.

— Я знаю местонахождение Карла Гринберга, — выпаливает Кирихара.

Прости, дядя Карл. Ты сам виноват. Ну серьезно.

Дуло пистолета смотрит все так же сурово, но вот в глазах самого Басира проскальзывает что-то, что можно трактовать как интерес. По крайней мере, увалень Басира до сих пор не выстрелил. Это можно считать успехом? Или он хочет оставить Кирихару в живых, чтобы весь полет наблюдать, как тот будет жрать собственные кишки просто за то, что упомянул это имя?

— Ахмед, в кабину. Быстро, — хрипит Басир. — Оставь мне второй пистолет.

Кирихара решает даже не смотреть на Ахмеда — только делает короткий и медленный шаг в сторону, чтобы тому легче было пройти. Смотрите, пак Басир, я не в отчаянии, я решительно настроен на сотрудничество. Достаточно внушаю доверие?

Шаги Ахмеда заглушает новенький ковролин в проходе между креслами. Кирихара стоически выдерживает гляделки с Басиром — настолько сложную игру, что в какой-то момент становится совсем просто.

Тот молчит. Отсутствие дырки в форме сорок пятого калибра в своей голове Кирихара воспринимает как предложение говорить дальше.

— Возможно, пустив в оборот оттиски Гринберга, вы захотите добраться и до самого…

— По делу, щенок, — обрывает тот его блеяние. Он звучит… грубовато. Кирихара малодушно надеется, что не станет боксерской грушей, на которой старик выместит накопившийся за день стресс. — Как только мне становится неинтересно — я стреляю.

Дверь самолета позади Басира закрыта на металлический стопор. Чтобы открыть, понадобится четыре-пять движений. Много. Только если не…

— Я хотел бы выменять свою жизнь на эту информацию, — лаконично говорит Кирихара.

— Как ты думаешь, — господи, как же Кирихаре не хочется участвовать в интерактиве «Злодейские загадки», — если бы я верил на слово каждому никчемному проходимцу, я бы чего-то добился?

Кирихара волевым усилием создает эффект уважительного трепета на лице, а сам думает: «чего-то» — это чего? Сожженной Хамайма-Тауэр? Перестрелянных подчиненных, трупами которых завалено все шоссе на подъезде? Такие себе победы.

— Нет, пак Басир, — коротко отвечает Кирихара.

— Тогда с чего мне тебе вообще верить? — Басир качает головой. — Я ведь наслышан про тебя, Эллиот Кирихара… обманувший Секретную службу США.

Его так и дальше будут называть? Эллиот Обманувший Секретную службу США Кирихара?

— Человек, не умеющий сохранить преданность своим господам, веры не заслуживает.

Для таких, как Басир, очень важно, чтобы мусор не мешался под ногами. Старательно и безукоризненно выполнял свою работу. И каждую секунду, каждую секунду помнил, где его место, — и Кирихара знает, кто он в его глазах. И поэтому решает говорить на его языке:

— Среди людей, которых я предал, никогда не было моих господ.

Двигатель самолета оживает — салон начинает слегка вибрировать, и Кирихаре нужно как следует ускориться, иначе Басир и правда заберет его с собой. Будь он Эйданом Ридом, он бы смог угнать его в процессе, но Кирихара не Эйдан Рид.

— И на кого же ты работаешь?

Выдумывать приходится на ходу.

— Не будем сразу раскрывать карты, пак Басир, — отвечает он. — Потому что пока только информация оставляет меня в живых.

И, как и любое вранье на ходу, звучит оно не очень убедительно.

— Ты пытаешься меня обмануть, иностранец? Я теряю терпение.

В салоне становится шумно — это начинают оживать лопасти турбин. Самолет вот-вот выедет из ангара.

— Мои наниматели помогли Гринбергу пробраться в ваш город. — Кирихара прикидывает расстояние до выхода. — Мои наниматели помогли Гринбергу здесь обустроиться. — Оценивает свои шансы. — Мои наниматели дали мне поддельные оттиски, которыми я заменил настоящие. — Ему нужно еще несколько секунд подумать! — Мои наниматели работают с Гринбергом.

— Имя, — приказывает Басир. — Говори имя.

Ага, и паспортные данные всех Кирихар, чтобы ты перерезал всю родню и затоптал мамин палисадник.

Времени на умные планы не остается, и Кирихара решает прибегнуть к самому примитивному.

— Я скажу вам его, если вы… Вот черт! — Кирихара резко поворачивает голову к окну, меняется в лице и подается назад.

И на удивление, это работает.

Басир отвлекается: делает шаг к окну, перестает фокусироваться на оружии. Он старый и низкий, а Кирихара — молодой, высокий и только что его развел, как пятилетку.

Тех двух секунд, что Басир смотрит в окно, достаточно для Кирихары, чтобы выхватить с сиденья свой отложенный пистолет и развернуться боком в проходе.

Заметив это, Басир злобно рявкает:

— Ахме…

— Не думаю, что это здравая идея, — предупреждает Кирихара, краем глаза следя за кабиной пилота. — Я хороший стрелок. Я выстрелю в вас раньше, чем он в меня попадет. Потом он меня, конечно, убьет. Но будет уже поздно.

И говорит он это так уверенно, будто да, действительно — трижды «ха»! — хороший стрелок, будто попадет, а не промажет, будто успеет сделать хоть что-то, если Ахмед решит его убить. Выходит почти скучающим тоном… Да и, если честно, Кирихара почти не боится. Как будто Джакарта его чем-то заразила.

— Просто выпустите меня отсюда, пак Басир, — предлагает он, кивая на дверь, — и улетите со своими оттисками туда, куда вам нужно. Разойдемся каждый при своем.

Басир злится: это видно по сжатым челюстям, по раздувающимся крыльям носа, но где-то рядом начинают стрелять, и это перевешивает. Они оба понимают, что ему надо убраться отсюда как можно скорее.

— Проваливай, — цедит он.

Кирихара просачивается мимо него во входное отделение фюзеляжа; ни тот, ни другой не опускают пистолета. Одной рукой, не глядя, открывая дверные запоры, Кирихара спрашивает:

— Лукман Перети все еще жив? — Лицо Басира говорит о том, что Кирихаре лучше уносить ноги, пока жив хотя бы он. Тяжелая металлическая дверь медленно открывается, освобождая путь наружу. — Ладно, можете не отвечать, но на всякий случай я прихвачу… — он тянется и хватает увесистый аптечный чемодан, — это.

Спускаться по трапу спиной вперед, продолжая в кого-то целиться, — не самое простое дело, но Кирихара справляется.

Когда он оказывается на земле — боже, у него получилось, — дверь захлопывается.

И самолет начинает выезжать из ангара.

* * *

Возможность спастись неуверенно маячит на горизонте. Если Рид будет достаточно ловок, достаточно быстр, достаточно осмотрителен и все это помножит на два, чтобы быть ловчее, быстрее и осмотрительнее Деванторы, у него может получиться. Этот люк открыт, как и два следующих, — Девантора слишком умный, он к ним не сунется. А вот самый дальний призывно манит. Ну давай, Эйдан Рид, шепчет люк, запихни в меня жопу Деванторы. И Рид с ним абсолютно солидарен.

— Ты же помнишь, что у тебя там бедный старик плачет, ждет тебя? — Стоя на вершине покатой крыши, они оказываются в нескольких метрах друг от друга, а значит, Рид может открыть рот.

Девантора приглаживает волосы — кровавый стайлинг держит намертво — и тяжело дышит:

— Зато как он будет радоваться, когда я принесу ему твою голову.

Он наступает, и Риду не остается ничего другого, кроме как делать медленные шаги спиной вперед. Главное теперь — самому в люк не провалиться.

— Да ладно, зачем старику моя голова? — Он примирительно выставляет руки вперед. — Он даже наверняка не помнит, как меня зовут! Себе лучше оставь.

— Хорошая идея! — У Деванторы глаза загораются, как у ребенка, который по изгибам подарочной упаковки догадывается, что внутри тот самый желанный подарок. — Сделаю себе из твоего черепа чашку.

Маньяк. Он просто маньяк.

— Ты сейчас шутишь, я надеюсь?

Так, два открытых люка он прошел, значит, за ними благословленный Богом третий, закрытый. Проверять смысла нет: как только Рид хоть малейшим движением спалит план, он подпишет себе смертный приговор.

— Шучу, конечно! Из твоей маленькой глупой головы даже чашку не сделаешь — так, рюмочку!

Вот вроде и обосрал, а вроде и отлегло.

Девантора делает резкое движение вперед, и Риду приходится срочно податься назад, но крыша наклонная, равновесие удержать трудно, и в итоге он валится на спину, смешно взмахнув руками и совсем несмешно приложившись затылком.

— Слушай, не надо умирать самому. Мне будет обидно. Я тут стараюсь, — смеется Девантора, возвышаясь над ним окровавленным с ног до головы ангелом смерти.

Придерживая затылок, Рид приподнимает голову и цедит:

— Без ножа режешь.

— О, спасибо за напоминание.

И тогда Девантора достает из набедренной панели нож.

* * *

Снаружи повсюду беспорядочно стреляют охранники, итальянцы и люди из «Аль-Шамеда», и, если самолет Басира их всех не передавит, Кирихара не представляет, что делать с раненым Юдой. Умирающим Юдой?

— Вот черт. — Кирихара падает на колени рядом с ним. Неподалеку — еще два тела, оба картелевцы, признаков жизни они не подают: видимо, Юда уложил немало людей на пути сюда.

— Все… не так плохо… как выглядит. — Юда зажимает рану на боку. Выглядит он бледным, но терять сознание не собирается. Пока не собирается.

Самолет выезжает, оставляя их в ангаре одних.

Кирихара никогда никого не убивал, а еще никогда не бросал умирающих истекать кровью; и сейчас его моральный компас бьется в истерических конвульсиях. Нужно уходить как можно быстрее, но… Юда?

— Забирай… Рида… если он еще жив… и проваливайте, — прекрасно понимая, о чем он думает, приказывает тот. — Оттиски вам больше… не достать.

Это «если» заставляет Кирихару впервые остановиться и задуматься о шансах Рида на успех. Он много слышал про Девантору и много слышал про Рида. Видел Девантору в бою и видел Рида в бою. Он даже примерно предсказать не может, как эта драка закончится, — и это одновременно и пугающая, и приносящая облегчение мысль. Значит, пятьдесят на пятьдесят.

Кирихара решает проигнорировать приказ от человека, который не является его начальником даже номинально:

— Где хоть кто-нибудь из ваших людей, когда вы умирать собрались?

— Открой мне аптечку.

— Вам она не поможет, — раздраженно огрызается Кирихара.

Юда морщится от боли:

— Поче…

Окончания Кирихара уже не слышит.

* * *

В кармане начинает вибрировать телефон. Упершись локтями в обжигающий металл нагретого на солнце люка, Рид молится, чтобы не провалиться вниз, и кричит:

— Стой, подожди, стой! — Девантора поднимает брови. — Мне звонят.

— Да пожалуйста, Эйдан.

С горем пополам вытащив телефон, Рид принимает звонок и включает громкую связь.

— Рид, я н..ч..аю? — раздается в динамике.

— Лопес, ты на громкой!

— А, ладно. Привет?

— Привет-привет! — весело отзывается Девантора, подкидывая нож в руке и ловя его за лезвие. Вот позер. — Это кто?

— Лопес Розовое Сердечко, — представляет его Рид.

— Я начинаю?! — не очень понимая, что происходит, уточняет Лопес. — Диверсию! С самолетом!

— Нет! — торопливо говорит Рид. — Нет, не сейчас, я скажу когда!

— Лопес, милый, зачем тебе диверсия! — Девантора хмыкает, а потом, не давая Риду услышать, что Лопес говорит дальше, хватает нож поудобнее и летит прямо на него. Лезвие смотрит в сердце.

Риду кажется, что эти секунды — его последние секунды, если он хоть в чем-то ошибется, — тянутся неестественно долго. Сердце стучит как бешеное. Через мгновение он будет или мертвым, или победителем.

В тот момент, когда колени Деванторы с грохотом опускаются на люк, а сам он почти успешно нависает сверху, Рид отталкивается, ногами подсекает ублюдка, а сам скользит по раскаленной крыше в сторону.

— Так и знал, что ты… — улыбается Девантора.

А потом улыбка с его лица пропадает.

Потому что за секунду до этого Рид, все еще скользя, дергает щеколду, и именно тогда, когда Девантора должен был закончить фразу, люк под ним начинает опускаться.

— Да ты издеваешь…

Счет идет на секунды — и в этих секундах Рид выигрывает, окончательно спихивая Девантору внутрь сильным ударом двумя ногами.

Он подхватывает почти скатившийся следом телефон и, вскакивая на ноги, несется вниз, к крытому переходу, пытаясь удержаться на ногах.

— Лопес, — орет он в трубку, — уно!

Один люк, второй, не споткнись!

— Дос!

Третий — и карниз!

— Трес! Взрывай, Лопес, взрывай!

И с разбегу летит на крышу перехода.

А Лопес взрывает.

* * *

Их отбрасывает взрывной волной. Кирихару сносит на асфальт, и он тут же слепо выставляет пистолет вперед, пытается понять, что произошло.

А произошло вот что: самолет, успевший набрать скорость на взлетной полосе, взрывается. Полулежа на локте, Кирихара задирает голову. В нос набивается вонь: раскаленное железо, дым, керосин.

Про Юду он вспоминает, когда его голос раздается откуда-то слева:

— Надо же. Больше эти чертовы оттиски никому не достанутся, — хрипит он с нескрываемым одобрением в голосе.

Кирихара оборачивается на него, оборачивается на столб дыма, поднимающийся все выше в воздух, оборачивается снова на него, снова — на дым. На дым, в котором только что… он готов поклясться: в воздухе чувствуется запах паленого костюма за полторы тысячи долларов.

Кажется, они с Юдой в этой ситуации обращают внимание на совершенно разные вещи.

Кирихара его слова никак не комментирует: открывает рот, но тут же замечает бегущего к ним Гему.

— Кэп, мы схватили Девантору в другом ангаре! — заявляет он с расстояния метров в семь — громко, перекрикивая треск пламени, пожирающего остов самолета. — А здесь… Басир был внутри?

Вместо того чтобы ответить, Юда выдает протяжное драматичное кряхтение, и тогда Гема заметно ускоряется.

— Кэп!

— Я, пожалуй, откланяюсь. — Кирихара поднимается, отряхивая колени и плотно перехватывая ручку аптечки. — Гема, вы не знаете, где Эйдан Рид?

Гема, уже занятый Юдой, отвечает не оборачиваясь:

— Столкнул Девантору с крыши, — звучит очень похоже на него, — а затем мы потеряли его из виду.

Кирихара молча кивает и почти бегом направляется к выходу из ангара.

— В будущем… — говорит Юда ему в спину, — держись подальше от моей страны, Эллиот Кирихара.

— Сделаю все возможное, — с искренностью, которую трудно подделать, обещает тот.

* * *

Взорвавшийся самолет проредил дерущихся, оставил всех в непонятках и объявил начало антракта: видимо, стороны пытались быстро сообразить, кто взорвался, кто взорвал и есть ли у них теперь причина воевать друг с другом. Тем не менее перестрелка вяло продолжается.

Ему нужно пробраться через россыпь машин и перестреливающихся людей — обратно, к главному зданию. К Риду. Может быть, в этот раз у них все получится. Никто никого не бросит, никто никого не предаст, никто ни в кого не пальнет. Кирихара даже согласен простить то, что его спихнули с крыши и целых две секунды он думал, что разобьется, — пока под ним не оказался спасительный батут.

На арену — то есть летное поле — постепенно начинают подтягиваться и остальные участники джакартского саммита: Кирихара видит мотоциклы (черт, только не Арктика), «Тиморы» (черт, только не китайцы). В глаза бросается миниатюрная черная машинка; такие используют в маленьких аэропортах для перевозки багажа, но сейчас, на расстоянии и без прицепа, она кажется настолько крохотной, что может поместиться на ладони. Проходит всего секунд десять, а она все едет, не меняя траектории. Это рождает в груди Кирихары странное предчувствие. Больше всего его смущает даже не то, как комично выглядит этот транспорт из набора «Барби: все профессии» на фоне пальбы на взлетной полосе. Отнюдь. Проведя в голове быстрые геометрические расчеты, Кирихара понимает, что да, больше всего его смущает другое.

Больше всего его смущает то, что машинка на полной скорости несется прямо к нему.

Давным-давно, еще в академии, Кирихара пробегал стометровку за восемнадцать секунд и был предпоследним у себя в потоке. Видел бы тренер по физподготовке его сейчас! О, сейчас он стартует так, что дал бы прикурить Усэйну Болту — на бегу.

Финишной черты впереди все не видно. Взлетная полоса — гладкая, блестящая и ровная, но Кирихара высоко поднимает колени, чтобы не споткнуться. К оркестру огнестрельных инструментов, надрывающемуся вблизи ангаров, добавляется подспудный, едва уловимый шелест колес. Какой там был план? Забрать оттиски и переждать? Глядя через плечо, Кирихара думает, что если Рид выжидает за углом, чтобы эффектно появиться, то вот самое время это сделать!

Кирихара бежит, бежит, бежит — и на сто двадцать восьмом шаге понимает, что не имеет ни малейшего представления, а куда он, собственно, бежит. Вертит головой: там — дым и огонь, тут — «Аль-Шамед» и Картель, здесь — кладбище машин: версия 2.0 перестрелки на дороге. Ни знакомых лиц, ни надежных укрытий. Черт побери.

Ноги начинают уставать. Метрах в двухстах виднеется стоянка монструозного аэропортного оборудования: тягачи, деайсеры, транспортеры — ни на чем из этого далеко не уедешь, а со знаниями Кирихары в автомобильном искусстве — ничто из этого еще и не заведешь, но…

В этот момент боковое зрение сигнализирует о том, что нужно повернуть голову налево. Слева машинка сбрасывает скорость, чтобы ехать ноздря в ноздрю с Кирихарой, и это практически унизительно. Еще более униженным Кирихара чувствует себя в тот момент, когда вглядывается и видит положившего одну руку на руль инспектора Арройо.

Арройо приветливо улыбается, как улыбался каждое утро в каждой из конспиративных квартир. Отличие только в том, что ни на одной из конспиративных квартир Арройо не таранил его бампером в бочину.

Удар роняет его на асфальт и пару раз прокручивает в центрифуге. Больно везде. Сделав три тулупа, Кирихара распластывается на асфальте, прижимая к себе аптечку, как единственного ребенка. Жив? Жив. Уже хорошо.

Колесо сансары делает оборот: сначала ты сбиваешь людей, едущих на гольф-карах, потом люди, едущие на гольф-карах, сбивают тебя.

Слышно, как хлопает дверь. Отлетает Кирихара недалеко, у него от силы пять секунд на то, чтобы принять решение, и, выбирая между «встать» и «вытащить пистолет», он останавливается на последнем. Бедро… целое. Переломанные кости внутри не грохочут — и на том спасибо. Ну, инспектор Арройо всегда был очень заботливым.

А еще — безгранично вежливым:

— Здравствуй, Эллиот.

Кирихара пытается отдышаться, но с ноющими от малейшего движения ребрами это оказывается сложно. Он разглядывает светлые носки чужих мокасин. В шести футах над уровнем этих мокасин раздается:

— И что же у тебя там такое в руке, Эллиот?

— Это? — уточняет Кирихара, с большим трудом выпрямляясь. — Пистолет.

У Арройо в руке такой же. Он целится — расслабленно и внимательно — и так же улыбается:

— В другой руке, Эллиот.

Кирихара смотрит на его улыбку поверх своего прицела.

— Аптечка.

— Мне как раз нужна, — щурится Арройо. — Залечить душевные раны… оставленные твоим предательством.

Кирихара сильнее сжимает пластиковую ручку. Обмануть Арройо не получится: тот прекрасно все понял с первого взгляда.

— Мне очень жаль, — признается Кирихара, — но с этим только к психологу.

— Думаю, я справлюсь подручными средствами. — Арройо окидывает его многозначительным взглядом. — Если ты, конечно, поможешь облегчить мои страдания.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, инспектор Арройо.

— Я же просил: зови меня Эдгар.

По жизни Кирихара часто чувствовал себя героем второго плана — сообразительный, но не судьбоносно; хитрый, но не так, чтоб хитростью двигать горы; абсолютно не волевой. Глядя на наставленный на себя пистолет, Кирихара с досадой замечает: в героев второго плана так часто не целятся. Что это про него говорит?

— Хорошо, — соглашается он. — Так вот, Эдгар. Оттиски я вам не отдам.

И медленно поднимается на ноги, продолжая сжимать ручку аптечки. Оттиски внутри не гремят — он запихнул внутрь рубашку, чтобы не привлечь внимание Басира, — но все равно ощущаются тикающей бомбой, на которой уже запущен таймер.

Арройо останавливает на них длинный, почти задумчивый взгляд, а потом смотрит на Кирихару и вздыхает:

— Они для тебя так сильно важны? Правда? Ты хорошо расставил приоритеты, Эллиот?

Кирихаре не нравится этот тон.

— Да. Спасибо, что переживаете за мои приоритеты, Эдгар.

А еще Кирихаре не нравится, как Арройо кивает, мол, я тебя услышал, как скажешь, и затем не спеша поднимает вторую руку к лицу. В руке оказывается рация.

— Джунед, — зовет он, прислонив динамик к губам, — видишь цель?

Рация хрипит, сквозь помехи Кирихара правда слышит что-то, что звучит как Эйс. Соглашающийся Эйс.

— Хорошо, держи на мушке, — приказывает Арройо. И отжимает кнопку, снова обращаясь к Кирихаре: — Ты ведь понял ситуацию, Эллиот.

— Вы мне льстите, — отрицает Кирихара и даже не врет.

Здесь очень мало «целей», которые хоть как-то подходят на роль тех, кем Кирихару можно шантажировать. В Джакарте в целом слишком мало людей, которым Кирихара хотя бы симпатизирует. Ну, только если они не решили притащить в аэропорт Николаса.

— Эллиот, — смеется Арройо так, будто они под пиво обмениваются анекдотами в пятничном баре, а не готовятся друг в друга стрелять, — ты ведь не дурак. И я ведь не дурак. К чему это все? Мы можем бесконечно долго ходить вокруг да около, но факт останется фактом: либо ты отдаешь мне оттиски, — Арройо демонстративно показывает рацию, — либо Джунед стреляет в Эйдана Рида.

А, та самая «цель».

Все официально трудоустроенные борцы против всего плохого мыслят одинаково. Кирихара может угадать: скорее всего, Арройо первым делом поступил как Юда и посадил снайпера на крышу. Мысль о том, что дурацкий затылок Рида находится в окошке прицела Эйса, заставляет Кирихару снова паниковать, но он принуждает себя сосредоточиться.

Если он не отдаст оттиски — Арройо прикажет убить Рида.

Проблема в том, что если он отдаст оттиски, то Арройо все равно прикажет убить Рида.

Кирихара прекрасно видит это по его глазам.

— Почему вы решили, что это хороший рычаг давления? — пытаясь потянуть время, спрашивает он. Вот уж действительно, дипломатия в большом городе… Думай!

Арройо коротко пожимает плечами:

— Помнишь то время, когда ты думал, что он мертв? Ты бы себя видел.

— Я правда волновался, — легко признается Кирихара, — потому что думал, что убил человека. А сейчас это будет на вашей совести, а не на моей.

Даже сейчас у Арройо дружелюбные глаза: он щурится на солнце, и мягкий взгляд в окружении мелких морщин делает его больше похожим на лояльного преподавателя, подсказывающего на собственном экзамене. Отличие в том, что пятерку у него Кирихара точно уже не получит.

— Вот как, — тянет Арройо.

— Но вам ведь плевать, Эдгар, — Кирихара качает головой. — И всегда было. Мне кажется, вы работаете на Службу только потому, что у бюджетников хороший соцпакет. Если бы не «Обамакэр», вы бы с легкостью махнули на другую сторону.

Да и предмет, который он сдает, судя по всему, называется «прикладное заговаривание зубов». Кирихара узнает, провалился он или нет, только когда станет слишком поздно.

— Бирч предана делу, — продолжает он, стараясь удерживать его взгляд как можно дольше. — У нее есть принципы. Эйс… Ну, в армии ему слишком сильно били по голове патриотизмом, там все совсем плохо. Николас — он просто хороший парень.

— А я, получается, плохой парень, Эллиот? — Арройо коротко и легко смеется. — Надо же. Не думал, что, когда поймаю преступника, под прикрытием пробравшегося в Службу, тот будет обвинять меня. — Глаза у него улыбаются тоже. — Законопослушного гражданина и ответственного работника.

— Из нас двоих, Эдгар, только вы можете легко убить человека.

Это веселит Арройо еще больше. Он, посмеиваясь, кивает:

— Хорошо, Эллиот. Ты всегда мне не нравился. Ты такой… — он подбирает слово, — душный, аж зубы скрипят. Так что, если честно, я не испытаю ни малейшего сожаления, если сегодня убьют тебя или Рида. Преступники умирают каждый день, ты ведь знаешь? Так что оттиски, Эллиот.

Он подносит рацию к лицу…

— Отдай мне их, будь так добр.

…И предупреждающе кладет большой палец на кнопку связи на рации.

Решение оказывается прямо перед Кирихарой — настолько простое и очевидное, что про себя он растерянно смеется. Это, конечно, нервное. Тем не менее он почти уверен, что Арройо не ожидает такого поворота.

— Я отдам, — послушно кивает Кирихара. А затем уточняет: — Точнее, обменяю.

И кивает на Арройо:

— Оттиски на рацию. Идет, Эдгар?

Эдгар сужает смешливые глаза: ах ты маленький сукин сын — читается в его взгляде. Кирихара пожимает плечами. В отличие от предыдущей, это честная сделка. Для хороших парней.

— Теперь ты нравишься мне еще меньше, Эллиот, — дружелюбно делится с ним Арройо, но оба они понимают: у него нет выбора. Самолет догорает прямо посреди летного поля, перестрелка вновь возобновляется, и очень скоро на них обратят внимание все, кто вернулся живым с шоссе. — Сначала покажи, что они точно там.

Кирихара роняет чемодан на землю. Продолжая целиться в Арройо, другой рукой он открывает защелки чемоданчика и откидывает жестяную крышку.

Идеальные долларовые клише Карла Гринберга, беспорядочно завернутые в его рубашку, бликуют металлом на солнце.

— Вы кидаете мне рацию, — диктует условия Кирихара, — я толкаю к вам аптечку.

Оттиски приковывают взгляд Арройо ненадолго, хотя глаза его теперь опасно блестят.

— Одновременно?

— Одновременно.

Что ж, эта часть сделки проходит без осечек: Кирихара действительно толкает к нему чемоданчик, а Арройо действительно кидает ему рацию. Впору выдохнуть и распрощаться, но, конечно, с Эдгаром ничего бы не прошло так просто.

В тот момент, когда Кирихара отвлекается на то, чтобы поймать рацию, он стреляет.

Спасает Кирихару периферическое зрение — он умудряется отпрянуть в сторону за секунду до того, как раздается выстрел. Пуля обжигает предплечье, но пролетает мимо, а сам Кирихара, не устояв на ногах, падает на асфальт. Снова.

Следующая пуля мимо не пролетит.

— Знаешь, — делая шаг к нему, говорит Арройо, — я ведь не собирался вас отпуска…

— Вот черт! — восклицает Кирихара, глядя ему за плечо.

— Ты думаешь, это сработает?

Но на этот раз Кирихара никого не обманывает.

Пока они проводили бартер, в стреляющей толпе останавливается фургон. Кирихара не придает этому значения, пока из фургона не показывается высоченная фигура в черном, увешанная патронными лентами и с автоматом в каждой из рук.

И не начинает обстрел.

Автоматные очереди сродни звукам взрывающихся снарядов: под огонь попадает все, а стрелок идет вперед, легко расшвыривая сопротивление шквалом пуль.

Кажется, Кирихара наконец понимает, почему Андрею Шестакоффу никогда не давали в руки оружие.

Он пользуется заминкой единственным возможным способом: хватает аптечку и со всей дури заезжает на секунду отвернувшемуся Арройо по лицу. Крышка не закрыта, и оттиски разлетаются по асфальту. Они блестят на солнце так зловеще, как могут блестеть только действительно проклятые вещи.

Арройо откидывается на спину, заливая кровью свою классную гавайскую рубашку. Кирихара пинает его отлетевший пистолет еще дальше — теперь он тоже вне зоны досягаемости. Не то чтобы это как-то меняет расстановку сил: против Арройо врукопашную у него ни единого шанса.

К черту! Пора делать то, что получается у него лучше всего.

Кирихара подрывается с земли и бежит.

* * *

Наверное, сегодня он набегается на всю оставшуюся жизнь — если его не пристрелят и эта жизнь у него будет. Кажется, когда-то он уже думал о чем-то подобном… Плевать. Это же Джакарта. Здесь каждый день может стать последним.

Кирихара бежит что есть сил и, если честно, понятия не имеет куда. Просто дальше от того места, где его могут убить, — после разберется, надо только найти Рида… Тут сзади громыхает что-то еще, — видимо, какие-то детали недогоревшего самолета, потому что грохот куда тише.

И тут на него налетает Рид. Живой, господи, живой! Рид читает его мысли:

— Ты живой! Я знал, что ты справишься. — Врет ведь. — Кстати про справиться.

Кирихара поджимает губы. Да, он неплохо сработал что с Басиром, что с Арройо, но в конечном счете это все неважно, потому что:

— Оттисков у меня нет.

— Хреново, — легко вздыхает Рид и шумно втягивает воздух носом. — Они были в самолете? Давай, побежали, перебирай ножками.

— Нет, они сейчас у Службы… — На бегу разговаривать очень сложно, но Кирихара пытается. — Что произошло с самолетом? Почему?..

«Почему он на хрен взорвался у меня перед носом?» — это Кирихара имеет в виду.

— А, это! — Риду кажется, что Кирихара бежит недостаточно усердно, поэтому он хватает его за руку и тащит за собой на сверхскорости. — Сеньор Лопес… провернул… диверсию года! Правда, взорвал… не тот ангар!

Они останавливаются, чтобы пропустить две машины, одну за другой, пассажиры которых палят друг в друга.

— Ты мне только честно ответь, — Рид смотрит на него самым серьезным из взглядов, — ты на взрыв хоть не оборачивался?

— Ты идиот? — почти нежно спрашивает Кирихара. — Это даже несмешно.

И почему-то смеется.

Ситуация все еще хуже некуда: у них нет оттисков, за спинами у них все еще «Вольто» и половина криминального мира Джакарты, за ограждением аэропорта до них хочет добраться огромная прорва народа. И десять минут назад одна только мысль об этом вгоняла Кирихару в отчаяние.

«Какого черта, — думает он и послушно несется вперед, не разбирая дороги, — я смеюсь, у него же отвратительные шутки».

— Нам пиздец, — как бы между прочим выдает новостной апдейт Рид, стремительно ведя их вперед. — Я немного поболтал с ребятами из «Вольто», слово за слово, поцелуй за поцелуй — в общем, на шоссе их еще полсотни. Едут сюда.

— Прошу прощения, так тебе пиздец или нам пиздец? — вежливо справляется Кирихара.

Рид строит ему страшные глаза через плечо — вежливость общее настроение фразы не спасает, — и Кирихара снова смеется. Они бегут, пока Рид не приводит их к уцелевшему ангару. Относительно средней температуры по криминальной Джакарте здесь тихо: звуки пальбы звучат отдаленно, как через стенку у соседей.

— Вообще всем пиздец, если сюда приедет Руссо, — Рид резво крутит головой.

— Он что, итальянский Девантора? — пытаясь отдышаться, спрашивает Кирихара.

Рид отмахивается, одновременно указывая на вход в ангар:

— Ой, да нет. Девантора бы съел наши кишки, а этот нальет нам по бокальчику зинфанделя и заставит съесть кишки друг друга. Чувствуешь разницу?

Кирихара соврет, если скажет, что не почувствовал.

— Поэтому я считаю, что чем быстрее мы отсюда смоемся, тем лучше. — Рид тормозит Кирихару рукой и доверительно сообщает ему на ухо: — Не хочу есть твои кишки, малыш.

Вопрос о возвращении оттисков не поднимается: Рид весь в крови, рана на плече снова открылась и, кажется, он движется вперед только на силе духа. Служба, вероятнее всего, скрылась с оттисками из аэропорта, как только Кирихары след простыл. В прошлый раз, получив подделку, они чуть не рванули в аэропорт сразу же… Сейчас отобрать что-то у них — очередная игра на время. Не говоря уже о «Вольто», от которых Рид явно старается убежать в первую очередь.

— Это взаимно, — голос Кирихары звучит не слабым и не осипшим просто потому, что тот делает волевое усилие.

Рид улыбается ему так, будто Кирихара только что пообещал любить его до гробовой доски, когда бы та их ни накрыла, — и увлекает его за шасси одного из самолетов в ангаре. Как раз вовремя: мимо бегут охранники — туда, откуда они пришли.

Рид поднимает взгляд — над ними глянцево-белый частный самолет, чуть побольше самолета Басира — и бормочет:

— Так, этот подойдет. О, кажется, именно на него свалился Девантора. Будет символично!.. Кстати, напомни мне сказать Лопесу, что, когда взрываешь самолет, нужно уточнять какой!

Не то чтобы Кирихара не чувствует подспудного мрачного предчувствия, но все равно переспрашивает:

— «Этот подойдет»? Для чего?

— Спокойно, — говорит Рид абсолютно серьезно, — у меня есть чертовски хитрый план.

Кирихара вскидывается:

— Кто-то говорил, что больше никаких чертовски хитрых планов!

— Это был я, и я был не в себе, — говорит Рид и переводит взгляд с самолета на Кирихару. — Послушай…

* * *

И лучше бы он не слушал.

Это хреновая идея. Кирихара уверен, что в Джакарте таких доморощенных захватчиков нарисовывается по три группировки на неделю, но Рид смотрит на него серьезно — так, будто действительно ждет ответа, и так, словно ответа ждет положительного.

— У нас одна пушка, — еще раз напоминает Рид.

— Я заметил, — еще раз отвечает Кирихара.

Драться — да, целоваться — да, но не захватывать вместе самолеты, черт тебя дери!

— Ты мне доверяешь? — спрашивает Рид, вцепившись в его запястье.

Время у них истекает с каждой секундой, но Кирихара все равно отвечает:

— Нет, — а потом исправляется: — Может быть?

— Этого достаточно, — кивает ему Рид. — Итак, вперед!

* * *

Кирихара уверен: это отвратительный план даже по меркам планов Рида. Отвратительный. Ужасный. Далеко ниже среднего. Абсолютный ноль.

Рид заводит Кирихару в самолет, заломив ему руки, и оглядывается по сторонам.

Самолет внутри отделан более чем богато: ВИП-класс, белая кожа, хрустальные бокальчики в баре с подсветкой.

— Ты кто? — требовательно спрашивает Рид у мужчины-индонезийца, тыча их единственным пистолетом Кирихаре куда-то в ухо. — И чей это самолет? Кто тут хозяин, главный, ну вы поняли?

— Мой, — испуганный голос мужчины дрожит. — Меня зовут… Гунтер Перкаса… Это мой самолет… Мы собираемся с женой улететь в свадебное путешествие… Если вам нужны деньги, то… мой отец очень богат… Пожалуйста, не трогайте…

— Ого! Гунтер, так это ты, дружище! — говорит Рид, широко улыбаясь. Одна его рука со спины щипает Кирихару за задницу, и тот едва удерживается от того, чтобы не засадить Риду по больному плечу. — Передай своему пилоту, чтобы взлетал. Прямо сейчас.

— Но моя жена… — непонимающе просит Гунтер, но Рид приставляет холодное дуло к шее Кирихары и говорит:

— Хочешь, чтобы на твоих руках была смерть невинного человека? Этот парень — простой работяга! Я схватил его, когда он чистил асфальтовым катком летное поле! Может, у него двое детей? Ты лишишь их отца?

Кирихара никак не реагирует, и Рид щипает его еще, на этот раз сильнее.

— О, — самым невыразительным своим тоном произносит Кирихара, закатывая глаза, — пожалуйста. Спасите меня.

— Кирихара! — расстраивается Рид. — С тобой вот вообще неинтересно! — А потом скользит рукой по животу, прижимает его к себе и переводит пистолет на Гунтера Перкасу, чье имя кажется Кирихаре отдаленно знакомым. — В общем, парень. Давай-ка, сообщи пилоту, что…

Рид улыбается:

— …Мы угоняем этот самолет.

* * *

— У меня все под контролем, — говорит Кирихара, захлопывая крышку телефона — раскладушку годов, наверное, пятых-шестых, которую ему вручают еще в Церкви и с которой он так и ходит вторые сутки.

Кабина пилотов мерно гудит. Кирихара глубоко вздыхает, когда чувствует перепад высоты — шасси самолета оторвались от земли. Аэропорт плавно скрывается за нижней линией широкого окна. Взлет проходит успешно. Самолет не взрывается.

Джакарта начинает отдаляться, оставаясь внизу.

— Прошу прощения? — слабым голосом отзывается пилот.

Рид наклоняется к нему, не отводя дула от затылка, и строит заинтересованное выражение лица.

— Что такое, Фрэнк? — И довольно улыбается; видимо, это очередная шутка, понятная только ему и смешная только ему.

Учитывая, что:

— Я не Фрэ…

Классика. Командир не договаривает, сглатывает и косится на Рида через плечо. Пистолет теперь смотрит ему в ухо.

Второй пилот не в пример спокойнее. При захвате они выбивают у него положенный по регламенту для кабины «Вальтер», и теперь, опираясь спиной на гудящую под лопатками стену и покачивая добытым оружием, за происходящим следит Кирихара.

— Куда направить самолет? — покорно спрашивает второй пилот. Вот ведь сговорчивый.

Захватывать самолеты всегда так приятно? Кирихара в шаге от того, чтобы сменить профессию.

Рид облокотился на сиденья пилотов локтями и чувствует себя абсолютно вольготно. Как часто он такое проворачивал и почему его все еще не поймали? Он закатывает глаза.

— Как я люблю такие вопросы, — хмыкает он. — А куда вы должны были лететь?

Пилот отвечает, косясь на пистолет:

— В Гонолулу.

Рид хмурится и чешет пистолетом висок:

— Это у нас где? — Господи, что у него с географией?

Кирихара вздыхает, как бы говоря: «Ты безнадежен» — и, судя по тому, что Рид оглядывается на него, он это понял, — и подсказывает:

— Это на Гавайях.

— Отличный выбор! — радуется Рид, одобрительно хлопая по плечу одного из пилотов. Если тот еще раз так вздрогнет, то разобьет самолет и никуда они не долетят. Затем Рид потягивается. — Летим на Гавайи!

На самом деле, действительно неплохой выбор. Им нужно оказаться в Штатах, но на континенте приземлиться на захваченном самолете всяко будет сложнее — на континенте вообще на любые угрозы терактов сразу привлекается спецназ, а испытывать себя на прочность дальше Кирихара не хочет.

На острове есть море частных аэродромов, а там будет проще простого переправиться на Западное побережье.

— Будем валяться под пальмами, пить коктейли и заниматься любовью, — довольно говорит Рид.

Кирихара не уверен, что об этом стоило говорить вслух. Хотя… оттисков у них на руках нет, доставлять их экстренно никуда не надо. Спешить — тоже. Если Рид за девять часов не доведет его до ручки, то… После «то» идет «а почему бы и нет», но Риду об этом знать необязательно. Кирихара открывает рот, чтобы сообразить какую-нибудь колкость, но не успевает.

— Ну, — хлопает себя рукой по джинсам Рид, — а теперь мне тоже надо позвонить.

Он набирает номер на телефоне и опирается на спинку кресла пилота. Пока ждет ответа, снимает с его головы фуражку, надевает на себя и оживляется, когда из трубки просачивается живой шум:

— Привет, Бо!.. Тут это… Да-да, послушай… Да все нормально! Слушай меня… Да, внимательно…

Кирихара смотрит на него с интересом.

— Я угнал самолет, — кается Рид. Ни единой ноты сожаления в голосе.

Боргес по ту сторону линии о чем-то его спрашивает. Он окидывает Кирихару взглядом, многозначительно улыбаясь.

— Вооруженный той еще зажигалкой, чувак.

И это самая настоящая правда, но заканчивается все, конечно, не так.

Эпилог

— Мне кажется, нас можно поздравить, — говорит инспектор Арройо, когда они наконец оказываются на взлетной полосе.

Свежий ветер Среднего Запада ощущается очень приятным после застывшего марева Джакарты, и кажется, будто ты в первый раз за несколько недель глотнул воздуха полной грудью. Ночное небо затянуто привычными для Вирджинии тучами. Инспектор оглядывает пустое летное поле: только несколько черных правительственных джипов, подкативших к самому трапу.

Бирч стоит перед ними, накинув куртку на плечи, и держит в руках чемодан — уже не аптечку, а обычный, с оригинальными, несколько раз проверенными оттисками Карла Гринберга.

— Это была сложная операция, — кивает она. — И… случай с Кирихарой…

— Этим будет заниматься уже отдел внутренних расследований. — Арройо кладет ей руку на плечо. — Только себя не обвиняй, хорошо? Такое бывает. Помнишь случай с Берком из отдела безопасности?.. То-то же. Все утрясется.

Этот разговор они повторили уже сто раз, пока летели в Штаты, но он видит, что Бирч все равно напряжена. Они не нашли ничего на Кирихару — будто его никогда и не существовало. Арройо еще в самолете поднял на уши Николаса, заставляя его просеивать снова и снова, искать и искать.

Ничего.

— А ты, Ник, — он поворачивается к Николасу, — для своего первого оперативного задания здорово справился. Так держать. — И оглядывает всех. — Я считаю, сверху нас заслуженно наградили отпуском.

Эйс предлагает съездить отметить, посидеть в баре, но все ссылаются на свои дела: некоторые из них дома, в Штатах, первый раз за несколько месяцев.

Бирч передает чемодан агентам, которые поедут прямо в штаб, а сама садится в другую машину — вместе с Арройо. Эйс все же едет пропустить стаканчик. Николас прощается с ними на ближайшую пару дней: им еще вместе защищать рапорт по этому делу.

Сложному, опасному, безумному делу об оттисках Карла Гринберга в Джакарте.

Так что Николас залезает в машину на заднее сиденье и хлопает дверцей. Тонированные окна тут же скрывают большую часть огней основного терминала аэропорта Даллеса.

Он откидывается на сиденье и трет глаза. Машина трогается с места.

— Как прошло? — спрашивает водитель. Николас широко зевает. Если честно, он с удовольствием бы сейчас просто лег спать и даже не вспоминал бы. Столько нервов он давно не тратил — даже за все то время, что учился в академии и работал на Службу.

— Сложно, — наконец отвечает он.

— Но оттиски в итоге все равно у нас, верно? — водитель смотрит в зеркало заднего вида.

Он смеется, стягивая кепку, и кладет ее на соседнее сиденье — аккурат на чемодан. Седые волосы падают на лоб, и он отбрасывает их с лица. Николас в зеркале видит глаза с цветными линзами и крупный нос, — скорее всего, силиконовый, но загримированный совсем как настоящий.

— Точно. Эллиот передает тебе, что ты хорошо поработал. И следы замел грамотно — они даже не догадались, что информация была стерта через их же доступ. Ты молодец, ты в курсе?

Николас довольно улыбается сквозь усталость:

— Спасибо. — И, прежде чем прикрыть глаза, бросает еще один взгляд на идеальные оттиски Карла Гринберга. — Спасибо за похвалу, Карл.

Сцена после титров

В это время года в Джакарте оказывается не жарче, чем на Сицилии.

Виллермо пистолетом опускает поля шляпы, чтобы прикрыть глаза от солнца, и выходит из автомобиля. Под подошвой хрустит битое стекло. Тела, устилающие путь к аэропорту, господа подчиненные стаскивают с дороги, но для уборки более мелкого мусора у них не находится инструментов. Впрочем, картина и так выглядит достойно: Виллермо всегда старался прививать им чувство прекрасного.

Детектор движения у двери реагирует на Виллермо и его охранников, но дверей, которые могли бы приветственно разъехаться, уже нет. Холл аэропорта выглядит плачевно. Разбитые кресла, испачканные кровью панели, местами развороченная плитка, автомобиль, неуместно оказавшийся посреди зоны ожидания. Ужасно, качает головой Виллермо, ужасно.

Когда он входит, господа подчиненные молчаливо вытягиваются по струнке, прекращая праздные беседы. Первый, кто с ним здоровается, — это низко склонивший голову Лука, да и то виновато. Он привычно протягивает Виллермо запотевший бокал, но тот не спешит его принимать.

— Лука, что это? — Виллермо глядит на то, как в бокале вьются задорные веселые пузырьки.

— Шампанское, синьор Руссо, — покорно отвечает Лука.

— Нам есть что праздновать, Лука?

— Нет, синьор Руссо.

— Какой напиток я пью в случае грандиозных провалов, Лука?

— Граппу «Боккино», синьор Руссо.

— Ну так неси его, Лука, ведь вы… — Виллермо Руссо великолепно разворачивается на каблуках своих начищенных ботинок — так что взлетают полы длинного шелкового шарфа — и оглядывает столпотворение из милых сердцу лиц: чрезвычайно сильно облажались, господа.

На лицах у господ подчиненных раскаяние. Виллермо очень ценит это — он уважает, когда люди осознают свои ошибки, — да вот только раскаяние не догонит Эйдана Рида. От одной мысли, что этот bastardo[11] не более часа назад находился где-то здесь, Виллермо ощущает прилив разрушительной злости — от гнева глазницу, в которой сидит искусственный глаз, будто покалывает, — а потому он глубоко вздыхает и начинает говорить:

— Ваше задание было непростым, — он с пониманием оглядывает лица подчиненных, — но у вас были ресурсы, у вас были ваши преданные соратники, у вас были вы сами…

Виллермо задумчиво переплетает пальцы, прохаживаясь по руинам.

— И вы посмели провалиться. Достойно ли это уважения? Нет.

В рядах траурно-сосредоточенных подчиненных то и дело мелькают перепуганные, слабовольные лица; их Виллермо запоминает, чтобы разобраться с ними позже. Такие люди Вольто не нужны.

— Достойно ли это прощения?

Виллермо останавливается у выхода на летное поле. Сквозь очередные разбитые стеклянные двери задувает горячий ветер, и пережившим битву кондиционерам приходится надрывно работать с удвоенной силой.

— Я рассудил, что мы повременим с наказанием. Причину вашей неудачи мы обсудим позднее, господа.

Он идет сквозь остатки дверей, зная, что Лука и несколько старших капо послушно следуют за ним. На летной полосе — черное вульгарное пятно — остатки догоревшего самолета. Несколько разбитых машин, несколько тел. Виллермо задумчиво разглядывает эту картину, сложив руки за спиной.

— Мне нужна голова Эйдана Рида. Нет, не так, не голова… — Виллермо делает пасс рукой в перстнях, нащупывая вдохновляющую концепцию. — Задание прежнее. Мне нужен Эйдан Рид. Голову от его тела я отрежу сам.

Он смотрит вверх, в начинающее вечереть небо. Следа от самолета, на котором скрылся — опять, в очередной раз, снова — Эйдан Рид, конечно, уже не осталось, но Виллермо глубоко втягивает воздух, будто может почувствовать едва уловимый запах. И Виллермо верит: он может. Где бы Эйдан Рид ни прятался, на какой бы край мира ни улетел, как бы ни пытался сбежать — Виллермо его догонит.

И, ощущая уверенность в успехе, Виллермо благосклонно машет рукой, следом принимая у Луки холодный стакан, наполненный граппой.

— А теперь за работу, господа.

Благодарности

Эйдан Рид не увидел бы свет без:

• наших замечательных родителей (которые не знают о его существовании, но все равно сделали очень много для того, чтобы он появился);

• наших близких, которые устали о нем слушать, но все равно слушали;

• наших друзей, которые помогали, поддерживали, читали, смеялись, вылавливали ошибки и всегда были рядом, чтобы сказать «слишком много имен, я ничего не понимаю»;

• Наташи, которая в 2016 году пришла к нам и спросила, не хотим ли мы написать что-нибудь классное; без этого вопроса, возможно, многое бы сложилось по-другому;

• фильмов «Стражи Галактики» и «Час пик»;

Фурудате Харуичи;

• нас самих, и мы благодарны друг другу за многое, в том числе за то, что в итоге Эйдана Рида зовут именно так, а не десятью предыдущими вариантами.

Спасибо!

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Ольга Киселева

Шеф-редактор Анна Неплюева

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Литературный редактор Юлия Милоградова

Арт-директор Яна Паламарчук

Иллюстрация на обложке нет глаз — нет слез

Иллюстрации в начале книги Дарья Дмитриева (Markass)

Корректоры Елена Гурьева, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

Примечания

1

Нео — главный герой трилогии «Матрица». Здесь и далее, если не указано иное, примечания авторов.

2

Джей Дэниел Атлас — один из главных героев серии фильмов «Иллюзия обмана» (2013, 2016).

3

Друзья, а вы никого не пропустили? (кит.)

4

Федеральная ассоциация устных и письменных переводчиков (нем.). Прим. ред.

5

Я здесь впервые. Вы меня понимаете? (нем.) Прим. ред.

6

Меня зовут Рёга Санада. Сегодня я помогу заполнить эту документацию, господин Куглер (нем.). Прим. ред.

7

Ваше имя, ваша фамилия. Так… (нем.) Прим. ред.

8

Не согласитесь немножко умереть? (фр.)

9

Цитата из фильма «Двадцать одно», где преподаватель Массачусетского технологического института учит своих студентов обыгрывать казино в блек-джек.

10

Невеста (англ.). Прим. ред.

11

Сволочь, подонок (ит.). Прим. ред.

Content

Арина Цимеринг, Оксана Багрий
Правила выживания в Джакарте

Информация от издательства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Сцена после титров

Благодарности

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания