Саймон Гарфилд

Пурпурный. Как один человек изобрел цвет, изменивший мир

Часть I

Изобретение

Глава 1

Знаменитость

Несмотря на свое внушительное состояние, сэр Уильям Перкин редко бывал за границей. Он как-то навестил друзей и коллег в Германии и Франции, а также один раз съездил в Соединенные Штаты. Но такое времяпрепровождение показалось ему утомительным, и он быстро уставал от осмотра достопримечательностей. Восемь дней ушло на то, чтобы пересечь Атлантический океан. Делать было нечего, только читать и смотреть на волны. Иногда ученого начинало подташнивать от качки.

Осенью 1906 года, в возрасте шестидесяти восьми лет, он решил дать путешествиям второй шанс. 23 сентября сэр Уильям взошел на борт королевского почтового парохода «Умбрия», направлявшегося в Нью-Йорк. С собой он взял жену Александрин и двух из их четверых детей. Большую часть путешествия мужчина провел в каюте первого класса. Там он занимался письмами и готовил доклад – через пару дней после прибытия ему нужно было произнести речь. Недавно химик из Германии попросил сэра Уильяма поподробнее рассказать о его юности, потому что собирался использовать эту информацию в своей лекции для студентов. Теперь, когда Перкин был знаменит, вместе с почтой ему все время присылали вопросы о его карьере и приглашения на празднества.

Ученый писал в незатейливом и безыскусном стиле. «Первая государственная лаборатория, в которой я работал в период с 1853 по 1856 год – Королевский химический колледж на Оксфорд-стрит в Лондоне. Она не была похожа на современные большие лаборатории с электричеством, – отмечал Перкин, – и огромными гудящими печами. Горелок Бунзена[1] еще не существовало, мы использовали только короткие железные трубы, покрытые проволочной сеткой». В этом тусклом месте происходило много страшных взрывов.

«Умбрия» плыла дальше, а газеты по всей Северной Америке взволнованно разносили новости о скором прибытии Перкина. «Нас посетит знаменитый химик», – объявили в Santa Ana Evening Blade. «Британцы готовятся захватить мэрию», – написали в The New York Globe. Для большинства городов самого факта, что Перкин сел на пароход, было достаточно, чтобы поместить сообщение об этом на первую страницу газеты, но освещение самого события не шло ни в какое сравнение с тем, как его встретили.

Перкин и его семья сошли с корабля в Нью-Йорке, где их ожидал профессор Чарльз Чендлер из Колумбийского университета. Сохранилась фотография, на которой они стоят в гавани в тяжелых твидовых костюмах и шерстяных пальто. Они не выглядят слишком уж счастливыми. «Я устал», – сообщил Перкин репортеру, встретившему его в квартире профессора Чендлера в центре Манхэттена. Несколько дней спустя The New York Herald составил список достижений ученого и объявил: «Волшебник каменноугольной смолы, превративший жидкую окалину[2] в золото, только что приехал в нашу страну». В этом репортаже Перкина возвели в статус святого от науки, а его заслуги поставили в один ряд с достижениями Ватта и Стивенсона, Морзе и Белла.

Все хотели с ним встретиться. График был очень плотным. Вечером в субботу в его честь устраивали ужин в «Дельмонико», первом банкетном зале Нью-Йорка. Но до этого Перкину предстояло общение с народом и осмотр достопримечательностей. В понедельник он должен был пойти в гости к Джорджу Ф. Кунцу, эксперту по драгоценным камням из «Тиффани», который собирался провести ученого и его семью по различным магазинам, представляющим интерес для химика. Потом Перкины планировали посетить зоопарк, Ботанический сад Нью-Йорка и Музей искусства. На следующий день им предстояло отправиться в загородный дом на Флойдз-Нек, Лонг-Айленд, к Уильяму Дж. Матисону, представителю крупной немецкой химической компании. В среду химик должен был познакомиться с мэром Нью-Йорка Джорджем Б. Макклелланом. В четверг Г. Х. Роджерс предложил покатать его на яхте по Гудзону, а на следующий день у Перкина был запланирован визит на химический завод Лорел Хилл. В воскресенье после банкета он собирался провести спокойный вечер в Клубе химиков на 55-й улице.

Почти такие же мероприятия были запланированы и в Бостоне, а следующим пунктом в путешествии сэра Уильяма значился Вашингтон, где Перкин должен был встретиться с президентом Рузвельтом. Потом у водопада Ниагара ученого ждала вечеринка, после которой он должен был поехать в Монреаль и Квебек, а затем вернуться в Соединенные Штаты, чтобы получить почетные степени Колумбийского университета в Нью-Йорке и Университета Джонса Хопкинса в Балтиморе.

Как и многие туристы до и после него, Перкин понял, что Бостон напоминает ему английские города, и ему особенно понравилась поездка в Чарльзтаун, где он увидел военный корабль «Род-Айленд». «Я жду не дождусь встречи с вашим Президентом, – сказал Перкин, когда садился в "Колониальный Экспресс", направляющийся в Вашингтон. – Это честь, – говорил он всем, кто спрашивал о его большем открытии. – Я работал в лаборатории немецкого химика Гофмана, – объяснял он. Спустя день его комментарии были опубликованы в The Little Rock Gazette. – Тогда мне было всего восемнадцать. Проводя эксперимент, я потерпел неудачу и уже собирался выкинуть черный осадок, когда вдруг подумал, что это может быть интересно. Растворив его, я получил странный и красивый цвет. Все остальное вам уже известно».

В 7 часов вечера в «Дельмонико» собралось примерно 400 человек. Один из репортеров, присутствующих там, написал: «Если похороны в Вестминстерском аббатстве – самая великая посмертная честь в англосаксонском мире, мы не сомневаемся, что знаменитый англичанин не мог получить лучшего прижизненного доказательства грандиозности своих достижений, чем приглашение на прием уважаемых представителей Америки в “Дельмонико”».

Банкетный зал, огромное помещение с большими люстрами и позолоченными зеркалами, украсили английскими, американскими и немецкими флагами. За сорока четырьмя столами сидели самые выдающиеся мужчины (и ни одной женщины) из всех отраслей химии и мира новых промышленных технологий. Они пили шампанское Louis Roederer Carte Blanche и рассказывали истории о процветающем бизнесе и фантастических изобретениях. По крайней мере половина из них носила модные усы. Меню на приеме были украшены тиснением и яркими цветными кисточками, а также фотографией Перкина, на которой он напоминал добродушного сельского священника. Золотая надпись гласила: «Ужин в честь сэра Уильяма Генри Перкина, устроенный его американскими друзьями, чтобы отметить 50-ю годовщину его открытия».

На тарелках гостей лежали копии-факсимиле лондонского патента 1856 года. «Знайте, – говорилось там, – что я, вышеуказанный Уильям Генри Перкин, здесь заявляю о природе моего Изобретения и привожу описание для его воспроизведения…»

До того как принесли первое блюдо, а именно устрицы, гости, недовольные рассадкой, изучили подробности изобретения Перкина. Химики среди них могли бы удивиться его простоте, но они бы согласились, что пятьдесят лет назад оно бы поразило их.

Я беру холодный раствор сульфата анилина или холодный раствор сульфата о-толуидина или холодный раствор сульфата ксилидина или смесь любых из этих растворов и столько же холодного раствора растворимого дихромата, сколько нужно для превращения серной кислоты в любом из вышеупомянутых растворов в нейтральный сульфат. Потом я смешиваю растворы и позволяю им отстояться десять или двенадцать часов, пока смесь не разделится на черный порошок и раствор нейтрального сульфата. Тогда я выливаю смесь на фильтр тонкой очистки и промываю водой, пока она не освободится от нейтрального сульфата. Затем я высушиваю субстанцию, полученную таким образом, при температуре в 100 градусов по Цельсию или 212 градусов по Фаренгейту и несколько раз смешиваю ее с каменноугольной смолой, пока она не освободится от коричневой субстанции, которую оттуда вытянет смола. Тогда из оставшейся массы я испаряю смолу и растворяю остаток метиловым спиртом… который выделяет из него новую красящую массу.

Гости стали аплодировать и кричать «Ура!» и «Hoch![3]», когда длиннобородый мужчина, который впервые провел этот эксперимент, сел во главе стола и принялся за плотный ужин. Кроме устриц, подали черепаховый бульон. Официанты принесли редиску и оливки, и блюдо Terrapin à la Maryland[4]. Вырезку из ароматного барашка подали с брюссельской капустой и желе из смородины, а на десерт был большой выбор тортов, сыра, кофе и пудинг Нессельроде[5], а также шампанское. После Louis Roederer принесли Perrier Jouet Brut и Pommery Sec. А потом, около десяти часов вечера, настало время для речи. В зале появился небольшой оркестр.

Уильям Перкин в 1852 году (фотография Science Photo Library)

Распорядителем вечера был профессор Чендлер, у которого Перкин гостил в Манхэттене, и он рассказал, как был тронут тем, что ему довелось находиться рядом с таким великим человеком. Он упомянул фонд, организованный для финансирования библиотеки химического профиля в Клубе химиков (вскоре ее назовут Библиотекой Перкина). Профессор подметил, что до этого в Америке еще не было библиотеки, специализирующейся на химической литературе, и что такой институт приносит больше пользы, чем очередная стипендия. Потом Чендлер предложил тост за президента Соединенных Штатов, короля Англии и императора Германии. Все гости дружно отодвинули стулья и подпевали, как могли, гимну «Знамя, усыпанное звездами» и патриотическим песням «Правь Британия, морями» и «Die Wacht am Rhein[6]».

Потом один мужчина из администрации мэра встал, чтобы прочитать какие-то старые стишки, посвященные им Перкину:

Приходи вечером или приходи утром, Приходи, когда тебя ждут или без предупреждения, Тебя всегда встретят поцелуем и приветствием, Чем чаще будешь приходить, тем сильнее мы будем тебя обожать.

Теперь наступила очередь доктора Хьюго Швейцера, немца, работавшего в Гейдельберге вместе с Робертом Вильгельмом Бунзеном. Швейцер потратил большую часть года на организацию нынешнего собрания. У него были волнующие новости: он мог говорить о Перкине пятнадцать часов подряд. Гости обменялись взглядами, возможно гадая, что подадут на завтрак. Но они радостно закричали, когда Швейцер выразил надежду, что сможет уложиться в пятнадцать минут. Неделю спустя одна бостонская газета написала, что во время речи «перед глазами гостей… целиком прошли основные этапы научного прогресса второй половины века».

Швейцер познакомился с Перкином по дороге в Лондон в прошлом году и тогда узнал предысторию его великого открытия. «Сегодня трудно представить, каким переломным моментом было это событие, – говорил он. – Это правда гениально…» Швейцер объяснил, что открытие Перкина, включавшее особенное использование каменноугольной смолы, было важно не только из-за своего прямого и очевидного эффекта – оно также вдохновило на развитие химии. Перкин косвенным образом вызвал огромный прогресс в медицине, парфюмерии, пищевой промышленности, взрывотехнике и фотографии, и все же мало кто за пределами этого собрания осознавал его вклад в науку. Даже газеты, которые трубили о прибытии ученого, не до конца понимали его достижения и не могли оценить долг собственной промышленности перед Перкином.

Речь Швейцера прерывалась аплодисментами и подбадривающими выкриками. Возможно, его аудитория также испытывала зависть, поскольку было ясно: никто из присутствующих не мог и надеяться дать миру столько же, сколько уже дал Перкин. Как мог один человек обладать такой энергией?

В 1856 году ученый открыл первый анилиновый краситель, первую известную искусственную краску, полученную из угля. А теперь, пятьдесят лет спустя, никому это не казалось чем-то странным. Однако некоторые пожилые гости помнили, какой сначала поднялся шум, сколько было возмущений: как такой молодой человек мог узнать, как получить краску из угля… Если бы они восстановили прошлое в мельчайших подробностях, то вспомнили бы его годы мучений.

А теперь, спустя пятьдесят лет, появилось 2000 искусственных красителей, и все благодаря открытию Перкина. Изначально его краски спользовались в работе с шерстью, шелком, хлопком и льном, но на этом промышленность не остановилась.

«У некоторых дам волосы серого цвета или другого немодного сейчас оттенка, [но] краски каменноугольной смолы помогут выглядеть юными и веселыми, – объяснил доктор Швейцер. – Когда вы едите вкусные франкфуртские сосиски, ваша душа радуется кровавой жидкости, вытекающей из мяса, – увы, это сделали краски, добытые из каменноугольной смолы. Куриные продукты в заварном креме-концентрате заменили желтыми красителями из смолы… Кожа, бумага, кости, слоновая кость, перья, солома, трава – все это может быть окрашено, и интереснее всего менять цвет предметов мебели, опустив их в большую емкость. Древесина становится ореховой, и вот вы уже получили красное дерево, как это делается на крупных фабриках в Гранд-Рапидс».

Но вообще-то это было ничто. Открытие Перкина сделало больных людей здоровыми. Производные каменноугольной смолы позволили немецкому бактериологу Паулю Эрлиху дать толчок иммунологии и химиотерапии. Немецкий ученый Роберт Кох был благодарен Перкину за свое открытие бацилл туберкулеза и холеры. Доктор Швейцер предположил, что работа сэра Уильяма косвенным образом привела к потрясающим открытиям, позволившим облегчить страдания людей, болеющих раком.

Возможно, ощущая недоверие публики, Швейцер испытал облегчение, поняв, что теперь может порадовать их поучительной историей. Он рассказал о том, как несколько лет назад человек по имени Фальберг работал в Университете Джонса Хопкинса и экспериментировал с производными каменноугольной смолы в научных целях. «Прежде чем покинуть лабораторию, однажды вечером исследователь тщательно помыл руки, и ему показалось, что он приложил для этого все усилия. Поэтому он ужасно удивился, когда во время еды, поднеся хлеб ко рту, понял, что у того сладкий вкус.

Он заподозрил, что его домовладелица случайно подсластила хлеб, и обвинил ее в этом. Они поспорили, и она вышла победителем. Не хлеб был сладким на вкус, а его руки, и Фальберг ужасно удивился, поняв, что не только пальцы, но и все руки сладкие на вкус. Единственным объяснением этому мог быть химикат, принесенный из лаборатории. Ученый побежал туда и попробовал на вкус все колбочки, стаканы и всю посуду на рабочем столе и наконец наткнулся на ту емкость, содержание которой казалось сладковатым. Так и произошло это удивительное открытие».

Фальберг наткнулся на сахарин, два килограмма которого имели сладкую силу тоны свекольного сахара. Он провел исследования, чтобы понять, опасен ли он для животных, но никакого негативного эффекта не было замечено, и ученого вскоре провозгласили основателем огромной новой промышленности. На момент банкета в Нью-Йорке правительство США установило закон, запрещающий использование сахарина в качестве заменителя сахара в еде из-за негативного влияния на сахарную промышленность. Эту историю особенно оценил профессор Айра Ремсен, который сидел через два стула от Уильяма Перкина за столом для почетных гостей. Фальберг работал в его лаборатории во время этого инцидента.

В это время речь доктора Швейцера подходила к концу, и он мельком упомянул, что благодаря Перкину, что уже никого не удивило, началась новая эра женской парфюмерии. Однажды он создал кумарин из каменноугольной смолы, что привело к появлению искусственного мускуса, а затем и промышленному производству аромата фиалок, роз, жасмина и «запаха года» – масла гаультерии.

Тот же компонент, из которого состоял искусственный парфюм, позже использовался с нитроглицерином для шахтной взрывчатки и в качестве оружия («бездымный порошок Русско-японской войны»). Солдаты также были благодарны Перкину за искусственный салицил и бензойную кислоту, которые помогали консервировать еду.

В начале вечера фотограф забрался на лестницу в углу комнаты и попросил всех развернуться на стульях лицом к нему. Почти все сразу же посмотрели в его сторону, кроме Перкина, который решил направить взгляд в пространство (ученого интересовали мешки для поглощения дыма при вспышках магния, с помощью которых уменьшалось воздействие его паров). Дело в том, что фотограф знал этот трюк: «Я вижу вас, если вы видите меня». И сегодня мы все еще можем взглянуть на всех них: на замечательном снимке запечатлены самые выдающиеся химики того времени, они уже с трудом держат глаза открытыми, ведь это непросто при такой длинной выдержке.

Искусство фотографии, естественно, тоже было улучшено Перкином. На момент ужина продукты переработки каменноугольной смолы использовались в кинематографе и при производстве фотопластинок, а ее краски повысили чувствительность фотографической эмульсии, сделав таким образом более пригодной для ежедневных снимков. Позже в том же году Огюст и Луи Люмьеры представили пластинки «автохром» – первый практичный способ применения материалов краски каменноугольной смолы в фотографии для получения цветных снимков.

Очевидно, заключил оратор, «мир не может обойтись без такого исключительного человека. Пусть ради нас его жизнь будет долгой и полной здоровья и счастья».

Этот тон поддержал доктор Уильям Николс, президент американской General Chemical Company. Он представил виновнику торжества первый золотой оттиск Медали Перкина, которая с этих пор будет вручаться только самым выдающимся американским химикам. Наполненный выпитым шампанским и желанием выступить лучше, чем все до него, доктор Николс устремился к грандиозному финалу. Это эра разрушения, объявил он, но у его коллег-химиков есть миссия, и состоит она ни больше ни меньше в «спасении мира от голода».

«Уважаемый вашим королем, коллегами и миром, – сказал Николс, глядя на Перкина, – вы можете спуститься по холму к закату с чистой совестью. Вы видели рассвет золотого века – века химии, поняли, что наука, которая благодаря синтезу соберет вместе фрагменты и остатки других династий, построит для мира цивилизацию, стоящую до конца».

Потом он присел. Через несколько кресел от него Адольф Кутрофф убрал салфетку с колен. Он был одним из пионеров индустрии каменноугольной смолы в США, и сегодня вечером его задачей было подарить Перкину чайный сервиз из восьми изделий, каждое из которых было расписано изображениями с подробностями открытий англичанина.

В самом конце ужина, как раз когда алкогольные пары начали вызывать оцепенение и головную боль, встал сам сэр Уильям. Толпа снова поднялась и громко закричала. У Перкина был глубокий чистый голос, и он много моргал, возможно, из скромности и застенчивости. Те, кто сидел рядом с ним за столом, заметили, что он вообще не пил: ученый вел трезвый образ жизни уже много лет. В руке Перкин держал лист с речью, которую написал на борту «Умбрии», но его первыми словами стали импровизированные благодарности. Собравшиеся поблагодарили его, и поэтому он должен поблагодарить их, и так они могли бы продолжать до утра. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как он в последний раз был в Нью-Йорке, и в ту поездку ему показалось, что его знает намного меньше людей. Но теперь все это было великой честью: библиотека, медаль, чайный сервиз. «С вами я не чувствую себя неловко, – сказал Перкин, – и возможно, вам интересно узнать о моей юности и о том, как я стал химиком».

Он говорил десять минут о своей учебе и великом открытии, и о том, как трудно было убедить других в том, что он обнаружил что-то стоящее. И все же, сказал Перкин, даже он мечтать не мог, что его работа будет настолько значительна. Все-таки ему было всего лишь восемнадцать. Кто еще мог представить, что грязная вязкая каменноугольная смола может содержать все это? И ему повезло, потому что его великое открытие произошло по чистой случайности и искал он вовсе не это.

Когда он сел, поднялся шум. Снова тосты. Вздохи, когда встали другие. Доктор Николас Баллер, президент Колумбийского университета, объявил, что демократия зависит от научных открытий. «Этому веку нужен человек, обладающий знаниями. Нация будет развиваться, следуя советам знающих людей. Гостем вечера является как раз такой человек».

Доктор Айра Ремсен заявил: он понимает, что уже становится поздно, но уж точно есть время на еще одну песню «Блаженны узы, связывающие нас»[7]. Это, по его словам, была подходящая песня. «Каламбур».

После этого выдающиеся химики сели по каретам и поехали домой или в отели Манхэттена и, возможно, рассказали своим супругам, что это был исторический вечер. А какими были блюда! Потом все они сделали одно и то же. В их приглашении на этот юбилей говорилось о дресс-коде, но с подвохом. Их костюм должен был быть черным, а галстуки-бабочки – другого цвета, в честь краски, с которой для Перкина все началось. Цвета, который смог изменить мир.

За две недели до этого события, каждый из гостей получил коричневый конверт с новым галстуком, окрашенным по случаю французской фирмой St. Denis Dyestuff and Chemical Company. Этот цвет часто называли оттенком фиолетового, но в этот вечер его точный тон перепутать было нельзя.

На банкет все гости надели галстуки такого цвета, и теперь, далеко за полночь, они сняли их и, возможно, сделали в уме пометку сохранить бабочки как идеальный сувенир с того знаменитого вечера в честь человека, который изобрел пурпурный цвет, или мов.

Глава 2

Не страна науки

Шугар Рэй Леонард вышел из красно-черного «Феррари Берлинетта Боксер», прошел через парадную дверь ресторана «Джеймсонс» в Бетесде, Мэриленд, и направился к бару. Леонард всегда казался самым красивым мужчиной в комнате, особенно когда кто-то называл его по имени и он одаривал говорящего ослепительной улыбкой. А в тот августовский день он словно бы сошел прямо со страниц GQ[8].

На нем был пурпурный кардиган, бледно-пурпурная рубашка с манжетами, осторожно загнутыми над манжетами свитера, подтяжки того же цвета, украшенные изображениями Купидона.

– Я чувствую себя отлично, правда, – сказал Леонард.

Бывший чемпион мира по боксу второго полусреднего веса Шугар Рэй Леонард в Sports Illustrated, 1986 год

1 мая 1956 года, спустя ровно век после изобретения пурпурного цвета, журнал новостей промышленности и торговли The Dyer Textile Printer, Bleacher and Finisher предупредил своих подписчиков: «Читателям, которые подумывали совершить паломничество в Шедвелл, чтобы увидеть место рождения Перкина, советуем повременить, – писал редактор журнала Лорен И. Моррис. – Потому что место решили реконструировать». Как только туда добрались застройщики, их было не остановить. Территория подвергалась существенным муниципальным улучшениям три раза за последние четыре десятилетия.

Кинг-дэвид-лейн, Верхний Шедвелл, – небольшая улица, на которой находилась школа Блу Гейт и уродливое офисное здание. Здесь почти ничего не осталось от места, в котором 12 марта 1838 года родился Уильям Перкин. Сегодня посетители узнают, что Дэвид-Лейн стала улицей с односторонним движением, клумбами, бетонными столбами и дорожными знаками. Эта дорога соединяет Кэйбл-стрит, ряд микрорайонов, с шоссе, гремящим парадом грузовиков и мчащихся на полной скорости Ford Mondeo. Дом 3 по Кинг-дэвид-лейн, где родился Перкин, последний из семи детей, давно разрушен. Как и в большей части Ист-Энда Лондона, здесь мало что выглядит так же, как до последней войны.

Самое старое строение здесь – приходская церковь Святого Павла, небольшое здание с невероятно высоким шпилем. Построенная в 1669 году, она была последней из пяти лондонских церквей, возведенных в период Реставрации[9]. В ее истории есть несколько известных имен. Здесь проповедовал Джон Уэсли[10]. Капитан Джеймс Кук был постоянным прихожанином и крестил здесь своего первого сына. Джейн Рэндольф, мать Томаса Джефферсона, тоже крестилась в этой церкви, как и Уильям Перкин в 1838 году. Вокруг строения располагается небольшое кладбище, но прочитать надписи на могильных камнях невозможно. В церковном склепе вы найдете учеников Школы Монтессори в Грин Гейблс.

Дорожка за церковью ведет к многочисленным переоборудованным пристаням, где местные жители могут завтракать на маленьких террасах с видом на Темзу. Под ними находятся офисы охраны и риелторов. Вы можете отправиться на рыбалку в водоеме Шедвелл, покататься на лодке и насладиться видом на Кэнери-Уорф[11] и Куполом тысячелетия[12].

Сорок лет назад дом, в котором родился Перкин, стал мясницкой лавкой «A. E. Wolfe», где продавались свинина и говядина. Когда потом магазин и жилые помещения над ним снесли, на их месте возвели новый дом. Напротив него находится здание совета под названием «Мартино», которое раньше имело адрес Кинг-дэвид-форт 1. Это был дом и конюшя, которые Перкины снимали, когда Уильям был подростком. На одном углу этого сооружения есть круглая синяя табличка, сделанная Историческим Трестом Степни: «Сэр Уильям Перкин, член Королевского общества, первым открыл анилиновую краску в марте 1856 года, работая в домашней лаборатории на этом месте, и создал промышленность, основанную на достижениях науки». Никто из живущих там сейчас особо ничего о нем не знает.

Двадцати лет от роду Уильям Перкин отправился в Лидс по делам и нашел время, чтобы посетить дом своего покойного дедушки Томаса, родившегося в 1757 году и происходящего из рода йоркширских фермеров. Он работал с кожей, но его внук был тронут, узнав, что и у него было редкое хобби. Посетив его дом в Блэк Торнтоне рядом с Инглтоном, Уильям нашел подвал, в котором находилось нечто похожее на лабораторию. Там стояли дистилляционный аппарат и маленькая плавильная печь, а также многочисленные склянки с разными жжеными смесями. Странно было найти такие запасы в сельской местности. Поспрашивав, юноша узнал, что его дедушка был алхимиком и пытался превратить простой металл в золото.

Работа с кожей привела Томаса Перкина в Лондон, где он сменил профессию и стал плотником и кораблестроителем. Его единственный сын Джордж Фаулер Перкин родился в 1802 году и тоже стал плотником, причем весьма успешным. Он нанял двенадцать человек, которые занимались только строительством новых домов с террасами для местных работников доков. По сегодняшним стандартам семья считалась бы выходцами из среднего класса.

Вскоре после его рождения, семья Уильяма Перкина переехала в трехэтажный дом побольше, расположенный неподалеку, в нескольких метрах к северу от Хай-Стрит, в месте известном как Кинг-дэвид форт. Они наняли слуг и были одной из самых обеспеченных семей в этом районе. Их дом выделялся среди остальных, и о нем говорили все соседи. В Шедвелле, особенно нижней части у доков, были самые ужасные трущобы в Ист-Энде, где жило очень много народу. Один из посетителей в начале девятнадцатого века отметил, что тут живут «тысячи умелых торговцев, ремесленников и механиков, но их дома и мастерские не подлежат описанию, а улицы, дворы, переулки и проулки совсем не приветливые».

Викторианские писатели любили отмечать большую разницу в положении бедных и богатых Лондона, добродетели и беззакония. Когда Генри Мэйхью посмотрел на город из воздушного шара в середине века, он был поражен массовой нищетой, подступающей так близко к процветающим институтам торговли, финансов и монархии. В Шедвелле Перкины сталкивались с подобным ежедневно. Болезни были повсюду. Обе старшие сестры и брат Уильяма умерли от туберкулеза. Их мать Сара, имеющая шотландские корни, но переехавшая в восточный Лондон еще ребенком, как говорили, так и не оправилась от потери.

Перкины выросли напротив полицейского участка, и из окна они видели бесконечный поток пьяниц и преступников. В центре внимания полиции был паб «Гусь Пэдди», куда местные моряки приходили искать проституток, а неосторожных насильно забирали в Королевский военно-морской флот.

Уильям Перкин посещал частную школу «Арбор Террис» на Коммершиал-роуд, находящуюся в нескольких сотнях метров от дома. Он был одаренным учеником с множеством интересов вне стандартных предметов. «Он проявил значительную заинтересованность во всех своих увлечениях, – вспоминал его племянник Артур Г. Уотерс. Мать Уотерса была примерно на два года старше Перкина. – Они с мамой любили подолгу бродить вместе, а Уильям особенно интересовался естествознанием и ботаникой. Однажды он достал трубку и табак и начал мужественно курить. Но потом ему стало так плохо, что сестре еле удалось привести его домой. Безумное желание Уильяма попробовать все, особенно мелочи, показывает его удивительный интерес к исследованиям, присутствовавший в нем еще в юном возрасте».

Он заинтересовался фотографией в двенадцать лет, а в четырнадцать сделал автопортрет: каменное лицо, широкий лоб и волевые черты лица, обрамленные густыми темными волосами. На снимке он одет в вечерний наряд или, возможно, лучший костюм для посещения церкви, и на вид ему лет двадцать.

«Не знаю, с чего начать, – писал он своему коллеге Генриху Каро в 1891 году. – Но учитывая, что обстоятельства моего детства и юности, как я считаю, сильно повлияли на меня в практическом смысле, я решил лично вам немного рассказать о том периоде».

Август Вильгельм фон Гофман (1818–1892), гравюра Ч. Кука (SheilaTerry/Science Photo Library)

Каро с 1869 по 1890 год был основным инвестором BASF. Он написал Перкину несколькими неделями ранее, объясняя, что готовит первую большую книгу об истории индустрии красителей и хотел бы услышать больше подробностей о его юности. Ученый заверил, что поделится фактами, насколько позволит память, но посреди письма передумал. «Я уже писал вам о моих ранних годах, чего раньше никогда не делал. И сделав это, теперь я колеблюсь, стоит ли отсылать его вам». Почему это так, он не сказал, но сэр Уильям всю жизнь оставался скромным и кротким человеком и позже заявил, что верил лишь в важность своей работы.

В начале он понятия не имел, что хотел делать с собственной жизнью, хотя ему нравилось все творческое или практичное, то, что можно создавать своими руками. «Интересуясь тем, что происходило вокруг меня, я считал, что последую по стопам отца», – писал он. Перкин строил деревянные модели, в том числе паровозов, которые проходили мимо его дома. Его также привлекала инженерия и иллюстрации двигателей и шкивов[13], которые он увидел в книге «Мастер» (The Artisan). Изданная в 1928 году, она содержала популярные сведения о том, что тогда было известно о механике, оптике, магнетизме и пневматике. Автор выражал потрясение и удивление тем, что наука развивается так быстро.

Но Перкина тянуло и в другую сторону. «Меня очень интересовала живопись, – объяснял он, – и короткий период времени у меня была безумная идея стать художником». А еще ему нравилась музыка: Уильям научился играть на скрипке и контрабасе, и он, его брат и две сестры подумывали создать странствующий квартет. Но прямо перед тринадцатым днем рождения друг продемонстрировал ему некоторые элементарные эксперименты с кристаллами, которые показались ему «просто чудесными».

«Я увидел, что химия – нечто намного большее, чем любой другой предмет, интересовавший меня прежде, – вспоминал сэр Уильям. – Я подумал, что если бы смог изучить ее, то был бы счастлив».

В другой версии истории Перкин избегал драмы. «Меня впечатлила возможность сделать новые открытия. Я решил, если это возможно, собрать баночки с химикатами и проводить эксперименты».

В тринадцать лет он присоединился к другим 600 мальчикам в Школе лондонского Сити на узкой улице Чипсайд недалеко от Собора Святого Павла. Это было строгое учреждение, где жестоко наказывали за нарушения. Но обучение было прогрессивным. Попав туда, Перкин обрадовался, когда узнал, что эта школа, одна из немногих в стране, предлагает занятия по химии. Считалось, что этот предмет имеет небольшое практическое применение (особенно по сравнению с латинским или греческим языками). Занятия проходили дважды в неделю в обеденный перерыв, и вел их учитель чистописания Томас Холл. Перкин уговорил отца платить за эту привилегию дополнительные семь шиллингов каждый семестр. Он пропускал обед, чтобы посещать уроки. «Томас Холл заметил, что я очень интересуюсь его лекциями, и сделал меня одним из своих помощников в подготовке к экспериментам. Мне очень нравилось… работать в том мрачном месте, которое называлось школьной лабораторией».

Холл предположил, что Перкин может захотеть провести некоторые безопасные эксперименты дома и помог ему купить необходимую стеклянную посуду. Отец мальчика снова согласился оплатить занятие, увлекшее сына, хотя и ясно дал понять, что хочет, чтобы тот стал архитектором. Химия занимательна, но денег не приносит.

Вне школы Перкин посещал лекции по химии Генри Летеби в Королевской лондонской больнице на Уайтчепел-роуд. Оба лектора, Летеби и Холл, предложили Перкину написать их другу Майклу Фарадею и попросить разрешения приходить на его фундаментальный курс в Королевском институте. Фарадей ответил собственноручно, что порадовало Перкина, и так по субботам днем четырнадцатилетний мальчик становился юным слушателем лекций о последних открытиях в необычной науке об электричестве.

* * *

За несколько лет до этого ведущий немецкий ученый Юстус Либих принес печальные новости делегатам на встрече Британской научной ассоциации в Ливерпуле в 1837 году. «Англия – не страна науки, – объявил он. – Здесь распространено только дилетантство, а местные химики стыдятся, если их называют так, потому что так же именуют фармацевтов, а их презирают».

И наоборот, учебная лаборатория Либиха в Гисенском университете вызывала зависть у всех химиков-экспериментаторов, и люди проезжали многие сотни километров, чтобы заниматься тем, что в их странах считалось неблагодарной работой. Кафедры химии были и в Оксфорде, и в Кембридже, но мысль о том, что предмет будут учить и изучать в лаборатории, казалась неслыханной. Студентам просто преподавали историю химии, как часть более обширного курса наук. В Университете Глазго человек по имени Томас Томсон, скорее всего, первым открыл лабораторию студентам для практических занятий, а Томас Грэм, названный Либихом редким примером продвинутого ученого, сделал то же самое в Андерсонском институте[14] в 1830 году. На момент рождения Перкина в стране не было колледжа, предназначенного для изучения химии.

Либих умел вдохновлять своими речами, и именно его британское лекционное турне в начале 1840-х годов убедило влиятельных людей, что Лондону нужна специализированная школа химии (Либих встретился с премьер-министром сэром Робертом Пилем, который выразил личную заинтересованность в этом из-за участия его семьи в ситценабивном производстве). Существовали планы основать в Королевском институте Колледж практической химии имени Гемфри Дэви, но, когда они потерпели неудачу, сэр Джеймс Кларк, врач королевы, Майкл Фарадей и принц-консорт[15], многие годы спонсировавший научные исследования, основали частную подписку для финансирования Королевского химического колледжа, собрав 5000 фунтов. Среди спонсоров были Пиль и Глэдстоун.

В 1845 году колледж открыл временные лаборатории рядом с Ганновер-сквер и позже навсегда переехал на юг Оксфорд-стрит. Вскоре в здании учились уже двадцать шесть человек, и его размер подразумевал, что лекции будут проводиться в Музее прикладной геологии на Джермин-стрит. Именно здесь учитель Перкина Томас Холл впервые услышал лекции юного директора колледжа Августа Вильгельма фон Гофмана.

Гофман родился в Гисене в 1818 году и сначала изучал математику и физику, прежде чем заняться химией с Либихом. Его назначение в Королевский колледж поддерживал принц Альберт, и не в последнюю очередь потому, что считал: Гофман поспособствует развитию сельского хозяйства. И была еще одна причина: летом 1845 года королева и принц Альберт посетили Бонн, чтобы открыть памятник Бетховену. Королева Виктория отметила это событие в своем дневнике и записала то, что случилось потом. «Мы поехали с королем и королевой [Пруссии] к бывшему маленькому домику Альберта. Мне было так приятно увидеть его. Мы столько о нем говорили, и он совсем не изменился…» Отсутствие изменений приписывали Августу Гофману, который жил там и периодически проводил в одном из помещений маленькие эксперименты.

Томас Холл считал, что Перкин должен поступить в Королевский колледж в пятнадцать, но отец мальчика яро возражал. Почему Уильям не мог больше походить на своего старшего брата Томаса? Он учился на архитектора. «Мой отец был разочарован», – записал Перкин много лет спустя. Но Холл убедил отца Уильяма встретиться с Гофманом, который, возможно, очаровал его рассказами об экзотических возможностях бензола и анилина.

«Он несколько раз говорил с моим отцом, – писал Перкин. – И в конце концов я стал изучать химию под руководством доктора Гофмана».

Это было в 1853 году. Через пять лет Перкин обеспечил себе будущее.

Глава 3

В воздухе парят новые идеи

Бродил по городу, ходил в музей, зоопарк… Реконструкции деревень Хауза и Сагай – комбинации индиго и бледного сосуда из тыквы. Мальчик с горбом, посохом и миской. На его деформированном теле вытянулся, подобно пейзажу, джемпер пурпурного цвета мов… Ресторан в саду. Я пил пиво за красным накрытым грязной скатертью столом. Комары кусали твердые части пальцев.

Брюс Чатвин, «Фотографии и блокноты», 1971 год

Каждый вечер, когда Перкин уходил из Королевского колледжа и шел по Оксфорд-стрит, его путь усеивали газовые фонари. Лондон светился от газа: дома, фабрики и улицы освещались таким образом с начала века, и работа ученого в лаборатории тоже зависела от него при экспериментах, когда требовался огонь.

Но такой спрос создал и ужасные проблемы. Газ получали с помощью сухой перегонки угля, и каждый год, чтобы обеспечить им нуждающихся, перерабатывались миллионы тонн ископаемого топлива. После процесса, который включал в себя огнеопасный метод нагрева угля в замкнутом сосуде без доступа кислорода, образовывались бесполезные и опасные побочные продукты: зловонная вода, различные сернистые вещества и огромное количество смолы.

Многие годы они считались отходами. Проблема состояла не в том, как использовать их, а в том, как от них избавиться. Серу можно было убрать с помощью извести и древесных опилок, а вот газовую воду и смолы выливали в ручьи, где они отравляли все вокруг и убивали рыбу. Любой, затребовавший эти отходы, получал их бесплатно в гигантских бочках. С ними проводились некоторые безнадежные эксперименты, и потом их снова сливали в ручьи. Но за год до рождения Перкина появились и новые варианты использования этих побочных продуктов.

Газовая вода, как оказалась, была богата аммиаком, а сернистые вещества использовались в производстве серной кислоты. В Глазго в 1820-х годах Чарльз Макинтош нашел применение для каменноугольной смолы, разработав метод создания водонепроницаемой ткани. С помощью нее он готовил особый раствор резины, которым соединял два слоя ткани. Ученый назвал плащ из этого материала дождевиком, но другие вскоре прозвали его макинтошем. Изобретение также применялось как защитное покрытие на древесине и широко использовалось в новых системах железных дорог. При комбинации с креозотом получалось плотное покрытие для дерева и металла для дезинфекции в канализации. Некоторые патенты 1840-х годов даже предлагали использование смолы, в том числе каменноугольной, для покрытия поверхности дорог.

На период открытия Королевского химического колледжа каменноугольную смолу уже признали материалом весьма сложного строения. Первые студенты поняли, что в нее входят такие элементы, как углерод, кислород, водород, азот и в небольшом количестве сера, и знали, что из этих комбинаций можно получить целый список веществ.

Изучение химии в тот период все еще находилось в зачаточной стадии – только в 1788 году Антуан Лавуазье продемонстрировал, что воздух – это смесь газов, которые он называл кислородом и азотом. Важные открытия происходили постоянно. В 1820-х годах из каменноугольной смолы выделили лигроин (нафту), но теперь большим вызовом являлась возможность открыть входящие в его состав атомы и показать, как их можно модифицировать, чтобы создать другие компоненты. Оказалось, что нафта содержит бензол, и благодаря тщательному процессу фракционной дистилляции в ней обнаружили такие соединения, как толуидин и анилин. Химики, как правило, знали атомные комбинации каждой молекулы – сколько в ней элементов углерода, кислорода и водорода – но не как они соединялись. Их точные цепочки и места соединения, эти неуклюжие конструкции из металла и бусин, рядом с которыми (в дни докомпьютерных программ с трехмерными изображениями) гордые химики любили позировать для фотографий, – стали понятны только спустя несколько десятилетий.

Студенты Королевского колледжа проводили большую часть исследовательской работы без карты или компаса, и некоторые за это поплатились. Чарльза Мэнсфилда, одного из самых предприимчивых учеников Гофмана, отговаривали проводить опасный эксперимент с большими объемами каменноугольной смолы в Королевском колледже, но он все же не отступился от своего проекта и провел опыт в здании рядом с железнодорожной станцией Кингс-Кросс. Во время подготовки огромного количество бензола для Всемирной выставки в 1855 году начался пожар, в котором погибли и он, и его ассистент.

Профессора Гофмана больше всего интересовал анилин. Он проводил много времени в немецкой лаборатории, изучая его возможности, и продолжил исследования на Оксфорд-стрит. Главное, что он смог заразить своим энтузиазмом и студентов.

«Как учитель он был очень интересным и доступно излагал материал, – объяснял лорд Плейфер в лекции в память о Гофмане в 1893 году после его смерти. – Он осторожно продвигал свои аргументы и, делая заключение, становился убедительнее и словно бы оказывал особое доверие каждому отдельному ученику».

Фредерик Абель, один из изобретателей кордита[16], однажды задал себе вопрос: «Кто бы отказался работать, даже как раб, на Гофмана?» Прежде чем разобраться с взрывчатыми веществами, Абель провел анализ минеральных вод Челтенхема и исследовал воздействие различных веществ на анилин (одним из которых являлся ядовитый циан, наносящий безвозвратный урон глазам). Другой его ученик определил состав воздуха на горе Монблан.

Для химика, как ни странно, Гофман был достаточно неуклюжим человеком. Однажды он рассказал Абелю, что в молодости чуть ли не постоянно «бил» пробирки. «В работе с Гофманом скрывалось неописуемое очарование, – вспоминал Абель, – было приятно видеть его радость из-за достигнутых результатов или трогательное секундное уныние, когда за попыткой добиться результата, на который указывала теория, следовал провал. “Еще одна мечта пропала”, – говорил он жалобно, глубоко вздыхая».

Оказалось, что одним из главных талантов Гофмана был выбор правильного студента для определенной работы, а также нахождение огромного разнообразия тем для исследования. За первые пять лет он взялся за тридцать шесть различных проектов. Королева и принц-консорт часто посещали его лаборатории, и ученый несколько раз читал лекции в Виндзорском замке. В 1865 году в Королевском институте Гофман порадовал принца Альберта и других выдающихся деятелей демонстрацией с мячиками от крокета и стержнями. Возможно, королевской семье и нравились его странные буквальные английские переводы немецких идиом, но они точно интересовались работой студентов с почвой и растениями, в действительности им нравилось все, что могло иметь практическое применение.

Уильям Генри Перкин и его жена Джемима Харриетт в 1860 (Science Museum/ Science & Society Picture Library)

Уильям Перкин отметил, как его ментор ходил по лабораториям несколько раз в день и беседовал со студентами, словно любая работа была феноменально важна. Иногда она действительно имела значение, но чаще всего была обыденной и обреченной на провал. И почти постоянно казалось, что Гофман уже делал все это раньше. «Хорошо помню тот день, – говорил Перкин, – когда работа шла удовлетворительно и мы получили несколько новых продуктов. Гофман подошел и начал изучать продукт нитрирования фенола, который получил один из студентов с помощью паровой дистилляции. Поместив немного вещества в склянку, он обработал его едкой щелочью и сразу же получил красивую красную соль. Подняв на нас взгляд в своем характерном и полном энтузиазма стиле, он сразу воскликнул: "Джентльмены, в воздухе парят новые идеи!"[17]

Другой обход лаборатории был менее плодотворным. Однажды Гофман держал в руке стеклянную бутылочку с небольшим количеством воды и попросил студента налить в нее серную кислоту. От жара стекло лопнуло, и кислота вылилась на пол и брызнула в глаза профессора. «Гофмана отправили домой в кэбе[18], – вспоминал Перкин, – и ему пришлось несколько недель лежать в кровати в темной комнате». Несмотря на эти трудности, он так переживал из-за своей работы, что студентов попросили навещать его в мрачной спальне, чтобы сообщать о своих успехах и получать новые указания.

Перкин, конечно, был очень прилежным учеником, и подготовительное обучение показалось ему легким. Он устроился у окна, глядя, как по Оксфорд-стрит едут кареты, запряженные лошадьми, и обсуждал общие интересы с человеком по имени Артур Черч, сидевшим напротив него. «Мы оба любили живопись и делали любительские наброски, – вспоминал Черч. – Меня представили его семье, и мы начали вместе писать картину. Наверное, это произошло сразу после выставки в Королевской академии в 1854 году, когда там разместили мое произведение».

Черч создал собственную домашнюю лабораторию, превратив в нее маленький птичник, и поэтому был рад видеть самодельную лабораторию Перкина на верхнем этаже на Кинг-дэвид-форт, где тот работал по вечерам и на выходных. Уильям любил брать работу на дом, особенно когда после завершения основного курса в 1855 году Гофман оказал ему честь и сделал своим самым юным ассистентом. «Студенты, работающие над исследованиями, казались мне сверхлюдьми», – вспоминал Перкин.

Его первой задачей было создать органические основы из углеводорода, но больше его интересовали результаты следующего задания, которое привело к написанию одной из его первых статей. В начале февраля 1856 года он подал в журнал Proceedings of the Royal Society краткий отчет «О новых веществах для окрашивания», которые открыл вместе с Артуром Черчем. «Это новое вещество, – писали они, – имеет необычайные свойства». Субстанция, которую они назвали нитрософенилин, была результатом эксперимента с водородом и дистилляцией бензола. Получился яркий красный цвет, который растворялся в спирте, приобретал оранжево-красный оттенок и переходил в желто-коричневый при добавлении щелочи. Они сделали вывод, что его «блеск напоминает мурексид», насыщенный пурпурный, изначально производимый из гуано[19].

Хотя Август Гофман был рад, чтобы его студенты публиковали работы (и в действительности сам направлял в журнал их статьи), он считал, что открытие цвета не имеет особой ценности. В каком-то смысле он был прав, поскольку Перкин и Черч не могли предложить никаких вариантов применения этого нового красителя, они продолжили заниматься другой работой. Но важно, что оба юноши были художниками и внимательно присматривались к тому, что другие могли посчитать просто совпадением.

Гофман столкнулся с другими дилеммами. Многие состоятельные патроны колледжа переживали, что химия не давала результатов, которые способствовали бы улучшению их материального благополучия. Все землевладельцы, которых вдохновил крестовый поход Юстуса фон Либиха, вскоре разочаровались, потому что институт, который они поддерживали, не стал спасением. Количество пожертвований стало снижаться, и колледж пришлось объединить с Горным училищем. Некоторые студенты на третьем году обучения Перкина поступили с единственной целью улучшить добычу угля.

Даже в 1856 году многие спорили и волновались о настоящих достоинствах чистой химии. Успешные практичные люди просто не верили ученым. Триумф Всемирной выставки 1851 года, во время которой Хрустальный дворец в Гайд-Парке стал домом впечатляющему разнообразию никогда не виданных прежде механизмов, намекал, что прогресса можно добиться, просто продолжая применять дешевую, но мощную энергию пара.

Проблема работы в области теоретической химии, с другой стороны, заключалась в том, что приложенные усилия редко приводили к чему-то хотя бы немного полезному.

* * *

В ежегодном отчете Королевского колледжа, опубликованном в 1849 году, Август Гофман рассказал о своем самом большом замысле: показать, как благодаря изучению химии можно искусственно синтезировать натуральные материалы. Он признал, что для этого необходима смесь терпеливой работы и удачи. И правда, ученый и его студенты просто пытались найти нечто выдающееся, как умелые художники, рисующие неопробованными материалами. «Возможно, нам повезет», – сказал ученый.

Но примерно к 1830 году стало ясно, что все вещества, выделенные из растительных и животных источников, содержат элементы углерода, водорода и кислорода, часто азота и серы (наука органической химии – сама по себе химия соединений углерода). Простое химическое соединение характеризовалось комбинацией его элементов. В школе Перкин изучил базовые истины: элементы представлены химическими символами, такими как C (углерод), H (водород), O (кислород), S (сера). Элемент здесь – субстанция, соединяющаяся с другими и создающая соединения, но которую нельзя разбить на более простые вещества. Когда соединяются два или более элемента, объединяются именно атомы разных элементов, создавая молекулы. Каждая молекула соединения содержит то же количество атомов, как и любая другая его молекула. Самый простой пример H_2O, химический символ воды, в котором таким образом содержатся два атома водорода и один кислорода. Было еще неизвестно, что в некоторых элементах, таких как кислород в воздухе, атомы могут соединяться и образовывать молекулы без участия других элементов.

Что Гофман хотел получить в лаборатории, так это хинин. Он был единственным эффективным способом лечения малярии, а в середине девятнадцатого века болезнь стала проблемой, от которой зависел размер и уровень процветания империи.

Малярия – древнее заболевания и, возможно, причина гибели древних цивилизаций. Рим и Кампанья пострадали от ее существования. Она распространилась после Второй Пунической войны[20] примерно в 200 году до нашей эры и почти не встречалась в Римской империи до конца четвертого века нашей эры. Но потом болезнь достигла эпидемического размаха и мешала колонизации до своего спада незадолго до эпохи Возрождения.

Термин «малярия» (неправильный буквальный перевод с итальянского – «плохой воздух») – скорее всего, впервые использовался в английском языке в 1740-х годах, когда Хорас Уолпол описал «ужасную болезнь, названную mal’aria, приходящую в Рим каждое лето и несущую смерть». До этого ставили диагноз лихорадка или озноб.

Копия из книги рецептов «Робертса, Дейл и K°», Cornbook Chemical Works, 1862 (Museum of Science and Industry/Science&Society Picture Library)

В дни Гофмана малярия была серьезной проблемой не только для Азии и Африки. Франция, Испания, Голландия и Италия все еще страдали от нее, хотя, как и в любом другом месте в тот период, невозможно было точно определить, сколько человек умерло от других видов лихорадки, например вызванной холерой. Она не была чем-то необычным в России и в Западной Австралии, а в Америке распространилась в болотистых землях Каролины, Флориды и Нового Орлеана. Во время Гражданской войны именно малярия стала основной причиной смертей в южных штатах, а в Нью-Йорке и Филадельфии были выявлены тысячи случаев – ситуация улучшилась только при расчистке и застройке земель.

В Англии, где, как считалось, от малярии умерли Яков I и Кромвель, болезнь все еще бушевала в 1850-х годах. Главными рассадниками были кембриджширские Фенские и эссекские болота. В «Больших надеждах» Диккенс описал вспышку болотной лихорадки у дома Пипа в Медуэе, Кент. В 1850–1860 годах десятки тысяч людей попадали в Госпиталь Святого Фомы с диагнозом озноб (малярийная лихорадка), а в 1853 году ее выявляли практически у 50 процентов пациентов.

Британские империалисты считали малярию главным препятствием на пути колонизации. В Килимане, например, Дэвид Ливингстон описал москитов как «что-то ужасное» и рассказал, что «у него была возможность наблюдать, как лихорадка действует подобно медленному яду. [Жертвы] чувствовали себя сначала просто не очень хорошо, но постепенно становились бледными, обескровленными и истощенными, все слабее и слабее, пока не падали, словно быки, укушенные мухой цеце, а не жертвы другой болезни».

В Индии, где огромные пространства страны оставили невозделанными из-за малярии, британская армия отсылала домой отчеты о человеческих потерях. Предполагалось, что болезнь действовала как естественная форма контроля популяции. Среди взрослых примерно 25 миллионов страдало от хронической формы заболевания и 2 миллиона умирало от нее каждый год. Перепуганные армейские офицеры сообщали о жутких симптомах. Пациенты страдали от озноба, конвульсий, высокой температуры, боли в мышцах, тошноты, рвоты и бреда. Многие умирали в коме, другие узнавали, что болезнь будет постоянно возвращаться. Естественно, британцы винили местных, несмотря на тот факт, что их собственная рабская и земельная политика Ост-Индской компании усугубила проблему.

Даже в 1850-х годах никто точно не знал, что именно вызывает болезнь. Существовало множество теорий, большинство из которых говорили о болотах и инфекции, переносимой по воздуху, но, несмотря на неточные догадки Ливингстона и других, никто еще не установил научной связи между заболеванием и москитами.

Лекарство от малярии было всем известным, пусть его и трудно было получить. До 1820 года, когда французские химики-фармацевты Пеллетье и Кавенту выделили хинин из коры хинного дерева, большинство врачей все еще предпочитали старые методы: три дня кровопусканий, ртуть или две бутылки бренди. Суеверные считали, что нужно носить паука в скорлупе ореха или съесть его, чтобы излечиться от болезни.

Но это была эра нового алкалоида. Кора хинного дерева (как корни и листья) содержала не только хинин (названный по испанскому произношению «kina» перуанского слова «кора»), но также и цинхонин, а за два последующих десятилетия из дерева были выделены еще два алкалоида: хинидин и цинхонидин. У них были немного разные молекулярные структуры, и они не так эффективно боролись с малярией, как чистый хинин (но тем не менее продавались для этой цели). В тот же период два француза выделили стрихнин из бобов святого Игнатия (чилибухи), а другие химики нашли новые алкалоиды: кофеин в кофейных бобах и кодеин в опиуме.

Поставки хинина были ограничены и поэтому дороги. Хинное дерево по размеру походило на сливу с листьями, как у плюща. Его можно было найти только в Боливии и Перу. К 1852 году индийское правительство тратило более 7000 фунтов в год на кору хинного дерева и 25 000 фунтов на поставку чистого хинина. Ост-Индская компания тратила примерно 100 000 фунтов ежегодно. Очевидно, лекарство было предназначено не для лечения бедных, и все равно даже такие колоссальные расходы позволяли купить только 750 тонн коры, необходимой для британской армии в одной только Индии.

Великие европейские империалисты лихорадочно старались достать все больше хинина. Британия и Голландия организовывали дорогостоящие попытки вырастить хинное дерево в Индии и на Яве, англичане пробовали культивировать его в коммерческих целях в садах Кью. Первая миссия по посадке провалилась, потому что исследователи часто сажали семена в неправильном месте. Некоторые нажились на болезни, и самым печально известным из них стал Джон Саппингтон, который рекламировал «Таблетки Доктора Саппингтона» в долине Миссисипи, убедив местных священников звонить вечером в колокола, чтобы напоминать людям принимать их. Саппингтон сколотил капитал на одном из основных качеств хинина – его редкости – и добавлял в таблетки другие бесполезные вещества, чтобы увеличить запасы. В Лондоне и Париже цена коры составляла примерно 1 фунт за полкило, но, поскольку на лечение одного человека уходил почти килограмм коры, средство было доступно только состоятельным людям. Когда в 1840-х и 1850-х годах хинин понадобился для профилактики сотням тысяч, стало ясно, что он был самым необходимым лекарством в мире.

В своей комнате на Оксфорд-стрит Август Гофман разработал способ, как производить хинин в лаборатории. К его чести нужно сказать, что он в первую очередь был заинтересован не в прибыли от такого открытия. Ученый отметил, как нафта, которую он называл «прекрасным» углеводородом, получаемая в огромных количествах на производстве угольного газа, с помощью относительно простого процесса может быть превращена в кристаллизированный алкалоид, известный как «нафталидин». Эта субстанция, как оказалось, содержала 20 эквивалентов углерода, девять водорода и один азота.

В состав угольного газа входит более 200 различных химических соединений, хотя в 1850 году Гофману и его ученикам были известны только некоторые из них. Они включают углеводороды (среди которых нафталин, бензол и толуол) и соединения с кислородом (самые важные из которых – фенол и карболовая кислота).

Гофман верил, что, поскольку формула хинина отличалась от нафталидина только двумя дополнительными молекулами водорода и кислорода, можно получить лекарство из существующих компонентов, просто добавив воду. «Мы, конечно, не можем просто влить туда воду, – писал он, – но эксперимент может привести к успеху благодаря нахождению правильного процесса изменения».

Уильяму Перкину было всего одиннадцать лет, когда Гофман опубликовал свою теорию, но прочитал он ее, только когда поступил в Королевский колледж в 1853 году. Вскоре юноша понял важность этой мысли. «Я был достаточно амбициозным, чтобы захотеть поработать над этим исследованием», – вспоминал Перкин. И еще больше его мотивировало случайно высказанное спустя три года замечание Гофмана, что изобретение искусственного хинина теперь уже не за горами. Чего он не понимал, так это что видимая простота составляющих частей лекарства так тщательно прятала скрытую сложность его строения. «Удачный эксперимент», к которому стремился его ментор, не удалось провести, или, по крайней мере, все произошло не так, как он ожидал.

Глава 4

Рецепт

Она сказала, что сделает это, и, ей-богу, в четверг она так и поступила. Будучи первой женщиной-секретарем штата Миссури, Джуди Мориарти изменила цвет книги руководства штата на… мов.

Для тех, кто не знает, это нежный оттенок пурпурного.

«Мне нужен был цвет, который характеризует меня и делает заявление, – писала Мориарти, представляя новое руководство штата. – Это хороший вкус, и в нем много красоты».

Почтовое отправление в Сан-Луис, 1994 год

В первые месяцы 1856 года Гюстав Флобер начал писать «Мадам Бовари», Карл Бехштейн открыл фабрику фортепиано, в литейном цеху Уайтчепела набросали планы создания колокола Биг Бена, а королева Виктория учредила крест своего имени. Во время пасхальных каникул того года Август Гофман на короткое время вернулся в Германию, а Уильям Перкин – в свою лабораторию на верхнем этаже в лондонском Ист-Энде. Домашняя мастерская юноши состояла из маленького стола и нескольких полок для склянок. В камине он соорудил печку. Здесь не было проточной воды или доступа к газу, и освещали комнату только старые стеклянные спиртовые лампы. Это была лаборатория любителя, коллекция грязных колбочек и пробирок и базовых химикатов энтузиаста. В комнате стоял запах аммиака. Стол, за которым работал Перкин, был покрыт пятнами от пролитых на него результатов предыдущих экспериментов и, скорее всего, чернил. Его окружал интерьер из картин и первых фотографий, кувшинов и кружек и других домашних безделушек, которые казались такими же неуместными в лаборатории, как и хрупкие кристаллы соды в любом другом доме в этом наполненном дымом жилом районе. Неожиданное место для самых романтичных и важных мгновений химии.

Оглядываясь назад, Перкин описывал свои действия беззаботным тоном: «Я пытался превратить искусственную основу в естественный алкалоид хинина, но в ходе эксперимента вместо бесцветного хинина получился красноватый порошок. Желая объяснить этот результат, я выбрал другую основу более простого состава, то есть анилин, и в этом случае получил совершенно черную субстанцию. Ее я очистил и высушил, и в сочетании с винным спиртом она дала пурпурную краску».

В действительности открытие в то время одной якобы простой молекулы редко могло оказать сильное влияние на развитие науки и всей промышленности. Из комнаты в доме его отца открывался вид на корабли в лондонских доках, а также на железную дорогу Лондона и Блэкволла – вдохновляющая картина путешествий и прогресса. Но взгляд Перкина вдаль не показал ему будущего, он не увидел фабрик в Ланкашире в 300 километрах отсюда, которые скоро будет шуметь под аккомпанемент его изобретения.

Химия была простой и включала тогда популярный метод «добавления и вычитания»: найти соединение, которое похоже на то, что ученый пытается создать, в этом случае Перкин выбрал аллилтолуидин и использовал два стандартных процесса – дистилляцию и окисление, чтобы изменить эту формулу, добавив кислород и убрав водород (в форме воды). Это был наивный маневр.

Большинство химиков, особенно обученных Гофманом в Королевском колледже, выкинули бы красноватый порошок в мусорное ведро и начали все заново. Именно интуиция, любознательность и талант Перкина, свобода в лаборатории, где за ним никто не наблюдал, подтолкнули его продолжить эксперимент и проверить эффект этой процедуры на анилине. И благодаря своим умениям, анализируя полученный в результате черный продукт, он также смог отделить пять процентов вещества, что содержало краситель.

К тому времени как Перкин открыл цвет мов, уже тридцать лет было известно, что анилин связан с красящими веществами и реакциями, в результате которых образуется краситель. Жидкость была впервые открыта прусским химиком Отто Унфердорбеном в 1826 году как один из нескольких продуктов, выделенных благодаря дистилляции природного растительного индиго. Несколько лет спустя химик Фридлиб Рунге синтезировал его благодаря перегонки каменноугольной смолы и увидел, что в сочетании с хлорной известью получается голубой цвет. Но считалось, что у таких красителей нет практического применения. В маловероятном случае, если бы ученому показалось, что оттенок может быть полезен для окрашивания женского платья, он бы решил, что такие мелочи недостойны его звания.

Но Перкин с энтузиазмом отнесся к неожиданной находке. Химики ошибались каждый день, частично такова природа их работы. Но иногда ошибки уводили их в интересном направлении. Уильям покрыл шелковый платок своим красителем и восхитился новым оттенком. Он понял, что это красивый и яркий цвет, который не блекнет от стирки или долгого пребывания на солнце. Проблема заключалась в том, что делать дальше. «Показав краску нескольким друзьям, я получил советы подумать над производством в огромном масштабе».

Один из этих друзей – Артур Черч, с которым Перкин обсуждал якобы непреодолимую сложность получения более одного маленького стакана краски. Жидкий анилин было трудно синтезировать в большом количестве, и он был дорогим. Перкин никогда не был на фабрике и ничего не знал о производстве химикатов за пределами лаборатории. Он также не был знаком ни с кем из текстильной промышленности, к кому мог бы обратиться за советом.

И Перкин, и Черч знали, что их ментор не поддержит планы, не связанные напрямую с исследованием. Они решили не говорить Гофману о цвете мов, когда тот вернется из Германии, уж точно пока Уильям не уточнит его качества и не проведет дальнейшие эксперименты.

Для этого Перкин перебрался в более просторное помещение – домик в саду. Он взял в помощники своего брата Томаса, и вместе они произвели несколько партий пурпурного, с каждым разом становящегося все чище и концентрированнее. Через друга брата Уильям узнал имя уважаемого производителя краски в Шотландии и решил послать владельцу образец ткани. В середине июня он получил длинный ответ от человека по имени Роберт Пуллар, и тон письма был обнадеживающим.

«Если ваше открытие не сделает продукт слишком дорогим, то это точно самое стоящее, что обнаружили в последнее время. Этот цвет нужен во всех классах товаров, и его не могли сделать стойким для шелка, и только при больших затратах его можно было использовать на хлопчатобумажной ткани. Я включаю в письмо примеры лучших лиловых цветов на хлопке. Их производят только в одном месте в Великобритании, в Эндрюсе Манчестера, и они назначают за него любую цену, но производство небыстрое и не выдерживает испытания, как ваши образцы, и тускнеет на воздухе».

Пуллару было двадцать восемь лет, и позже его описал генеральный менеджер компании как человека с «умом, всегда направленным на поиски чего-то нового и лучшего». Его огромная фабрика по производству краски на Милл-стрит, в Перте, недавно получила королевское разрешение и гордо рекламировала себя как красильню шелка для королевы. Роберт Пуллар любил цитировать Фарадея: «Без эксперимента я ничто, пытайтесь, потому что кто знает, что возможно». Перкину повезло в выборе советника. Позже он узнал, что не все красильщики такие же прогрессивные или доброжелательные.

Пуллар объяснил юноше, что он не мог выставить цену за цвет, пока сам не проверит его в чане для краски. «Если хлопок или любая ткань, которую можно опустить в один галлон[21] вашей жидкости поглотит всю краску, то я скажу вам, что цена будет слишком высокой…» Если такое произойдет, то краска на один фунт[22] шелка или хлопчатобумажной ткани будет стоить примерно пять шиллингов – «слишком дорого для производителя».

Пуллар предложил Перкину любую помощь и сожалел, что не живет поближе к Лондону, чтобы встретиться с ним лично. «Мы всегда рады получить что-то новое, поскольку занимаемся крупным производством и товары нового цвета очень важны».

Перкин показал письмо Артуру Черчу, который подтолкнул его сразу же получить патент. Но проблема заключалась в возрасте Уильяма, поскольку патенты обычно выдавались только лицам старше двадцати одного года. Он узнал мнение адвоката, и ему сказали, что раз патент – подарок Короны, то возраст не должен иметь значение. Перкин заполнил прошение в конце августа 1856 года, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Но тут он начал гадать: что это ему принесет? Сколько стоит новый цвет?

Первая баночка с краской мовеин Перкина (Science Museum/Science & Society Picture Library)

Новые цвета случайно открывали еще с давних времен. Благодаря им появились одни из самых красивых мифов. Пастушья собака Геркулеса гуляла по берегу в Тире и укусила моллюска, окрасившего ее пасть в цвет свернувшейся крови. Его назвали королевским или тирским пурпуром. Он сделал Тир богатым примерно в 1500 году до нашей эры и веками оставался самым эксклюзивным натуральным красителем животного происхождения, который можно было купить за деньги. Это был показатель высоких достижений и несметного богатства, и он стал символизировать королевских особ и высшие инстанции юридической системы. В иудейской религии эту краску использовали для бахромы молитвенной шали, в армии пурпурные шерстяные нашивки означали чин. Это также был цвет корабля Клеопатры, а Юлий Цезарь объявил, что одежду такого оттенка будут носить только императоры и их семьи.

Пурпурный был ужасно дорогим. Моллюски Murex brandaris с итальянского побережья или Murex trunculus, впервые найденные в Финикии, тысячами очищались от слизи ради создания одной туники. Плиний описывал, как осенью и зимой моллюсков давили, засаливали на три дня и затем десять дней варили. Получившийся цвет напоминал «море, воздух и ясное небо». Это значило, что тирский пурпур являлся не одним отдельным оттенком, а богатым спектром от синего к черному. Процесс окрашивания менялся от порта к порту, и, чтобы добиться различных оттенков, в краску могли добавлять воду или мед.

Другим самым популярным натуральным красителем животного происхождения был кармин, или кошениль, красный цвет, получаемый из насекомых, живущих на кактусах. В Европу его привезли испанцы из Мексики (тогда Новой Испании) в шестнадцатом веке, и он широко использовался для окрашивания одежды, изготовления красок для живописи и намного позже как пищевой краситель. Но опять же для его производства требовались огромные количества сырья: примерно 17 000 высушенных насекомых для одной унции (менее 30 г) краски. Возможно, первую красильную английскую фабрику для кошенили основали в 1643 году в Боу, восточном Лондоне, и ярко-красный стал известен как «краска Боу». По описанию она походила на покрытую синяками плоть.

Растительные красители обычно были дешевле, а их запасы – больше. Во времена Перкина самыми распространенными были крапп-марена и индиго, древние красная и синяя краски, используемые для изготовления тканей и косметики. Крапп получали из корней 35 видов растений, произрастающих в Европе и Азии. Краситель нашли в тканях для обертывания мумий, его упоминает Геродот, и, скорее всего, это первая краска, которую использовали для камуфляжа. Александр Великий испачкал своих солдат красным, чтобы убедить персов, что они сильно пострадали в битве. В поэме «Детство человечества» (The Former Age) примерно 1374 года Джефри Чосер отображает идею изначальной невинности человека, когда

Никакой марены, куркумы или вайды красильщик не знал, А шерсть оставалась природного оттенка.

Индиго использовался не только как краска и пигмент, но и как сужающее поры косметическое средство, получаемое из листьев Индигоферы красильной, кустообразного растения, вымачиваемого в воде и потом подвергающегося отбиванию бамбуком, что помогало ускорить процесс окисления. Во время этого процесса жидкость меняла цвет с темно-зеленого на синий. А потом ее нагревали, фильтровали и превращали в пасту. До колонизации Америки ее чаще всего поставляли из Индии в высушенной форме, и древнее производство продержалось до времен Перкина, который мог видеть модные женские наряды такого цвета.

Существовало несколько других важных растительных красок: сафлор, синиль, шафран, фернамбук и куркума. Но даже они давали лишь ограниченный набор цветов, представляющий только красный, синий, желтый, коричневый и черный. Синиль, известная Плинию, обычно использовалась древними бриттами как краска для тела и лица. Она содержала такое же количество красящего вещества, как и индиго, хотя и получали ее из другого растения, и состояла примерно на одну десятую из красящего вещества.

На протяжении почти всего восемнадцатого века наибольшего прогресса в технологии окрашивания добивались во Франции, но в 1794–1818 годах американец по имени Эдвард Бэнкрофт, работавший в Лондоне, объявил о значительных достижениях. Он запатентовал три натуральных красителя, включая кору желтого дуба, и написал научный трактат о красильной промышленности на английском. Его «Экспериментальные исследования философии вечных цветов» соединяли в себе химические наблюдения и личные истории: американец отмечал, например, что его любимое пурпурное пальто почти не выцветало, хотя он носил вещь несколько недель. Бэнкрофт стал известен последующим поколениям и тем, что позже оказался двойным агентом во время Американской революции, работавшим как на британское правительство, так и на Бенджамина Франклина.

Процесс окраски тканей на протяжении веков почти не менялся, и самые умелые специалисты передавали сложные и засекреченные процедуры из поколения в поколение. Но в 1823 году в Нью-Йорке Уильям Патридж опубликовал «Практический трактат по окрашиванию шерсти, хлопка и шелка и производству плотной шерстяной ткани и казимира[23], включая более совершенные методы в Западной Англии». Тридцать лет они были стандартными инструкциями, в которых о самых популярных красках говорилось, как о секретах фокусника, и которые были представлены в виде кулинарных рецептов. Чтобы приготовить самый быстрый синий, например, нужен английский чан, содержащий «пять раз по сто двенадцать фунтов лучшей синили, пять фунтов умбро-краппа, немного корнелла и отрубей, отходы пшеницы, пять фунтов купороса и четверть сухой гашеной извести».

Тут были представлены детальные инструкции, как приготовить известь. Следуя указаниям, нужно разделить вайду на маленькие кусочки лопаткой и постепенно добавлять другие ингредиенты в воду, нагретую до 90,5 °C. Инструкции растянулись на несколько страниц. «Чан следует поставить примерно в четыре или пять часов днем, за ним нужно проследить и помешать содержимое в девять часов в тот же вечер», прежде чем дать ему остыть. На этом этапе в результате вы должны получить бутылочно-зеленый цвет. Красильщику рекомендовалось снова встать в пять утра и добавить немного извести или индиго, чтобы цвет стал светлее. Пузырьки, пленка и загустение укажут на хорошую ферментацию. Содержимое нужно снова вскипятить и охладить, еще раз вскипятить и охладить, добавить больше извести, и затем придет время опустить туда шерсть. Здесь все становилось сложнее. Вам нужно было два чана с синилью, один из которых простоял два месяца, а другой недолго, шерсть следует окунать в каждый по очереди. Температура краски должна оставаться в пределе 50–54 °C, потом ее нужно охладить за ночь и снова нагреть до 68–73 °C, опять добавить синиль, известь, отруби, крапп и индиго. Если вы умело управлялись с чанами, то должны красить 100 кг шерсти в неделю. А за шесть недель красильщик может получить 180 кг темно-синей шерсти, 90 – среднего оттенка, и столько же – очень светлого. Но этого можно добиться, только используя лучшие синиль и индиго. И тут появлялись проблемы: «Наверное, нет вещества менее стойкого, чем синиль», – заключил Патридж. Он советовал покупать только самые стойкие краски, поскольку «любая вариация может оказаться катастрофической для мастера, каким бы умелым он ни был, и станет просто разрушительной для неопытного новичка».

Как и в случае с хинной корой, поставка растительных красителей ограничивалась отдельными регионами, и ей мешали национальные попытки монополизировать производство. Производители одежды были вынуждены использовать цвета, доступные для красильни, тренды формировались не в зависимости от вкусов, а скорее от причуд войны и эффективности работы иностранных портов. Было понятно, что цвет, который для вас создадут где-то в лаборатории, да еще стойкий и чистый, будет очень дорого стоить.

Изначально Перкин назвал свою краску тирским пурпуром, чтобы поднять ее цену. Недоброжелатели, считавшие открытие незначительным, называли краситель пурпурной грязью. Главным среди них был Август Гофман, который после летних каникул узнал о новой краске ученика вместе с вызывающими беспокойство новостями о будущем его протеже. Они договорились встретиться, и Перкин рассказал Гофману, что подумывал начать коммерческое производство цвета мов. Он также отметил, что для этого ему потребуется покинуть Королевский химический колледж. «Это явно его раздосадовало, – вспоминал Перкин на встрече, устроенной в память о Гофмане в 1892 году. – [Он] пытался отговорить меня, и мне стало казаться, что, возможно, я делаю неправильный выбор, который может испортить мое будущее».

Шелковое платье, примерно 1862, окрашенное оригинальной анилиновой краской мов Перкина (Science Museum/Science & Society Picture Library)

Эти споры создали пропасть между ними – и, скорее всего, стали первой настоящей ссорой. «Наверное, Гофман считал, что это дело провалится, и ему было неприятно думать, что я поступлю так глупо и брошу научную работу ради такой цели, особенно учитывая, что мне было всего восемнадцать. Должен признаться, я очень боялся, что работа на производстве может помешать мне продолжить исследования…»[24]

Гофману и его коллегам было трудно представить, что человек, которого ждала блистательная научная карьера, может просто бросить ее в погоне за цветом. Химики случайно находили новые красители практически каждую неделю и также легко забывали о них, как о ненужных и не имеющих значения побочных эффектах их миссии. Кроме того, некоторые химики еще до пурпурного специально создавали искусственные цвета и видели, как хорошо те окрашивали шелк или шерсть, но не пытались производить их в коммерческих масштабах. Первый пример – пикриновая кислота Вульфа в 1771 году, полученная из индиго и азотной кислоты (она окрашивала шелк в ярко-желтый цвет), а в 1834 году Рунге использовал карболовую кислоту, чтобы создать аурин (красный цвет). Питтакал (темно-синий) получали из буковой смолы. Другие цвета способствовали появлению невероятных историй, не в последнюю очередь о мурексиде, который появился в небольших количествах на манчестерских красильных фабриках в 1850-х годах и, как говорилось, производился из экскрементов змей (а не из помета птиц, как было на самом деле). Но количества синтетических красителей, использующихся во времена Всемирной выставки 1851 года, было таким ничтожным, что не заслуживало упоминания в огромных сопроводительных отчетах.

А еще существовал ярко-красный цвет, созданный Перкином и Черчем за несколько месяцев до этого, который снова посчитали недостойным дальнейшего изучения. Пурпурный могли бы точно так же проигнорировать, если бы не поощрительное письмо Роберта Пуллара из Перта в конце 1856 года.

Масштаб красильной фабрики Пуллара впечатлил молодого человека, незнакомого с промышленностью. Присутствие ученых, однако, не было чем-то новым для подобных предприятий, и некоторые нанимали химиков, работающих с текстилем, начиная с 1815 года. В действительности открытие Перкина было сделано в то время, когда технический прогресс в красильной и печатной промышленности Британии позволял воспользоваться им. Уровень производства в текстильной промышленности рос с ранее невиданной скоростью. Экспорт ситца, например, увеличился в четыре раза в период между 1851 и 1857 годами с 6,5 до 27 миллионов. Количество людей, занятых в шелковой индустрии, увеличилось в два раза, до 150 000 человек, в период между 1846 и 1857 годами. На одном из многочисленных юбилеев в честь открытия Перкина химик С. Дж. Т. Кроншоу заявил на собрании Общества химической промышленности: «Если бы фея-крестная дала Перкину шанс выбрать точный момент для его открытия, он все равно не смог бы придумать более удачное время».

Это касалось не только состояния британской красильной промышленности. Перкину удалось открыть мов в тот момент только благодаря уровню развития химии. Он родился вскоре после того, как камберлендский химик Джон Дальтон создал теорию о том, что различные атомы соединяются между собой в определенных количествах, что привело к созданию химической формулы. Но Перкин проводил первые эксперименты во времена, когда многое еще оставалось неизвестным, так что его ошибка при синтезе хинина понятна. Родись ученый на двадцать лет позже, он бы понял, насколько бесполезен его эксперимент и тогда никогда бы случайно не получил мов. Джон Далтон внезапно умер за двенадцать лет до открытия Перкина, но все равно бы не смог восхититься его красотой: в 1794 году он стал первым человеком, описавшим дальтонизм на собственном примере.

Главная причина, по которой Август Гофман не мог разделить энтузиазм ученика касательно нового цвета, заключалась в том, что он не был удивлен этим открытием. Еще до приезда в Лондон он услышал предсказания Либиха, что из анилина будут создавать искусственные краски. Но его неодобрение корнями уходило в отношения между наукой и производством, в то время двумя мирами, разделенными нехваткой образования. В 1853 году лорд Лион Плейфер путешествовал по Германии и Франции по просьбе принца-консорта, чтобы рассказать о состоянии зарубежного научного и технического образования. Его выводы оказались печальными: великие университеты Европы уже установили крепкую связь между лабораторной работой и промышленностью, в то время как в Британии он увидел только «высокомерное уважение к практике и презрение к науке». Лорд решил, что виной всему сильная нехватка базового образования. Плейфер боялся того, как свободная торговля повлияет на Британию, предполагая, что, когда «сырье из одной страны станет доступным всем с небольшой разницей в цене, соревнование в сфере промышленности превратится в битву интеллекта».

Всемирная выставка 1851 года вдохновила на проведение множества лекций, спонсируемых Обществом искусств. И некоторые из них указывали на любопытную иронию: пока Британия сотрясала мир индустриальной мощью, она оставалась буквально единственной страной в Европе, которой недоставало четкой системы технического образования.

В тот же год в Манчестере открылся Колледж Оуэнса, и на празднике в честь этого события профессор химии Эдуард Франкленд предположил, что британская текстильная промышленность не готова к будущему. Ее превосходство в производстве смогут поддержать лишь крепкие связи с людьми науки. «Преимущество химии для химического промышленника, красильшика и ситцепечатника слишком очевидно, чтобы его комментировать, – говорил он. – Эти процессы не могут происходить без знания нашей науки, за исключением нескольких фирм… это знание часто слишком поверхностное, и его достаточно, чтобы предотвратить очевидные ошибки и катастрофические потери, но недостаточно, чтобы ухватиться за него и обратить себе на пользу множество ситуаций, постоянно возникающих в процессе производства».

Химическое общество, основанное в 1841 году, в которое входило несколько сотен человек из промышленного и научного мира, гордилось связью между ними. В 1853 году президент общества Фрэнк Добени с радостью проинформировал его членов, что исследование профессором Робертом Бунзеном извержений вулканов может быть использовано как «неоспоримое доказательство существования широкого спектра применения нашей работы». Спустя четыре года новый президент общества У. А. Миллер рассказал об открытии пурпурного цвета как о дальнейшем доказательстве пользы их знаний. «Один из наших членов, мистер Перкин, дал мне возможность предоставить вам результаты успешного применения абстрактной науки для практических целей». В то время он вряд ли мог предположить, что будет значить такое замечание.

В действительности до успешного производства краски все еще оставалось много месяцев, но даже когда это произошло, считавшие, будто интеллекту юного ученого можно было найти лучшее применение, не успокоились. Даже в 1862 году Гофман неохотно признавал открытие Перкина. В том же году посетив Всемирную выставку в Лондоне, он все еще высказывал пожелание, чтобы «усилия и время, потраченные на такую работу не сбили [Перкина] с пути научных исследований, для которого он показал себя весьма пригодным». Такое наивное отношение противоречило главной цели производства того времени: стремления к богатству.

Оглядываясь назад, мы видим, что Перкин тоже сомневался в своих коммерческих амбициях, но не из-за страха показаться жадным. Он решил рассматривать этот экскурс в индустрию как способ добиться цели, но писал своему другу Генриху Каро, что во время этого открытия «связь человека науки с производством считалась ниже его достоинства». Ученые, переступившие черту, считались изгоями, предателями своего предназначения. Перкин переживал, что, если его постигнет неудача, назад пути не будет. «Даже бедный Мэнсфилд, став промышленником, продал свои лабораторные инструменты (я купил у него весы), явно считая что дни его исследований закончились, – писал Перкин. – Общественное мнение и пример других заставляли меня бояться роли промышленника, потому что исследование было главной целью моей жизни, и я решил, что не сдамся, что бы ни выбрал».

В то время, однако, он держал свое желание при себе, и к нему относились с презрением. «Говорили, что своим примером я нанес вред науке и отвратил умы молодых людей от чистого служения ей. А также возможно, что какое-то время изучение химии привлекало других не совсем по научным причинам». Другими словами, открытие Перкина повлияло на всю природу научного исследования: впервые люди поняли, что изучение химии может сделать их богатыми.

Как получить пурпурный цвет: современный метод

Осторожно: бензин легко воспламеняется. Все работы, приводящие к испарению, должны происходить под вентиляционным колпаком (вытяжным устройством). Пожалуйста, не разводите открытое пламя в лаборатории. Утилизация всех химических отходов должна происходить согласно стандартным процедурам.

Вам понадобится:

2,3 мл воды в конической колбе объемом 5 мл, куда нужно добавить

52 микролитра анилина

60 микролитррв о-толуидина

122 мг п-толуидина

600 микролитров 2Н серной кислоты

Помешайте с помощью большой лопаточки, пока все реактивы не растворятся, медленно нагревайте, если необходимо. После полного растворения добавьте 30 мг дихромата калия в 160 микролитров воды.

Мешайте два часа. Вскоре после добавления K_2Cr_2O_7 раствор станет ярко-пурпурного цвета. В конце реакции используйте пипетку Пастера, чтобы убрать жидкость.

Перенесите твердый остаток в керамический фильтр с уже установленной бумагой для фильтрации. Фильтруйте с одновременным отсасыванием темную твердую массу, промывая ее дистиллированной водой, пока она не очистится. Сушите остатки в духовке при 110 °C 30 минут. Потом вымойте твердую массу петролейным эфиром, пока она не очистится. Сушите 10 минут при 110 °C.

Отмойте оставшееся твердое вещество 25 %-ным метаноловым/водным раствором, пока жидкость не станет чистой, будьте осторожны, чтобы не загрязнить продукт. Выпарите водянистый/спиртовой раствор, перелейте в коническую колбу объемом 5 мл, как только достигнете подходящего объема. Закончив испарение, добавьте 300 микролитров 100 %-ного метанола в оставшееся твердое вещество, потрясите, чтобы полностью растворить любой растворимый материал и используйте пипетку, чтобы перенести жидкость в чистую емкость объемом 3 мл. Осторожно выпарите жидкость в конической пробирке, пока ее объем не станет 30 микролитров или меньше. Когда объем раствора уменьшится, пурпурный цвет должен стать насыщеннее. Этот финальный раствор метанола содержит сам продукт – 2 мг мова.

Этого мало. Чтобы получить больше, вы можете попросить друзей или энтузиастов из химического класса провести тот же эксперимент и потом соедините вместе все растворы метанола, прежде чем выпарить их все вместе. В раствор можно опустить маленький кусочек хлопка, потом промыть водой и высушить. У вас получится красивый носовой платок. Раствора хватит на три небольших галстука-бабочки.

Как приготовить десерт Нессельроде: традиционный метод

Пудинг Нессельроде, замерзшая башня из каштанов, фруктов, заварного крема и сливок, – создание месье Муи, повара графа Карла Васильевича Нессельроде, русского государственного деятеля девятнадцатого века, больше всего известного благодаря его роли в создании Священного союза[25]. По некоторым утверждениям, пудинг появляется на одном приеме в романе Пруста «В поисках утраченного времени», но в наши дни его редко готовят, скорее всего, заботясь о здоровье.

Приготовление десерта Нессельроде описывалось как «мероприятие на два дня, не учитывая вечер, который нужно потратить на кожуру апельсина». Один день он проводит в морозильнике.

Вам понадобится (на шесть персон):

1/2 стакана пюре из каштанов

1/4 стакана замороженных вишен

1/2 стакана апельсиновых цукатов

1/2 стакана вина (Марсала)

1/2 стакана смородины и изюма без косточек

1 большая капля мараскино[26]

2 стакана взбитых сливок

заварной крем: 2 чашки молока, 5 яиц, 3/4 стакана сахара

Нарежьте цукаты и опустите в Марсалу. Вымочите смородину и изюм в теплой воде и высушите. Нагрейте молоко до кипения. Разбейте яйца, уберите белок, но желток положите в миску и добавьте сахар, энергично взбивайте, пока смесь не вспенится. Вылейте молоко в смесь в миске, а затем перенесите содержимое в кастрюлю. Периодически помешивайте и готовьте на слабом огне, пока заварной крем не загустеет, и тогда пропустите через сито. Смешайте вместе пюре из каштанов, мараскино и заварной крем, потом добавьте фрукты. Взбивайте крем, пока он не станет плотным, и добавьте его в смесь. Налейте в формочку, выложенную вощеной бумагой или хорошо смазанную маслом. Накройте фольгой и замораживайте весь день.

Это дорогое блюдо, но накормит много гостей на большой праздник. Для особого эффекта, например, на дне рождения или на празднике, где необходимо указать причину встречи, поверхность можно окрасить в мириады цветов. Попробуйте аннато, хинолиновый желтый, ирис-грин, цитрусовый красный № 2, E160C, E100, E150d и E129.

Глава 5

Препятствия и синтез

Патрик смешивал краски: нежно-темный мов, ярко-красный, насыщенный синий, бледно-яркий зеленый. Картины, стоило им только появиться в его голове, создавались быстро и внезапно. Я мысленно представляла их себе. Патрик всегда улыбался, словно извиняясь, и мы оба нервно смеялись. А потом его лицо снова становилось отстраненным, немного яростным, и он накидывался на холст.

Появилась квадратная голова и декоративная шпалера[27]. Разные лица, оттененные нежным мовом, существовали только мгновение, а потом их стирали. Я была очарована тем, как призраки уничтоженных форм продолжали существовать и создавать последующие версии, все более сложные и значительные.

Пурпурный – любимый цвет Патрика, не мой. Но мое воображение захватили тенистые полуглубины мова на холсте.

А. С. Байетт о портрете, созданном Патриком Хероном

Modern Painters, 1998 год

Насколько помнит Роберт Пуллар, Уильям Перкин прибыл в Перт, Шотландия, в начале зимы 1856 года и его не оставляло беспокойство. Он объяснил Пуллару, что сомневался в своем решении оставить уважаемый мир исследований ради коммерческой индустрии. Он не думал, что способен противостоять конкуренции в бизнесе, и его неуверенность приводила к более фундаментальным вопросам. Насколько ценен мов? Как красильщики отреагирует на коренное изменение способа получать цвет? Захочет ли кто-нибудь использовать новые методы окрашивания после работы с другими техниками на протяжении нескольких поколений? И, хотя мов успешно окрашивает шелк, почему эту новую краску намного сложнее нанести на хлопок?

Много лет спустя Лоренс Моррис перечислил в «Красильщике» (The Dyer) шесть препятствий на пути к будущему успеху Перкина – это был пугающий список для восемнадцатилетнего юноши. (1) Не было причин верить, что найдется капитал для такого предприятия. (2) Не было гарантий, что красильщики или ситцепечатники станут использовать эту краску, тем более в количестве, необходимом для оправдания постройки фабрики для ее производства. (3) Сырье, необходимое для создания красителя, являлось по большей части химикатами с различными примесями, доступ к которому ограничен. (4) Не было места для фабрики. (5) Методы применения нового цвета на большинстве видов текстиля все еще нужно было разработать. (6) И у Перкина не было опыта в том, чем он собирался заниматься. Во всех смыслах ему это было не по силам. Создать цвет – одно, дать его миру – совсем другое.

Чтобы подбодрить друг друга, Перкин и Роберт Пуллар провели примерно две недели за экспериментами и посещениями шотландских красильных фабрик. Результаты разочаровывали их. Мов не окрашивал хлопок без протравы (закрепителя, который позволял цвету «вгрызаться» в материал). В отличие от существующих красителей растительного происхождения пурпурный не был кислотным, и все существующие протравы в распоряжении Пуллара не смогли помочь закрепить синтетическую краску. На хлопке мов выцветал сразу после стирки. Консервативные ситцепечатники и технологи по окрашиванию, с которыми они встречались в Глазго, говорили бесцеремонно и бестактно. «Ах, в этот раз вы ошиблись, господин Роберт, – заметил один ситцепечатник во время их визита. – Думаете, что-то может заменить крапп?»

«Это был очень разочаровывающий день, – отмечал Перкин, когда его пессимистическое настроение еще сильнее испортилось. – Хотя цветом восхищались, ужасное «ЕСЛИ», касающееся цены, всегда выдвигалось на первое место». Он оценил, что не сможет поставлять очищенный твердый мов дешевле 3 долларов за унцию (менее 30 г) – и это во времена, когда унция платины стоила чуть больше 1 фунта. Проблема состояла в том, что для производства одной унции мова ему требовалось 400 фунтов (180 кг) угля.

Ему повезло, что мов стал самым насыщенным цветом, который когда-либо видели красильщики и ситцепечатники Шотландии. Во время одного эксперимента Перкин продемонстрировал, что он окрашивал воду в пропорции 1:630 000. «Однако ситцепечатники, которые попробовали это сделать, не проявили особого энтузиазма, – сделал заключение ученый, боясь, что начинает терять поддержку своего покровителя. – Даже месье Пуллар начал сомневаться, стоит ли строить завод для производства этого цвета».

Уильям вернулся в Лондон и получил интересное письмо от Августа Гофмана. Смирившись с тем, что теряет Перкина как ученика, Гофман понял, что теперь он может быть полезен как поставщик материала для исследований. «Мой дорогой мистер Перкин, – писал он. – Раз вы теперь производите анилин в достаточно больших масштабах, могли бы вы отдать мне кварту[28] или две. Конечно, я буду рад заплатить за него. Мне он очень необходим, и я был бы вам благодарен за быстрый ответ на это письмо». Неизвестно, что ответил Перкин. Но даже и без предположения Гофмана, ему самому едва хватало полученного анилина.

Вскоре после Рождества Перкин получил еще одно письмо, в этот раз с хорошими новостями. Роберт Пуллар нашел одного красильщика, который мог бы их поддержать. «Поскольку я не мог помочь [с применением мова] сам, – позже вспоминал Пуллар, – я представил сэра Уильяма другу, мистеру Киту из Бентал-Грин, самому крупному красильщику шелка в Лондоне того времени».

Томас Кит, который сделал красивую экспозицию шелка на Всемирной выставке в 1851 году, предложил Перкину две вещи, чего не смогли шотландские красильщики: веру и смелость. «Он верил в дело с самого начала», – сказал Пуллар. После того как Кит провел собственные эксперименты с мовом, Пуллар заметил, что эти новые оттенки «самые лучшие из виденных мной». Вскоре после этого Пуллар и Перкин независимо друг от друга открыли таниновую протраву, которую можно было применять к мову для закрепления на хлопке, отчего он становился неподвластен воде и свету. Пуллар снова написал юному химику, и в его словах чувствовался триумф: «Думаю, теперь вы точно решили продолжать. Судя по тому, что я видел, как мне кажется, нет сомнений в успехе». Но его оптимизм все еще был преждевременным.

«Мне не хватало времени, чтобы узнать все трудности строительства такого уникального завода, – писал Перкин через несколько лет после событий. – В действительности все это было в новинку». Первой проблемой стали финансы: похоже, что никто не горел желанием поддержать предприятие. Хотя у Уильяма не было опыта на финансовом рынке, его друзья постарше также не смогли найти капитал для начала дела, которое инвесторы считали «легкомысленным» и «ненужным». Но после нескольких месяцев отказов отец Перкина решил сам заняться предприятием. «Хотя отец разочаровался, когда я стал химиком, – вспоминал его сын, – [он] тем не менее так верил мне, что благородно рискнул большей частью своих накоплений после целой жизни работы в крупной индустрии, чтобы построить завод и начать производство…» Старший брат Уильяма Томас Дикс Перкин также бросил занятия по архитектуре, чтобы помочь в постройке завода, и втроем, теперь став предприятием «Перкин и Сыновья» – они принялись искать подходящее место. Здесь тоже скрывались проблемы, и изначальный план найти землю в Ист-Энде потерпел крах из-за их амбиций. Они искали огромное свободное пространство с хорошим доступом к воде и потенциалом к расширению, куда было бы легко добираться. Они столкнулись с сопротивлением местных градостроительных органов, которые волновались из-за опасности химических работ. Газеты полнились историями о ядовитых газах и отравленных ручьях. Капитал Перкинов составлял примерно 6000 фунтов, и им пришлось двигаться на север, все дальше и дальше от дома.

Их раздражение отразилось в письме Джона Пуллара, брата Роберта, Уильяму Перкину в мае 1857 года. Джон Пуллар также работал в красильной промышленности в Бридж-оф-Элан, на одной из фабрик, которую Перкин посещал в поездке по Шотландии. «Я заметил, что вы еще не подожгли Темзу», – писал Пуллар. В этой фразе чувствуется определенная горечь, поскольку красильную фабрику Пулларов только что почти разрушил пожар. («Если бы ветер дул сильнее, – отмечал Пуллар, – скорее всего, вся наша фабрика и оборудование, созданные с таким трудом и за такие деньги, были бы уничтожены».) Пуллар с сожалением узнал, что Перкину пока что мешают получить землю для завода. «Я искренне надеюсь, что вы вскоре найдете подходящую территорию на разумных условиях – но боюсь, что вам действительно придется искать ее рядом с Манчестером, или Глазго, или другим местом, где химический завод не станет таким уж бичом, как для отсталых жителей вблизи столицы».

le bon ton: иллюстрация моды

В письме Пуллару Перкин рассказал ему, что Томас Кит спросил подруг, что те думают о цвете мов, и их реакция была бурной. Пуллар, возможно, недооценил аудиторию. «Я рад услышать, что энтузиазм по поводу вашего цвета зародился в самом могущественном классе сообщества – дамах. Если им что-то нужно и вы можете это поставить, то слава и доход вам обеспечены».

Всего неделю спустя после прибытия письма «Перкин и Сыновья» наконец нашли подходящее место, но это была незнакомая им территория – Гринфорд-Грин рядом с Харроу, к северо-западу от Лондона в Мидлэссексе. Этот луг неподалеку от канала Гранд-Джанкшен размером примерно шесть акров предоставлял достаточно пространства для развития. Но это было скромное место для планирования революции цвета.

Перкины нашли его благодаря рекламе, данной женщиной по имени Ханна Харрис, унаследовавшей землю от покойного мужа Эмброуза, владельца таверны «Черная лошадь», которая стояла на краю территории. Миссис Харрис поставила только одно условие для продажи земли: здесь не должны строить ни одного другого паба.

Отец Уильяма Перкина начал строительство в конце июня 1857 года, и эти работы продолжались шесть месяцев. Перкины подсчитали, что производство мова потребует семь маленьких и низких зданий, три для самого производства и другие для хранения материалов, места для офисов, персонала и лаборатории. Во время строительства семья переехала из Шедвелла во временный дом неподалеку от купленной территории, где в маленькой прачечной юный ученый установил химическое оборудование и провел несколько новых экспериментов с искусственным синтезом различных кислот. Он описал эти домашние труды как «очень сложные и болезненные», а из-за плохой вентиляции ему часто приходилось бросать работу, надышавшись испарениями.

Луг часто затапливался, когда находящийся рядом ручей выходил из берегов, но в целом вода сослужила им хорошую службу. Ее было достаточно для производства, а по соседнему каналу плавали баржи, которые, как они надеялись, смогут вскоре перевозить сухую краску мов в модные текстильные фабрики в Лондоне, а затем и на континент.

На протяжении всего строительства Уильям Перкин путешествовал по стране в поисках подходящих материалов. Поскольку никто раньше не работал с анилином в таких масштабах, он решил, что придется делать это самому. Изначально юноша надеялся, что сможет получить необходимое количество методом, приведшим к его открытию, но пришел к выводу, что это будет слишком дорого (из многих тонн сырья получалось очень мало вещества), к тому же процедура была слишком сложной, чтобы проводить ее в больших масштабах. Он решил делать анилин из нитробензола, полученного из каменноугольной смолы, хотя и здесь скрывались трудности.

«Бензол в это время производился только в ограниченном количестве, поскольку мало для чего использовался», – отметил он. Поискав немного, химик заказал основное количество у химического завода в Глазго по 5 шиллингов за галлон. «Начиная это предприятие, было совершенно необходимо действовать осторожно, – говорил Перкин, – поскольку большая часть операций требовала новых видов оборудования». Таким образом, он и его брат были вынуждены спроектировать собственные аппараты, и первые модели были примитивными и легковоспламеняемыми. Одна из иллюстраций ученого показывает чугунный цилиндр, вмещающий в себя до 40 галлонов жидкости, с инструментом для размешивания на одном конце и крышкой, закрепленной перекладиной, на другом. Две трубки, встроенные в крышку, впускали бензол и серную кислоту и выводили нитрозные пары. Что важно, дизайн оборудования Перкина оставался главной чертой европейских красильных фабрик в течение следующих восьмидесяти лет. «Нитрирование бензола, конечно, небезопасный процесс, – отмечал Лоренс Моррис, – и в те первые пробные этапы производства просто чудо, что Перкин не взорвал себя и Гринфорд-Грин».

Меньше чем через шесть месяцев после начала строительства завода, анилиновый пурпур окрашивал шелк на фабриках Томаса Кита.

В 1858 году Перкин совместил поездку в Лидс с посещением ежегодного собрания Британской ассоциации. Во время открытия президент Ричард Оуэн рассказал о большом изменении в мире химиков. Современная химия была на пороге невообразимого прогресса. «Кто может видеть границы власти человечества, которое наконец может использовать синтез? – спросил он. – Естественные процессы уже можно выгодно заменить искусственными, создавая несколько органических соединений… Невозможно предвидеть размах, с которым химия может превзойти нынешние жизненно важные природные источники в производстве необходимого».

Несколько часов спустя Уильям Перкин произнес речь «О пурпурной краске из каменноугольной смолы», в этой лекции он проиллюстрировал примеры своей работы. Ученый показал шелк и затем моток шерсти и рассказал, как это получилось. Собравшиеся ученые объявили, что их очаровало производство и они влюбились в продукт.

Год спустя на новогоднем собрании Перкин обратился к Обществу искусств. Он поведал о мове: «Теперь я расскажу, как он получился». Процесс был явно сложным и мог бы показаться таким даже, когда его разбили на простые составляющие для высокочтимой аудитории. На процедуру, по словам Перкина, уходит два дня. В процессе соединяются анилин, серная кислота и бихромат калия, в результате чего получается черный раствор, который фильтруют до угольно-черного порошка. В нем, помимо мова, содержатся различные примеси, и самое сильное беспокойство вызывала коричневая вязкая субстанция, которую нужно убрать нафтой и метиловым спиртом. Перкину снова пришлось создать специальный аппарат для этого процесса, и у него были определенные проблемы с материалом для герметизации швов и стыков: «Трудно описать уровень сложности и раздражения, вызванные ими».

Субстанция, которую он наконец получал, помещалась в аппарат для перегонки, где дистиллировался спирт. Оставшаяся жидкость фильтровалась, вымытая едкой щелочью или водой, и высушивалась на другом фильтре. В результате получалась очень темная паста цвета мов. Перкин потом представил аудитории на доске список субстанцией, иллюстрируя, сколько угля требовалось для создания такого небольшого количества красителя. Список начинался с 100 фунтов (45 кг) угля, из которого получали 10 фунтов 10 унций (4,8 кг) каменноугольной смолы, 8 1/2 унции (240 г) каменноугольной нафты, 2 1/4 унции (63 г) анилина и только 1/4 унции (7 г) мова.

Перкин утверждал, что один фунт (450 г) мова мог окрасить 200 фунтов (90 кг) хлопка. Затем он вытащил большую бутылку, известную как оплетенная бутыль. Он сказал, что в ней девять галлонов (34 л) воды. Перкин кинул туда одну крупинку мова и подсветил потрясающий результат магниевой лампой: весь сосуд окрасился в лилово-розовый за четыре секунды. Понятно, что в этих измерениях учитывалось, что один галлон воды содержит 70 000 крупинок и что в бутыли содержится 630 000 крупинок. «Этот раствор, – сделал заключение химик, – имеет концентрацию мова в воде 1:630 000». Он сел под громкие аплодисменты.

Перкин привык к такой реакции, поскольку проводил эту демонстрацию множество раз во время путешествий. Чего он не сказал, так это, что раньше его образцы, показанные ситцепечатникам, встречали презрением. «Особенно это не вызывало энтузиазм у красильщиков ситца», – позже писал ученый. Их ответ погружал его в «легкое уныние», и его потрясла способность этих людей быстро отмахнуться от новой возможности. Он отметил, что их реакция не особо отличалась от ответов шотландских красильщиков, к которым он приходил два года назад, до того как бросил Королевский колледж, и до того как отец вложил все свои сбережения в фабрику.

И в то же время он столкнулся с плохими новостями. Он узнал, что не смог получить французский патент на создание мова, потому что не подал заявку через шесть месяцев после британского патента. Вскоре он узнал, что по крайней мере одна фабрика в Лионе скопировала процесс и производила похожий цвет.

Несколько недель в начале 1858 года семья Перкина пребывала в унынии. Уильям гадал, не был ли Август Гофман все это время прав: действительно ли он отказывался от великолепной карьеры? Несмотря на эти сомнения, юноша работал восемнадцать часов в день, совершенствуя фабрику, снижая количество взрывов, улучшая методы производства, пытаясь заинтересовать британских красильщиков простым изобретением. И тут произошли два события, которые изменили его жизнь. Королева Виктория надела платье цвета мов на свадьбу дочери, а императрица Евгения, самая влиятельная женщина в мире моды, решила, что пурпурный подходит под цвет ее глаз.

Глава 6

Корь цвета мов

Древние рыцари ломали друг другу ребра и пускали кровь, с радостью умирая среди искореженной брони, чтобы цвета их дам все еще развевались на шлеме или покрывались кровью, струящейся из ран в сердце, но вы, мистер Перкин, [цитата] удачливее их. Ваши ребра не сломаны, череп цел, и вы можете гулять по Риджент-стрит и бродить по паркам, видя цвет вашего сердца на каждой красивой головке и вокруг щек!

Журнал All the year round, сентябрь 1859 года

Особая любовь к цвету начала захватывать Париж во второй половине 1857 года и добралась до Лондона на следующий год. Этим цветом был мов, этим словом по-французски называлась обычная мальва лесная. Как и в случае со многими другими популярными вещами, императрица Евгения задавала моду. Император Наполеон III, легко опьяняемый великолепием и показухой, женился на 26-летней Евгении де Монтихо в 1853 году, и вместе они изо всех сил пытались избавиться от неряшливой бережливости Второй империи[29] и восстановить блеск двора. Император был великим лидером, подающим пример во всем, и он поощрял супругу в продвижении торговли – она носила тяжелые лионские шелка и роскошные парижские наряды.

Ее особо не нужно было поощрять. Собственный изысканный вкус в моде и завидное богатство делали ее целью любого дизайнера и придворных листовок. Это совпало с публикацией нескольких новых женских журналов, посвященных кулинарии и одежде, где каждый стежок на одежде Евгении описывался с энтузиазмом. В британском «Домашнем журнале англичанки» (The English woman’s domestic magazine), основанном в 1852 году Самюэлем Битоном, были представлены раскрашенные от руки гравюры. И редакция заботилась о том, чтобы тренды Европы вскоре стали известны в Лондоне, Норидже и Эдинбурге (жена Битона Изабелла опубликовала книгу «Ведение домашнего хозяйства» в 1859 году в дополнение к журналу).

Особая любовь Евгении к цвету мов была отмечена The Illustrated London News в конце 1857 года. И возможно, на ее предпочтение повлиял выбор платья английской королевы для свадьбы ее дочери принцессы Виктории с принцем Фридрихом Вильгельмом в январе 1858 года. Наполеон и Евгения навестили королеву и принца Альберта в Лондоне в 1854 году. Во время их визита монархиня организовала встречу Евгении с ее дизайнером Чарльзом Кридом. Но к тому времени как Виктория и Альберт с ответным визитом посетили императора и императрицу по случаю открытия Парижской выставки, наряд Виктории считался немодным, и возможно, что теперь она обратилась к Евгении за советом.

Рассказывая о королевской свадьбе, The Illustrated London News писали, что «шлейф и платье Ее Величества были сшиты из насыщенного мова (сиреневого) бархата, украшенного тремя рядами кружев, на корсете сверкали бриллианты и знаменитая брошь с Кохинуром[30], нижняя юбка, старинный муар[31] цвета мов и серебра, с оборками из хонитонского кружева, головной убор – королевская диадема и жемчуг».

Три месяца спустя журнал отметил, что «цвет мов сейчас на пике моды, и ему благоволит сама Ее Величество… на последнем приеме шлейф Ее Величества был из бархата цвета мов. Это уникальный оттенок сиреневого. Он гармонично сочетается с черным или серым».

Punch, что вполне понятно, постарался раскритиковать этот новый тренд. Журнал питал особое недоверие к модным вещам, а тем более французским, и умудрился разобраться с ними в колонке под названием «Императрица Франции и моды» («Imperatrice de la France et de la mode»). Мир был обязан жене Луи Наполеона за «насыщенный и красивый цвет, который модистики и Манталлини[32] обожали называть мов… Мы спрашиваем дам, самых непредвзятых судей в сложном искусстве личного украшения, могут ли они показать пальчиком на другую императрицу, чьим эдиктам так же радостно следуют миллионы миллионов подданных».

Изначально увлечение этим цветом мало чем помогло Уильяму Перкину. Краситель появился не из анилиновой пасты, а из французских запасов мурексида и пурпурных красок, полученных из различных видов лишайника. Краска из лишайника была яркой, и, как и пурпурный Перкина, ее можно было получить в нескольких оттенках с разной устойчивостью. Джеймс Напье писал в «Справочнике по искусству окрашивания», изданном в 1853 году в Глазго, что «если бы этот цвет можно было получать в постоянном составе и закреплять на хлопке, его ценность была бы неоспорима».

Краска из лишайника по большей части производилась в Лионе фирмой «Гинон, Марнас и Бонне», компанией, которая изначально делала стойкий желтый из пикриновой кислоты. Сначала он применялся только для окрашивания шелка и шерсти, но к 1857 году был найден закрепитель хлопка, и востребованность краски превысила возможности производителя. Этот факт не упустили соперники Гинона, и в январе 1858 года представители красильной фабрики «Братья Ренар» и нескольких других конкурирующих фирм отправились из Лиона в патентный офис Лондона в надежде узнать метод юного химика, связанный с анилином. Они также встретились с Перкином в Гринфорд-Грин, где их ожидал холодный прием.

В попытке сохранить монополию ученый быстро подготовил запрос во французский патентный офис и отправился в Париж в апреле 1858 года, чтобы закончить процесс. Здесь ему сказали, что заявление не может быть рассмотрено, потому что он прождал больше 20 месяцев после регистрации в Лондоне, а, согласно правилам, промежуток времени не должен превышать полгода. Как ни странно, скоро это сыграло Перкину на руку.

Доктор Крейс-Калверт, профессор химии в Манчестерском королевском институте, уже и так сделал процесс приготовления анилиновой каменноугольной краски достоянием общественности, когда произнес речь на встрече Общества искусств в Лондоне в феврале 1858 года. После публикации его речи несколько французских красильных фабрик ухватились за нее и сами начали проводить эксперименты с анилином. Раньше у других компаний не получалось производить пурпурную краску тем же методом, что «Гинон, Марнас и Бонне» (фирма, запатентовавшая процесс во Франции и в Англии), поэтому сейчас они из необходимости обратились к синтезу. И узнали, решив множество проблем, которые мешали «Перкину и Сыновьям», что полученный цвет намного ярче и более стойкий к воздействию света и воды, чем что-либо еще. К середине 1859 года компании «Александр Франк и K°» и «Монне и Дюри» производили красивейший и очень популярный пурпур. Иронично, что их цвет часто называли перкиновским пурпурным, анилиновым пурпурным или гармалином и что «Перкин и Сыновья» вскоре приняли французское название мов для оттенка их цвета. В Германии он назывался анилиновым сиреневым. В статьях в научных журналах химик обозначал свой цвет как «мовеин».

В каком-то смысле Уильяму Перкину нравилось название «мов» из-за его связи с французской высокой модой. Как он писал коллеге Рафаэлю Мельдоле, «ситцепечатники в Англии и Шотландии не выказали интереса, пока не появились французские образцы». Таким образом, спрос на мов стимулировался конкуренцией за границей, но наличие британского патента обеспечивало ему награду в том случае, если страсть к нему охватит и Англию.

И все же успех еще не был полным. Когда его цвет начал трогать сердца с другой стороны Ла-Манша, Перкин проводил время, разъезжая по ситценабивным фабрикам в Глазго, Брадфорде, Лидсе, Манчестере и Хаддерсфилде. Даже тех, кого впечатлили скорость процесса производства и насыщенность цвета, нужно было учить, как его делать. «Красильщики в те дни умели работать только с веществами растительного происхождения и не знали, как применять базовые красители, такие как мов… Мне пришлось в какой-то степени стать красильщиком и ситцепечатником», – объяснял Перкин. Таким образом, в возрасте двадцати одного года Уильям оставил фабрику и лабораторию на несколько недель, чтобы стать одним из первых «сотрудников службы технической поддержки» и экспертом на рабочем месте, а также ремонтником в гигантской индустрии, которая только недавно еще была для него темным лесом.

Так он решил несколько оставшихся дилемм, касающихся мова – как лучше всего применять его на ситце и бумаге. Перкин нашел несколько новых закрепителей, которые принесли пользу всему производству. Когда ситце- и хлопкопечатники жаловались на неравномерность нанесения цвета на ткани, химик показал им новый метод производства красителей для равномерного нанесения вещества с помощью красильных ванн и свинцового мыла – таким образом мыльные ванны постепенно стали еще одним стандартным процессом окрашивания в Европе. К середине 1859 года его красильная паста и концентрированный раствор мова поставлялся в больших количествах не только Томасу Киту из Бентал Грин, но также шотландскому ситцепечатнику «Джеймсу Блэку и K°» в Дальмонак, Дамбартоншир, вскоре на него повысится спрос и в Лидсе, Манчестере и Брадфорде. По словам Перкина, «они громко требовали его».

Красильщик из Глазго, который привык к традиционным методам и сомневался, что что-то может занять место натурального краппа[33], спросил тогда Роберта Пуллара: «Почему вы решили, что это нечто хорошее?»

Тот ответил: «Я проверил его и убедился сам, что это нечто хорошее».

«Хм, – заметил красильщик, – наверное, вы решили, что я идиот».

Вскоре успех мов стал предметом сатиры. В пантомиме «Друри-Лейн»[34] один персонаж отметил, что теперь даже полицейские говорили людям «надеть мов» (викторианцы чаще всего произносили его как «морв»). Некоторые повеселились из-за ошибки в газетной заметке в июле 1859 года: «Найден 30-го в конце месяца красивый дамский зонтик, оставлен двумя леди, цвета мов, внутри отделан белым, можно забрать на складе канцтоваров Артура…» Тогда это слово впервые появилось в The Times.

В следующем месяце Punch написало Лондон в тисках кори цвета мов, болезни, «распространяющейся так быстро, что пришло время подумать, как ее можно остановить». В журнале отметили, что врачи спорят из-за симптомов и причины. «Многие считают, что болезнь английская, и, судя по влиянию на мозг, ее нужно рассматривать как легкую форму безумия. Другие ученые, однако, включая доктора Панча, скорее видят в ней некую эпидемию и приписывают ее появление Франции. Хотя эта болезнь точно влияет на разум, сильнее всего она поражает тело».

Punch описал заболевание как заразное. Оно начинается с резкого появления «кореподобной сыпи» и заканчивается тем, что все тело становится розовато-лилового цвета. Отмечалось, что сильнее всего от нее страдают женщины, поскольку любые симптомы у мужчин обычно лечатся «хорошей долей насмешки».

Самый полный и доброжелательный отчет об этом цвете появился в сентябре 1859 года в All the year round, новом еженедельном журнале. Этим изданием управлял Чарльз Диккенс, и частично текст был написан именно им. Журнал, преемник еженедельника Household Words, содержал серийные выпуски «Повести о двух городах». Автор статьи под названием «Пурпурный Перкина», посвященной химику, не указан, но он явно имел классическое образование[35].

«Пусть другие воздают хвалу Гектору и Агамемнону, я буду воспевать Перкина, изобретателя нового пурпурного». На фоне цвета, «который торговцы из глупости называют мов», тирский пурпурный кажется «прирученным, тусклым и приземленным». А также пурпурный Перкина был намного лучше французского варианта, который «жилетками пачкал рубашки, перчатками – руки».

Автор верил, что современная химия имеет несколько целей, включая медицинские исследования, но пока что самой значимой была торговля. «И из всех открытий в коммерческой химии достижение мистера Перкина – одно из самых великих и гениальных… Алхимики древности проводили дни и ночи в поисках золота и так и не нашли магию Протея, хотя гонялись за ним через все газы и металлы. Если бы они действительно это сделали, мы сомневаемся, что открытие было бы таким же полезным, как и пурпурный Перкина… Изобретение, которое приносит пользу торговле, для человека лучше, чем нахождение золотой жилы. В действительности это, как и пурпур Перкина, – ключ к золотой жиле других».

Как отмечалось, юный химик не был похож на других изобретателей, потому что скоро он станет состоятельным. К другим, как подмечал автор, «слава приходит, но, когда должны поступить деньги, появляются проблема, разочарование, упадок». Но ученый сохранял английский патент, и таким образом новый цвет нужно было покупать напрямую у него. «Персидский шах, предложивший огромную награду открывателю нового удовольствия, которое он не считал новым грехом, утопил бы мистера Перкина в бриллиантах. Он бы засыпал его золотом или воздвиг в его честь золотые статуи».

Размах увлечения мовом подробно задокументирован: было невозможно зайти в богатые районы Лондона и не подумать, что у вас что-то не так с глазами.

Кто-то мог бы решить, что столица Великобритании занята выборами и эти пурпурные ленточки – синоним лозунгов «Перкин навсегда!» и «Перкин и английская конституция!». Окна на Оксфорд-стрит были украшены рулонами цвета этого яркого экстракта каменноугольной смолы… О мистер Перкин, спасибо вам, что вытащили из угольной шахты эти драгоценные жилы и полоски, и ленты пурпура на летних платьях, которые, развеваясь в буре франжипани[36], очаровывают нас на улицах Вест-Энда, заманивая глупых холостяков внезапными предложениями и мечтами о любви и деревенском каравае.

Глядя из окна, я вижу апофеоз пурпура Перкина: пурпурные руки машут из открытых карет, пурпурные руки пожимают у дверей на улицах, пурпурные руки угрожают друг другу с противоположных сторон дороги, платья в пурпурную полоску усаживаются в ландо[37], забивают кэбы, набиваются в пароходы, наполняют железнодорожные станции – все летят в деревню, как мигрирующие птицы пурпурного Рая.

Мов оставался настоящей одержимостью до 1861 года, и его распространенность поддерживалась другим преобладающим безумием тех дней – кринолином. Кринолин, огромная объемная железная клетка, которая сначала пронеслась по улицам Лондона и Парижа в конце 1856 года, стала отличной рекламой для любого нового цвета: вы просто не могли пропустить его.

И наконец, часть успеха можно приписать самому выдающемуся английскому придворному тех дней – Чарльзу Уорту. Уорт родился в Линкольншире, поработал какое-то время на «Свон и Эдгар» и переехал в Париж в 1840-х годов. Его дизайны для ведущих модных домов «Гагелин» и «Опигез» и позже для собственной фирмы «Уорт и Боберг» помогли ему связаться с несколькими королевскими семьями, включая императрицу Евгению. Поговаривали, что сама монархиня изобрела кринолин, чтобы скрыть беременность, но скорее всего, Уорт придумал платье с помощью своего английского коллеги. Кринолин считали первым продуктом эры машин, использованным для создания женских платьев, массивная стальная структура отражала славу Хрустального дворца и монументальных новых мостов. Многие из них создавались на недавно импортированных американских швейных машинах. В 1859 году говорили, что Шеффилд производил стальную проволоку для полмиллиона кринолинов каждую неделю.

Уорт возвысил пошив платьев до уровня дизайна одежды, соединяя новый математический подход со вкусом к причудливости. Теперь он окутывал женщин в олицетворение викторианской моды. Огромная структура кринолина, походящая на птичью клетку, исключила необходимость в юбках с конским волосом, которые удерживали увеличивающиеся в размерах платья с начала десятилетия. Это касалось только популярных платьев, но кринолин стал причиной многих смертей. Его было удобно носить – женщинам нравилось думать, что они плывут как облака, но он был ужасно громоздким, особенно в период растущей общественной мобильности и популярности путешествий на поездах. Мадам Каретт, придворная императрицы Евгении язвительно описывала свое платье так: «Требуется настоящее искусство, чтобы удержать стальные обручи на месте, когда сидишь в нем… При желании путешествовать, лежать, играть с детьми или просто пожимать руки и идти рядом с кем-то возникали проблемы, для решения которых требовалась любовь и добрая воля. Наступило время, когда кринолины постепенно вышли из моды и мужчина мог предложить даме руку, если хотел составить ей компанию».

Перкин и его лаборанты: 1870 (Science Museum/ Science & Society Picture Library)

Поступали отчеты о женщинах, которых поглотило пламя после того, как их платье загорелось от открытого очага, а старшая дочь королевы обожгла руку, проходя мимо свечи. Худший инцидент произошел в соборе в Сантьяго, где около двух тысяч женщин получили ожоги, когда огонь перешел с занавесок на их платья. Платье также несло и другие угрозы для здоровья. Журнал Once a week опубликовал статью «Платье и его жертвы». В ней женщин предупреждали о большом риске, связанном со здоровьем. «Любой опытный врач может рассказать о распространении ревматизма с тех пор, как женщины начать носить одежду, находящуюся на расстоянии от их конечностей из-за прутьев и обручей…»

В 1859 году императрица Евгения, как известно, объявила, что она отказалась от кринолина, но новости не сильно повлияли на его популярность, которая постепенно снижалась в течение пяти лет. Для Уильяма Перкина и текстильной промышленности было важно то, что платья нравились всем классам и вскоре они стали не просто слоем шелка или тюля, но изысканным произведением из нескольких ступенчатых слоев дополнительных рюшек и оборок. В 1859 году, когда платье достигло самого большого объема и состояло, наверное, из четырех юбок и огромного количества отделочного материала, на его создание уходили сотни метров окрашенного материала. Красильщики не могли поверить в свою удачу: их заказы росли не только из-за огромного спроса на материал для платьев, но и от потрясающего эффекта открытых лодыжек и последующего желания получить цветные чулки и нижние юбки.

К 1860 году «Перкин и Сыновья» получали огромные заказы из Штутгарта, Амстердама и Гонконга. Изначально цены были высокими – Перкин получил 6 фунтов за каждый литр раствора мова, который тогда разбавляли десять раз – и он быстро стал богатым. Уильям начал получать награды из-за границы за свои заслуги. В 1859 году ему прислали сертификат «Промышленного общества Мюлуз» (Societe Industrielle de Mulhouse), которое, как когда-то считалось, было единственным производителем новых красок в мире. К сертификату прилагалась серебряная медаль и письмо от Даниеля Дольфуса, секретаря общества, который хвалил оттенок, уже получивший широкое применение и «который, судя по всему, обещает на этом не остановиться».

Что он обещал, так это новый взгляд на мир. Несколько месяцев спустя Перкин обнаружил, что его метод производства мова копировали по всей Европе и использовали для создания других цветов, чтобы удовлетворить запросы модниц. Особенно большой спрос был на новые коллекции платьев для прогулок и спортивных женских костюмов для крокета[38] и тенниса. Мов и другие анилиновые краски, на создание которых вдохновил Перкин, совпадали с новыми направлениями в моде так, что даже самые амбициозные красильщики и представить себе не могли. Неудивительно, что «Punch» и другие традиционалисты противились этому: они стали свидетелями первого этапа появления независимых покупателей-женщин.

Уже через два года после изобретения Перкина складывалось впечатление, что все пытались попробовать заняться красильным производством. Производство показало викторианским химикам их возможности, и теперь казалось, что все возможно. Восемнадцатилетний парень создал новый оттенок для женских шалей, и вся сила химических амбиций прорвалась наружу. И конечно, на этом можно было заработать много денег или потерять состояние, а также погрязнуть в судебных тяжбах.

Всего через два года после безумного увлечения пурпурным в Париже и Лондоне его создатель признал, что лучшие дни цвета, скорее всего, уже в прошлом. Теперь люди хотели фуксию Вергина, коричневый Бисмарка, желтый Мартиуса, красный Магдала, синий Никольсона и фиолетовый Гофмана.

Из манхэттенского офиса Дона Видлера открывается отличный вид, но его хозяин уже привык к этому. В середине ноября 1999 года его больше волновала возможность продажи товаров. Видлер, доброжелательный мужчина сорока лет, снял с вешалки около стола розовую футболку. «Это от Banana Republic, – сказал он, – совсем новая и уже в магазинах, одежда, которую можно стирать и сушить в машинке. Она есть у Banana Republic, и Liz Clairborne, британского Next, Diesel, Dockers и у Marks and Spencer. Если вы пойдете в главный офис на Оксфорд-стрит, таких там будет тонна, и обычно они во всю их рекламируют».

Видлер рассказывает о тенселе, материале из целлюлозы, первой разработанной за тридцать лет новой ткани. Ему так сильно нравится этот продукт, что он сам носит его – серое поло из тенселя и коричневые шнурки. В действительности одежда мужчины сделана из дерева.

Видлер работает директорам по продажам в текстильной компании Accordis, которая отделилась от Courtaulds и теперь ответственна за будущее целлюлозной ткани как бренда. В его работу входит продажа продукта американским заводам, и он должен убедить их использовать волокна для вязаных вещей и трикотажа.

Эту ткань уже производят семь лет. «Не стану вам лгать, – говорил Видлер, – она еще не на уровне лайкры Du Pont, но люди начинают спрашивать о ней, называя ее “тенсель”». Продукт успешно используется в производстве дорогой спортивной одежды для женщин, но хорошо подходит и для денима цвета индиго. «Если вы купите джинсы Levi’s, они станут достаточно мягкими только через год постоянной носки и стирок. Тенсель же будет таким, как вам хочется, как только вы вытащите его из коробки. Он так хорошо продается благодаря своей стойкости и мягкости [шкурка персика, мягкая при прикосновении к коже]».

История этого продукта начинается в Англии, в Ковентри, примерно двадцать лет назад. Courtaulds, компания, которая заработала много денег на черной краске (продавала ее как самую черную, какую только можно найти) и производила вискозу в больших количествах. Но это производство очень грязное: здесь много химикатов и жидких отходов. В попытке создать лучшую вискозу исследователи Courtaulds придумали кое-что другое.

Лиоцелл производится из целлюлозы (древесного волокна) с помощью процесса химического прядения: она растворяется в окиси амина, и то, что получается в результате, помещают в водную ванну через тонкие форсунки. Раствор промывается, и волокно преобразуется в тонкие нити, из которых делается главный продукт лиоцелл. На создание вискозы уходит примерно 24–36 часов, за которые она превращается из древесины в волокно, но для производства тенселя – TENacity CELlulosic – нужно лишь 2–3 часа, а 99 процентов раствора можно снова использовать.

Но Courtaulds выяснили, что проблема крылась в процессе окрашивания. Целлюлозные ткани очень мелковолокнистые – маленькие кусочки волокна торчат из основной массы, как волосы на руках, – вот почему она кажется такой же мягкой, как шкурка персика. Если не контролировать свертывание во время вращения в краске в металлическом барабане, ткань может стать мохнатой, комковатой и тусклой. Дон Видлер говорит, что понадобилось время, чтобы люди осознали: получить настоящую мягкость тенселя сложнее и затратнее, чем окрашивать другие волокна, но результат стоит того. Он берет три образца цвета индиго: целлюлозную ткань, хлопок и вискозу, которые находились в одной красильной ванне с индиго. Первый более яркий, чем другие.

В ноябре 1999 года несколько ведущих модных дизайнеров пришли в офис Дона Видлера, чтобы посмотреть на тренды цвета Осень/Зима 2000 года и Весна/Лето 2001 года. Тенсель был ничем без последних цветов, но какими они будут? И как об этом кто-то узнает?

«Мы пригласили всех стилистов из Liz Clairborne и Donna Karan, вообще всех известных дизайнеров, – объяснял Видлер, – и уровнем ниже, тех, кто зарабатывает на больших именах. А также тех, кто делает закупки для больших магазинов, таких как Macy’s и Bloomingdale’s. Они пришли, и Сэнди Макленнан прилетел из своего офиса в Лондоне и рассказал о цветах, трендах и том, что произойдет».

Сэнди Макленнан принес с собой красивые дизайнерские брошюры, которые отображали ряд цветов для модных сезонов, популярных год или восемнадцать месяцев назад. У цветов не было имен, но были настроения. Среди них Trace, который варьировался от бежевого до коричневого и описывался как «теплый… едва уловимый… нейтральный со вкусом… функциональный и деликатный». Еще был Merge, который переходил от черного в красный, и в нем «сочетались контрасты… темный и сияющий… глубокие, потрясающие цвета». Потом Push, «мягкий свет солнечного сияния… поток оптимизма… современная смесь» (оттенки от терракоты до серого). И наконец, Filter, от синего к серому: «повседневный и рациональный… притемненные полутона… современные и переходные».

«Невозможно понять, что было первым, – сказал Дон Видлер, как только Макленнан ушел. – Стал ли цвет чем-то популярным, потому что так сказал эксперт по цветам или потому что сначала ему рассказало об этом много людей?»

«В мире существуют те, кто оказывают основное влияние на моду, и, думаю, Сэнди один из них. На предыдущей должности я работал с женщиной, которая считалась председателем американских экспертов по цвету. Она говорила, что авокадо будет новым популярным цветом в следующем году, и, поскольку она так говорила, так и было. Она создавала цвета для машин. Производители планировали на пять лет вперед, и поэтому она могла сказать текстильным компаниям: «Через два года “Форд” будет производить фиолетовые машины». И швейная промышленность учитывала это.

Видлер на минуту остановился и согласился, что такое предсказание популярности цвета звучит смешно. «То есть сколько названий вы можете придумать для красного? Есть огненно-красный, оранжево-красный, в названиях используют даже музыку – есть диско-красный, хип-хоп-красный. И не дай бог, если красный Calvin будет похож на красный Donna или Ralph. Однажды дизайнер дал мне головку спички и сказал: “Такой красный я хочу для свитера”».

Еще кое-что насчет цвета кажется Видлеру забавным. Он помнит, что каждый день во время своей презентации Сэнди Макленнан носил черную футболку или свитер с высоким воротником и черные штаны. «Если бы вы посмотрели на его окружение, уверен, все было бы так же. Нью-йоркская форма для женщин – черная юбка или штаны, черный эластичный топ от Banana Republic и черный пиджак». Вы идете на улицу и не замечаете вспышек цвета. Это меня убивает. Гуру говорят: «Это будут новые модные цвета», но их самих в них ни за что не поймают. Они всегда позволят кому-то другому носить мадженту и фуксию.

Глава 7

Ужасная пестрота

Когда ты платишь за что-то, ты хочешь, чтобы все было правильно, да? Королева уж точно: как мы узнали на этой неделе, она отправляет список королевских требований, прежде чем приезжает в иностранные отели. Она не хочет, чтобы менеджеры считали ее суетливой, понимаете ли, но позаботьтесь, пожалуйста, чтобы в цветочных букетах не было ничего цвета мов (или гвоздик любого цвета)…

Шестистраничный список требований из Букингемского дворца, попавший в прессу. Из лондонской газеты «Evening Standard», ноябрь 1999 года

В 1860 году было интересно быть ученым. Многие научные общества начали издавать журналы, и их количество увеличивалось с каждым месяцем. Появились теории и решение почти для всего. В любом месте, где собирались ученые, им ничто так не нравилось, как предположение, что наука обошла природу, и это утверждение казалось наиболее убедительным в сфере цвета. Во Франции ведущие красильные фирмы быстро меняли процессы производства, которые сохраняли 300 лет, веря, что умелое жонглирование атомами даст намного больше. В Германии студенты Либиха килограммами заказывали нитробензол и анилин, чтобы самим проводить эксперименты.

Но в Лондоне никто еще не осознал весь потенциал каменноугольной смолы. В 1858 году Август Гофман проинформировал Королевское научное общество, что он установил «принцип получения красной краски» как побочного продукта эксперимента с анилином и тетрахлоридом углерода. Однако он не сумел им воспользоваться или даже установить, подходит ли она для окрашивания. Оказалось, он заказывал аналин у Перкина вовсе не для создания цвета, а для цели, которую считал более благородной и подобающей статусу ученого. Но три года спустя его мнение изменилось настолько радикально, что ко времени встречи Британской научной ассоциации в 1861 году именно Гофмана, а не Перкина, восхваляли как героя науки окрашивания.

Как так получилось? Частично из-за общественных отношений. Даже после открытия мова Перкин оставался скромным и неуверенным в себе человеком. Речи на научных собраниях оставались формальными, и в них он придерживался точных терминов. Юный химик не искал известности благодаря газетам, а из-за занятости на фабрике и все растущей конкуренции с Францией у Перкина не было времени на саморекламу. Кроме того, он недавно стал мужем и отцом. В 1859 году ученый женился на кузине Джемине Лиссетт, и они переехали в съемную квартиру на Харроу-роуд в Садбери. Их первый сын родился год спустя, и его тоже назвали Уильям Генри Перкин. Второй сын Артур появился на свет годом позже. Семья переехала в свой собственный дом, тоже на Харроу-роуд, где Перкин снова устроил маленькую лабораторию и переделал большой сад и игровую площадку для детей. Сейчас было не время думать о значимости его работы для грядущих поколений.

Однако мотивы Августа Гофмана были иными. Он изначально вдохновил Перкина на эксперименты с анилином и обучил большинство юных английских химиков, которые только сейчас начинали работать на красильных заводах Лондона, Манчестера и Лидса в попытке найти собственный новый цвет. Хотя Гофман никогда не равнял поиск краски с научной карьерой, он не мог не заметить растущие доходы изобретателей 1860-х годов и последующих десятилетий. И даже тогда его основной целью было поддержать свою научную репутацию, а не увеличить банковский счет.

Гофман был более искусным оратором, чем Перкин, и любил много говорить о будущем. Он не владел фабрикой и мог посещать все научные собрания. В начале 1860-х годов химик начал писать страстные отчеты о промышленности, которую невольно привел в движение. «Есть несколько [стеклянных] колпаков, которые возбуждают более, чем обычно, интерес и восхищение публики, – писал он об одной из химических выставок. – В этих колпаках представлены самые красивые и привлекательные предметы в контрасте с особенно отвратительной и неприятной субстанцией… газовой смолой».

Он писал, скорее, как путешествующий торговец, а не как ведущий профессор страны. На той же выставке Гофман отметил, что кристаллическая структура одной краски напомнила ему «блестящие крылья золотистой бронзовки». Коллекция шелка, кашемира и перьев страуса «была прекрасной и как никогда радовала человеческий взор. Язык и правда не мог правильно описать красоту этих великолепных оттенков. Среди них выделялись насыщенные малиновые, пурпурные ярче тирского, синие, от светло-голубого до глубокого кобальта. Контрастировали с ними деликатные оттенки розового, которые плавно переходили от мягких фиолетовых до мова».

В 1861 году Гофман посетил встречу Британской ассоциации в Манчестере, на которой новый председатель профессор Фэйрбейрн представил обычный каталог достижений за двенадцать месяцев. Химия прямым образом «воздействовала на комфорт и наслаждение жизнью». Теперь можно было измерять пищевую ценность многих продуктов. Воду изучали и очищали новыми методами. Лечение заболеваний быстро совершенствовалось благодаря пониманию атомистической теории. Фэйрбейрн отмечал, однако, что великий химический прогресс связан с «полезным искусством».

Так профессор назвал индустрию, имеющую практическое применение. «Какой бы сейчас была ситценабивная промышленность, отбеливание, окрашивание и даже само сельское хозяйство, если бы их лишили помощи теоретической химии? – спрашивал он. – Например, анилин, впервые найденный доктором Гофманом, раскрывшим его качества, в каменноугольной смоле, теперь широко используется как основа красной, синей, фиолетовой и зеленой красок. Это важное открытие через несколько лет, скорее всего, сделает эту страну независимой от остального мира в плане материала для окрашивания. И более чем возможно, Англия, вместо того чтобы получать красящее вещество из других стран, сама станет центром, поставляющим материал всему миру».

Такой оптимизм будет исчерпан через десятилетие. И действительно, всего год спустя стали очевидны некоторые проблемы, когда Лондон организовал Всемирную выставку 1862 года. Август Гофман, писавший «Отчет жюри» (Report to the juries) отметил, как далеко продвинулась его наука со времени последней Всемирной выставки 1851 года, и сделал новое предсказание о дальнейшем господстве Англии. Вскоре она станет крупнейшим в мире производителем красителей, говорил он, и «благодаря странной революции может отправить полученный синий в Индию, выращивающую индиго, дистиллированный из смолы красный в Мексику, производящую кошениль, а ископаемые заменители кверцитрона и саффлора – в Китай и Японию…»

Посетители выставки больше всего вдохновились первыми демонстрациями безопасной спички («спички, которую нельзя зажечь одним только трением»). Их также впечатлила Юго-восточная галерея, в которой несколько рядов шкафов содержали последние образцы окрашенной ткани Альфреда Сайдботтома с Краун-стрит, Кембервелл, «Генри Монтейта и K°» из Глазго и Джона Боттерилла из Лидса. Роберт Пуллар из Перта показал свои последние ткани для зонтиков и окрашенный хлопок. И в середине зала стоял стеклянный ящик с надписью «Перкин и Сыновья». В нем содержался кусок твердой краски мов размером со шляпу-цилиндр. Его получили из примерно 2000 тонн каменноугольной смолы, которой хватило для набивки 160 км ситца. Один писатель того времени говорил, что «она стоит 1000 фунтов, а количество краски в ней хватит чтобы окрасить небеса в пурпур».

Не все посетители были впечатлены. Французский историк Ипполит Тэн посетил Лондон ради выставки и увидел, что и экспозиции, и посетители, смотрящие на них, были чересчур яркими и грубыми. «Платья дам или юных девушек из среднего класса были такими вычурными, что это оскорбительно… платья из фиолетового шелка с ослепляющими отблесками или накрахмаленный тюль нижних юбок, топорщащийся от вышивки…» Гуляя в воскресенье в Гайд-Парке, он увидел в одном месте больше ярких цветов, чем где-либо еще. «Пестрота, – заметил он, – ужасна».

Успех Перкина с мовом привел на Всемирную выставку двадцать восемь других красильных фирм: восемь из Великобритании, двенадцать из Франции, семь из Германии и Австрии и одну из Швейцарии. Некоторые из них под новыми названиями демонстрировали краски, которые были точно такого же оттенка, как и у их конкурентов, а их яркость и заверения в стойкости нельзя было представить даже пять лет назад.

История новых цветов началась в 1859 году с бывшего французского школьного учителя. Эммануэль Верген некоторое время работал директором фабрики, производящей желтый из пикриновой кислоты, и знал, что новый цвет – товар широкого потребления. В январе 1858 года он присоединился к другой фирме, «Братья Ренар и Франк», чьи работники недавно посетили компанию «Перкин и Сыновья» в надежде завладеть тайнами производства анилина. Несмотря на предыдущий опыт, Верген, видимо, подписал сильно ограничивающий его возможности контракт с новыми работодателями, гарантируя им права на новый цвет, который он может изобрести, в обмен на одну пятую долю прибыли. Через несколько недель после присоединения к ним исследования анилина привели к открытию насыщенного красного цвета, скорее всего, похожего по оттенку на полученный Гофманом. Он назвал цвет «фуксин» за схожесть с цветками фуксии, и к концу года эта краска была востребована от Шербура до Марселя.

Набросок Гринфорд Грин, пр. 1858 (Science Museum/Science & Society Picture Library)

Фуксин производился в намного большем количестве, чем мов, его использовали для военных форм, а потом он стал последним писком моды. В Британии цвет стал известен как сольферино, или маджента, в честь названий городов, принимавших участие в Австро-итало-французской войне против Австрии и победе Гарибальди в Северной Италии, потому что краска сочеталась с цветом туник солдат. Спрос на краситель был таким огромным, что его производили не только в Лионе, но вскоре с небольшими изменениями в молекулярной формуле, которая могла бы поставить в тупик любой патентное бюро, начали делать и в Мюльхаузене, Базеле, Лондоне, Ковентри и Глазго. В Британии краситель был впервые использован в большом масштабе в Брадфорде «Рипли и Сыновьями», которые с гордостью написали, что им первым предложили краску «Братья Ренар» в феврале 1860 года по 5 фунтов за галлон, но лишь месяц спустя они договорились на цену 3 фунта за галлон. Со временем «Братья Ренар» основали собственную производственную базу в Брентфорде, Миддлэссекс.

В восточном Лондоне маджента приносила огромный доход фирме «Симпсон, Маул и Николсон», компании, которая недавно перешла от небольших поставок химикатов, таких как анилин и материалы для фотографии, на более масштабное красильное производство. Эдвард Николсон, еще один из бывших учеников Гофмана, вступил в неформальное партнерство со старым учителем, обеспечивая его кристаллами мадженты. Профессор начал анализировать молекулярные соединения новой краски. Он снова изменил ее название, в этот раз на «розанилин», и его работа помогла открыть структуру почти всех новых анилиновых красок.

Благодаря такому прикладному подходу можно было создать любое количество новых цветов. Через несколько месяцев промышленные химики смогли создать целый альбом образцов: крошечные структурные изменения превращали мадженту в анилиновый желтый, потом в лионский синий, парижский синий, синий Николсона. Немного позже появится альдегид зеленый. Сам Гофман создал два новых оттенка фиолетового.

Такое развитие событий не прошло незамеченным в Гринфорд-грин. Перкин наблюдал за постепенным снижением спроса на оригинальный пурпурный с некоторым презрением и начал вносить коррективы. Таким образом он открыл далию, красновато-фиолетовый цвет, нечто среднее между мовом и маджентой. Также ученый первым в промышленных масштабах начал использовать аминоазонафталин, цвет, который он впервые произвел вместе с другом Артуром Черчем, когда все еще учился в Королевском колледже, и который теперь мог после разбавления превратить в оранжевый. Лишь по причинам номенклатуры последний цвет было трудно вывести на рынок. Перкин обсудил эти новые цвета с Королевским обществом, и контраст с полными энтузиазма речами Гофмана не мог быть ярче. Уильям, которому было всего двадцать три, позже замечал, что успех в этих переговорах стал возможен только благодаря тому, что в них участвовал Майкл Фарадей.

Перкин понимал, что терял ведущую роль в создании первых анилиновых красок, и кажется, его это не особо беспокоило. Он предоставлял постоянный поток статей в журнал Химического общества, многие из которых касались других тем, не только красок. В сентябре 1860 года он с удовольствием прочитал письмо директора научных исследований в Высшей нормальной школе в Париже. Его информировали, что содержание маленькой склянки, которую он им предоставил, определили как чистую виноградную кислоту, тогда считающуюся новым и важным веществом. В письме говорилось: «Я буду очень благодарен, если вы сможете отправить мне порцию янтарной кислоты, которую вы использовали для приготовления виноградной. Мне хочется проверить, нельзя ли ее активировать с помощью поляризованного света». Перкин переписывался с Луи Пастером. «Простите мою нескромность, – писал Пастер. – Это все так важно с точки зрения наших представлений о молекулярной механике, что не могу сдержать свое нетерпение. Я также очень рад, что этот случай дал мне возможность вступить в переписку с одним из лучших химиков».

В течение десятилетия новые цвета Перкина имели больший успех. Фиалки Британии, созданные с помощью нагрева мадженты со скипидаром, давали глубокие синие оттенки. Еще существовал зеленый Перкина, популярный какое-то время в ситценабивной промышленности, и анилиновый розовый, и его собственная форма мадженты, получаемая с помощью нитрата ртути, производство которой вскоре пришлось сократить из-за вредного влияния вещества на работников. Перкин создал соединения солей и меди, необходимые для анилинового черного. Он также улучшил метод окрашивания обоев. Постоянные посетители паба «Черная лошадь» рядом с фабрикой Перкина видели, как канал Гранд-Джанкшен каждую неделю окрашивался в разные цвета.

У новых цветов был предсказуемый эффект – достижение баланса в торговых отношениях Британии, Германии и Франции и восторг в мире моды. Некоторое влияние оказалось явно разрушительным для традиционной торговли натуральными красителями. В 1862 году Август Гофман отметил резкую разницу в цене и спросе на кошениль, сафлор, индиго и крапп по сравнению с прошедшими тремя годами. Импорт красной кошенили, например, увеличился больше чем на 50 процентов за тот же вес между 1847 и 1850 годами, но все изменилось с появлением анилиновых красителей. С 15 франков за килограмм в 1858 году цена упала до 8 франков. За два года стоимость сафлора снизилась с 45 франков до 25, а пикриновая кислота обвалила поставки натурального желтого красильного дерева. Даже индиго, который еще не синтезировали, больше не использовался для окрашивания шелка. Его заменили искусственные синие и фиолетовые краски. «Таким образом, – жаловался французский писатель того времени, – что касается трех красок, которые раньше считались нерушимыми элементами коммерческого процветания тропических стран, объемы применения индиго снизились, а кошениль и сафлор стали меньше использоваться, ограничившись только работой химиков».

А еще произошло кое-что неожиданное, включая скупое уважение к производству от тех, кто раньше только насмехался над открытием мова. Punch, судя по всему, полностью поменял свое мнение, хотя в комических стихотворениях и чувствовалось преувеличение:

Едва ли человек может назвать то, что полезно и красиво в обыденной игре жизни. Но вы можете получить экстракт в дистилляторе или банке из «материальной основы» черной каменноугольной смолы – Масло и притирания, воск и вино, и красивые цвета, названные анилином, – вы можете создавать все что угодно, от мази до звезды, если только знаете, как это сделать из черной каменноугольной смолы.

Возможно, сильнее всего влияние успеха красильной торговли отразилось на найме молодых химиков. Десять лет назад после открытия мова, органическая химия считалась выгодной, интересной и практичной областью. «Перкин и Сыновья» наняли талантливого химика Чарльза Гревилля Уильямса (позже он сделает себе имя в области углеводорода и получит четыре новых патента на цвет), а многие другие присоединялись к крупной промышленности, процветающей по всей Европе. Оказалось, что почти две трети бывших учеников Королевского химического колледжа в Британии позже работали на красильные фирмы, такие как «Симпсон, Мол и Николсон», или «Брук, Симпсон и Спиллер», или «Ред, Холлидей и Сыновья», и позже большинство из них были награждены членством в Королевском обществе. Не было лучшего примера обоюдно выгодных отношений между наукой и промышленностью, и эти новые умы вскоре откроют структуры множества углеродных соединений, что окажет прямое воздействие на медицину, парфюмерию и фотографию.

Чего молодые химики не ожидали от торговли красками, так это тяжб, но вскоре многие из них оказались втянуты в неприятные судебные разбирательства из-за патентов. Этого нельзя было избежать. Все компании по производству анилиновых красок вскоре поняли, что они заработают деньги, если будут имитировать самые популярные новые оттенки.

Проблема для судов состояла в том, что цвета часто выглядели совершенно одинаково: чем лучше красильщики копировали запатентованный рецепт, тем труднее было различить, скажем, шесть оттенков синего. Не было никакой таблицы цветов, с которой эксперты могли сверяться и находить различия, а молекулярный анализ все еще находился на примитивном уровне развития. К тому же постоянно велись споры о процессе: насколько один оттенок, полученный слегка другим методом производства, вступает в противоречие с существующим патентом.

Самые горячие споры неизбежно касались цветов, на которые спрос был выше всего. В начале 1860-х годов это была маджента. Самые знаменитые судебные дела происходили в Лионе, где «Братья Ренар и Франк» пытались защитить фуксин, успешно привлекая к суду компании из Мюльхаузена и Парижа. Эти дела возмутили конкурентов компании, и в 1861 году более 100 лионских фирм подали петицию Министерству сельского хозяйства и торговли, чтобы установить независимую комиссию по решению дел, касающихся фуксина и других анилиновых красок.

Они не получили особого удовлетворения, потому что в конце 1863 года «Братья Ренар и Франк» вступили в союз с банком «Креди Лионне» и основали «Ля Фуксин», огромный монополистический союз множества ведущих красильных компаний. Этот шаг создал тесные узы с фирмой «Симпсон, Мол и Николсон» в Лондоне, которая в ответ на лицензию на производство мадженты дала французской компании лицензию на фиолетовые цвета Гофмана. «Ля Фуксин» также был благодарен профессору по другой причине: именно его экспертное мнение повлияло на французские суды, что заставило их поддержать обвинение в нарушении патента.

Десятилетие спустя компанию ждал крах, не в последнюю очередь из-за плохого управления и нескольких заявлений, что производство с использованием мышьяковой кислоты отравляло местных жителей. Например, рядом с одной из фабрик умерла жена сигнальщика, и вскрытие показало присутствие яда в ее органах. Тот же тип мышьяка был обнаружен и в колодце, откуда она брала питьевую воду и во всех колодцах и нижних слоях грунта на расстоянии 200 метров от фабрики по производству фуксина. Компания выплатила ее семье компенсацию, и после общественных протестов производство красной краски прекратилось.

В Англии многие первые споры касались попыток Генри Медлока и компании «Симпсон, Мол и Николсон» защитить те же процессы оксидирования мышьяковой кислоты, используемые для производства мадженты, которые вызвали волнения в Лионе. На защиту потратили 30 000 фунтов, а столичная компания активно искала виновных. Два больших дела рассматривались Лондонским верховным судом несколько месяцев, и оба сосредоточились на точной интерпретации термина «сухая» мышьяковая кислота. На одном из них судья сказал присяжным, что чувствует облегчение, потому что им, а не ему придется выносить приговор. А все из-за сбивающего с толку и противоречивого набора экспертных данных. В обоих случаях патент признали законным. Проигравшие дело были вынуждены заплатить фирме «Симпсон, Мол и Николсон» за ущерб и возместить их затраты, а также опубликовать извинения в The Times.

Патентные войны Уильяма Перкина были описаны в торговом журнале Chemical News. Он освещал успешные битвы против британских и французских фирм, которые выставляли на рынок импортированный анилиновый пурпур или создавали собственные цвета, например фиалки Британии или зеленый Перкина, с помощью того же процесса. Эти компании оштрафовали на несколько сотен фунтов и также заставили принести унизительные публичные извинения. Но ученый заметил, что мог бы всю жизнь потратить на суды, поскольку синтетические краски позволяли заработать большие деньги. В 1865 году валовая прибыль компании «Перкин и Сыновья» составила примерно 15 000 фунтов, хотя цена на красители тогда уже резко падала.

В последние годы Уильям высказывался против неудовлетворительной системы юридической защиты его работы. В то время он отмечал повысившееся количество иностранных посетителей на фабрике, особенно французов, и все возрастающее число немецких и польских химиков, нанятых на различные красильные предприятия Британии. В Манчестере «Робертс, Дейл и K°» наняли ситцепечатника Генриха Каро, добившегося значительного технического прогресса, и Карла Александра Мартиуса, который запатентовал манчестерский коричневый и собственный анилиновый желтый. Человек по имени Отто Витт создавал новые краски в фирме в Брентфорде, к северу от Лондона. Петер Грисс[39], работавший пивоваром в Бертон-он-Трент, разработал новую группу цветов, азокрасители. А Иван Левинштейн основал красильную компанию в Солфорде и создавал синие и оранжевые оттенки.

За исключением Левинштейна, все химики вернулись домой с опытом и заработали состояние (Мартиус стал сооснователем фирмы-предшественницы красильной компании AGFA). Но никого не будет так не хватать, как Августа Гофмана. Он уехал в 1865 году, что считалось неизбежным после смерти его основного спонсора принца Альберта четырьмя годами ранее. В Германии Гофман говорил о потере большей части финансовой поддержки и стимулов для продолжения работы в колледже. Он критиковал британское правительство за то, что оно не осознавало важности химии как теоретической науки и средства для дальнейшего промышленного прогресса. Собственные предсказания на Всемирной выставке 1862 года теперь казались ему слишком оптимистичными. Его заманили в Берлин обещаниями выгодных исследовательских должностей и огромных лабораторий, которые он сможет оборудовать сам. К своему искреннему разочарованию, ученый отметил, что у Англии нет таких амбиций. Гофману позволили на три года покинуть Королевский колледж, чтобы продолжить работу в Берлине, но он так и не вернулся[40].

Для Уильяма Перкина это время тоже стало периодом прощаний и печальных расставаний. Его отец умер в 1864 году, и фабрика, которую он финансировал, закрылась на несколько дней в знак уважения. Перкин скорбел один, поскольку его жена также умерла от туберкулеза несколькими годами ранее.

Дорогой доктор Гофман,

Я получил поручение от Королевы выразить вам благодарность за удовольствие, которое Она сама и Королевская семья получили, прослушав ваши интересные и понятные лекции по химии и увидев зрелищные эксперименты, иллюстрирующие их, на прошлой неделе в Виндзорском замке.

Ее Величество также восхитили многочисленные красивые примеры ярких красок на шелке и шерсти, результат последних из открытых анилиновых красителей, и она ясно видит перспективы применения этих прекрасных цветов для материального блага этой страны. Ей было приятно узнать, что их получили благодаря экспериментам, проведенным в Королевском химическом колледже, которым так интересовался почивший Его Высочество Принц-Консорт…

Перспективы, упомянутые в письме, сбежали с получателем в Германию.

Его мог бы немного успокоить тот факт, что мов превратился из фривольного оттенка в цвет грусти. Перед свадьбой с принцем Уэльским в 1863 году принцесса Александра появилась в Лондоне в полутраурном платье из поплина бледного цвета мов, а королева Виктория перешла с черного на мов через четыре года после смерти ее любимого Альберта.

К 1869 году про пурпурный почти забыли. Его заменили другим прекрасным цветом, новым помешательством Европы. Он вернул удачу британской красильной промышленности. И снова за его созданием стоял Уильям Перкин, но успех приведет его к горькому расставанию с индустрией и обещанию больше не возвращаться.

«Легко определить, когда цвет нравится. Он повсюду. Вы наблюдаете за тем, что покупают люди, и обычно первым их привлекает цвет. Потом они трогают ткань и, если она все еще им нравится, примеряют одежду. Нужно немного театральности и удовольствия».

Сэнди Макленнан вернулся из поездки в Манхэттен. В Восточно-центральной студии в Шордиче, восточном Лондоне, он уже обдумывал коллекции Осень/Весна 2001 года и размышлял, как направить нас к полированным нейтральным или спящим цветам.

Макленнану сорок семь, он с западного побережья Шотландии. Мужчина не всегда так относился к цветам, когда-то ему казалось, что такие разговоры абсурдны.

«Только небольшая группа людей так относится к цвету, – считает он, – сообществу дизайнеров не нужно руководство, чтобы с этим разобраться… мы видим в цвете катализатор новых идей. Это точка отсчета в любом цикле».

Он говорит, что предсказания нового цвета каждого сезона начинаются с просмотра последних – тренды не появляются внезапно. «Потом вы смотрите на то, что люди станут носить. Все просматриваете, говорите с окружающими, видите, что они носят и что продается. Потом предлагаете взвешенное решение».

Макленнан знает, что людей поражает его уникальный словарный запас. Во время сезона Весна/Лето 2001 года мы будем Мечтать, Бездельничать, Изучать и Флиртовать, а точнее, касаться новых поверхностей и мягко зеленеть сухими базовыми цветами: синим, зеленым, органической охрой и красным.

Это палитра для тенселя. «Вы хотите попробовать сделать цвет привлекательнее, более подходящим для продукта, – говорит Макленнан. – Вы бы не захотели использовать слова, которые связаны с прозрачностью стекла и пластика, потому что это другая сфера, а тенсель – это очень натуральный мир».

Представляя новые цвета компании (Макленнан также предсказывает и создает дизайн для Du Pont, British Home Stores, Nordstrom и Liberty), он никогда не предлагает сделать все сразу. «Мы просто стараемся поговорить о цвете эмоционально. Так люди описывают вина, говоря о том, что оно вызывает: какие эмоции, воспоминания, надежды».

Макленнан выбирает один из образцов цвета. «Трудно сказать, какие цвета станут теми самыми, однако не этот [желтый], потому что желтый очень сложно продавать. Но зелено-лаймовый и этот оранжевый все еще популярны – они уже три года в моде. За зиму потребители забывают о таких оттенках и уже не помнят, что наслаждались этими красками на пляже, и поэтому, когда наступает весна, они снова кажутся им привлекательными».

Зимой 1999 года Макленнан заметил интерес к группе цветов, включающих в себя фиолетовый, виноградный и кроваво-красный. Еще один тренд последних лет – зеленый. «Долгое время люди считали зеленый немецким цветом: «О, мы не носим зеленый, зеленый сложный и всегда проблемный». Но шесть лет назад мнение изменилось. Синий отошел на задний план, когда потребители стали отказываться от денима. Тона стали чище и ядовитее летом, насыщеннее и тяжелее зимой.

«Мов всегда будет ассоциироваться с семидесятыми. Он попадает в душу чувственным образом и часто рассматривается как декадентский или запретный цвет. Этот оттенок подходит не всем. Люди часто покупают его по ошибке и потом отказываются от него навсегда. В группе пурпурных цветов я всегда считал мов более светлым, серым и мягким, чем все его друзья. В культурном плане он не предназначен всему миру. Люди в Японии не станут его носить, потому что ассоциируют оттенок только с королевскими особами. Там его нельзя использовать в мире моды так просто. А еще есть проблемы с кардиналами. Когда он появляется, то делает это быстро и также стремительно уходит. Мов грязнит то, во что попадает: если добавить его к другим цветам, они просто станут им, а не дадут нежное сочетание. Думаю, в нем есть что-то мифическое. Мы начинаем описывать цвета по запаху, и мне кажется, что пурпурный был бы ладаном, возможно, маслом пачули или дымным священным церковным ароматом».

Сэнди Макленнан понимает, что от 70 до 90 % продаж в любое время года приходится на черный. За ним следуют серый и цвет морской волны. Но это не огорчает Сэнди. Его задача заключается в том, чтобы подобрать вещи, составляющие оставшиеся 10 %.

«Думаю, компании нас используют, чтобы мы дали им преимущество перед другими. В мире слишком много волокна, а значит, и чересчур много ткани. Производится слишком большое количество продуктов, и выбор потребителя почти безграничен. Даже малейшее изменение может стать значительным. Роскошная одежда из дорогой шерсти или шелка будет пользоваться спросом во все времена, но как продать плохую? Вокруг вас всегда будет много дерьма, поэтому компании, продающие его, заняты маркетингом и попытками понять, чего хотят люди. Много лет назад все было по-другому. В девятнадцатом веке люди что-то создавали, и вы это продавали».

Глава 8

Крапп

Местный соглядатай (а таковой на самом деле существовал) мог заключить, что упомянутые двое – люди не здешние, ценители красоты и что какой-то там пронизывающий ветер не помешает им полюбоваться Коббом. Правда, наведя свою подзорную трубу поточнее, он мог бы заподозрить, что прогулка вдвоем интересует их гораздо больше, чем архитектура приморских укреплений, и уж наверняка обратил бы внимание на их изысканную наружность. Молодая дама была одета по последней моде – ведь около 1867 года подул и другой ветер: начался бунт против кринолинов и огромных шляп. Глаз наблюдателя мог бы рассмотреть в подзорную трубу пурпурно-красную юбку, почти вызывающе узкую… Цвета одежды молодой дамы сегодня показались бы нам просто кричащими, но в те дни весь мир еще захлебывался от восторга по поводу изобретения анилиновых красителей. И в виде компенсации за предписанное ему благонравие прекрасный пол требовал от красок не скромности, а яркости и блеска.

Джон Фаулз, «Любовница французского лейтенанта», 1969 год[41]

Обыкновенные женщины всегда утешаются. Одни – тем, что носят сентиментальные цвета. Не доверяйте женщине, которая, не считаясь со своим возрастом, носит платья цвета mauve или в тридцать пять лет питает пристрастие к розовым лентам: это, несомненно, женщина с прошлым.

Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея», 1891 год[42]

С какого угла на него ни посмотри, растение марена никогда не казалось привлекательным. Уильям Перкин изучил его в 1868 году и обнаружил, что листья грубые и колючие. Rubia tinctorum L. – многолетнее травянистое растение, которое вырастает до полутора метров в высоту. Сам цветок маленький и зеленовато-желтый, стебель четырехгранный и сочлененный, корень цилиндрический и мясистый. Растение размножается лазящими побегами, и от его корней исходит сильный запах.

Только красильщик может полюбить марену. До 1868 года она очень нравилась всем представителям красильной промышленности, потому что обеспечивала красным половину мира. Даже через десятилетие после открытия красителей из каменноугольной смолы, ежегодный импорт краппа в Великобританию (в основном из Франции, Голландии, Турции и Индии) оценивался в миллион фунтов. Вместе с индиго марена предоставила текстильным красильням основной продукт для торговли на многие века. С 1859 по 1868 год предприятия по окрашиванию шерсти и ситца каждый год импортировали в среднем 17 500 тонн краппа и его производных, большая часть которых использовалась в Шотландии людьми вроде Рейда и Уайтмана из Мэрихилла, Джеймса Хендри из Артурли и «J&W. Crum and Co» из Торнлибэнка. Среди прочего крапп применялся для окраски солдатских брюк.

В 1876 году Уильям Перкин посадил марену на участке напротив его дома в Харроу. Это был символический жест человека, который был не слишком склонен к подобным проявлениям: химик выращивал ее, как он говорил, «чтобы порода не вымерла».

К 1876 году импорт краппа в Британию сократился до 4400 тонн, четверти объема предыдущего десятилетия. Цена снизилась почти на треть в той же период, до 1 фунта за английский центнер. Не было похоже, что этот процесс остановится: те, кто выращивал марену, когда-то были уверены в своем будущем в этой древней индустрии, а теперь смотрели, как их мир рушится. Они могли бы винить химический прогресс, а если бы знали его имя, то в первую очередь предъявили бы претензии Уильяму Перкину.

Марена произрастает в Западной Азии и была привезена в Испанию маврами. Растение широко использовали в Голландии в шестнадцатом веке и в Авиньоне столетие спустя. Его применение в качестве красителя для текстиля и иногда керамики было описано Плинием Старшим и в Талмуде. В 1809 году французский химик Ж. Шапталь заметил пигмент, найденный в магазине при раскопках в Помпеях, который мог быть из краплака. В 1815 году Гемфри Дэви нашел тот же цвет, скорее всего, аналогичного происхождения, на разбитой керамической вазе в Термах Тита[43]. В седьмом веке текстиль, окрашенный краппом, продавался в Сен-Дени рядом с Парижем, и известно, что Карл Великий ратовал за выращивание марены. Ее растительные остатки были найдены при раскопках поселений десятого века в Йорке. Недавно, в 1993 году, сторонник сохранения предметов старины Дж. Х. Таунсенд заметил краплак в палитре, использованной Дж. М. У. Тернером.

Но химики верили, что Тернеры будущего также смогут писать акрилом. 8 мая 1879 года Перкин обратился к Обществу искусств в Лондоне, рассказывая о попытке избавиться от необходимости в древнем краппе и о синтезе красителей с его свойствами на фабрике. Он не сильно сожалел об исчезновении такого старого естественного предприятия, но выражал понимание традиционных методов культивации и окрашивания.

«С момента посадки до возможности использовать корни проходит от восемнадцати до тридцати месяцев, – говорил ученый своей аудитории. – Когда корни высушивают, они теряют красновато-желтый цвет и становятся бледно-красного оттенка. Процесс проводится на воздухе или в горне. Корни высушивают и отбивают, чтобы убрать песок, глину и кожуру…»

В зависимости от протравы и стойкости краски оттенки текстиля варьировались от розового и красного до фиолетового и черного. Использование еще одного цвета, яркого и стойкого алого, известного как турецкий или адрианопольский красный, требовало применения хлопковой протравы из оливкового масла и небольшого количества животной крови.

Но что насчет красителя в марене, который делал ее такой популярной? О нем мало что было известно до 1827 года, когда два француза, Колин и Робике, представили метод производства гарансина, концентрированной формы натуральной марены, и в то же время точно отметили, что именно делало корень растения таким ценным. Нагревая размолотую марену в пробирке с различными кислотами и углекислым калием (поташем), они получили желтоватый пар, который кристаллизовался в ярко-красные иголочки. Они назвали эту субстанцию ализарином, от левантийского названия марены – «ализари».

Ализарин составлял только 1 процент корня марены, и химики, изучающие краситель, считали, что, как и в случае мадженты и кошенили, правильное понимание молекулярного строения ализарина поможет создать чистую и стойкую краску и даже богатство. Родившийся в Манчестере набойщик Генри Эдвард Шунк провел большую часть 1840-х и 1850-х годов за изучением корня марены, считая, что любая искусственная формула потребует такой же основы из нафталина, как и предыдущие синтетические цвета. Как и в случае ранних лет Перкина, его занятия химией были по большей части эмпирическими и все еще включали в себя часто бесполезный процесс проб и ошибок, добавление или удаления различных элементов углерода и водорода и надежды на успех.

Но понимание природы молекул быстро менялось. В 1858 году Фридрих Август Кекуле выдвинул концепцию изомерии (существование соединений с теми же молекулярными формулами, но другой организацией атомов в молекуле). Однако его грандиозная «Теория валентности» не смогла объяснить поведение бензола, углеводорода, присутствующего в каменноугольной смоле и известного как «ароматическое» соединение из-за того, что он использовался в пахучих маслах. Ученый получил ответ одним вечером, пока спал перед камином. В его голове атомы бегали, как змейки. «Одна из змей ухватилась за собственный хвост и насмешливо крутилась перед моими глазами». Так он решил, что атомы углерода создавали кольца: его бензольная структура состояла из шести атомов углерода, которые крепились к атомам водорода (C_6H_6).

Анализ химической структуры теперь проходил рациональнее. Гофман уже смог определить химическую формулу фуксина, а затем сумел найти точную элементную формулу. Два других химика, которые воспользовались этим знанием и также работали в Берлине, – это Карл Гребе и Карл Либерман. В 1868 году они продемонстрировали, что у ализарина не нафталиновая основа, а антраценовая, это еще одно ароматическое соединение в каменноугольной смоле. Гребе и Либерман показали, что антрацен состоял из трех связанных вместе колец бензола, и таким образом смогли синтезировать ализарин в лаборатории – так впервые получили краситель растительного происхождения. Они запатентовали свое открытие в декабре 1868 года. К сожалению, их очень сложный метод включал в себя использование ужасно дорогого и легко испаряющегося жидкого бромина в маленьких запечатанных емкостях, и они не могли производить ализарин в значительных количествах. Поэтому они наняли Генриха Каро, умелого промышленного химика, который вернулся на родину в 1866 году после получения практического опыта в Манчестере. Каро поступил в Гейдельбергский университет, чтобы учиться и учить, но вскоре получил работу руководителя научно-исследовательских работ в BASF, которая была самой большой красильной фабрикой Германии. Все сотрудники понимали значение возможности производить ализарин в больших чанах. Спрос был ненасытным. Но вскоре они столкнулись с соперником.

Для Уильяма Перкина это был идеальный момент, чтобы воспользоваться ситуацией. Вскоре после того, как он поступил в Королевский химический колледж еще подростком, Август Гофман дал ему задание приготовить и изучить антрацен из каменноугольной смолы. Как Уильям вспоминал на встрече в память о наставнике, он, скорее всего, «был больше других химиков готов признать ценность открытия ализарина и сразу же приспособить его к практическим требованиям». Цвет мов уже вышел из моды, а цена на мадженту падала из-за большой конкуренции. Поэтому возможность подстроить завод на Гринфорд-грин под масштабное производство новой краски казалось Перкину интересным вызовом. Ализарин не был жертвой веяний моды в отличие от мова и некоторых других анилиновых красителей, последовавших за ним. Красильщиков не приходилось убеждать в ценности вещества или рассказывать о способах его применения. В одной только Шотландии находилось более семидесяти красильных фабрик, готовых принять заказ.

За год Уильям Перкин и его брат разработали два процесса производства ализарина, для которых не требовался бромин. Изначально «Перкин и Сыновья» (завод сохранил свое название даже после смерти отца семейства) экспериментировал с оригинальным антраценом, оставшимся еще со школьных дней химика. Последовала серия экспериментов с горением. Самые успешные включали нагревание антрахинона (еще одного ароматического бензолоподобного соединения из каменноугольной смолы) вместе с серной кислотой. Потом продукт объединяли с едкой щелочью. «К моей радости, [полученный продукт] изменился сначала на фиолетовый, а потом стал черным, таким интенсивным был его цвет. Растворив сплав, мы получили красивый пурпурный продукт, который при подкислении давал желтый осадок. При изучении оказалось, что он окрашивал протравленную ткань, как гарансин».

Как и в случае с мовом, Перкину нужно было мнение эксперта, и снова из Шотландии. 20 мая он послал образцы Роберту Гоггу в Глазго, эксперту по марене, который сообщил, что качество выше всяких похвал. Уильям тогда занялся получением патента, позже отмечая, что «этот процесс стал самым важным в долгосрочной перспективе». Он начал готовиться к массовому производству.

Учитывая, что на предыдущие цвета уже не было спроса, Перкины поняли, что могут адаптировать существующий аппарат для ализарина, но им нужно было расширяться. Было запланировано строительство нового завода, наняли дополнительных сотрудников. И снова они столкнулись с проблемами поставки основных ингредиентов, не в последнюю очередь антрацена. Смоловарам он раньше был не нужен, и они его не производили. Первая партия была получена прямо на месте с помощью дистилляции каменноугольной смолы, но, как позже вспоминал Перкин, его брату пришлось посетить «почти все смолокуренные заводы в королевстве», чтобы показать специалистам, как отделять антрацен. Другие проблемы, такие как очищение антрахинона и транспортировка из Германии дымящей серной кислоты, заставляли химика переключаться между двумя разными процессами производства и обратиться к некоторым неортодоксальным методам. Компоненты опускали в большую ванну, прежде чем их поместили во вращающийся цилиндр, в который также положили пушечные ядра, чтобы улучшить смешение. Еще одна трудность касалась цены. В отличие от многих предыдущих красок, у которых не было очевидной альтернативы, в этом случае на рынке уже существовала марена, которую продавали по умеренной цене. Так что «Перкину и Сыновьям» пришлось увеличить масштабы и эффективность производства, чтобы снизить нынешнюю цену – 50 шиллингов за английский центнер краппа и 150 шиллингов за английский центнер гарансина.

Но тут они столкнулись с новой проблемой, угрожающей всему их бизнесу. Патент Перкина на первое производство ализарина был выдан 26 июня 1869 года, но заявления на патентование похожего метода были поданы днем раньше Гребе, Либерманом и Генрихом Каро из Берлина. Сначала ученый расстроился, и не в последнюю очередь потому, что Каро был его другом.

Несколько лет спустя Перкин говорил о непоследовательной и неуклюжей работе британского патентного бюро, называя его огромным препятствием на пути индустриального прогресса, но во время спора из-за ализарина он подавил видимое раздражение и сделал лишь пометку в документе, который послал Обществу искусств. Химик отметил, что Гребе и Либерман утверждали, будто Генрих Каро описал процесс до Перкина и что «если даты имеют значение, то преимущество, несомненно, у Каро, Гребе и Либермана, поскольку заполнение патента… было отложено из-за перебоев в работе. Подписанные документы уже были посланы в Патентное бюро в Берлине 15 июня». Уильям бушевал: «Могу заметить по поводу первого заявления, что Гребе и Либерман не давали и не приводили доказательств, подтверждающих их слова». Он уточнил, что его образцы с окрашенной тканью были отосланы Роберту Гоггу за несколько недель до указанных дат и что его заявка на патент тоже была подана с задержкой. «Таким образом, их заключения из-за споров насчет дат должны быть пересмотрены… не желая забирать у Гребе и Либермана их изначальное открытие, можем сказать, что производства искусственного ализарина началось в Англии».

Фотография фабрики Перкина по производству красящих материалов в Гринфорд-Грин, пр. 1870 (Science Museum/Science & Society Picture Library)

В конце концов было выдано два патента. Патент BASF был зарегистрирован на день раньше, но на документе Перкина раньше поставили печать. Он пригласил Генриха Каро в Гринфорд-грин, чтобы поделить рынок. Они договорились, что «Перкин и Сыновья» будут несколько лет сохранять монополию в Британии, в то время как BASF будет контролировать рынок в Европе и США. Первые партии искусственного ализарина покинули Харроу 4 октября 1869-го, и к концу года была произведена одна тонна пасты. Производство в BASF пришлось приостановить из-за Франко-прусской войны, и Перкин понял, что весь рынок в его полной власти почти на целый год. «В 1870 году мы произвели 40 тонн, – говорил ученый. – В 1871-м – 220, в 1873-м – 300, а в 1873-м – 435».

В первый год этих работ Уильям Перкин получал письма, в которых утверждалось, что он вообще не производил ализарин. Там заявлялось, что яркие цвета не были получены из натуральной марены: «Красные оттенки ярче и краснее, а пурпурные более синие, черные тоже насыщеннее». В мае 1870 года Перкину пришлось продемонстрировать Химическому обществу, что ализарин действительно можно отделить от коммерческого продукта и что он обладает теми же красящими качествами, что и натуральный корень.

Выручка была большой, несмотря на снижение цен. «Перкин и Сыновья» получали примерно 200 фунтов за тонну. К концу 1870-х годов стоимость снизилась до 150 фунтов за тонну или примерно одной третьей цены натуральной марены в 1868 году. В течение двух лет до июня 1873 года фирма получала ежегодный доход примерно в 60 000 фунтов. Личное состояние Уильяма Перкина достигло примерно 100 000 фунтов. Это именно та цифра, которая делала викторианского бизнесмена состоятельным человеком.

На пике своих достижений химик обратился к Обществу искусств, говоря о «чудесном» и поразительном развитии индустрии красок из каменноугольной смолы. Не упоминая свою роль в предприятии, он говорил о том, как промышленность «играла роль служанки химической науки, предоставляя ученым продукты, которые иначе получить было бы нельзя, поэтому масштаб проведенных исследований трудно представить. Вскоре это может привести к практическим результатам, которые мы и вообразить не можем».

Но пожинать плоды будет не только Британия. В 1878 году расчётная стоимость производства каменноугольной смолы в Англии составляла 45 000 фунтов по сравнению с 350 000 во Франции и Швейцарии и 2 миллионами в Германии. Это было лишь начало господства последней. Год спустя в этой стране работало уже семнадцать заводов по производству красок из каменноугольной смолы. Для сравнения во Франции их было пять, четыре в Швейцарии и шесть в Англии. «Перкин и Сыновья» уже не были среди них.

* * *

В октябре 1999 года 47-летний Роберт Бад сидел в офисе в Музее науки Лондона и объяснял, как когда-то придумал скромную музейную выставку, посвященную искусственным цветам. Крупный полный мужчина с короткими каштановыми волосами, Бад уже двадцать один год работал в музее и теперь был Главой отдела исследования (коллекций). Он также отвечал за организацию конференций: его почтовый ящик был переполнен электронными письмами, касающимися конференции по викторианской культуре, которую он запланировал на июль 2001 году. К этому моменту пройдет 150 лет со дня Всемирной выставки и 100 лет со дня смерти самой Виктории. Бад достал первую брошюру по конференции и заговорил о ее цвете: «Этот цвет больше всего походит на оригинальный мов».

Выйдя из его кабинета, попадаешь сразу на лестничный пролет, а другая дверь ведет прямо в музейный отдел химической промышленности. Часы недавно пробили девять утра, музей еще не открылся для посетителей, но действующие выставки уже вовсю работали. Доктор Бад прошел несколько метров к экспозиции о красках, серии моделей и ящиков и досок, которую он помог установить тринадцать лет назад.

Он прикоснулся к огромному красильному чану завода ICI в Блэкли, рядом с Манчестером, который до 1980 года использовался для производства моющего средства. Здесь все еще чувствовался этот запах. «Серную кислоту добавляли в рыбий жир и соленую воду, – рассказал он. – Очень грубо, очень просто и типично. Химия была утонченной наукой, но технологии – обычно нет».

Вот четыре элемента экспозиции Бада о красителях: чан, три манекена с одеждой 1880-х, 1930-х и 1960-х годов, портрет Перкина и модель человека по имени Рудольф Книч (одного из разработчиков синтетического индиго) перед ним. А также стеклянный ящик напротив, в котором стоят баночки с порошковой краской и книги с образцами шерсти. Должно быть что-то еще, маленькая закупоренная склянка с надписью: «Оригинальный мовеин, приготовленный сэром Уильямом Перкином в 1856 году». Но на табличке написано, что она в Осаке и должна вернуться в марте. И тогда экспонат, скорее всего, попадет в большую новую галерею по истории технологий на первом этаже.

«Краски управляют столькими индустриями, что легко забыть, как они полностью изменили мир, – сказал доктор Бад. – До синтетических красителей экзотические цвета можно было считать чем-то элитным. После их появления мы все обрели такие цвета, как мов».

Экспозиция была создана в честь шестидесятой годовщины основания ICI. «Мы собирались покрасить пол в белый, – вспоминал Бад, – чтобы подчеркнуть тот факт, что вы заходите в новый и важный отдел. К несчастью, началась забастовка, поэтому мы не могли сделать так, как хотели».

Доктор Бад раздумывал над значимостью красок: «Текстильная промышленность играла важную роль, так что, как только вы получали искусственный цвет, у вас появлялась возможность присоединиться к крупнейшей индустрии. Второй момент – влияние, оказанное на представление о будущем промышленной химии. Даже к концу девятнадцатого века технологии все еще потрясали воображение. Наряду с электричеством синтетические краски заставляли людей задуматься: "Что дальше?" Медикаменты, потом синтетические волокна и пластик, и все они основаны на создании и успехе синтетических красителей. Влияние Перкина трудно переоценить, учитывая, что теперь наука могла сделать с миром. Мир Перкина страдал от сильнейшей неуверенности в будущем: было известно лишь то, что оно будет отличаться от прошлого.

Понимание, как химию можно применить в промышленности, пришло раньше с Дэви и Фарадеем, разработавшими новые материалы, и позже с удобрениями Либиха. Но красители стали примером применения целой дисциплины. Они позволили химикам ответить на вопрос: "Что вы делаете?" с помощью практической демонстрации».

Доктор Бад вернулся в офис с мыслью, что если бы он снова организовывал экспозицию, то больше внимания уделил бы романтической стороне истории Перкина, «не просто краскам как продукту. Но тогда, в 1986 году, мы не жили в постмодернистском мире.

Глава 9

Отравление клиентов

В попытке делать точные репортажи журналист New York Times, освещающий дело О. Дж. Симпсона, растерялся, не зная, как описать цвет двубортного костюма адвоката Джонни Кокрана. Он отправил ассистента в местную аптеку, сказав купить карандаши Crayola, и из них выбрал самый похожий цвет: барвинок, или фиолетово-голубой. Согласно неофициальному опросу, судебные бездельники предпочитали оттенок пурпурного. Во время перерыва в суде Кокран настоял, что его костюм синего цвета. «Только не называйте его мов», – сказал он.

USA TODAY, февраль 1995 года

В 1870 году немецкий химик по имени доктор Шпрингмуль собрал четырнадцать образцов коммерческой краски мадженты у друзей из Европы и проверил их на следы мышьяка. Некоторые его находки вызвали беспокойство. Он обнаружил, что девять образцов содержат по крайней мере 2 % мышьяка, пять из них – от 4,3 до 6,5 %. Цвет отравлял покупателей.

Его исследование проспонсировало правительство Германии, некоторые члены которого были обеспокоены газетными заметками о том, что анилиновые краски вызывали воспаление на женской коже. Под давлением красильных компаний, самой быстро развивающейся национальной промышленности, немецкое правительство объявило, что женщинам нечего бояться. Доктор Шпрингмуль изучил влияние красок на квадратный метр шерсти и выяснил, что, хотя в красильной ванне содержится высокий уровень мышьякового яда, только небольшая часть – 0,0001 грамма – переходит на поверхность окрашенной ткани.

К облегчению BASF и AGFA, правительство решило проигнорировать другую статистику: хотя сухая ткань считалась безопасной, значительные следы мышьяка были найдены в воде после первой стирки. Это значит, что дешевые краски были совсем не стойкими и представляли значительный риск после дождя или обильного потоотделения.

Дилемма оказалась сложной, но не новой. В 1862 году Уильям Купер, главный аварийный комиссар заводов, попросил Августа Гофмана изучить зеленые компоненты в женском бальном головном уборе. Он узнал, что он насыщен мышьяковым зеленым Швайнфурта. Гофман отметил, что то же вещество использовалось для изготовления многих бальных платьев и часто обоев. Его применение запретили в Баварии. Ученый сделал вывод: «Думаю, со мной согласятся, что королева бала с короной из мышьяка, кружащаяся в мышьяковом облаке, представляется не привлекательным зрелищем, а уродством. Разве не становится грустно при мысли о бедном отправленном художнике, который сплел яркий венок в попытке продлить болезненное и несчастное существование, уже подорванное вредной работой?»

В середине 1860-х годов швейцарская красильная фабрика «Дж. Дж. Мюллер-Пак и K°» столкнулась с проблемами здравоохранения, такими серьезными, что это привело к краху. Компания арендовала землю в двух местах у традиционной фирмы по производству красильного дерева «Дж. Г. Гейги» и производила мов, фуксин, анилиновый фиолетовый, синий и зеленый. Директор компании посетил Манчестер, чтобы получить права на анилиновый черный у «Робертс, Дейл и K°» и, возможно, встречался с Перкином, чтобы обсудить другие краски. Бизнес процветал до 1864 года, пока люди, живущие неподалеку от двух фабрик в Базеле, не начали заболевать от воды из колодцев. В одном печально известном случае семья и прислуга богатого землевладельца заболели после чая.

Следствие показало, что местная вода имела «странный отвратительный запах, который было трудно определить… У нормальной питьевой воды такого запаха нет». «Мюллер-Пак и K°» обвинили в мышьяковом отравлении, оштрафовали и заставили прекратить работу. Основатель компании был унижен в суде: ему приказали доставлять чистую питьевую воду местным. Новые законы против загрязнения подействовали на поведение других компаний, работающих с анилином в Европе, особенно на желание Германии передвинуть фабрики на берег Рейна, где течение унесет сточные воды прочь.

Но споры о здоровье не прекратились. Следующим полем битвы стала Англия и в особенности страницы The Times и медицинских журналов 1884 года. Теперь главной проблемой стала стойкость: хотя многие из первых красок сохраняли насыщенность после многочисленных стирок, менее умелые и принципиальные красильщики теперь производили продукты низкого качества, часто с печальными последствиями. Через несколько лет после немецких исследований в The Times появилось письмо от корреспондента, назвавшегося Патерфамилиас[44]. «Необычайно жаркий сезон стал причиной множества жалоб на бесчисленные кожные раздражения, которые приписывались жаре или лихорадке. Однако настоящую причину нужно искать на выставке мистера Стартина, члена Королевского колледжа хирургов, в восточном секторе, посвященном здоровью, где вы можете увидеть ужасные примеры кожных заболеваний, вызванных ношением чулочных изделий и фланели, окрашенных в анилиновые цвета и касающихся потной кожи».

Джеймс Стартин был хирургом и читал лекции в Больнице кожных заболеваний Святого Иоанна в Лондоне. На экспозиции были представлены жуткие примеры влияния анилина на кожу. Тут были и фотографии отвратительных гнойников. Рядом с ними находилась коллекция натуральных красителей растительного и животного происхождения, включая индиго, кошениль и сафлор, которые были совершенно безвредными. Патерфамилиас заметил, что индиго все также используют в Англии, в основном потому, что не нашли ни одного искусственного заменителя. «Но яркий и стойкий красный, производимый с помощью кошенили, уже почти не найдешь… Утверждение, что анилиновые краски опасны, только если содержат мышьяк, ложно. Они вредны из-за высокой испаряемости».

Четыре дня спустя в The Times представили письмо Уильяма Гоуланда из Эссекса. Он утверждал, что знает женщину, которая купила красные шелковые чулки рядом с Чаринг-Кросс и позже поняла, что ее кожа так воспалилась, что ей пришлось обратиться к врачу. Доктор объявил, что чулки окрашены анилином и поэтому «ядовиты». Мистер Гоуланд верил, что общественность обратит на эту проблему пристальное внимание.

Другой корреспондент, подписавшийся Анти-Анилин, также посетил, а возможно, организовал экспозицию в восточном секторе Всемирной выставки здравоохранения и узнал, что она дает передохнуть от опасностей новых красок. Здесь можно купить чулки, «сделанные крестьянами Донегала» и окрашенные только растительными красителями. «Несмотря на все похвальбы по поводу прогресса технического образования, кажется, что усилия наших химиков и красильщиков привели к производству испаряемого заменителя старых стойких красок, используемых раньше. Это сделано специально, чтобы ввести в заблуждение клиента на пользу производителя и продавца, и в конце концов, очерняет репутацию самого производства окрашенного текстиля. Шах Персии был более дальновидным, чем англичане, поскольку сразу узнал о ненадежной природе анилиновых красок и не стал импортировать их, чтобы не навредить доброму имени персидских ковров».

Несколько дней спустя появились новости похуже. Ношение одежды, окрашенной продуктами каменноугольной смолы, – небольшая проблема по сравнению с ужасами поедания таких красителей. «Есть серьезные причины опасаться, что в эти “дешевые и неприятные” времена анилиновые краски широко используются в производстве сладостей и кондитерских изделий», – писал человек под псевдонимом Детектор из Минсинг-Лейн. Он недавно видел анализ одного вида желтых конфет и с ужасом обнаружил, что в нем содержится 50 % пикриновой кислоты, «яда, не менее опасного, чем сам мышьяк. Все остальное, скорее всего, мел». Некоторые красильщики отказались принимать заказы кондитерских, но не все. «Шах Персии не единственный запретил использование анилиновых красок, я верю, что и шведское правительство не допустит их попадания в страну. Здесь, в этом чудесном свободном государстве, позволено, кажется, все, даже медленное отравление наших малышей».

Последний корреспондент-обвинитель (а тех, кто писал бы в пользу новых красок, попросту не было) отметил еще один пагубный эффект, а именно «изменившийся вид большинства ковров и занавесок после попадания на них солнечных лучей, а все из-за ненадежной природы используемой краски. Анилиновые краски широко используются, потому что их удобно и легко применять. Однако общественность ужасно страдает от этого, а ведь лекарство в их руках».

Ведущие журналисты The Times верили, что лекарство и в их руках. Они отметили, что подобные жалобы поступали уже много лет, но существовала надежда, что масштаб зла преувеличили. «Множество людей носит окрашенные анилином ткани, но пострадавших от них не так уж много, и пока что мы не узнали ни об одном случае отравления анилином через кондитерские изделия».

Редакторы подозрительно отнеслись к серьезности большинства заявлений и поддержали неустрашимый индустриальный прогресс. Кроме как установить запрет на все искусственные краски и таким образом сильно навредить красильным фабрикам и текстильной промышленности, мало что можно было сделать, разве что только посоветовать читателям сохранять бдительность. Революция синтетических красок зашла слишком далеко. «Предложение отказаться от использования этих красителей в пользу кошенили, индиго, краппа и других веществ растительного и животного происхождения непрактично, потому что поставки этих материалов ограничены и спрос на цветные товары давно обошел их. Теперь уже будет невозможно вернуться к тому, что мы можем назвать доанилиновым этапом производства, и мы должны удовлетвориться такими предосторожностями, которые помогут избежать или минимизировать риски и вред здоровью».

Вместо того чтобы следовать примеру Персии или Швеции (ограничения которых скорее были связаны с протекционистскими[45] мерами, а не заботой о здоровье), в The Times верили в ответственность британских предпринимателей. «Клиент, чье здоровье или кошелек пострадали после пары чулок или перчаток, безусловно, получит компенсацию от продавца. Даже если наказание в первую очередь коснется магазинов, в конце концов оно доберется и до производителя, и этого хватит, чтобы помешать распространению недостаточно очищенных тканей как обычного товара».

Корнем зла была мышьяковая кислота, используемая при окислении некоторых красок. Мышьяк все еще изредка использовался, несмотря на доказательства его вредоносного влияния. Он широко применялся в изготовлении обоев и краски, не в последнюю очередь блекло-зеленого оттенка, который стал популярен в середине 1860-х годов. Тут соль меди и мышьяковой кислоты (арсенат меди) была не просто составляющей краски, а самой краской и стала известна благодаря шведскому изобретателю как Зелень Шееле. (Карл Вильгельм Шееле был одним из великих химиков-экспериментаторов восемнадцатого века. Он проводил революционные работы с кислородом, другими газами и кислотами.) В Больнице Гая в Лондоне к хирургу поступило много пациентов, страдающих от заболеваний век и губ, легких и горла. И он первым установил основную причину. Дешевый и широко используемый тип обоев был украшен зелеными листьями и цветами. Этот узор создавался из густой соли меди и мышьяковой кислоты. При нагревании или уборке частички пыли медленно отравляли людей в комнате.

Газеты и медицинские журналы печатали многочисленные статьи на эту тему и вызвали панику среди читателей. The Times отмечали, что «дети часто спали в комнате с такими обоями на стенах и умирали от отравления мышьяком. Настоящую причину болезни не могли установить, пока не становилось слишком поздно».

Общество искусств учредило комитет, состоящий из химиков, красильщиков и медиков, чтобы разобраться с опасностью, и он сделал вывод, что лучший вариант – общественное образование. Послание было простым: не покупайте зеленые обои. Рекламировались и продвигались другие цвета, но из-за широкого использования анилиновых красок проблема вернулась. Мышьяковую кислоту, использовавшуюся в процессе производства других пигментов, часто недостаточно фильтровали и вымывали.

В The British Medical Journal (BMJ) отметили, что проблема по большей части повлияла на рабочий класс. Краски из каменноугольной смолы принесли разнообразие цветов в массы, но также дали новую интерпретацию определению Теккерея «Толпа Немытых»[46]. Люди одевались в самые нестойкие цвета низкого качества, и вскоре стало ясно, что яркость легче всего сохранить, избегая моющих средств. «Среди рабочего класса спрос выше всего был на ткани красного цвета и цвета мадженты для нижнего белья, чулок и оборок, – отмечали в BMJ. – Самый безопасный вариант в плане одежды – отказаться от всех неустойчивых цветов и довольствоваться здоровой яркостью. Риск ношения одежды с анилином или мышьяком, касающимся все впитывающей кожи, или вдыхания частиц от обоев в комнате перевешивает красоту этих пигментов».

Перкин с друзьями-учеными на встрече Британской Ассоциации, 1906 (Science Museum/Science & Society Picture Library)

Красильной промышленности понадобилось не так много времени, чтобы отреагировать на этот кризис, но подошла она к проблеме с клинической точностью. Общество красильщиков и колористов решило, что необходимо доказательство, поскольку всеобщее негодование основано на слухах и нехватке свидетельств. Хотя Общество утверждало, что ситуация с обоями неприятна, оно заявило, что в 1870 году были приняты все меры, чтобы решить проблему. Этот орган не признавал, что текстильные краски стали причиной трагедий, описанных в прессе.

Общество также переписывалось с Джеймсом Стартином, чья шокирующая экспозиция являлась источником проблемы. С самого начала они пытались выставить его шарлатаном, врачом, который ничего не знал об их непростой промышленности. «Мы хотим услышать правду, а также подтвержденные случаи, доказательства, что анилиновая краска стала причиной упомянутого вреда, – сказал один из членов Общества. – К счастью, химия – наука, которая работает только с фактами. Она не имеет ничего общего с непроверенным мнением или сенсационными экспозициями».

К несчастью, теперь ей пришлось этим заняться: красильщики признали неописуемый ущерб, который экспозиция и ее реклама могла принести промышленности в долгосрочном плане. И так уже в London Commercial Record рассказывали о том, что клиенты просят товары, не окрашенные в новые цвета.

Красильщики утверждали, что мышьяковую или серную кислоту можно использовать при окрашивании растительными компонентами, скорее всего, во время процесса протравки. Вполне возможно, что нужно винить и сам материал. Вероятно, обсуждаемое сырье вообще не было окрашено анилином, или, по крайней мере, британским пигментом, или тем, что наносился под присмотром опытного химика.

Общество сожалело, что мистер Стартин вынужден отказаться от предложения посетить одно из их собраний из-за других планов. Однако он прислал небольшие образцы с выставки, чтобы их изучили и подготовили отчет для будущих встреч. В это время колористы анализировали находки врача, используя методы собственной неточной науки. Один из членов общества Чарльз Роусон, упомянул маленький практический эксперимент, которой провел дома и на улице. Мужчина держал два мотка шерстяной пряжи, один окрашенный кошенилью, другой – анилиновым алым. Роусон рассказал, что из пряжи сделал носки и неделю носил носок, окрашенный кошенилью, на левой ноге, а анилиновым алым – на правой. «Мой брат провел тот же эксперимент, – сказал он, – и ни в том, ни в другом случае не было ни намека на сыпь или дискомфорт». Мистер Роусон предположил, что такие эксперименты можно проводить и в большем масштабе.

Почетный секретарь Общества Г. Х. Франс провел исследования самостоятельно. Он писал в различные красильные компании Европы, спрашивая, болели ли их сотрудники. На фабриках люди работали с огромными количествами краски ежедневно, часто никак не защищая руки. Наблюдались ли случаи кожных заболеваний или сыпи? BASF ответили из Людвигсхафена, что, хотя у них работало множество людей и они производили разнообразные краски, жалоб никогда не поступало. «Леопольд Касселла и K°» из Франкфурта-на-Майне рассказали, что производили 30 классов красок из каменноугольной смолы, но мышьяк использовался только в одной – мадженте. В этом случае он составлял только 1 % всех кристаллов пигмента, и 95 % от этого количества оставалось в красильной ванне. «Мы также можем заявить, что люди, занятые на фабрике, всегда пачкают руки, и краска часто попадает в рот, и, несмотря на это, с ними все хорошо, они здоровы, и уровень смертности не отличается от показателей рабочих, никогда не подходивших к краскам». Немецкое правительство учредило экспертный комитет, чтобы провести собственное расследование, и он пришел к выводу, что краски вполне безобидны. В комитет входил Август Вильгельм фон Гофман. Он и его коллеги решили, что пигменты настолько безопасны, что их можно использовать и в еде.

В Британии Левинштейн написал отчет из Блэкли рядом с Манчестером. Он сказал, что за все годы работы производителем краски не мог вспомнить ни одного случая раздражения или волдырей на коже сотрудников. «Братья Уиллиамс и Элкин» из Хаунслоу, Миддлэссекс, упоминали, что химик-аналитик из Лондона по имени Энтони Несбитт много недель кормил кроликов овсом, окрашенным в крепкий раствор мадженты, фиолетового, коричневого и оранжевого цветов. Кроликам они, судя по всему, нравились, и животные оставались белыми.

Три недели спустя Общество снова собралось, чтобы услышать результаты анализа экспонатов с выставки Джеймса Стартина. Двое химиков изучили восемь крошечных образцов размером 2,5 кв. см. Их отрезали от фланели, носков, чулок и перчаток и окрасили анилином и краской растительного происхождения: кампешевым деревом, маджентой, ализарином и сафранином. Результаты, увы, были неубедительными. В образцах не нашли мышьяка. Собравшиеся красильщики решили, что некоторые краски были дешевыми, примитивными и недостойными их профессии. Другие были менее стойкими, чем производимые в то время. Во всех этих случаях связь между красками и кожными заболеваниями не была доказана.

* * *

Уильям Перкин, один из членов-основателей Общества красильщиков и колористов и позже его президент, наверное, наблюдал за расследованием с некоторой долей удовлетворения и удивления. Не впервые его открытие стало предметом общественного внимания. Раньше ученого уже обвиняли в загрязнении канала, местных ручьев и разрушении традиционной промышленности и жизни тех, кто зарабатывал на краппе. Его упрекали в том, что цвета стали менее стойкими, чем те, которые они заменили, что он ставит под угрозу жизнь своих работников и тех, кто живет рядом с заводами.

Когда разразился самый последний скандал из-за раздражения кожи, Перкин, скорее всего, почувствовал облегчение, поскольку уже не был частью промышленности.

В 1873 году он продал семейную фирму «Перкин и Сыновья» компании «Брук, Симпсон и Спиллер», которая стала преемницей «Симпсона, Моля и Николсона». Ему исполнилось тридцать пять, и с момента изобретения цвета мов прошло семнадцать лет. У Перкина было несколько причин для продажи: фирма была слишком маленькой, чтобы конкурировать с другими, потому что он стал жертвой собственного успеха с ализарином. Из-за увеличения производства пришлось бы нанять больше химиков, а Уильям верил, что квалифицированных английских ученых было слишком мало, а из Германии приглашать их будет трудно. За последний год на территории завода произошло два неприятных инцидента после утечек из реторт. Будучи глубоко религиозным человеком, он посчитал невозможным подвергать своих сотрудников опасности и дальше. Кроме того, цену на натуральную марену недавно снизили почти на треть, чтобы она могла конкурировать с ализарином, и поэтому Перкину пришлось самому уменьшить стоимость и, соответственно, доход. Он не чувствовал, что патенты защищают предприятие в достаточной мере, и ему не нравилось тратить время на судебные дела. Еще одна проблема пришла из-за границы: когда бы ученый ни смотрел в сторону Германии, где работали многие из его бывших стажеров, он видел большие инвестиции и расширение, а также строгую защиту государства. Он не думал, что Англию ждет такое же счастливое будущее.

Несколько лет спустя после переписки с Перкином Генрих Каро нашел время, работая в BASF, чтобы написать о решении ученого покинуть индустрию, которую тот сам помог создать. «Остаться на тех же условиях было невозможно, как и полагаться на британское патентное право для защиты от вторжения немецкого ализарина, созданного в «Хохст и Элберфилд» с нарушением совместного патента Перкина и The Badische.Проблемой была цена, а также и качество. По словам Каро, Уильям был «ужасно предвзят» к процессу производства ализарина методом, который уже улучшили в Германии. Перкины понимали, что им придется увеличить свой завод в три раза и, скорее всего, перенести его из Гринфорд-грин. Поэтому они продали его, «раз процветание ализарина уже далеко в прошлом».

Продать завод оказалось непросто, но сначала это казалось успешным предприятием, во всяком случае, пока не преступили к переговорам. Изначально Перкины предложили фабрику заводу BASF, но его руководство отказалось. Тогда Томас Перкин встретился с конкурентом-красильщиком Эдвардом Бруком в вагоне поезда, и они начали говорить о будущем. Последний сказал, что его фирма «Брук, Симпсон и Спиллер» из Хакни-Вик хотела приняться за производство ализарина, и спросил, что думают Перкины о партнерстве. Это предложение они отвергли, но спустя некоторое время упомянули о возможности продажи.

Перкины просили сумму в 110 000 фунтов без учета запасов, уже оплаченных поставок и будущих заказов, которые в данном регионе оценивались в 35 000–50 000 фунтов за производство красного и синего оттенков ализарина, а также мова, фиолетовых цветов номер 1 и 2, мадженты и черного порошка. Ингредиенты, находящиеся в запасе, включали окись алюминия, нефтепродукты, уксусную кислоту, сырой сернокислый глинозем, анилин, бромин, каолиновую глину, метиловый спирт, уголь, марганец, едкую соду, соляную кислоту, нафту, азотную кислоту, дымящую серную кислоту, серную кислоту, сульфат поташа, кристаллы соды и хлорную известь. Эдвард Брук заинтересовался. Он считал, что дело нужно вести в тайне, чтобы интерес других компаний не поднял цену. Изначально он упомянул «о деле, которое обсуждали несколько дней назад», и предлагал встретиться в его офисе в официальной обстановке. «Мы будем готовы», – писал он.

В ноябре 1873 года состоялось несколько встреч, включая проверку бухгалтерских книг Перкина и знакомство будущих покупателей с заводом. Томас рассказал Бруку, что «Перкин и Сыновья» уже договорились продать весь искусственный ализарин, который произвели бы на следующий год (почти 400 тонн), по 2 шиллинга 3 пенса за фунт. Перкины посчитали, что цена производства ализарина 1 шиллинг 6 пенсов и, таким образом, доход на 1874 год составлял 30 000 фунтов. «Я правда думал, что его потребление вряд ли сократится, – объяснял Томас Перкин, – и что, соответственно, нужно построить новый завод, чтобы удовлетворить спрос». Он напомнил покупателям, что в тот момент синтетический ализарин больше нигде в Англии не производили, поэтому завод тщательно охранялся. Однако Томас Перкин считал Эдварда Брука достойным доверия бизнесменом, пусть и конкурентом, и «был уверен, что он не станет пользоваться преимуществом из-за увиденного, даже если сделка не состоится».

Прежде чем сделка о продаже была заключена, Перкины посчитали необходимым описать несколько проблем, характерных для производства популярных красок. У Гринфорд-грин было два больших минуса: недостаточный запас воды и полное отсутствие безопасного стока. Участок располагался под наклоном с севера на юг, и его затопляла вода из канала. Разноцветные отходы производства регулярно попадали обратно в канал, ближайший ручей и реку Брент.

Производство ализарина требовало большей тщательности и трудозатрат, чем изготовление пурпурного, фиолетового или мадженты. «Я предупредил их, что покупка технического антрацена также важна, как и производство из него ализарина. Подбор сырья также требует пристального внимания и особых навыков», – вспоминал Томас Перкин. Кроме того, производство было «очень трудоемким», и одному из химиков требовалось постоянно находиться рядом. «Мы считаем, что наш успех во многом зависел от того, что я жил рядом с заводом и мог прийти в любое время, если происходило что-то важное… Когда я был вдали от предприятия всего неделю, выручка снижалась, а в 1873 году, когда я пробыл на континенте три недели, производство резко сократилось и мы потеряли несколько тысяч фунтов».

Несмотря на все эти детали, в конце декабря 1873 года «Брук, Симпсон и Спиллер» быстро согласились на 105 000 фунтов, включая все патенты. Уильям Перкин записал, что последнюю цену обговорили за вином и печеньем и что они с братом согласились консультировать и помогать первые шесть месяцев после продажи. Первым делом новые владельцы поставили свое имя на всех бухгалтерских книгах Перкинов. Потом они наняли двух техников из фирмы «Перкин и Сыновья», мистера Брауна и мистера Стокса.

Спустя восемь месяцев работы в Гринфорд-грин были почти полностью приостановлены, клиенты потеряны, а все производство красителей испорчено плохим управлением и упрямством. Ущерб был указан в судебном иске против «Брука, Симпсона и Спиллера» в сентябре 1874 года. Новые владельцы заявляли, что это не их вина, а вместо этого обвиняли Уильяма и Томаса Перкинов в обмане, граничащем с мошенничеством.

Новые владельцы утверждали, что их обманули по поводу настоящей стоимости бизнеса и его доходов. Они сказали, что система хранения учетных книг была неправильной и что им не показали полные отчеты, когда их просили об этом. Представители компании заявляли, будто Томас Перкин уверял их, что они окупят все инвестиции через два-три года, но теперь это казалось невозможным. «Сейчас, когда мы сами видим факты и цифры, – писал Эдвард Брук адвокату Томаса Перкина, – вызывает беспокойство, что нас ужасно, но, конечно же, не специально обманули ваши клиенты насчет цены производимого продукта».

Что бы они ни делали, новые владельцы не могли получить доход. Брук сказал, что ему заявили, будто стоимость производства ализарина составляла от 1 шиллинга 4 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов, но они узнали, что настоящая стоимость 1 шиллинг 11 пенсов за фунт, а по договору его продают за 2 шиллинга 3 пенса за фунт (450 г) со скидкой 6 фунтов за 100 фунтов веса (45 кг). Соответственно, казалось, что нет способа добиться прибыли по существующим контрактам. «Брук, Симпсон и Спиллер» требовали деньги обратно, плюс дополнительные 5000 фунтов, «чтобы компенсировать потери, неприятности и разочарование».

Перкины отклонили это требование, и в ответ на них обрушилось еще больше жалоб. После очередных подсчетов Эдвард Брук обнаружил, что реальная цена производства ализарина немного превышала 2 шиллинга 3 пенса за фунт (450 г) и что из-за скидки в 6 фунтов они столкнулись с потерями более 3000 фунтов. Он также утверждал, что когда его коллега Ричард Симпсон посетил заводы, то заметил 25 реторт, установленных в кирпичной кладке и тщательно побеленных. Ему сказали, что сейчас в них нет нужды, но их можно использовать в качестве замены уже используемых, если потребуется. Симпсон узнал, что все они потрескались и бесполезны.

Уильям и Томас Перкин подготовили жесткий ответ. Прежде всего братьев беспокоило, что их репутации угрожают и что эти заявления теперь оказались в Государственном архиве. Томас Перкин считал, что детали воспоминания Эдварда Брука о посещении завода и переговорах были «полностью выдуманы». Он утверждал, что предоставил полный и честный доступ к бухгалтерским книгам и что «не было никакого разговора [касательно] цены изготовления ализарина, или количества, которое можно произвести, или дохода, который можно получить».

Томас высмеял метод, с помощью которого «Брук, Симпсон и Спиллер» попытались получать ализарин, утверждая, что любая попытка Перкинов дать совет отбрасывалась как ненужное вмешательство. Глядя на метод Брука по производству 34 тонн ализарина, Перкин обеспокоенно отметил, что «объем технического антрацена превышает необходимое количество на 16 тонн… легких масел недостаточно, не хватает 120 галлонов… хлорной извести слишком много, больше на 4 тонны… а серной кислоты на 6 тонн…»

Говоря о ретортах, Перкин отверг намеки, что те были побелены с целью обмануть истцов. Они не использовались из-за отвратительной вони, и на тот момент их чистили. Только одна была сломана, остальные эксплуатировались первые три месяца после покупки завода «Бруком, Симпсоном и Спиллером».

Новые хозяева также неправильно обращались с токсичными отходами, спуская хлористый кальций в канал Гранд-Джанкешн. Они загрязняли воду и землю на полкилометра вокруг завода. Хуже того, они не смогли поддерживать существующие водные насосы и, таким образом, закачивали загрязненную воду из канала обратно и использовали в процессе производства.

Заключение Перкинов было суровым. С самой покупки завода братья считали, что Брук и партнеры беспечно и безрассудно ведут бизнес. «Вместо того чтобы присматривать за ним и лично наблюдать за различными процессами, как поступали мы, они редко посещали завод или оставались на его территории более двух или трех часов… они также увеличили траты и издержки бизнеса, что, по нашему мнению, было совершенно не нужно». Всего за первые шесть месяцев их страховка и ставки по процентам, например, поднялись по сравнению с ежегодными выплатами Перкинов с 228 фунтов до 1594. Это говорило о колоссальной финансовой неграмотности.

В марте 1875 года судья решил, что у истцов не хватает доказательств, и поэтому отказался удовлетворить их требования, обязав выплатить судебные издержки Перкинам. Впоследствии братья раздумывали над тем, почему «Брук, Симпсон и Спиллер», компания с хорошей репутацией, решила так поступить и настолько плохо управляла бизнесом. «Неохотно пришлось признать… что их постоянное и упорное противостояние всем возражениям и советам было намеренным и специальным: они собирались разорить и уничтожить предприятие». Перкины намекнули на сговор, возможно, веря, что «Брук, Симпсон и Спиллер» мстили им. Основатели компании не только завидовали успеху фирмы «Перкин и Сыновья» в производстве ализарина, но и все еще злились из-за решения Перкина не покупать у них сырье (когда «Брук, Симпсон и Спиллер» взяли на себя управление фирмой «Симпсон, Мол и Николсон» в 1868 году, они регулярно вели бизнес с Уильямом Перкином, продавая ему анилин и нитробензол). Таким образом, судебный иск был призван уничтожить Перкинов финансово, а также испортить их репутацию. Если бы «Брук, Симпсон и Спиллер» преуспели, они бы сильно навредили семейному бизнесу и сделали бы будущую продажу завода очень трудным делом.

А так «Брук, Симпсон и Спиллер» столкнулись с пугающим будущим. Через год после судебных разбирательств они попытались продать завод. Фирма продолжала терять деньги еще восемнадцать месяцев и лишилась всех преимуществ, которых добились Перкины. Она попыталась снизить издержки, и одним из первых решений стало немедленное прекращение производства мова.

Часть II

Использование

Глава 10

Праздничные дни

Тирания мова закончена! Так говорит Вивиан Кистлер, член Color Marketing Group, организации, которая помогает решить, какие цвета мы носим и какими украшаем дома. Нет сомнений, что пурпурный теперь мертв как цвет моды, говорит Кистлер. Даже фирмы, производящие пластиковые предметы для кухни, такие как сушилки для посуды, закрывают линии цвета мов. «За последние шесть или семь лет нас “замовили” до смерти», – говорила Кистлер, смеясь.

St Louis Post-Dispatch на 12-й ежегодной нью-йоркской торговой выставке арт-дилеров Art Expo, 1990 год

Модный караван направился вчера в Милан на третий этап тура длиной в месяц, который должен через две недели завершиться в Париже. Милан – город, где самые влиятельные модные бренды, такие как Gucci, Prada, Versace и Dolce&Gabbana, показывают коллекции и устанавливают сезонные тренды, которые быстро перенимают магазины. Там было много современных и великолепных нарядов для тех, кому нравится броский гламур Versace, от укороченной куртки цвета мов из кожи овцы и шикарного пурпурного брючного женского костюма до сделанного на заказ жакета из бархата винного цвета и элегантного пальто из верблюжьей шерсти.

«Но итальянский показ мод говорит, что мов вернулся»

Independent, февраль 2000

Будучи состоятельным человеком в тридцать шесть лет, Перкин построил дом своей мечты и назвал его «Каштаны». Первое жилище в Садбери он превратил в новую лабораторию. Теперь у него было больше времени на музыку, комитеты химических обществ и церковные советы. Он тратил большие деньги – примерно 100 000 фунтов – на благотворительность и местных бедняков и иногда играл на деревянных духовых инструментах.

Так один из величайших химиков своего времени вышел из игры. Он не был привязан ни к одному научному учреждению или предприятию и решил продолжать исследования в уединении, иногда отправляя интересные работы в журналы, но больше не делая таких существенных вкладов в промышленность страны. Его репутация была в безопасности, хотя он и знал, что некоторые считают, будто он впустую растратил свой талант. Все еще задавались вопросы: какую пользу принес цвет? Что эта краска дала науке? Действительно ли Перкин хотел, чтобы его помнили как человека, окрасившего улицы в пурпурный?

Сам Уильям казался довольным. Он доказал сомневающимся, что те ошибались, заработав много денег, а из сада открывался вид на поразительно зеленые просторы его владений. Он создал свет из отходов и таким образом дал другим ключ к богатству. Но возможно, он и тревожился, ведь сделал вклад в химию углерода, но не выполнил изначальную задачу – не смог синтезировать хинин, а это достижение изменило бы жизнь миллионов. Перкин явно был расстроен из-за использования его изобретения за границей, когда британская красильная промышленность потеряла лидерство. И возможно, ученый видел, что его работа в последующие годы не принесет пользы. Он бы удивился.

«Мои личные воспоминания о нем относятся к 1880 году, когда мне было только шесть, – вспоминает его племянник Артур Уотерс. – Каждый визит дяди Уильяма был для нас праздником, и у меня остались яркие воспоминания о чудесном шоу фокусов». Перкин любил ездить в дом Уотерсов на велосипеде и обычно приезжал в черной одежде, испачканной меловой пылью. Тогда дороги еще не покрывала каменноугольная смола.

Местный писатель из Харроу вспоминал «счастливые летние дни в поле, сейчас месте для отдыха Садбери, где Уильям обычно собирал вокруг себя молодежь, играя на тромбоне, и молча наслаждался тем, как они бегали за конфетами и другими деликатесами, которые он сам и раздавал».

Его брат Томас стал известен в округе как сквайр Гринфорда. Он проводил много времени, разъезжая на лошади по ферме и охотясь в местных лесах. Он стал церковным старостой и продолжал играть на нескольких струнных инструментах, включая скрипку Страдивари.

Первая жена Уильяма Перкина Джемина умерла в 1862 году, и четыре года спустя он женился на польке по имени Александрин Кэролайн Моллво, родившей ему трех дочерей и сына. «Тетя Саша (как мы ее звали) была хорошей домохозяйкой и любила порядок, – вспоминал Уотерс. – Дом был красиво обставлен в стиле середины викторианской эпохи, и там был огромный красивый сад. В теплицах рос самый вкусный виноград, который мне доводилось пробовать. Дядя Уильям был вегетарианцем и точно знал, как выращивать лучшие плоды».

Перкин стал евангелистом и организовывал еженедельные встречи с путешествующими проповедниками и собирал деньги на новую шарманку для гимнов. Лично он призывал к милосердию, умеренности и трезвому образу жизни, а иногда и ко всему этому вместе. «Меня всегда интересовал этот район, – сказал он Harrow Observer. – Я и некоторые из соседей подумали, что можно что-то сделать для крестьян и рабочих Садбери, поэтому мы сняли несколько коттеджей на отгороженном пастбищном участке (теперь воскресная школа), а также сарай напротив, использовавшийся для карет и соединявшийся со скаковым кругом позади него, который, к счастью для этого района, не стал пользоваться популярностью. Эти коттеджи стали клубами и школами для рабочих, а сарай стал местом для лекций и любительских концертов».

Клуб долго не просуществовал, потому что рабочие любили выпить. «Его было трудно контролировать из-за бойкой натуры людей, и мне не нравилось, что он был чисто светского характера».

Дома Перкин читал журналы о немецком господстве в основанной им индустрии. Он узнал, что Пуллар из Перта перешел к революционному прорыву: освоил искусство сухой химической очистки. В 1875 году он, скорее всего, увидел отчет о том, что «Брук, Симпсон и Спиллер» продали его старую фабрику «Берту, Болтону и Хейвуду». К тому времени большинство клиентов были вынуждены покупать ализарин за границей. «Берт, Болтон и Хейвуд» сразу же столкнулись с заявлениями, что старая фабрика Перкина безвозвратно навредила окружающей среде, включая загрязнение воды, и поэтому им пришлось закрыть предприятие, а работы перенести в Сильвертаун, Эссекс. Завод, построенный там, позже стал частью Британской ализариновой компании (British Alizarine Company).

Казалось, что краски Перкина становятся популярными у художников. Текстильный дизайнер Уильям Моррис экспериментировал с синтетически окрашенной шерстью и шелками в создании своих первых вышивок (хотя позже он сомневался в их стойкости и отказался от них в пользу натуральных красителей). Теперь краски Перкина использовались в качестве художественных пигментов, и эти нерастворимые анилиновые «лаки» дали развитие новым оттенкам киновари, почтового красного и изумрудно-зеленого. Journal of the Society of Dyers and Colourists отмечал, что правительство широко использовало красные цвета в официальных документах и что Трамвайная компания Манчестера использовала вермильон[47] для своих машин.

В галереях переживали из-за того, как быстро новые краски выцветают без лака. В 1877 году научный журнал Nature рассказал о тревогах мистера Джозефа Сайдботема, члена Манчестерского литературного и философского общества, который видел, что анилиновые краски все чаще использовались для раскрашивания фотографии: «Любой, кто знает, как быстро эти краски меняются на свету, станет протестовать против их использования, – заявлялось в Nature. – Такое авторитетное утверждение некоторых наших химиков, скорее всего, заставит всех людей искусства отказаться от этих красок, если они хотят, чтобы их творение продержалось больше одного года».

Несколько лет спустя первые попытки регулировать состав пищевых продуктов в Нью-Йорке привели к страху перед применением анилиновых соединений в качестве красителей. Чаще всего они использовались в сосисках, варенье, кондитерских изделиях и выпечке. Сам Перкин оказался вовлечен во все это, так как один американский репортер обвинил его в отравлении собственного народа. «Мне бы не хотелось принимать чью-то сторону в этом деле, – говорил он. – Скорее всего, имело место неправильное использование анилиновых красок в пищевых продуктах. В действительности я знаю, что это так. Но одно несомненно: количество анилиновой краски, необходимой для окрашивания пищи настолько мало, что даже если бы использовали столько же стрихнина, он был бы таким же безвредным».

Медаль Перкина (Science Museum/Science & Society Picture Library)

Краски Перкина путешествовали по миру на почтовых марках. Когда в середине 1860-х годов Американская гражданская война стала причиной серьезного дефицита хлопка, красильщикам пришлось искать новый рынок. В Ланкашире компания «Робертс, Дейл и K°» добилась значительного прогресса, когда их химик Генрих Каро установил отношения с лондонской фирмой Томаса Де-ла-Рю, печатающей банкноты и марки.

В 1863 году Хьюго Мюллер, находясь у Де-ла-Рю, выразил интерес к использованию красочного лака цвета мов, чтобы заменить ненадежные кошенилевые краски. Мюллер работал с Юстусом фон Либихом в Германии, и Август Гофман порекомендовал ему съездить к Де-ла-Рю. Неизвестно, почему Мюллер обратился к Каро, а не к Перкину за поставкой мова (возможно, просто из-за общего языка), но он был явно доволен результатом. «Эти цвета так великолепны, что я постараюсь их использовать», – писал Мюллер Каро в июле 1863 года. Через год несколько анилиновых красок, включая фиолетовый Гофмана и анилиновый черный, уже использовались для окрашивания марок за полпенни, пенни и шестипенсовик. Возможно, анилиновая краска позже применялась для печатания «Черного пенни»[48], и Перкин гордо отметил в своей речи 1887 года, что его мов использовали с 1881-го, чтобы отправлять письма и любовные послания по всему миру. Эти марки были в ходу до конца правления королевы Виктории, и их сняли с производства только 31 декабря 1901 года. Но наверное, это было последнее коммерческое использование оригинального цвета мов.

* * *

Освободившись от работы на заводе, Перкин снова вернулся к лабораторным исследованиям и добился большого успеха. Между 1874-м и своей смертью в 1907 году он опубликовал более шестидесяти научных статей, по большей части касающихся вращения в магнитном поле и молекулярной структуры огромного количества химических соединений, которые становились все более полезными. Он работал над проблемой горения при низких температурах, снова рассмотрел состав первых красок и перешел от цвета к запаху. Его племянник Артур Уотерс помнил аромат фиалок, исходящий из лаборатории, хотя сначала Перкин разработал синтетический кумарин, запах, ассоциируемый со свежескошенным сеном и диптериксом душистым (бобами тонка).

На протяжении всей карьеры Перкина в промышленности от него и коллег до конца века ускользал один цвет, оставаясь Святым Граалем синтетической красильной промышленности. Наверное, то, что его впервые синтезировали в Германии, было неизбежно, и открытие этой формулы предсказуемо стало возможным благодаря специфической химической реакции, которую начали активно использовать в Садбери.

Натуральный индиго получали из растения Indigofera tinctoria, произраставшего, в основном, в Индии, где его приготовление и использование впервые описал для европейских торговцев Марко Поло. Оно попало в Верону и Лондон в тринадцатом веке, но было дороже синили и использовалось чаще всего в качестве пигмента для красок художников. Но в шестнадцатом веке, когда голландцы и британцы открыли торговлю в Ост-Индии, индиго стал соперничать с другими товарами за место на торговых кораблях.

Несколько европейских стран запретили «цвет дьявола» из-за его влияния на местное производство синили, но Англия с энтузиазмом начала торговлю с собственными колониями, и этот краситель стал очень модным в текстильной промышленности как Парижа, так и Лондона. К 1770 году Великобритания импортировала почти миллион фунтов индиго в год с плантаций в Бенгалии и Южной Каролине. Век спустя в Индии было уже 28 000 фабрик по его производству, окрашивающих в синий форму моряков, флаг Соединенного Королевства и серые армейские кители. Никто и представить не мог будущую революцию – получение новых синтетических веществ.

В Берлине и Мюнхене ученик Роберта Бунзена Адольф фон Байер работал над формулой искусственного индиго еще с 1865 года. Его прогрессу способствовал Уильям Перкин, который провел синтез коричной кислоты из бензальдегида, а в 1880 году ему удалось получить эту краску в небольшом количестве. Hoechst и BASF выделяли огромные деньги на создание этого цвета (их получили благодаря успеху ализарина), но промышленному производству мешала высокая цена на сырье толуол[49].

Возможно, Перкин впервые услышал об успехе Байера, когда Генрих Каро написал ему из Мангейма 10 декабря 1881 года. Письмо настигло его в водолечебнице Смидли, Мэтлок Бридж, Дербишир.

Мой дорогой Перкин,

Позвольте мне прежде всего выразить надежду, что ваше нынешнее пребывание в Мэтлоке вызвано не чем иным, как вашей уверенностью в восстановительном эффекте, оказываемом лечебными водами на общее состояние организма, и что теперь вы снова чувствуете себя бодрым и отдохнувшим. [Нет свидетельств о том, что Перкин плохо себя чувствовал. ] Вы много и усердно работали…

На Байера только что свалилось огромное семейное несчастье. Возможно, вы слышали, что он потерял старшего сына, милого мальчика одиннадцати лет [из-за укуса] бешеной собаки. Это происшествие случилось в Флимсе, Швейцария, в прошлом августе и повлекло за собой фатальные последствия. Сейчас Байер оправился от ужасного потрясения и деятелен, как никогда… Теперь можно подумать о теоретической части его исследований группы индиго, и вероятно, вскоре у вас появится возможность прочитать подробное описание его эксперимента.

В 1890 году Карл Хойман, исследователь из Швейцарской высшей технической школы Цюриха, нашел новый метод получения индиго с помощью анилина и нафталина, синтеза, использующего новую расстановку атомов углерода, которая уже применялась для создания цвета мов и самых первых красок из каменноугольной смолы. Этот новый процесс позволил BASF контролировать поставки синтетического индиго и через два десятилетия остановил традиционные поставки из Индии.

Хотя Уильям Перкин чрезвычайно гордился достижениями химии, он получил только небольшое признание за них. Методика создания дефицитного цвета получила начало на его фабрике, но теперь производство контролировали за границей. Перкин читал в The Journal of the Society of Dyers and Colourists, что BASF потратили сотни тысяч фунтов на коммерческое производство индиго в 1890-х годах, в результате чего появилось поразительное количество немецких патентов – 152.

Уильям обсудил синтез индиго с сыновьями, которые изучали химию и сами добились поразительных успехов. Как и их отец, они посещали Школу лондонского Сити и на каникулах работали в самодельной домашней лаборатории. Старший сын Перкина Уильям Генри Перкин Младший позже будет работать в Мюнхене с Байером и специализироваться на алкалоидах, таких как стрихнин, и синтезе веществ, молекулы которых содержали углеродные кольца (до него считалось, что не существует углеродного кольца из менее чем шести атомов, но в 1884 году он получил кольцо из четырех). Сын Перкина установил прочные связи с Оксфордским университетом, где его удостоили званием профессора химии имени У. Уэйнфлита[50] и сделали членом Колледжа Магдалины, но он также учился и в Манчестере, где его прозвали У. Г. из-за схожести его бороды и игры в мяч с У. Г. Грейсом[51].

В ассистенты он взял Хаима Вейцмана, позже ставшего первым президентом Израиля. Последний работал химиком красильной промышленности в анилиновой компании «Клейтон», где разработал синтез камфары, используемой в медицине как масло для втирания. Фирма была основана Чарльзом Дрейфусом, сионистом и менеджером кампании премьер-министра А. Дж. Бальфура. Именно Дрейфус представил Вейцмана Бальфуру в 1906 году, и это знакомство в результате привело к обещанию британской поддержки евреев в Палестине.

В области промышленного производства самым важным достижением У. Г. Перкина Младшего считалось невоспламеняющееся нижнее белье. Благодаря опыту в производстве он стал консультантом крупных компаний, и его попросили решить проблему байковой ткани – хлопка с начесом, на ощупь похожего на шерсть, – которую часто использовали бедные в качестве дешевого нижнего белья. Байковая ткань «вспыхивала», когда нагревалась и стала причиной нескольких смертей, особенно среди детей. Юный химик придумал огнестойкое покрытие.

Артур Джордж Перкин, как и отец, поступил в 1878 году в Королевский химический колледж, который к тому времени уже переехал в Южный Кенсингтон. Химик работал с красителями, по большей части синими: особенно его интересовали химические свойства натуральных цветов, но он также стал менеджером манчестерской фирмы, производящей искусственный ализарин. В 1905 его наняло индийское правительство, чтобы наблюдать за исследованиями в Лидсском университете, связанными с поиском научных путей для улучшения производства и перспектив натурального индиго с помощью усовершенствованных удобрений и методов изготовления. Но ему пришлось признать, что, в конце концов, небольшие улучшения бесполезны при столкновении с более дешевыми и надежными искусственными продуктами из Германии.

На севере Лондона его отец коллекционировал титулы и медали за научные достижения. В 1883 году он стал президентом Химического общества, а год спустя президентом Общества химической промышленности. Перкин был вице-президентом Королевского общества с 1893-го по 1894-й, специалистом Компании Leathersellers в 1896-м, президентом Общества красильщиков и колористов и Общества Фарадея в 1907 году. Крупные организации наградили его медалями Дэйви, Лонгстаффа и Альберта.

Несмотря на признание, мало кто за пределами мира химии знал, кто он такой. Друзья в церкви знали только о его основных достижениях, а пресса редко беспокоила ученого. Перкину нравилось такое положение дел. Но все изменилось в 1906 году на юбилее открытия цвета мов.

Тот год начался с того, что король Эдуард посвятил его в рыцари. Сначала Перкин не хотел принимать это звание, но сыновья убедили Перкина, что он заслуживает этой чести и обязан был пойти на это ради них и химии.

У. Г. Перкин Младший в феврале 1906 года писал:

Дорогой папа,

Мы, конечно, радуемся, что твоя работа наконец получит настоящее признание, и особенно учитывая тот факт, что ты принадлежишь к небольшой группе трудяг, которые никак не пытаются прорекламировать себя… Любая честь, оказанная тебе… также честь для науки и особенно промышленности, и ты не можешь отказаться, не проявив несправедливость и не вызвав разочарования. Как ты знаешь, в научных кругах давно считали, что исследовательские работы недостаточно ценились нашим прошлым правительством в отличие от Германии, например, и поэтому нужно радоваться этому шагу…[52]

Несколько недель спустя Перкин стал знаменитостью: забытого человека спас юбилей. Через какое-то время внимание, судя по всему, начало ему нравиться. Международный комитет провел встречу, чтобы собрать деньги по подписке на бюст и портрет и запланировать месяц праздников. Каждый член Химического общества получил по почте форму, которую нужно было отправить обратно с чеком или денежным переводом. Председателем комитета был президент Общества профессор Рафаэль Мелдола, который когда-то был химиком в «Брук, Симпсон и Спиллер» и верил, что с репутацией Перкина все было в порядке, но ученый был забыт. Год спустя он подметил, что «с уходом поколения, которое стало свидетелем интереса, подогретого открытием мова, и погрузилось во временное возбуждение от сенсационных отчетов, появляющихся в газетах тех времен, память о Перкине поблекла в умах публики. Для большинства его соотечественников юбилейное международное собрание в Лондоне стало сенсацией: они поняли, что могут называть своим соотечественником человека, для поздравления которого своих представителей направили многие нации…»[53]

Праздник проходил в Королевском институте в июле 1906 года в той самой комнате, где Фарадей читал лекции юному сэру Уильяму. Официальная программа гласила, что «всю дальнейшую информацию можно получить у стюардов (людей со значками цвета мов)». Ужин устроили в отеле «Метрополь» на Нортумберленд-авеню. На следующий день Перкин угощал друзей на вечеринке в саду своего дома, и особый поезд должен был провезти гостей из Паддингтона через Гринфорд, чтобы они могли посмотреть на его старый завод в Гринфорд-грин, который уже опустел и разваливался.

Во время этих мероприятий все были одеты в пурпурный. Как и в «Дельмонико» в Нью-Йорке несколько недель спустя, его коллеги попробовали обобщить сделанный им вклад в науку и промышленность. Складывалось впечатление, что Перкин коснулся жизни каждого человека и всех сфер производства. Рафаэль Мелдола был одним из тех, кто совершил поездку на поезде, чтобы посмотреть на фабрику, и, судя по всему, увиденное его разочаровало. «Этот завод теперь покажется совершенно незначительным по сравнению с большими немецкими предприятиями, и производство красок в те семнадцать лет, пока Перкин ими занимался, не было таким уж масштабным по современным стандартам. Тем не менее можно честно сказать, что ни одна фабрика, построенная в этой стране, не послужила началом такого глобального прогресса».

Сотни химиков пришли на празднование, некоторые со все еще испачканными краской руками. Без этих людей было бы намного меньше оттенков красного, пурпурного, желтого, зеленого и синего. Если они еще не умерли и не умирали, то произносили речь перед оригинальным образцом бензола Фарадея. И большинство из них получили удовольствие, подержав в руке маленькую склянку с темной массой первоначального мова Перкина. Они приехали из Голландии, Франции и Австрии – Либерман, Ульрих, Бакеланд, Каро, Мюллер, Дуйсберг и 200 других ученых. У всех были особенные истории, и они обещали не задерживать аудиторию надолго без причины.

Карл Дуйсберг, директор Bayer в Эльберфельде, судя по всему, провел утро как во сне. Он вспоминал, как образец бензола Фарадея «увеличился до огромного сосуда, наполненного миллионами миллионов галлонов этого вещества. Я видел все гигантские фабрики, на которых бензол применялся для множество потрясающих целей… Там передо мной предстали тысячи и тысячи красок из каменноугольной смолы, начиная с мова и мадженты, переходя к искусственному ализарину через серию розанилинов и азокрасителей к королю искусственных пигментов, синтетическому индиго. Кроме этого, мне вспоминается также и фармакологическая индустрия с многочисленными лекарственными средствами…» Прежде чем прийти в себя, Дуйсберг упомянул карболовую кислоту, жаропонижающие и вяжущие средства, лекарства против невралгии и снотворные. Он вспомнил искусственный ванилин и фиолетовый, фотохимикаты, «и среди всего этого видения выделялся человек, сильный умственно и физически, который положил начало всему этому».

Перкин и правда был полон сил тем утром в четверг, когда не меньше девяти раз поднимался, чтобы поблагодарить химиков, которые восхваляли его. Он вернулся домой ночью, нагруженный медалями и с грамотами в рамках. Парижское химическое общество (La société Chimique) наградило его Медалью Лавуазье, а немецкое (Deutsche Chemische Gesellschaft) вручило Медаль Гофмана. Также Перкин получил медаль от Промышленного общества Мюлуза (La société Industrielle de Mulhouse), а Мюнхенский технический университет присвоил ему почетную научную степень доктора. Женщина по имени Нора Гастингс прочитала стихотворение:

Корона славы! Награда за хорошо выполненную работу, и знание о благодарности людей, Обещание цели в жизни, полной побед, Славной благодаря принесенной пользе.

Сэр Томас Уордл, представляющий Общество красильщиков и колористов, приехал из Брадфорда, чтобы сказать, что помнит одну из первых горстей мова, поскольку использовал его в красильне в коммерческих целях сразу после появления этого пигмента. Он пересказал историю, которой Август Гофман поделился с ним незадолго до смерти. Уордл вспомнил, что профессор снова преподавал в Берлине, но взял нескольких учеников с собой в Америку. Во время экспедиции на северо-запад страны они столкнулись с группой североамериканских индейцев, и все они с ног до головы были покрыты краской, похожей на мов Перкина[54].

Цвет добрался также и до Японии. Президент Химического общества Токио Дзинтаро Такаяма выразил благодарность за мов и пожелал Перкину хорошего здоровья, счастья и дальнейших исследований, проводимых с неизменным энтузиазмом. Это пожелание скоро стало лейтмотивом, и все докладчики желали 68-летнему ученому крепкого здоровья. Даже те, кто не смог прийти, выразили эту надежду через телеграммы Reuters, и их прочитали под аплодисменты. Сиднейский отдел Общества химической промышленности сердечно поздравил его и выразил надежду, что Перкин еще долго будет наслаждаться работой ради продвижения химических знаний. Одна телеграмма была от доктора Бёттигера, человека знаменитого благодаря конго красному, первому красителю хлопка, который не требовал протравки. Он желал Перкину долгих лет.

Рафаэль Мелдола, председатель празднества, пожелал «от всего сердца, чтобы Перкин оставался с нами еще много лет». Он также с сожалением отметил, что «каменноугольная смола не такая веселая тема, которую наши гости привыкли ассоциировать с речью после ужина». Он считал, что «одна большая шутка», касающаяся индустрии каменноугольной смолы, так часто повторялась, что уже не смешна.

В любом случае он предпринял попытку рассказать ее: «Может, стоит снова повторить, что сэр Уильям Перкин открыл красители из каменноугольной смолы, не наблюдая за переливающейся пленкой на смоле, распространяющейся по поверхности воды». Тут из аудитории послышались высокомерные смешки: «Нельзя же быть такими глупыми». Мелдола сказал, что есть заблуждения насчет пигментов Перкина, на исправление которых ушло много времени. Он верил, что индустрии каменноугольной смолы «пришлось пережить период настоящего предубеждения. Я даже помню, как в юности термин анилиновая краска звучал как упрек. Краска из каменноугольной смолы казалась безвкусной, нестойкой и имеющей спорное качество». Мелдола сказал, что много времени ушло на то, чтобы общественность признала, «каким ужасно бесцветным был бы мир без нее».

Сэр Роберт Пуллар, который уже шестьдесят лет был промышленным красильщиком, заметил, что весь вечер может уйти на то, чтобы рассказать о поразительных изменениях, произошедших в индустрии с тех пор, как восемнадцатилетний молодой человек прислал ему небольшой образец ткани. Но ему было грустно от того, как сейчас все увлеклись немецкими химиками и техниками. Теперь Германия производила лучшие краски. «Боюсь, нам долгое время придется ездить за красителями туда».

Многие гости говорили на немецком или нидерландском, но профессор Дуйсберг мучительно пытался переводить все сказанное на английский. Он и 35 000 немецких химиков теперь стали садовниками на огромной территории, которую Перкин открыл пятьдесят лет назад, и ему, как ни странно, было приятно представить такую естественную картину, говоря о прорыве в синтезе искусственных соединений. «Нам выпала честь культивировать и ухаживать за молодым растением, посаженным Перкином при изобретении пурпурного, и пожинать плоды огромного сада, полного сильных крепких деревьев, достигших зрелости…»

Адольф фон Байер присутствовал только душой, но он представил Перкину одну из новых лекций, обернутую в кожу цвета мов. Ее прочитали. Байер рассказал студентам, что ключ к анилиновым оттенкам лежал в основных свойствах атома углерода. Лучи анилиновых красок – «факел, который освещает путь исследователя в темных районах внутренней части молекулы, и человек, который зажег этот факел, – это…» Перкину пришлось встать, чтобы произнести слова благодарности шестой раз за день.

Ученый был удивлен, что всему этому способствовал мов. «Когда начался этот год, я получил открытку из Нью-Йорка от моего старого друга надворного советника доктора Каро, в которой он говорил, что этот год – золотой юбилей промышленности. Я не думал, что снова услышу об этом…»

Химики кричали, смеялись и хлопали, но тон речи был серьезным. Перкин хотел вспомнить тех, кого уже не было рядом, особенно отца и брата. Он хорошо отозвался о французах, которые сильно подбодрили его, вручив первую медаль Мюльхаузена в 1859 году, когда некоторые из соотечественников все еще считали его сумасшедшим. Перкин вспомнил, чему научился, посетив французского профессора Сент-Клера Девиля, который провел несколько экспериментов в Королевском колледже. «Один опыт состоял в отливке большого куска натрия, и вопрос заключался в том, в каком сосуде это делать, когда Девиль вдруг заметил стоящий неподалеку железный чайник и сказал, что он подойдет. Это сильно позабавило нас: идея выливать расплавленный натрий из чайника и правда была чем-то новеньким».

Эксперимент прошел успешно, но это была просто пробная попытка перед более престижной демонстрацией в Королевском институте позже на той же неделе. Секретарь Института почтенный мистер Барлоу решил, что чайник был слишком нелицеприятным инструментом для такого августейшего тела. Поэтому натрий плавили в открытом железном ковше, и нафта, которой он был покрыт, загорелась. Майкл Фарадей пришел на помощь с водой в фарфоровой миске. «Если бы использовали чайник, такое бы не случилось», – заметил Перкин.

Он был рад любому подарку, не в последнюю очередь свеженаписанному Артуром Коупом портрету, который повесил у себя дома. На нем Перкин в бархатном пиджаке изображен в своей лаборатории в Садбери, сильный и гордый. В руках он держит моток шерсти, окрашенный в пурпурный. Из-за белой густой бороды он походит на бога. Ученый пообещал после своей смерти завещать портрет нации. Ему также понравился бюст Ф. У. Помероя, который поставили в библиотеке Химического общества, месте, где Перкин рассказал о большей части своих исследований. Когда он присоединился к ним в 1856 году, в нем состоял всего 261 человек. Теперь их было более 2700. Заканчивая речь, Перкин объявил, что ему очень приятны эти поздравления, особенно «в период жизни, когда солнце клонится к западу и приближается вечер…»

На улицах Кенсингтона мов снова стал модным. В часовне Бромптона прошла свадьба лорда Джерарда и мисс Мэй Госселин. Шесть подружек невесты были одеты в белый шифон с имперскими поясами и лентами цвета мов, которые спускались по спине почти до подола. Все они держали белый эмалевый имперский посох, украшенный сверху золотым шариком, а букет орхидей Александры цвета мов и хрупкие декоративные стебли спаржи были привязаны к посохам пурпурным атласом. В одной газете это назвали «самой свежей кавалькадой цветов».

В отеле «Метрополь» репортер из The Daily Telegraph делал заметки. Он писал о «теневой стороне эпической истории цвета» с точки зрения Германии. Еще никто до этого не высказывал более болезненную или стереотипную критику британской неспособности воспользоваться собственными изобретениями, хотя он и дал понять, что это явление не ново. «Англия, как всегда, обрела гения в лице сэра Уильяма Перкина. Германия, как всегда, обладала дисциплинированной организацией в форме обученных химиков, способных взять идею и рассмотреть ее со всех сторон». Автор вспоминал предсказание Гофмана, сделанное сорок лет назад, говорившего, что ничто не помешает Англии стать самой великой страной-производителем краски в мире. Но теперь Британия экспортировала огромные объемы неочищенных побочных продуктов угля в Германию и Швейцарию, а назад получала красители. «Мы потеряли свое наследие, на основе работы англичанина была построена суперструктура одной из господствующих научных сфер промышленности в Отечестве».

Несмотря на это, не обошлось и без чуда. Корреспондент The Telegraph недавно побывал в Индии, где видел, как Перкин помахал невидимой палочкой над «многоцветными мириадами» азиатских городов.

Индия теряет нежную и заставляющую задуматься гармонию, по своему эффекту похожую на нечто ветхозаветное, производимую текстурой веретен, опущенных в чаны. Повсюду глаз натыкается на металлические и яркие оттенки, говорящие о завоевательном походе анилиновых красок. Ничто так не запоминается посетителям делийского дарбара[55], как потрясающее смешение ярчайших цветов… Сразу видно, что использование анилиновых красок в последние годы усилило азиатские цвета до крещендо.

Через несколько месяцев после празднования юбилея, в честь Перкина в районе Харроу провели местное мероприятие. Для него играл духовой оркестр, и многие из англиканских друзей однажды вечером в январе 1907 года зашли в Новый Зал Садбери, который основал сам Перкин, чтобы услышать, как представители церкви хвалят его верность духовной и образовательной работе. Один мистер Вуд, наиболее известный в евангелистском обществе, отметил, как необычно, что в эпоху после Дарвина такой выдающийся ученый также выделяется своей любовью к Евангелию Христа. Но и в Библии есть наука, заметил он. Вуд также похвалил работу леди Перкин, и для него было наивысшим удовольствием представить им иллюминированную[56] грамоту от всех их доброжелателей в Новом Зале и приходах Ист-Лейна. В The Harrow Gazette рассказывалось, что за исключением золота «все цвета, использованные при иллюминировании, были открыты [Перкином] и он, скорее всего, знал о них больше, чем любой другой человек в мире».

Леди Перкин в качестве сувенира подарили серебряный чайный поднос. В конце собрания она произнесла небольшую речь, сказав, что ее муж получил множество грамот и посвящений, но только сегодня ей позволяли принять участие в торжественном мероприятии.

Перкин отметил, что празднества казались ему утомительными и он был рад вернуться к обычной жизни. На фотографиях того периода не видно никаких признаков недомогания. Когда Ральф Мелдола увидел его в 1907 году, он решил, что тот выглядит здоровым. Перкин только недавно вернулся из Оксфорда, где получил научную степень во время той же церемонии, когда Марк Твен стал доктором в области литературы. «Он переносил возбуждение и усталость без каких-либо признаков дискомфорта», – заметил профессор Мелдола. Однако Уильям подхватил какой-то вирус и терпел надоедливую боль.

Перкин вернулся к изучению ненасыщенных кислот, но 11 июля 1907 года оказался прикован к постели. «Даже жалуясь на боли, он с надеждой говорил о своем состоянии, – отмечал Мелдола, – и ждал, когда снова сможет покинуть комнату». Но это было обманчивое чувство. Перкин заболел двусторонней пневмонией, и у него воспалился аппендицит. Состояние оказалось серьезнее, чем он или его семья сначала представляли себе. Ближе к концу леди Перкин сказала мужу, что им придется на время расстаться. Согласно газете The Christian, его ответ был таким: «Да пребудет с тобой радость Господа». Тогда сиделка сказала ему: «Сэр Уильям, вы скоро услышите “отличная работа, хороший и верный слуга”. Перкин заметил: «Дети в воскресной школе. Передайте, что я люблю их, и скажите всегда верить в Иисуса». Потом он спел часть гимна «Когда я смотрю на чудотворный крест» и, добравшись до последней строки «И изольет презрение на мою гордость», сказал: «Гордость? Кто может быть гордым?»

Затем он заснул, проснулся и примерно в шесть часов вечера 14 июля 1907 года умер в возрасте шестидесяти девяти лет. Друзья ученого согласились, что, учитывая природу его деятельности, смерть Перкина нельзя считать преждевременной.

Похороны, состоявшиеся два дня спустя в Роксете, были днем цветов, особенно мова. Там присутствовал корреспондент Gas World, который рассказал читателям, что имя почившего джентльмена было выложено лилово-розовыми цветами на белой земле. Кортеж состоял из двенадцати карет, включая одну специально для цветов. Жители Садбери сняли шляпы и склонили головы, когда они проезжали мимо. Там присутствовали все Перкины и химики, за странным исключением: старшая дочь Анна была в Танжере, когда услышала о смерти отца, и вернулась слишком поздно. (Младшая дочь Хэлен Мэри только год назад вышла замуж в той же церкви, и Перкин вел ее к алтарю под звуки «Отче, я знаю, что вся моя жизнь уже предопределена».)

Могилу украсили ландышами, а гроб был из твердого дуба, обитого свинцом. На медной пластине указали даты жизни, но позже на ее месте поставили церковный надгробный камень. К цветам были прикреплены послания: «С любовью», «С глубоким сожалением», «Дорогому дедушке с любовью от Уилфреда и Изабель». Одно гласило: «Дорогой леди Перкин. Пожалуйста, примите эти лилии от моего бедного Чарли, поскольку у него разбито сердце и он хочет подарить эти цветы из своего сада как последний символ любви и соболезнования. От миссис Каттермоул».

На службе мистер Вуд сравнивал жизнь Перкина и Еноха[57]. В The Harrow Gazette вспомнили четыре основных момента: «(1) Почему Господь забрал Еноха, (2) как, (3) где и (4) надолго ли». Вскоре после этого, когда толпа разошлась, девушки из Зала Садбери спели «Песню Славы», а миссис Своффилд аккомпанировала на гармонике.

В следующее воскресенье Дж. У. П. Сильвестер, викарий приходской церкви Уэмбли, говорил о великих изобретениях Перкина и заявил, что гордится знакомством с ним. «Мне приятно знать, что в одном из последних писем на земле, если не самом последнем, он комментировал, среди прочего, мою статью о реформе похоронного дела, опубликованную в июльском выпуске приходской газеты Уэмбли».

По завещанию вся собственность Перкина отходила его жене. Она также получила часы, ювелирные украшения, одежду, столовую утварь, мебель, стекло, фарфор, все акции и ценные бумаги, медали, музыкальные инструменты и 500 фунтов. Он оставил слугам по 10 шиллингов за каждый месяц работы на него. Все дети получили равные ежегодные выплаты, а сыновья – химический аппарат и книги по исследованиям и образцам. Чистая стоимость его поместья, включающего более тридцати отдельных владений (что делало его самым крупным землевладельцем в Садбери), оценивалась в 73 444 фунтов, однако после продажи многих зданий сумма получилась больше, чем указывалось в этих подсчетах.

Среди огромного количества писем с выражением соболезнований, полученных леди Перкин, было одно от Ю. В. Брюля, который написал в ноябре 1907 года из университета в Гейдельберге, где в это время работал. «В июле прочитал в газете печальные новости об утрате вашей и целого мира из-за смерти сэра Уильяма Перкина… Внезапная кончина вашего дорогого мужа заставила скорбеть и изумила. Незадолго до этого он написал мне подробное письмо, в котором выражал свое удовлетворение хорошим здоровьем и говорил о разных научных материях. Только за несколько дней до смерти сэр Уильям прислал мне копию своего последнего исследования с особенно приятными словами».

А еще в январе 1908 года пришло письмо от стареющего Генриха Каро.

Дорогая леди Перкин,

Мне приятно знать, что ужасная потеря, понесенная вашей дорогой семьей, не смогла разрушить связь, которая всю жизнь соединяла мою душу и разум с бессмертным именем «Перкин», и мысли могут все еще возвращаться к «Каштанам» в Садбери…

Болезнь, которая, к несчастью, помешала мне насладиться чудесными днями юбилея Перкина, наконец-то отступила после двухнедельного пребывания в прекрасном Фолкстоне. Но конечно, ноша моих 74 лет чувствуется все сильнее, и потеря почти всех старых друзей и ровесников вызывает чувство глубокого одиночества. Самым сильным ударом была преждевременная кончина сэра Уильяма, который был моей путеводной звездой в жизни, а также лучшим и величайшим человеком своего времени.

Некрологи в газетах были большими и искренними. В The Daily Telegraph писали о его дружелюбии и очаровательной скромности. The Daily Express признала, что он открыл миру новую область промышленности. The Daily Mirror выражала благодарность, что он болел всего три или четыре дня. В The Harrow Gazette наслаждались идеей, что триумф Перкина с каменноугольной смолой помог «выбраться из химической тюрьмы заключенным в клетку духам радуги». В The Daily Mail подсчитали, что более 500 цветов своим существованием обязаны мову. The Manchester Guardian гадала, как мог кто-то в те времена обладать таким гением, чтобы экспериментировать с черной грязью, когда большинство химиков выкинули бы ее в сточную канаву. Особенно подчеркивалась его интуиция в коммерческом плане. Авторы The New York Times вспоминали, что Перкин обрел славу благодаря «черным бриллиантам, которые британцы выкапывали из шахт». В Америке, несмотря на его недавний визит, история ученого тоже претерпела изменения: химик пытался определить молекулярную формулу, когда «однажды в гневе и в приступе отвращения из-за неудавшегося эксперимента решил бросить науку и работать в других областях… но на следующий день передумал и внес больший вклад в промышленность, чем кто-либо до него… проложил дороги для армии работников мирного искусства, которые по численности во много раз превышают регулярные войска Великобритании». В Англии Tribune писала, что подвиг сэра Уильяма останется непревзойденным, пока химики не найдут способ создавать искусственную еду.

Многие читатели тогда впервые услышали об этом ученом. Возможно, некоторые посчитали, что эти хвалебные речи преувеличены, как всегда и происходит, когда умирает хороший человек. Мало кто мог представить, как его будут почитать в последующие годы и насколько длительным и значимым будет воздействие его работы. И как в последующие годы Перкина также станут обвинять в угрозе промышленности, которую он сам создал.

* * *

В восьми километрах от центра Бристоля на месте, где ученые – специалисты по продуктам питания впервые создали напитки, которые рекламировались как Ribena и Babycham, два биолога разрабатывают способы вернуть в оборот древнюю вайду-синиль. В теплице на краю Исследовательской станции Лонг-Эштон Дэвид Кук и Керри Гилберт выращивают 300 маленьких растений, всего полметра в высоту, и применяют современные методы, чтобы получить индиго для текстиля и чернил. Это развивающийся рынок: за пределами этой территории фермеры работают на пятнадцати гектарах земли, чтобы удовлетворить их потребности.

Во вторую неделю января 2000 года в своей лаборатории доктор Кук рассказывал бельгийскому посетителю об исторической значимости этого предприятия. «Во времена королевы Боудикки[58] армия красила лица синилью, чтобы выглядеть устрашающе». Хотя не существует прямых доказательств этому, Куку нравится верить, что синиль также обладает антисептическими свойствами и что, пользуясь ею перед битвами, воины могли защитить раны от инфекции.

Кук – худощавый мужчина пятидесяти трех лет с мальчишеским характером. Он работал в Лонг-Эштоне уже тридцать лет, специализируясь на регуляции стресса клеточной мембраны растений. Ему не очень нравятся продукты или методы современной химической промышленности.

Он говорит, что за его работой с синилью стоит тройственная философия. Многие материалы, которыми мы пользуемся сегодня, включая краски, получены из нефтепродуктов, которые заменили каменноугольную смолу в роли основного источника химикатов. Но конечно, это не бесконечные ресурсы. Когда поставки снижаются, цена возрастает, и в результате правительство приоритизирует их использование. Результатом станет снижение уровня жизни. Кук утверждает: «Если вы хотите поехать на отдых в Испанию, но не можете сесть на самолет, потому что нет топлива, вы немного расстроитесь. Если хотите отправиться в Лондон на машине и не можете, вы опять-таки немного расстроитесь». Существуют тысячи аспектов жизни, на которые может повлиять исчезновение органического топлива, хотя ученый и не хочет предсказывать, когда наступит этот день.

Чтобы люди не расстраивались, на грант Европейского сообщества он ищет альтернативные источники химикатов. Ученые выбрали красители, потому что они очевидный и легкий в использовании вариант: намного проще получить краску из растения, чем пытаться экстрагировать множество других скрытых молекул. И конечно, это уже делалось в прошлом.

Второй аспект заключается в том, что проект с синилью имеет преимущества для фермеров. Когда доход снижается, а на рынке преобладают европейские мясо и крупы, фермеры начинают покидать свои земли. «Это плохо, – говорит Кук, – поэтому нужно найти альтернативу производству еды, и технические культуры[59] являются возможным ответом».

Третий элемент философии Кука – попытки дать выбор потребителю. Многие люди предпочитают носить натуральный текстиль, а не полиэстер и нейлон, но потом узнают, что искусственные краски на экологически чистом материале могут раздражать кожу. «Это все портит. Раньше производители стирального порошка сталкивались с проблемами аллергии. Сейчас они улучшили продукт, и он почти не вызывает раздражения, но новые виды аллергии все равно появляются из-за синтетических красок. Существует все пополняющийся список красителей, которые запрещено использовать на текстиле. Поэтому предоставив натуральные красители, мы можем заполнить рыночную нишу».

Над головой доктора Кука висит доска с иллюстрациями растений-красителей, культивируемых в Великобритании: вайда-синиль, резеда желтая, крапп-марена, желтая ромашка, чистотел большой. На их предприятии выбрали синиль, потому что в мире каждый год продают 80 000 тонн индиго, а это 10 процентов мирового рынка краски. Большая часть уходит на джинсы. Так что рынок есть, и легче будет убедить красильщиков принять натуральный продукт, если они будут знать, что на него есть спрос.

«Все было бы иначе, если бы мы производили желтый», – говорит тридцатилетняя Керри Гилберт, помощница Кука по исследованию и, скорее всего, единственный человек в стране с научной степенью по выращиванию синили. Их первый проект, связанный с индиго, продержался с 1994 по 1997 год, и в конце они смогли показать, что в финансовом и промышленном плане возможно снова производить натуральную краску. Потом Министерство сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия заказало им сделать натуральные чернила цвета индиго для компьютерных принтеров. В настоящее время в этой области доминируют чернила из метилэтилкетона, химиката, вызывающего аллергию и рак. Министерство было обеспокоено, что красители, которые использовались для печати срока годности на продуктах, могли впитаться в еду, особенно в продукты с высоким содержанием жиров, которые очень быстро поглощают растворители. Кук также отмечает следующее: «Компьютерные чернила – единственный продукт на рынке, который сейчас стоит больше своего веса в золоте. Вот как эти компании зарабатывают – они продают дешевые принтеры, но сдирают деньги за картриджи. Хотя это узкоспециализированный рынок, он также и очень прибыльный».

Кук показывает посетителям результаты работы – большую фляжку с плескающимися чернилами и еще одну с маслянистым желтым раствором, который станет синим только при контакте с воздухом.

«С какой стороны ни посмотри, все хорошо, – говорит доктор Гилберт. – Мы разработали лучший метод производства, а в лаборатории занимались простейшей селекцией и поработали с генами, которые контролируют цвет». Она также подсчитала, что для удовлетворения спроса Великобритании на синий для выращивания вайды потребуется 200 000 га земли.

«Люди обычно думают, что натуральные красители – это только блеклые коричневый, бежевый и зеленый цвета», – говорит доктор Гилберт, толстовка которой украшена слоганом United Colors of Benetton.

Она достает коробку с шерстью и хлопком, окрашенными в натуральный индиго, некоторые из них глубокого и насыщенного оттенка. Она настроила Windows Screensaver, чтобы он показывал рисунок из многочисленных тканей, окрашенных в эти натуральные цвета. «Нужно постараться убедить людей, что можно получить почти тот же набор цветов из природных источников, не в последнюю очередь потому, что химическая промышленность помогла нам лучше понять формулы красок. Теперь мы можем использовать открытия в области химии, но естественным образом. В девятнадцатом веке эти знания были недоступны».

Объясняя этот процесс, она берет листья и опускает их в воду. С помощью горячей воды клетки разрушаются, и прекурсоры (химические вещества, которые дают жизнь более сложным соединениям) попадают в экстракционную жидкость. Исследовательница охлаждает их и меняет pH, чтобы создать щелочную среду (добавляя известь). Потом она аэрирует полученный раствор и обращается к древнему процессу высушивания и ферментации. При традиционном методе было много отходов, поскольку прекурсоры часто вступали в реакцию с другими молекулами и формировали побочные продукты. В современном процессе условия меняются химически, чтобы базовые вещества, создающие индиго, встречались только с нужными молекулами. Так как краситель нерастворим, он опускается на дно ёмкости, а от верхнего слоя жидкости легко избавиться и оставить только осадок, который потом высушивают и получают порошок.

«Конечно же, мы не станем заменять все синтетические химикаты, – говорит Гилберт, – но я считаю, что люди ценят возвращение баланса».

«Это первый шаг, – продолжает Кук, – и он предполагает, что жизнь может продолжаться, даже когда исчезнут уголь и нефть, что мы не совсем забыли, как производить продукты не искусственным образом».

«Так происходит со всем. Появится новый тренд. Какой-нибудь дизайнер сделает окрашенные натуральными красками наряды для парижской коллекции, и потом его будут носить обеспеченные люди, а затем и сетевые магазины моды станут делать копии, снова с бирками “натуральный цвет”, и все присоединятся к ним».

И есть еще один путь к возвращению синили. «Levi’s уже начали делать джинсы на заказ – вы звоните или заходите на сайт в интернете и указываете свои мерки, стиль ткани и тип нужного оттенка. Изделие может стоить от 100 до 200 долларов. И одна из опций, которую Levi’s рады предложить, – джинсы, окрашенные натуральными пигментами. Для хозяина такой вещи она будет источником гордости, возможно, чем-то вроде преимущества. Это может считаться экологичной альтернативой, и за нее они будут готовы платить больше. Для Levi’s джинсы, окрашенные натуральным индиго, будут стоить всего на 50 пенсов дороже, но компания может брать на 20 долларов больше. Как только что-то превращается в тренд, со временем оно становится мейнстримом. Недавно была мода на штаны стиля “милитари”, но она прошла. Люди снова возвращаются к синим джинсам. И Levi’s сказали нам, что, как только мы сможем поставлять достаточно натурального индиго, чтобы удовлетворить их потребности, они закупят его».

Глава 11

Саморазрушение

Как Уильям Перкин, лично я стремлюсь превратить низшее в высшее. Превращение каменноугольной смолы в яркие краски стало недавно символизировать для меня глубокую и настоящую химию, создающую цвет из простых отходов. Невероятно приятно видеть, что нечто, бывшее черной грязью, служит искусству окрашивания. Эта сила необходима, Если западный мир не хочет остаться позади. Изобретательная трансформация Уильяма Перкина Могла бы принести пользу британской нации Но к несчастью, Великобритания все еще полагается На Германию в плане синтетических красок. Каменноугольная смола из Рура и Рейна превратилась в промышленный анилин. Если бы больше людей занимались работой Над процессами, открытыми Уильямом Перкином, сейчас мы бы не были нацией, все еще зависящей от немецких синтетических красок. Как и многие открытия физики и химии, сделанные впервые британцами, Ценные синтетические краски Перкина, которые всегда для вашего слуги будут символизировать Магию химии, монополизировали немцы.

Сэр Уильям Крукс, историк, физик, спиритуалист и химик

(он учился у Гофмана и открыл элемент таллий, а также провел важные эксперименты на катодных лучах и радиации). Так он изображался в пьесе Тони Харрисона «Квадратные круги», впервые исполненной в Королевском национальном театре в 1992 году.

В декабре 1914 года третий сын Уильяма Фредерик Моллво Перкин произнес речь перед Обществом красильщиков и колористов, предположив, что определенная проблема красильной промышленности вызвала сильнейший эффект на войну. Это собрание посетило мало людей, поскольку многие руководители английских красильных компаний отправились на экстренные совещания Министерства торговли, чтобы позаботиться о поставках необходимого количества красок для солдатского обмундирования.

В Германии, которая теперь поставляла 80 % искусственных красок в Британию, крупные красильные фабрики расширялись, чтобы создавать новый продукт, используя те же материалы: бензол, толуол, азотную и серную кислоту, то есть взрывчатые вещества.

«Разразилась разрушительная война, остановив поставки и импорт красок, и каков результат? – спрашивал Перкин. – На нас обрушилось красочное голодание. Красильщики не могут выполнять заказы, потому что, даже будучи готовыми заплатить практически любую цену, они не могут закупить краски». Стоимость импортируемых красок оценивалась примерно в 2–3 миллиона фунтов в год, и 100-миллионная текстильная индустрия зависела от них. На другие сферы производства нехватка красителей тоже повлияла негативно: производство бумаги, кожи, красок, дерева, пищевых продуктов – все эти отрасли полагались на синтетические пигменты. В начале войны британские промышленники изготавливали примерно 15 процентов всех красителей, используемых в Великобритании, и, хотя приоритет сместился с модной одежды на военное обмундирование, стало ясно, что некогда великая индустрия теперь подводила свой народ. Тот факт, что военные мундиры были тусклыми, обычно объясняется уважением и бережливостью, но в действительности красок просто не было. И из-за относительно небольшого масштаба красильной промышленности в Британии производство нитросоединений, необходимых для создания взрывчатки, тоже страдало. Что стала причиной этого кризиса? Объяснение Перкина кажется осмысленным и обличительным. В его основе лежит попытка попробовать защитить репутацию отца[60].

«Я видел в прессе, – объявил доктор Моллво Перкин, – а также слышал разговоры, что было непатриотично избавляться от успешной фабрики в возрасте тридцати шести лет». Но он утверждал, что у отца не было выбора. Как и в случае с другими индустриями, красильная промышленность требовала постоянных изменений: только компания с лучшими цветами и самыми эффективными методами производства могла захватить рынок. «Одному уму, каким бы энергичным и изобретательным он ни был, невозможно было заниматься всеми необходимыми исследованиями…» А химиков-исследователей было трудно заполучить, потому что британские университеты неохотно занимались их обучением. Конечно, были и немецкие ученые, но большинство, получив опыт работы в британских фирмах, возвращались домой. Страна не установила хороших связей между университетами и индустрией, и промышленность не могла ничего противопоставить великолепным исследовательским лабораториям Германии и Швейцарии. В начале войны фирма Hoechst наняла более 200 химиков-исследователей, хотя у Levinstein и Read Holiday их было всего несколько. В Германии заводы строили в чистом поле, и мало какие традиционные предприятия указывали им, что делать. На Рейне немцам удалось создать промышленность с нуля, не имея за плечами векового опыта работы в текстильной индустрии[61].

Но существовали и другие причины для господства Германии, и Перкину было больно говорить о них. «Имело место пиратство», – говорил он, имея в виду хаотичные патентные законы. В действительности в первые десятилетия индустрии они были такими непонятными, что почти не защищали автора. Поэтому химики из Берлина и Мюнхена получали лучшие открытия и иностранные методы для личного использования. Британское правительство позволяло иностранным химикам «получать патенты в Британии, по которым им не нужно было работать, но немецкие патенты» были неизменно недоступны английским изобретателям.

У Перкина были и другие объяснения, которые вскоре стали походить на отговорки: британская промышленность получала намного меньше внешних инвестиций от банков и других организаций. Отечественным капиталистам не хватало перспективного взгляда в будущее, чтобы инвестировать в новые процессы и механизмы, и они предпочитали быстро получать доход, а не вкладываться в долгие исследования. Британская казна получала большую прибыль от перевозок, работы доков и шахт или за границей благодаря появлению американской железной дороги. А еще существовала проблема навыков в маркетинге: вооружившись огромными книгами с образцами красок, немецкие торговцы уверенно убеждали всех, что они могут поставлять любой оттенок по меньшей цене. Даже спирт сыграл важную роль: чистый спирт, необходимый в больших количествах для некоторых новейших красок, стал невероятно дорогим в Британии из-за налоговых и лицензионных ограничений, а в Германии он был доступным и дешевым.

В докладе Перкина чувствовалось отчаяние. Война жестоко продемонстрировала слабость Британии, но эта опасность была также очевидна, когда его отец все еще был жив. И правда, на юбилейном празднестве в честь открытия мов Ричард Холдейн, министр обороны, согласился с критикой в адрес своего кабинета. Холдейн был главным оратором в отеле «Метрополь» и начал с обращения к иностранным гостям. «Я всегда считал, что вам должен показаться странным наш подход к таким вещам». Один из британских химиков крикнул: «Или его отсутствие».

Холдейн сказал, что восхищается глобализацией промышленности. Он отметил наличие «великолепных организаций» по производству красок за границей «и необычайную способность вашего государства заботиться о науке лучше нас». Министр считал, что для такого подхода в Британии существует причина. «Мы очень практичная нация, – говорил он, – но каким-то образом все равно медленно двигаемся вперед». Публика рассмеялась. «Это правда, что наше государство не уделяет особого внимания науке». Такое было непривычно слышать от министра. Он предполагал, что не было необходимости в поддержке образования и исследований, поскольку гений все это делает за них. «В этой стране мы не занимаемся организацией, мы ненавидим абстрактные идеи и ставим препятствия на пути исследователей, а не поддерживаем их». Холдейн сказал, что великие ученые, архитекторы и инженеры все равно пробивались вперед и что этим вечером у него есть яркий пример: упоминание Перкина вызвало, как всегда, аплодисменты, но сам он, наверное, отвернулся.

Холдейн продолжил доклад, обвинив в бедственном положении красильной промышленности смерть принца Альберта. «Я часто думал, что, если бы принц-консорт все еще был жив, Гофман, скорее всего, остался бы в стране и… с помощью этого великого духа центр индустрии каменноугольной смолы и всех ее продуктов – того, что нам так сильно нравится, – и миллионы, извлеченные из этих продуктов [смех], остались бы в Британии, а не переместились бы в Германию».

Как жаль, заметил министр, что местные университеты не похожи на фабрики с большими трубами, как в Берлине, и не предоставляют работу двенадцати профессорам химии. Он говорил как министр обороны в мирное время и не представлял дальнейшие последствия своих слов через семь лет.

Спустя какое-то время Карл Дуйсберг, генеральный директор и эксперт по торговле в Bayer, объяснил, почему теперь его страна опережает Англию в производстве красок. Дело не в нехватке финансов: Британия все еще оставалась самой богатой страной в мире, в то время как Германия серьезно занялась органической химией только тридцать лет назад, будучи одним из самых бедных государств. Он утверждал, что патентное законодательство или его отсутствие не стало основной причиной развития промышленности Германии.

Дуйсберг утверждал, что в игру вступили более фундаментальные причины: мощное сплочение, которое чаще всего выходит на первый план в непростое время в стране. Англичане просто не умели быть терпеливыми и верить в себя и, когда необходимо, спокойно ждать успеха. «Когда англичанин что-то делает, он ждет немедленной компенсации звонкой монетой», – заявил Дуйсберг. Наверное, он думал о желании консервативных банкиров позволить иностранным коллегам инвестировать в рискованные научные предприятия. Нельзя было вычислить потенциальную выгоду химического открытия. «Прежде всего требуется способность ждать, пока что-то произойдет, а также оставаться терпеливым и стоически принимать неудачи, – заметил Дуйсберг, – мы, немцы, обладаем особенным умением работать и ждать одновременно и получаем удовольствие от научных результатов без технического успеха».

Главным примером был индиго. Самый главный фактор, определивший успех Германии, заключался не в уходе Гофмана, а в прорыве Байера, произошедшем после двух десятилетий тайных и тщательных исследований, в которых участвовали сотни ученых из нескольких больших компаний. Мало кто сомневался, что в итоге успех принесет славу и богатство и станет трамплином для дальнейшего технического прогресса. Так это и оказалось для BASF и Hoechst. В 1905 году, за два года до смерти Уильяма Перкина, работа Байера с индиго принесла ему Нобелевскую премию.

Карл Дуйсберг заявлял, что как только Германия получила монополию на индиго, сделать уже ничего было нельзя. Британия понесла потери в Индии, но это было ничто по сравнению с тем, какой крах произошел дома. Через десять лет после первого коммерческого синтеза индиго в Руре, объем производства составлял примерно в 100 раз больше количества мова в 60-м году и быстро приближался к общему объему всех искусственных красителей того времени.

Английские красильные компании организованно сопротивлялись. Самым сильным голосом был немецкий с когда-то процветающей фабрики Ивана и Герберта Левинштейнов в Блэкли. Собственным амбициям Левинштейна по производству индиго помешала особая черта английского патентного закона, позволяющая иностранным фирмам получить патент без обязанности работать по нему. Таким образом зарубежные компании добились монополии. Левинштейн утверждал, что из 600 с чем-то британских патентов, отданных иностранным компаниям в период с 1891 по 1895 год, ни один не использовался.

Что действительно вызывало негодование, так это губительная немецкая надменность (которую теперь можно рассматривать как дальновидность). В 1900 году Генрих Брунок, управляющий BASF, предположил, что производство индийского индиго нужно прекратить в пользу пищевых зерновых культур. Британское правительство пожало плечами, остановившись на полумерах, включая законы, гласящие, что военная форма должна окрашиваться только натуральными красителями. И к тому времени, как оно осознало масштаб проблемы, в 1907 году конкуренты уже получили устрашающее преимущество.

Перкин в 1906 (Science Museum Pictorial/Science & Society Picture Library)

В этом году Дэвид Ллойд Джордж, министр торговли и человек, которого позже ICI наградила за то, что он изо всех сил пытался спасти британскую химическую промышленность, провел реформы патентного законодательства. С этих пор зарубежные компании должны были работать по британским патентам или потерять их, эта поправка ускорила открытие завода Hoechst по производству индиго в Элсмир-Порте, рядом с Ливерпулем, которое произошло через год. Одна из бочек с индиго была отправлена Ллойду Джорджу с надписью, выбитой золотом: «Сделано в Англии».

Но прибыль получали немцы. Компания Hoechst (которая все еще была известна по именам своих основателей Meister Lucius&Bruning) нанимала преимущественно немецких сотрудников, которые работали под тщательным наблюдением. Левинштейн жаловался, что даже когда немецкие фирмы делали свои патенты достоянием общественности, они специально опускали важную информацию и скрывали тот факт, что ключевой ингредиент, фенилглицин, поставлялся только фабриками на Рейне. Кроме того, хотя производство индиго в Элсмир-порте увеличилось с 9 тонн в 1908 году до 293 тонн в 1913-м, этого не хватало, чтобы удовлетворить британский спрос. В 1913 году из Германии все еще импортировали 1194 тонн, и это несмотря на недавнюю постройку завода BASF в Мерсисайде. В 1914 году три ведущие британские фирмы Ivan Levinstein, Read Holliday и British Alizarin вместе произвели 4000 тонн красок, а крупные немецкие фирмы – 140 000.

Перед началом войны немцы дали уничижительный ответ на попытки британской красильной промышленности: расслабьтесь и отойдите в сторону. Другим нациям не стоит завидовать положению Германии, а нужно просто оставить ее в покое. Карл Дуйсберг верил, что у Англии и правда не было «причин жаловаться на успех и позицию в мире, и особенно никаких поводов сетовать, что какая-то страна превзошла ее в той или иной области». В Англии была хорошо развита угольная и металлургическая промышленность, а также работали ведущие ткацкие и прядильные фабрики. До войны у Британии было больше колоний, чем у кого-либо другого. Но только в индустрии красок каменноугольной смолы ей приходилось довольствоваться вторым (или третьим, четвертым и пятым) местом после Германии (а потом Швейцарии, США и России). «Почему бы Германии сейчас не выйти в лидеры?» – гадал один из сотрудников Bayer.

Утверждалось, что немецкая красильная промышленность и так уже слишком огромна и наслаждается таким потрясающим успехом, что ее позиции непоколебимы. Даже десятилетия энергичной конкуренции могут лишь слегка повредить ее статусу. Как оказалось, война почти ничего не изменит, но это было интригующее предположение: ну и что, что крикет изобрели в Англии, даже гордая нация признает, что другие страны однажды научатся побеждать в этой игре.

Возможно, все это не имело бы особого значения и серьезных последствий (просто еще один, но не последний пример того, как британский гений ускользает за границу из-за денег и невежества), если бы не тот факт, что красильная индустрия перестала быть просто торговлей красками. К 1914 году, на момент начала первой «индустриализированной» войны, химическая промышленность, производящая краски, перешла к этапу, когда могла облегчать боль и спасать жизни. Первые неудачные попытки Уильяма Перкина найти формулу хинина принесли плоды необычным образом (пусть даже все еще не с искусственным хинином, который не смогут синтезировать до следующей войны). Перкин показал другим пример: как только у вас получится производить мов и ализарин, вы сможете также создавать искусственные парфюмерные средства и сахарин. Это была сложная задача, но она являлась логическим прогрессом для большинства умелых химиков-исследователей. Чем больше их любили и награждали, тем больше было пользы. Что было необходимо, так это подготовленный ум. Неудивительно, что следующего главного прорыва в химической промышленности добились в Германии.

Владея большой долей мирового рынка, шесть основных немецких компаний вскоре накинулись друг на друга. Конкуренция была устрашающей, учитывая, какие деньги можно было заработать в этой сфере. Это привело к понижению цен и дальнейшему разрушению рынка соперников, а также уменьшению прибыли. Решение состояло в создании двух свободных картелей, каждый из которых получил большой кусок рынка и заботился об эффективности производства и выполнении соглашении о ценах. В 1904 году компания Hoechst объединилась с Leopold Casella (Франкфурт) и тремя годами позже с Kalle of Biebrich. Фирма Bayer объединила усилия с BASF и AGFA, и эта группа стала известна как Little IG (Interessengemeinschaft, общество равных интересов). Человек, стоящий за этими соглашениями – Карл Дуйсберг, который посетил в 1903 году США, чтобы основать в Нью-Йорке фабрику Bayer, и там узнал о процветающем движении трастов, особенно Standard Oil Trust Джона Д. Рокфеллера.

Такая схема хорошо работала в Германии и положила конец снижению цен и патентному мошенничеству, в то же время позволяя компаниям сохранить автономию. Также из-за этого фирмы были свободны развивать другие химические направления и таким образом расширяться.

AGFA стала самым крупным европейским производителем материалов для фотографии. Bayer производил аспирин, основное в мире лекарство для облегчения боли, созданное в 1899 году из промежуточного продукта красителя салициловой кислоты. Они также синтезировали героин и метадон, и, что порадовало бы Уильяма Перкина, деньги, заработанные на красителях, были вложены в успешную разработку атебрина, нового лекарства от малярии. Фирма BASF искала синтетический аммиак, который освободил бы Германию от монопольных поставок натурального удобрения из Чили. Его можно было использовать и для других целей – как основу почти всех современных взрывчаток. Оба способа применения зависели от открытия синтетической структуры аммиака, прорыва, которого после усердных попыток достиг Фриц Габер, успешно соединивший азот и водород (процесс, который в коммерческих целях усовершенствовал Карл Бош из BASF в 1913 году и который все еще широко используется). В 1915 году Габер первым применил хлор как газ для военных целей.

В Hoechst на Майне большая часть денег от красильной промышленности уходила на поддержку работ Пауля Эрлиха, гениального ученого, который использовал краски Уильяма Перкина для развития медицины. Эрлих учился в Бреслау (Вроцлав) и Страсбурге и сначала работал в больнице в Берлине. Здесь он занимался брюшным тифом и туберкулезом, которым сам заболел. Он был маленьким худощавым человеком, который выкуривал 20 сигар в день. Первые исследования убедили его в безграничном потенциале использования каменноугольной смолы и других красок для развития биологии и медицины, и его уверенность заставила его разрабатывать первые варианты химиотерапии.

Окрашивание клеток анилиновыми красителями было впервые проведено в начале 1860-х годов Ф. В. Б. Бенеке из Марбурга (он использовал мов) и Джозефом Жанвье Вудвордом, хирургом американской армии, который использовал фуксин и анилиновый синий для исследования человеческих внутренностей. Это стало возможно благодаря двум факторам. Первый – большой технический прогресс в работе с микроскопом, который в 1590 году изобрел голландский производитель очков. Изначально аппарат состоял из увеличивающих линз в деревянной оправе. А архитектор и физик Роберт Гук, который помог восстановить Лондон после Великого пожара 1666 года, использовал улучшенный микроскоп, чтобы описать присутствие отдельных элементов в слоях пробки, таким образом первым выдвинув теорию живой клетки[62]. Большого прогресса добился драпировщик Delft Антони ван Левенгук, который оставил после смерти в 1723 году 247 микроскопов, во многих из них сохранились образцы «микроскопических организмов» (одноклеточных), которые он рассматривал в дождевой воде и сперме. Ученый использовал один из первых методов окрашивания натуральным пигментом и смог лучше рассмотреть мышечные волокна коров, отмечая их желтым шафрановым раствором. Англичанин сэр Джон Хилл позже использовал экстракт красильного дерева, чтобы изучить микроскопическую структуру древесины. И за несколько лет до открытия анилиновых красок Йозеф ван Герлах использовал кармин, чтобы провести детальный анализ образцов мозга. Во многих из его микроскопов для настройки фокуса использовался примитивный винт, и результаты были неточными из-за низкого качества линз и сильного цветового искажения. Постепенно проводились улучшения: появились сменные линзы, устранено отклонение цветных лучей и усовершенствованы стеклянные линзы, а к 1869 году микроскоп был улучшен настолько, что помог добиться прогресса в генетическом исследовании.

В том году швейцарский химик по имени Фридрих Мишер использовал анилиновые краски и обнаружил «нуклеин», часть клеточного ядра, не являющегося белком. Нуклеин содержит фосфор и был переименован в нуклеиновую кислоту. Одна из ее форм называется дезоксирибонуклеиновая кислота и известна нам как ДНК.[63] После этого великого открытия, хотя, возможно, и не понимая его значение, Мишер провел остаток жизни, изучая закономерности оплодотворения и нуклеин в сперме немецкого лосося. Такие люди, как Вальтер Флемминг, использовали самые базовые анилиновые красители, чтобы рассмотреть нитеподобные структуры ядра клетки, которые позже назовут хромосомами. Ученый выдвинул первую теорию клеточного деления благодаря работе с саламандрами и создал термин «митоз», чтобы описать деление хромосомы по длине на две равные половинки (термин «хроматин», описывающий яркий цвет в ядре после окрашивания, происходит от греческого слова «цвет», chroma, и тоже был предложен им).

Именно Пауль Эрлих понял, что синтетические краски, полученные из каменноугольной смолы, не просто окрашивали клетки или образцы тканей определенным оттенком, но часто соединялись с субстанцией и запускали особую химическую реакцию. Анилиновый метиловый зеленый окрашивал цитоплазму клетки в красный. В 1875 году кузен Эрлиха Карл Вайгерт продемонстрировал, что производный фуксина метиловый фиолетовый окрашивал бактерии в образце ткани (в отличие от самой ткани). И, скорее всего, это наблюдение вдохновило Эрлиха на то, чтобы посвятить начало карьеры новой науке окрашивания клеток и подтвердить ее ключевую роль в обнаружении нуклеиновой кислоты, сахара и аминокислот.

Заметное влияние его исследований ощущалось в берлинских лабораториях бактериолога Роберта Коха, прусского ученого, который прославился открытием сибиреязвенной палочки крупного рогатого скота и теориями о том, как микробы могут передаваться между животными и вызывать заболевания у человека. Кох изучил последние техники окрашивания Эрлиха и использовал анилиновый метиленовый синий, чтобы обнаружить и затем доказать существование и действие крошечных бацилл в форме палочки[64] в тканях больных туберкулезом. Он проделал ту же работу с холерой и таким образом добился огромного прорыва в современном лечении заболевания.

Пауль Эрлих утверждал, что вечер 1882 года, когда Кох объявил о причине туберкулеза, стал самым важным событием в истории науки и вдохновил его на поиск лекарства туберкулина (успех был умеренным, но это был эффективный индикатор наличия болезни). Эта работа привела к практическим открытиям Эрлиха на рассвете того, что потом будет называться биохимией, сочетанием химии и физиологии. Исследования ученого также основывались на другом союзе – между медициной и химической промышленностью. Хотя в 1880-х постоянно открывали молекулярную структуру многих красок, Эрлих не стал дожидаться точной формулы, чтобы начать собственный эксперимент. Новые текстильные цвета сразу же применялись в окрашивании клеток и тканей, и некоторые результаты были поразительными.

Метиленовый синий не только оказался эффективным в диагностировании бактериальных заболеваний (включая малярию, не реагирующую на лечение хинином), но и обладал качествами, которые сами по себе были от природы полезны в медицине. Он оказался слабым антисептиком и одним из производных каменноугольной смолы, которые Джозеф Листер использовал в работе над противомикробными средствами. Способность краски трансформировать гемоглобин в метгемоглобин (в котором железо окисляется и не играет роли в транспортировке кислорода) использовалась для лечения отравления цианидом, поскольку метгемоглобин делает его не таким токсичным. Эрлих применял метиленовый синий в первых исследованиях живых клеток (в отличие от предыдущих работ, проводимых на трупах животных и людей). Пигменты, введенные в лягушек, ярко окрашивали нервные клетки – такое наблюдение было бесценно для анатомического изучения строения нервной системы.

Со временем было доказано, что химические свойства некоторых других красок также обладают лечебными свойствами. Они стали официально одобренными лекарствами. Конго красный подошел для терапии острой ревматической лихорадки и применялся как антитоксин против дифтерии. Алый стимулировал рост особых клеток и использовался для лечения хронических язв и ожогов. Желтый акридин применялся как антибактериальное средство с 1916 года, а оранжево-красная флуоресцеиновая краска меркурохром широко использовалась для дезинфекции ран. Еще одна оранжево-красная краска, известная как красный Пронтозил, которая была изобретена немецким биохимком Герхардом Домагком, оказывала антибактериальное действие (боролась с стрептококковыми инфекциями) и привела к разработке важных сульфамидных препаратов (сульфонамидов), которые помогали при родильной горячке, пневмонии и проказе. Фиолетовый из горечавки использовался как антибактериальное и антигрибковое средство[65].

Это широкое применение красок в медицине и фармакологии (в окрашивании таблеток и микстур) привело к осознанию необходимости в новом стандартизированном списке описательных названий цветов. Ко времени создания такого перечня в США в 1939 году, через восемьдесят три года после открытия мова, в нем были наименования чуть более 7500 синтетических красителей.

Благодаря интересному стечению обстоятельств Эрлих подарил текстилю новые краски. Его работа с метиленовым синим показала, что пигмент переносился по крови и попадал в клетку в виде мелких частей. Ученый решил понять, происходил ли этот процесс благодаря особенностям краски или сере, содержащейся в ней, и поэтому заменил краситель другим, в котором сера замещалась кислородом. Над этим проектом он работал вместе с Генрихом Каро, и собственные поиски последнего привели к открытию нового класса родоминовых красителей, которые все еще широко используются в биологической маркировке.

Своей славой Эрлих обязан работе с клетками крови и иммунитетом, за которую он получил Нобелевскую премию, а также созданию сальварсана (1910), синтетического химиката для лечения сифилиса (который также называли «606-й Эрлиха» из-за того, что сальварсон открыли только после изучения и отказа от 605 похожих соединений). Изначально изобретение препарата не получило широкого признания, поскольку считалось, что болеющие сифилисом не заслуживают лечения. Но со временем было доказано, что эта работа с красками помогла начать перспективные поиски того, что он назвал «волшебным средством», процесса, включающего определение и направленное воздействие на специфические микроорганизмы, вызывающие болезни, с помощью изменения химической структуры маркированных молекул – так была создана химиотерапия. До открытия пенициллина в 1930-х и за много лет до того, как этот принцип начал использоваться для лечения рака, химиотерапия считалась основным (хоть и ограниченным) способом лечения пневмонии, менингита и заражения крови. Фирма Hoechst также разработала новокаин, революционный синтетический местный анестетик, который все еще используется в хирургической стоматологии. Успех Сальварсана также привел к открытиям новых лекарств от тропических заболеваний, включая мепакрин (хинакрин) и прогуанил, два из нескольких новых медикаментов, которые в период между войнами начали вытеснять хинин, в качестве самого распространенного средства от малярии.

Великая война изменила цвет во всем мире. Торговые запреты и изоляционизм неизбежно заставили все страны, которые полагались на Германию в поставке красок, искать другие источники. Интересно, как быстро и успешно был принят этот вызов. В Британии война восстановила всю промышленность.

Решение заключалось в поглощении и захвате компаний. По заказу правительства Иван Левинштейн и его сын Герберт взяли на себе управление заводом Hoechst по производству индиго в Элсмир-Порте, а фабрика BASF была поглощена Brotherton из Лидса.

Read Holliday объединился с Bradford Dyes Association и Calico Printers Association, чтобы создать British Dyes Ltd, компанию, которая слилась с Levinstein Ltd и менее крупными фирмами в 1919 году, сформировав British Dyestuffs Corporation. Вместе они поставляли не только краску для военной продукции, но и достаточно промежуточных веществ, таких как нитросоединения, необходимых для снарядов силовых установок. Успех предприятия, основанный на добытом большой ценой понимании, что развитие органической химии в действительности играет важную роль в любом современном обществе, станет причиной основания в 1926 году Imperial Chemical Industries (ICI), слияния United Alkali Co/Ltd, Brunner, Mond&Co., Nobel Industries Ltd и British Dyestuffs Corporation, которые вскоре взяли на себя 40 процентов химического производства в Британии. ICI также завоевала British Alizarine Company, лондонскую фирму, которая поглотила остатки запасов и патентов фирмы «Перкин и Сыновья», и таким образом ее возникновение можно возвести прямо к открытию мова семьдесят лет назад. К началу Второй мировой уроки, выученные во время Великой войны, сделали Британию самодостаточной в производстве артиллерийского огня и способности красить собственную форму.

В США, где зависимость от немецких красок была такой же пагубной, как и в Британии, произошли те же изменения. Обращаясь в 1916 году в Нью-Джерси к Национальной шелковой конвенции, председатель компании Aniline and Chemical Works У. Бекерс отметил, что любая страна, желающая защитить свои национальные интересы, должна развивать собственную сильную красильную промышленность. Он отметил феноменальный прогресс в этой сфере еще даже до того, как США вступили в войну: в 1914 году только пять фабрик активно занимались производством анилиновых красителей, хотя всего два года спустя более восьмидесяти фирм работали с продуктами из каменноугольной смолы, либо с промежуточными веществами, либо с самими красителями. Частично дело было в национальной гордости и том, что считалось желанием со стороны потребителя покупать слегка непредсказуемую краску, если она создана в Америке. Доктор Бекерс рассказал аудитории об определенных проблемах, которые у него вызывало окрашивание шелка метиленовым синим: «Если бы вы не были людьми широких взглядов и не покупали бы из наших рук тонны таких красителей, не соответствующих стандартам оттенков, мы бы разорились еще в самом начале». Помогло то, что война лишила покупателей выбора в этом вопросе.

В 1916 году Британия сыграла важную роль в основании завода Du Pont. Герберт Левинштейн поделился информацией о производстве индиго. В 1914 году в американской красильной промышленности работало всего 214 химиков, к 1919 году число составляло 2600.

В Швейцарии, которая резко увеличила объем производства красок во время войны и покупала большую часть импортированных Британией товаров, компании Ciba, Geigy и Sandoz вместе создали Baseler Chemische Industrie, а во Франции и Италии появились такие же союзы. В Германии в 1916 году восемь компаний создали конгломерат, чтобы составить сильную конкуренцию на поствоенном рынке. В Общество интересов немецких предприятий анилинокрасильной промышленности (Interessengemeinschaft der Deutschen Teefarbenfabriken) IG Farben, входили BASF, Bayer, AGFA и Hoechst. Этот синдикат сразу же стал самой крупной химической компанией в мире и вскоре попробует завоевать его[66].

Глава 12

Новая возможность

Цвет можно получить из веществ разными способами, неважно, обладают они им от природы или получили его через посредника. Таким образом, мы способны выделить его намеренно ради полезной цели, но, с другой стороны, все часто происходит против нашего желания.

Иоганн Вольфганг фон Гете, «К теории цвета», 1810 год

Он, Мертенс, был юным немецким химиком и католиком, а я юным итальянским химиком и евреем. Потенциально мы являлись коллегами, в действительности работали на одной и той же фабрике, но я находился за колючей проволокой, а он снаружи. Нас тысячами нанимали на заводе Буна в Аушвице. Было невозможно представить, чтобы мы двое, он, старший менеджер, и я, раб-химик, встретились…

Примо Леви, «Передышка», 1981 год

Леди Перкин умерла весной 1929 года в возрасте 90 лет. После смерти мужа она продолжала заниматься благотворительностью в местных церковных приходах и Армии Спасения[67]. Она могла бы гордиться дочерьми: одна занялась миссионерской работой, другая стала медсестрой. После смерти местная газета назвала ее «доброй, грациозной и милой Леди Благодать» и заметила, что Садбери переменился, перестал быть скромной деревушкой, какой являлся во времена ее брака. К 1929 году мало кто из местных мог рассказать о первых опытах ее мужа и о том, к чему они привели.

Девять лет спустя, через век после рождения Перкина, он снова стал знаменитостью, по крайней мере, в залах химических обществ. В этот особенный юбилей люди, работающие в красильной промышленности, произносили речи, восхваляя прошлое. На них были галстуки. В лондонском патентном офисе появились признаки возрождения британской красильной индустрии, хотя постоянное присутствие букв IG подчеркивало продолжающуюся и сильную конкуренцию с Германией. Особенности патента включали новое применение краски – цветные товары, твердый казеин, целлюлозная ацетатная вискоза – новые пигменты использовались с помощью инновационных методов на пластике и искусственных волокнах. А на Восточном побережье Америки компания Du Pont только что запатентовала новый материал под названием нейлон.

Как и большинство юбилеев, столетие со дня рождения Перкина могло бы преподать нам важные уроки о славе. Мы можем узнать, например, что ученого теперь почитали за то, что он проложил путь к производству вискозы, синтетической резины и других материалов, неизбежно связанным с современной эпохой. Когда химики красильной промышленности встали в «Лезерселлерс Холле» и отеле «Виктория» в Брадфорде, чтобы спеть в честь Перкина, они увидели пластик на столе и услышали еще одну историю о романе любителя с наукой.

Бельгиец Лео Бакеланд разделял карьерные перипетии с Уильямом Перкином и некоторыми сумасшедшими профессорами из фольклора. Бакеланд учился на химика в Генте, намереваясь стать ученым, но медовый месяц в Америке помог понять, как химическая промышленность может удовлетворить спрос потребительского общества. В 1899 году химик заработал миллион долларов на продаже Джорджу Истману своего изобретения Velox, улучшенной бумаги для фотографии, которая позволяла делать снимки при искусственном освещении.

Бакеланд вложил свое состояние в домашнюю лабораторию в здании на территории своего поместья с видом на реку Гудзон в Нью-Йорке и собирался усовершенствовать изобретение, придумав «электрические изоляторы». Универсальный изолятор (диэлектрик) для электрический обмотки – шеллак, янтарная природная смола, экскретируемая самками насекомых Laccifer lacca из южной Азии, где его чаще всего использовали для сохранения дерева. К 1900 году спрос почти превзошел поставки (чтобы произвести килограмм шеллака, нужно было целых 30 000 особей), и Бакеланд верил, что сможет производить этот материал дома.

Он начинал с вещества, которое химик красильной промышленности может получить на дне колбы и затем выкинуть. За несколько лет до синтеза индиго Адольф фон Байер экспериментировал с фенолом (похожим на скипидар растворителем, выделяющийся из каменноугольной смолы) и формальдегидом (дезинфицирующим и бальзамирующим средством из древесного спирта[68]). Тридцать лет спустя Бакеланд открыл, после того как несколько других баварских, австрийских и британских химиков поработали над различными комбинациями фенол-формальдегидной реакции и получили мягкую казеиновую пластмассу, известную как галалит и эриноид, что отходы, отвергнутые Байером, могут стать основой синтетического шеллака или того, что вскоре назвали полиоксибензилметиленгликольангидрид, который чаще всего именовали бакелитом.

Решение скрывалось в бакелайзере, железном бойлере, который превращал вещество, получающееся при реакции фенола с формальдегидом при высокой температуре из жидкого покрытия или клейкой пасты в твердую, полупрозрачную и податливую массу, которая проложит путь к плексигласу, винилу и тефлону[69].

Бакелит был открыт в 1909 году. Большинство из предположений о нем оказались правдой: это был лучший изолятор, чем шеллак, он не горел и не кипел, не терял цвет и не блек. Это была не первая пластмасса (целлулоид), но первый на 100 % синтетический вариант. Через два десятилетия им уже оборачивали провода, радиолампы и детали телефона. Компания, создавшая первые бильярдные шарики из бакелита, заработала целое состояния. Бакеланд получил несколько наград за свою работу и одну из них особенно ценил – медаль Перкина.

Среди ораторов на столетнем юбилее Перкина был Герберт Левинштейн, и он рассказал Химическому обществу, что британский ученый, словно «щенок английской гончей», бегал взад и вперед, преследуя знания. Левинштейн думал, что это происходило потому, что, как и Фарадей, Перкин не посещал лучшие закрытые школы и мог разрушать шаблоны. Выступающий говорил, что современные студенты-химики не должны думать, что ученый по счастливой случайности наткнулся на мов, потому что, по его словам, «это наименее случайное открытие», учитывая его любознательность и систематические методы исследования. Левинштейн вспомнил этапы карьеры своего великого предшественника и закончил речь пожеланием, чтобы работа британца продолжила вдохновлять на борьбу с тропическими заболеваниями: «Благодаря биохимическим исследованиям органическая химия может достигнуть самого значимого прорыва, в котором нуждается измученный мир».

Спустя несколько недель химик Ф. М. Роу обратился к Манчес-терскому литературному и философскому обществу. Он сказал, что сейчас существует тенденция преуменьшать заслуги Перкина, потому что ученый, по мнению современников, был оппортунистом. В 1856 году теоретические исследования все еще ставились выше коммерческих инстинктов. Говоря о его смерти, Роу объяснил, что по каким-то причинам Перкин был против традиционной медицины, позвал диетолога и отказывался от помощи врача, когда появились первые симптомы пневмонии. Учитывая, чего помогли добиться его открытия, эту иронию трудно не заметить.

Юбилей праздновался с оптимизмом, потому что британские красильные фирмы успешно воспользовались таможенной защитой, чтобы расширить производство и ввести технологические инновации. В 1938 году ICI контролировала примерно 60 % продаж в Британии и производила новые важные краски для современных целлюлозных тканей. До войны британские фирмы укрепили связи с IG Farben, в основном в попытке разделить новый рынок и поддержать фундаментальные исследования полимеров. Немецкая оккупация Европы привела к возвращению старых союзов и осознанию, на что можно потратить деньги огромных красильных фабрик.

В 1939 году ICI производила каждую неделю примерно 200 тонн политена (полиэтилена), тогда нового изобретения. Он привел к очередной революции в кабельных коммуникациях. В 1940 году полиэтиленовые чехлы бортовых радиолокаторов позволили Военно-воздушным силам обнаруживать и перехватывать немецкие бомбардировщики. В Германии, где у военных изначально не было стольких преимуществ, производители синтетических материалов сосредоточилось на резине и масле.

Дом Перкина «Каштаны» (Science Museum/Science & Society Picture Library)

IG Farben официально не стала частью нацистской партии, но Гитлер не мог представить войну без этой фирмы[70]. Изначально он презирал интернационализм компании, и то, что на заводе работало столько химиков-евреев, стало причиной его скандальной известности (он считался неарийским производством). Но диктатор осознал, что ему необходима независимость в плане производства синтетических материалов, которую предоставлял завод. К 1937 году директора и ведущие специалисты IG Farben, которые еще не были нацистами (или пока не сбежали из страны) признали, что Гитлер им нужен для расширения в будущем. Объединение красильных заводов перешло на поставку стратегического сырья, такого как синтетическая резина и масло, но кризис и высокие затраты на разработку практически поставили компанию на колени в начале 1930-х годов. Однако материалы идеально подходили современной военной машине, и нацисты очень их ценили. Вся глубина партнерства была отмечена в Аушвице.

Мрачная запоминающаяся фраза «Arbeit macht frei»[71] появилась на постерах заводов Буна по производству резины IG Farben, прежде чем оказаться над воротами концентрационных лагерей, изначально как призыв не присоединяться к профсоюзам. Буна[72] (аббревиатура, образованная от названий основных компонентов, производимых на фабрике, бутадиена и натрия) – одно из самых важных синтетических изобретений IG Farben, и среди прочего ею оборачивали гусеницы танков. К началу войны двух заводов уже было мало, и в 1941 году компания нашла новое место и основала Моновиц-Буна, лагерь рабской рабочей силы в восьми километрах от Аушвица. Примерно 4000 узников, по большей части евреи, были вынуждены работать там, и по крайней мере 25 000 из них погибло. Примо Леви, один из опытных химиков лагеря, отмечал в своей великой книге «Человек ли это?», что ни один грамм синтетической резины не покидал стен фабрики. Одно из подразделений IG Farben Degesch создало «Циклон Б», ядовитый газ, изначально изобретавшийся как инсектицид. Однако его быстро начали отправлять в Освенцим в серых ящиках в качестве основного способа убийства европейских евреев.

Глава 13

Фактическое действие

Британские ученые создали первый в мире электронный словарь цветов, цифровую палитру, содержащую названия более 16 миллионов оттенков. В результате теперь их можно четко передать в электронном виде, позволяя дизайнерам, производителям косметики и работникам индустрии моды впервые обмениваться изображениями точных цветов.

Систему, разработанную в Институте науки и технологии Манчестерского университета, определили как один из ключевых правительственных индустриальных проектов нового тысячелетия, и ее уже используют Marks&Specner и производители косметики. Вы можете увидеть, как будет выглядеть ваша футболка M&S в магазине и потом на улице. Больше никаких слащавых цветов мов, становящихся безвкусно розовыми при дневном свете.

Робин Макки, Observer, декабрь 1998 года

В 1956 году люди, которым нравились цвета и их влияние на мир, собрались с теми, кто работал в текстильной, медицинской, парфюмерной промышленности, а также производстве пластика, чтобы отметить 100 лет с создания мова. Они могли говорить об Уильяме Перкине только хорошее, как и о переменах, которые он привнес в наш мир.

К 1956 году основные цвета уже не были в моде. Новые оттенки вызывали сенсации. Самой большой проблемой была техника производства: как наложить синтетические цвета на новые ацетатные материалы, например вискозу, ткань, которая таяла под утюгом. В 1956 году самым модным цветом стал черный.

Новые крупные синтетические изобретения 1956-го теперь использовались чаще для мирных целей. Швейцарский ученый Жорж де Местраль запатентовал застежки Velcro, Procter and Gamble подарили детям одноразовые подгузники, а врач из Коннектикута Вернон Крибл создал суперклей из смолы Loctite. В 1956 году младший менеджер по рекламе Ширли Полякофф из манхэттенского агентства Foote, Cone & Belding придумала запоминающуюся фразу для клиента Clairol и продукта Miss Clairol. Miss Clairol – первая краска для волос, которую можно использовать дома и применять как шампунь. Она была дешевле и действовала быстрее, чем профессиональная, и делала городские улицы ярче. Слоган Полякофф звучал так: «Does she or doesn’t she?» (Она красится… или нет?)

В 1956 году Лоренс Герберт присоединился к маленькой манхэттенской компании под названием Pantone и вскоре разработал глобальный язык цвета Pantone, самую распространенную систему стандартов оттенков, и аналогичное изобретение для текстиля, косметики, красок и чернил. А ICI в 1956 году сделала важный шаг вперед в красильной химии: изобрела реактивные красители, которые компания назвала Procions. Это были первые краски, которые реагировали на изменение химического состава вещества. Этот процесс включал добавление хлорида натрия и щелочи. Формировалась крепкая связь с окрашиваемыми волокнами, главная польза которой заключалась в том, что краска не выцветала на хлопке и шерсти.

В 1956 году, когда Великобритания производила 90 % красителей, используемых в стране, майское празднование столетнего юбилея Перкина началось с мрачной нотки. Статья в The Dyer and Textile Printer подчеркивала, что, хотя химики по всему миру намеревались отметить его с индустриальным размахом, никто, кроме них, особо не интересовался этим событием. «Нас расстраивает тот факт, что ничего не предпринимается, чтобы поставить таблички на некоторых зданиях, связанных с жизнью Перкина. Это традиционный способ почтить память великих и привлечь к ним интерес, а Лондон полнится табличками с упоминаниями людей, которые не настолько важны, как Перкин. Однако пять лет назад Совет лондонского графства отказался вешать табличку на здание, где родился ученый, из-за состояния дома». В The Dyer решили, что это наивно. Почему нельзя повесить табличку сейчас, а если дом снесут, сделать вторую: «В доме на этом месте…?»

Да и на территории фабрики дела обстояли не лучше. «В районах Гринфорд и Садбери местные чиновники не выказывали интереса к Перкину (Совет боро Уэмбли даже назвал в честь Батлера, бывшего мэра, сад и место отдыха на территории сада в Садбери, в котором Перкин выращивал крапп…)»[73].

На неделе, когда было сделано это заявление, о Перкине говорили во всех залах Англии. Его репутация была неоспоримой: за пятьдесят лет с юбилея, за сорок девять лет со смерти ученого, его открытия привели к тому, о чем он и мечтать не смел, и, скорее всего, к большему, чем хотел. Казалось, что без него не было бы почти ничего. Гости надели галстуки цвета мов и сидели за столами, накрытыми пурпурными скатертями, и были облачены в синтетическую одежду. А еще танцевали под шеллачную грампластинку, вращающуюся со скоростью 78 об/мин.

Среди крупных лондонских мероприятий были лекции в Королевском институте, вечер в честь иностранных посетителей из четырнадцати стран (на собрании Почтенного общества торговцев сальными свечами, которое посетил министр торговли), прием в перестроенной ратуше, соревнование сочинений для людей младше 26, спонсируемое лондонским отделом Общества красильщиков и колористов (SDC). Тема звучала так: «Влияние открытия Перкина и синтетических красок на любую сферу промышленности по выбору кандидата». (Шесть месяцев спустя Лондонское общество сообщило, что соревнование сочинений закончилось «весьма разочаровывающим результатом» и утешительный приз в пять гиней посчитали достойной наградой.)

На банкете в Дорчестере присутствовало 400 человек. Почетным гостем был маркиз Солсбери, который считал, что отцу Перкина уделяли недостаточно внимания, а ведь он рисковал своими сбережениями из-за прихоти юноши. Вспоминали и брата Перкина Томаса, который умер от кровоизлияния в мозг в 1891 году в возрасте шестидесяти лет. Приходили телеграммы и послания из Индии, Японии, Норвегии и Пакистана. Х. Иноуэ, президент Японской химической ассоциации, говорил о долге перед «человеком мова» и перечислил все новые разделы химии, которые были открыты благодаря ему. «Все это, как нам кажется, прославляет бессмертное имя Перкина… Мы хотим воспользоваться выпавшим шансом и сказать, что рады сделать все возможное ради мира во всем мире и счастья человечества, работая бок о бок с химиками и учеными со всего света».

На нескольких мероприятиях имя Перкина использовали как пример. Он стал воплощением британского новатора, чью работу полностью оценили только за границей. Звучали истории о мове, о пенициллине и многие другие, которые рассказывали о наследии империи. Многие были правдивыми и использовались как предупреждение, мораль. Современные ученые и инженеры говорили: «Вот еще одно открытие, которое нельзя упустить», и в 1956 году Перкин стал классическим примером.

В Манчестере в отеле «Мидланд» устроили мероприятие, на которое местные красильщики пришли с нейлоновыми носовыми платками цвета мов. Отдел SDC центральных графств Англии встретился на торжественном ужине в отеле «Велбек» в Ноттингеме. Во время этого вечера дамам презентовали кружевные платки цвета мов. Отдел Хаддерсфилд участвовал в программе The Week Ahead, рассказывающей о Перкине на BBC. Отдел Северной Ирландии праздновал в ресторане «Томпсонс» в Белфасте. Красильщик из Courtaulds Джон Болтон выступил с речью. «Меня призвали поразмышлять над вопросом, каким Перкин был человеком, – начал он. – Почему таких людей так мало?» Он сделал вывод, что Перкин был человеком, который не упускал никаких возможностей, предоставленных жизнью. Он был не из тех, кто занимался только наукой/промышленностью/искусством, ему было интересно все. «Человек больших возможностей, экспериментатор с лучшим образованием мог бы и не совершить открытий Перкина, если бы в нем не было чего-то от него самого… Ученый, юбилей которого мы празднуем, был великим сам по себе, а не из-за сделанного им открытия».

Британский совет красок, который присвоил мову Перкина номер 225 в индексе цветов, предположил, что сейчас популярностью пользуются семь оттенков, являющихся производными цвета сэра Уильяма: дикие орхидеи, розовая «дафна», розовая гвоздика, сладкая лаванда, пурпурная сирень, благородный пурпурный и фиолетовый.

Сэр Патрик Линстед, ректор Имперского колледжа и химик, открыл структуры фталоцианинов (сине-зеленого класса стойких и ярких красок с металлической основой). Он организовал небольшую выставку, которая шла всего месяц в Музее науки. На ней были представлены образцы натуральных красок, изображение фабрики, производящей синиль, рядом с Уисбеком, письма Перкина, несколько его красителей, стенд, иллюстрирующий работу Британского совета красок. Выставка была очень успешной, и ее продлили еще на два месяца.

Не все мероприятия были настолько популярны. После основных празднований в Лондоне У. Рональд Киркпатрик, один из внуков Перкина, получил письмо от Джона Николлса, отвечающего за организацию мероприятий, связанных со столетним юбилеем ученого. Он сообщал, что «лично ему хотелось бы увидеть больше гостей… Кажется, что за пределами и внутри индустрии царит непонимание ценности цвета для мира [и] приносимой им радости. В любом случае на все мероприятия пришло достаточно народу, пусть и не очень много».

Научные журналы освещали это событие. В Nature предположили, что, возможно, другие химики открыли бы анилиновые краски через несколько лет, если бы не Перкин, но это ни в коем случае не преуменьшает его достижение. Журнал поддержал собственное утверждение ученого (в лекции 1868 года), что «найти новую краску из каменноугольной смолы после мова было относительно просто. Проблемы с сырьем уже были решены, а препятствия преодолены. Перкину не просто повезло: инициативность, находчивость, воображение и упорство сделали его ведущим технологом своих дней, и настоящие качество ученого и память о нем «именно то, что нужно, когда Британия сталкивается с социальными и индустриальными проблемами века, в котором уголь уж не является единственной основой власти или технологии».

Авторы статьи в Nature заметили все растущее безразличие к достижениям героя каменноугольной смолы в эпоху нефти. В национальных газетах не воспользовались возможностью, предоставленной столетним юбилеем, прорекламировать карьеру в сфере технологий для молодежи. «Контраст между освещением прессой празднества 1906 и 1956 годов показывает пренебрежение ответственностью». The Times практически проигнорировала мероприятия, лишь мимоходом упомянув выставку в Музее науки. The Daily Telegraph не особо интересовалась Перкином или его учениками. Но The Manchester Guardian немного исправила ситуацию специальным выпуском, для которого попросила разных британских специалистов рассказать, как работа Перкина повлияла на современную жизнь, начиная с «ярких цветов летнего платья и до антибиотиков, которые спасли жизни отчаявшихся больных».

Среди них был Пол Ф. Спенсер, главный химик Cussons Sons and Company. Он говорил о синтетическом кумарине Перкина, который широко использовался в парфюмерии, в табачной индустрии для аромата, и рассказал, как производный этого вещества привел к созданию супермощного отбеливателя. (Кумарин является основным компонентом таких растений, как бобы тонка (диптерикс), и в небольшом количестве содержится в клубнике, вишне и абрикосах. После экспериментов над крысами он считается канцерогеном, и многие производители сигарет избегают его использования.)

Но основным корреспондентом был Фрэнк. Л. Роуз, руководитель научно-исследовательских работ ICI Pharmaceuticals, который заметил, что рассуждения о том, что могло бы произойти, – это, в основном, пустая трата времени. Но есть твердое основание предполагать, что «без работ Перкина прогресс терапевтической медицины мог быть достигнуть только через поколение». Он писал об исследованиях Эрлиха и Домагка, метиленовом синем и лекарственных сульфамидных препаратах для лечения бактериальных инфекций, но сделал вывод, что, если бы Перкин не был любопытным человеком, мир мог бы только тогда (1956) начать осознавать влияние химии на заболевания.

Прилагающиеся рекламные объявления придерживались той же стратегии и, скорее всего, первыми сделали цвет мов доминирующим лейтмотивом. Одна иллюстрация состояла из четырех чисел на доске: 328, 238, 434 и 27,6 % – координаты в международной системе CIE определения цветов, сообщающие об уровнях красного, зеленого и синего и насыщенности мова. «Этот пример указывает на прогресс, которого технологии добились за последнее время. Прошло 100 лет после открытия сэра Уильяма Перкина. Более 80 лет Чэдвики и красильщики использовали все более стойкие пигменты…»

В рекламе, рассказывающей о визите Перкина в 1856 году, упоминалось знакомое имя. «Пуллары из Перта могут прямо утверждать, что сыграли важную роль в начале величайшего открытия в истории красильной промышленности и что всего лишь десять лет спустя подарили нам химическую (сухую) чистку…» Компания The Shell Chemical Company оплатила графическое изображение конической колбы, находящейся над горелкой Бунзена, а рядом с ней располагался набросок нефтеперерабатывающего завода, нынешнего источника нефтяных химикатов. «Конечно же, сэр Уильям и мечтать не мог, что дойдет до такого…»

Последние значительные празднества состоялись в сентябре в отеле «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке. Американская ассоциация химиков и колористов по текстилю и специалисты из двадцати шести связанных с химией профессий собрались на неделю выступлений по таким темам, как «Цвет – катализатор торговли». В середине недели пятидесятую медаль Перкина вручили Эдгару Бриттону за первый синтез фенола (карболовой кислоты), производные которого являются важной частью гербицидов, фунгицидов и других сельскохозяйственных химикатов. Уоллесу Карозерсу посмертно присудили медаль Перкина за открытие нейлона. В прошлом награду вручали Ирвингу Ленгмюру за создание электрических ламп накаливания, наполненных газом, Томасу Миджли за работу над невзрывоопасным топливом для двигателей внутреннего сгорания, Роберту Уильямсу за синтез витамина B1 (тиамина) и Чарльзу Холлу за коммерческое производство алюминия»[74].

Пока празднующие столетний юбилей были на собраниях, их семьи отвезли в круиз по Манхэттену и на шоу «Кавалькада цветов»: «Сцена, полная музыки… драматически представляющая эволюцию века цветов как основную силу творения, продвижения и популяризации моды». В других комнатах отеля установили диорамы с иллюстрациями, посвященными индустрии пластика и фармацевтики. На ближайшем Центральном вокзале Нью-Йорка Eastman Kodak Company устроила непрерывное слайдшоу о создании и эволюции современных цветных фильмов.

В отеле эксперты различных отраслей промышленности проводили деловые встречи. От пищевых красителей до военных исследований, от офтальмологии до изобразительного искусства – снова во всем участвовали анилиновые краски. Некоторые ораторы рассказывали интересные истории. Моррис Лейкинд из Медицинского института вооруженных сил в Вашингтоне вспоминал, как, умирая в 1738 году, голландский врач Герман Бургаве оставил журнал, в котором пообещал раскрыть секреты медицины. Листы бумаги оказались чистыми, за исключением завета «Пусть разум остается холодным, ноги теплыми, а внутренности доступными для изучения». За последующие 118 лет в журнале было сделано лишь несколько записей, заявил Лейкинд, упоминая вакцину от оспы Эдварда Дженнера в 1798-м, открытие яйцеклеток млекопитающих фон Бэром в 1827-м, различные достижения, связанные с областью микроскопии и разработкой анестетиков в 1846 году. Но после 1856 года пустые страницы стали быстро заполняться. Секреты «записывались радужными цветами: анилиновым пурпурным, коричневым Бисмарка, маджентой, метиленовым синим».

Такова природа подобных торжеств: преувеличение заслуг ради почтения памяти. Некоторые гости стали слишком лиричными. Один хвалил Перкина за улучшение красок войны: «Это цвета пламени огнеметных боеприпасов и оружия, взрывов напалмовых бомб, фосфорных взрывов гранат, яркие краски, отмечающие, где упали бомбы, исходящая паром азотная кислота и ярко-белый цвет управляемого снаряда, который величественно и быстро поднимается в голубые небеса».

Самый интересный новый доклад прочитал Дин. Б. Джадд из Национального бюро стандартов в Вашингтоне, который обнаружил, что Перкин и его последователи внесли большой вклад в развитие английского языка. Из 7500 названий цветов, известных к тому времени, более 100 произошло напрямую от наименований синтетических красок. (В то время как почти все 7500 можно было создавать искусственным образом, существовало более 100 красок, включая антраценовый зеленый и нафталиновый желтый, которые возникли на рабочем столе химика.) Другие источники названий красок включают 528 растений (от амариллиса до глицинии), 427 имен собственных (от антверпенского коричневого до занзибарского коричневого), 340 чистых цветов (черный, синий, красный), 290 пигментов (хромовая или цинковая зелень), 254 фруктов (абрикос, банан), 239 пищевых продуктов (коричневый сахар, желточно-желтый), 221 наименование жителей различных стран (тирский пурпур, голландский синий), 214 веществ (янтарь, асфальт), 200 имен собственных (зеленый Робина Гуда, розовый Саломеи), 183 ботанических названия (акация), 149 материалов (кирпично-красный), 144 натуральных красителя (индиго, крапп), 133 птицы (голубая сойка) и 133 животных (буйволиный бежевый). В этом списке есть и 125 драгоценных камней (аметист), 123 металла (латунь), 121 природныйэлемент (ледниково-синий), 117 алкогольных напитков (абсент), 107 деревьев (ивово-зеленый), 105 атмосферных явлений (желтая заря), 83 погодных явлений (смог), 83 состояния (синий испуг), 79 абстрактных явлений (триумфальный синий), 72 названия романтических чувств (золотой восторг), 64 минерала (агат), 60 упоминаний древности (античный коричневый), 59 примеров целевого использования (серый линкора), 52 примера из сказок и суеверий (гоблинский алый), 55 названий времени суток (полуночно-синий), 50 цветов, связанных с морским миром (коралловый), 50 вариантов неокрашенного текстиля (экрю, светло-бежевый), 46 имен из мифологии (Бахус), 36 примеров керамики (синий Вествуд), 31 упоминание религии и церкви (кардинальский пурпурный) и 20 названий, связанных с человеком (нюд).

Портрет Уильяма Генри Перкина, выполненный сэром Артуром Стокдэйлом Коупом (Science Photo Library)

Были и сотни других. Из 108 зарегистрированных названий оригинальных синтетических красок, люди чаще всего слышали слова «маджента» и «мов».

* * *

В марте 1981 года Эдвард Дж. Джефферсон приехал в отель «Манхэттен Плаза»: чтобы почтить память Уильяма Перкина и рассказать несколько историй. На этом собрании присутствовали еще 500 химиков. В меню была утка. Затем Медалью Перкина наградили еще одного выдающегося человека. Джефферсон, президент американского отдела Общества химической промышленности, произнес приветственную речь.

Все знали Джефферсона. За несколько месяцев до этого, будучи президентом химической компании DuPont, он устроил шумиху в деловой прессе, объявив, что почти через шестьдесят лет после начала своей деятельности фирма уходит из красильной промышленности. С изобретением лайкры краски перестали быть самым интересным или прибыльным делом компании, и владельцы решили продать это подразделение.

DuPont занималась красками с 1917 года, когда война оборвала цепь поставок красок из Германии. DuPont прежде всего работала с сернистым черным и индиго, но пробовала производить и другие цвета, а также выпускала косметику и краску для волос.

В наши дни едва ли есть хотя бы один дом на промышленно развитом Западе, в котором не найдется по крайней мере одной вещи, произведенной фирмой DuPont: нейлона, тефлона, лайкры, целлофана или одного из сотен лекарств и продуктов на основе нефти. Но DuPont вовсе не явление двадцатого века: поговаривали, что без нее Америку было бы не узнать.

Элетер Ирене Дюпон де Немур, французский аристократ и издатель, встретился с президентом Томасом Джефферсоном в Париже в 1784 году и помог ему составить мирный договор, который положил конец Войне за независимость США. Позже, столкнувшись с политическими беспорядками, Дюпон сбежал из Америки с сыном, которого Джефферсон убедил использовать свои знания в области химии для создания пороха. Дюпон построил огромные заводы по созданию взрывчатого вещества и стал поставлять его Армии Союза во время Гражданской войны. Он создал промышленную империю, которая к 1999 году зарабатывала 30 миллиардов долларов в год и на которую работало 84 000 человек в семидесяти странах.

На ужине в честь Перкина мужчинам все еще полагалось носить галстуки-бабочки цвета мов (теперь и женщинам позволяли посещать подобные мероприятия, и наряды некоторых были украшены пурпурными лентами). Краску для галстуков производила DuPont, но это стало для нее настоящим испытанием. «Компанию DuPont попросили создать новую партию мова два года назад, и мы с уверенностью поручили это задание нашим экспертам в области красильной промышленности на заводе Chambers, – объяснял потомок президента Эдвард Джефферсон. – К несчастью, первая попытка получить эту великолепную краску оказалась провальной, и материал просто отвергли в комитете стандартов Общества, так что нам пришлось попробовать заново. И снова мы потерпели неудачу, но с третьего раза все же добились успеха, хотя мне сказали, что даже тогда наш продукт едва-едва подошел. В любом случае, нас так пристыдил этот опыт, что компания DuPont решила бросить красильную промышленность, и мы недавно продали весь этот бизнес».

Химики расхохотались, не веря, что Джефферсон говорит серьезно. После ужина Медаль Перкина вручили Ральфу Ландау из Филадельфии за достижения в работе с нейлоном и полиэстером.

В двадцати километрах от родного города Ландау на Шоссе 3 находится Ньютонская площадь, ничем не примечательное место, которое игнорируют туристические гиды. На ее краю через несколько церквей и знака «НИКАКОГО ОРУЖИЯ В НЬЮТОНСКОМ РАЙОНЕ» находится 800-акровое поместье, засаженное деревьями, которое среди местных известно как Большой Дом. Оно принадлежит Джону Элетеру Дюпону, самому богатому и безумному жителю города.

Или по крайней мере он был таким, пока не попал в тюрьму в 1997 году в возрасте пятидесяти восьми лет за убийство олимпийского борца на территории поместья. «Мы считали, что он творил странные вещи, чтобы обратить на себя внимание», – сказал мне Курт Энгл, бывший борец-любитель, который стал профессионалом. Энгл однажды тренировался с Дюпоном в его поместье, будучи членом команды «Фокскэтчер», которую он организовало в 1980-х годах. «Он просто хотел, чтобы люди заметили его и сказали: “Вау, этот Дюпон может делать, что хочет”. Не думаю, что хоть кто-то предполагал, что в конце концов он убьет человека».

Дюпоны давным-давно потеряли контроль над своей химической империей, но богатство осталось в семье, и личное состояние Джона составляло 125 миллионов долларов. Как и многие люди, слишком богатые, чтобы работать, он провел череду одиноких лет, наслаждаясь своими хобби – стрельбой, плаванием и борьбой, расточая деньги на то, что ему нравилось, организовав ведущий любительский клуб борцов в Америке и собрав личный арсенал огнестрельного оружия и штурмовых винтовок.

О примерах эксцентричности Дюпона в городе говорили годами. Он считал, что в деревьях живут нацисты. Сказал полиции, что застрелил гусей в своем пруду, потому что они занимались черной магией. Один из работавших в поместье строителей заявил, что Дюпон считал, будто в его доме есть маслоразбрызгивающее устройство, из-за которого исчезают вещи. Никто не знал, почему он застрелил борца Дэйва Шульца в январе 1996 года, но на суде, рассматривающем дело о непреднамеренном убийстве, его адвокаты говорили о безумии и «химическом дисбалансе».

В ноябре 1999 года вдова Дэйва Шульца Нэнси выиграла дело против Дюпона и, как утверждалось, получила 35 миллионов долларов – это самая большая компенсация, выплаченная за непредумышленное убийство одним человеком, которая на 1,5 миллионов больше суммы, назначенной в деле О. Дж. Симпсона[75].

Во время суда за убийство третьей степени тяжести, который признал Дюпона виновным и приговорил минимум к тринадцати годам тюремного заключения, присяжные выслушали столько свидетельств, что у них ушла целая неделя на то, чтобы прийти к согласию по поводу вердикта. Им рассказали о золотой олимпийской медали Дэйва Шульца 1984 года, о том, каким хорошим отцом и выдающимся представителем своего вида спорта он был. Мужчина носил аккуратную бородку и очень гордился своим внешним видом. Во время суда изучили все детали его карьеры борца, включая выбор лайкрового трико, цвет которого описали как мов.

Глава 14

Отпечатки пальцев

Я обедал с Квентином Криспом за неделю до его смерти. Мы встретились в баре «Бовери» в Манхэттенском Нижнем Ист-Сайде, чтобы съесть крабовый пирог и выпить виски. Два часа я сидел и с удивлением смотрел на пожилого мужчину с волосами цвета мов, который был самопровозглашенным «Величавым Геем Англии» («Stately Homo of England»).

Джайлс Брандрет, Sunday Telegraph, ноябрь 1999 года

Поразительный портрет Уильяма Перкина, выполненный Артуром Коупом, раньше находился в доме ученого, а в 1921 году попал в Национальную портретную галерею на Трафальгарской площади. Но сегодня его не увидишь рядом с Фарадеем, или Дарвином, или другими выдающимися учеными викторианской эпохи в маленьком зале, выделенном для них на первом этаже. И среди открыток в магазине между Сэмюэлем Пипсом[76] и Беатрис Поттер[77] для его портрета места не нашлось. Администратор говорит, что картина, скорее всего, в подвале. В действительности работник архива находит ее в ящике в складском помещении к югу от Темзы, где она «живет» среди изображений других мужчин и женщин, которые, как теперь считается, не смогут заинтересовать публику.

Большая часть жизни Перкина или, по крайней мере, материальные предметы, пережившие его, завернуты в ткань или лежат в пластиковых конвертах в нескольких больших картонных ящиках на другом складе, на нижнем этаже Музея науки и промышленности в Манчестере. Один из внуков ученого Питер Крайтон Киркпатрик назвал эти предметы Коллекцией Перкина. Несколько лет они хранились в Zeneca Specialities, компании, производящей краски и химические продукты тонкого синтеза, отделившейся от ICI, но после смерти работника архива они проделали путь в несколько километров и переехали в манчестерский музей. Коллекция включает некоторые из писем, упомянутые в этой книге, официальные фотографии, коллекцию патентных сертификатов, а также медали и почетные грамоты, подаренные Перкину на большие юбилеи. А еще там есть несколько необычных предметов: плитка испачканного бетонного пола неопределенной лаборатории (возможно, в Гринфорд-Грин), лекционные конспекты Перкина из Школы лондонского Сити, написанные в тринадцать лет, образцы химикатов, окрашенных тканей и патентных печатей. Галстук-бабочка, который он надел на юбилейный банкет в «Дельмонико», и оригинальный блокнот 1856 года с описанием открытия мова. Эта маленькая книжечка, потрепанная, но все еще крепкая, содержит метод приготовления красителя и записи о проведенных экспериментах. На нескольких страницах остались пурпурные отпечатки пальцев.

В центре большого стеклянного купола на первом этаже химического корпуса Имперского колледжа студенты могут прочитать краткую историю своего института. Они узнают, что в 1873 году Королевский химический колледж переехал в здание Школы новых наук в Южном Кенсингтоне, теперь являющимся Крылом Генри Коула Музея Виктории и Альберта. Это строение называлось зданием Хаксли, и здесь было столько людей, что некоторые лекции проводились в Альберт-Холле, на шум органа в котором постоянно жаловались студенты. Химический колледж стал частью Королевского колледжа наук в 1890-м, а он вошел в состав Имперского в 1907 году. На экспозиции выставлена фотография профессора Гофмана, а не Перкина.

Под ней лежит открытый научный журнал, на котором нет дат, но он явно относится к временам правления королевы Виктории. В нем Гофман предоставляет свои «Заметки о важности культивирования экспериментальной науки с национальной точки зрения». Произведение начинается так:

«Нынешний век, богатый открытиями в каждой сфере науки, еще значимее благодаря большой активности человека и успеху, достигнутому в улучшении всех материальных интересов общества. Скорость, с которой мы движемся в этом направлении, потрясает. Каждый год совершаются новые научные открытия, и почти ежедневно появляются новые способы успешного применения их в жизни. Промышленность находится в состоянии постоянного прогресса. Искусство и производство, которые должны были бы сохранять совершенство, практически остались позади из-за открытия новых принципов и представления основанных на них методов. Вероятно, можно заявить, что ни в один из предыдущих периодов мировой истории ни одна область промышленности не претерпевала такой масштабной революции, как та, что произошла за последние пятьдесят лет».

На три этажа выше 60-летний Дэвид Филлипс работает в кабинете с моделью парусного корабля и огромными голограммами, одна из которых изображает его самого. Профессор Филипс – глава кафедры химии в Имперском колледже, и осенью 1999 года он стал Профессором-Гофманом[78]. Этот завидный титул не принес ему прибавки к зарплате, но обеспечил крепкую связь с историей. «Было решено, что мне нужно его имя, – объясняет Филлипс, – пусть я не такой эксперт, как он. Но я был польщен и с радостью принял это звание».

Профессор Филлипс – физхимик: он интересуется количественными аспектами реакций, кинетикой и динамикой. Большая часть его работы касается света и лазеров. Каждый семестр профессор ведет несколько курсов и понял, что, хотя его студенты очень умные и мотивированные, они многого не знают об истории предмета, а это, как он считает, печально. «Перкин был одним из величайших химиков, – утверждает он, – хотя в его честь не названы кафедры, в Колледже есть лаборатория имени Перкина».

В течение последних десять лет профессор Филлипс участвовал в разработке красителей, используемых при лечении рака. Эти вещества вводятся в кровь пациента и за несколько сердцебиений разносятся по всему телу. Они обрабатываются в организме – печенью и селезенкой – и выводятся из него. Но эти краски тщательно подбираются так, чтобы частично остаться в ткани опухоли. Через несколько дней после инъекции в злокачественном образовании красок окажется больше, чем в нормальной окружающей ее ткани. Так что потом можно направить на эту область мощный лазер и, если все идет по плану, уничтожить опухоль.

Подобные краски называются фталоцианинами, это большие похожие на тарелки молекулы, используемые в основном как пигменты и пищевые красители. В 1970-х ученые много работали над синтезированием структур этих молекул, экспериментируя с введением новых замещающих атомов вокруг колец.

Краски состоят из молекул, которые были открыты еще в 1913 году, когда Мейер-Бетц начал экспериментировать с пигментами под названием порфирины, широко распространенными в природе и входящими в состав гемоглобина. Он вколол себе гематопорфирины, а потом по причинам, известным только ему одному, вышел на свет и пострадал от сильных ожогов (порфирины были сенсибилизирующими агентами для кожи, они поглотили солнечный свет и поджарили его). На это мало кто обратил внимание, пока ученые не поняли, что такой метод можно использовать для лечения рака, направляя интенсивный свет на больной орган. И только с появлением сильных диодных лазеров в середине 1990-х годов луч можно было строго сфокусировать точно на определенной ткани и направить на тело.

Профессор Филипс заинтересовался этой проблемой, когда работал на компанию Unilever, производящую чистящие средства. Фирма собиралась заняться разработкой порошка для стирки в холодной воде, формулы отбеливания, которая будет применяться в развивающихся странах.

«Мы поняли, что можно использовать солнечный свет, – вспоминает профессор Филлипс, – так что начали искать дополнительную [краску без цвета], которая активировалась бы на солнечном свете и уничтожала пятна. Краска абсорбирует свет, становится насыщенной и таким образом возникает много лишней энергии, которая переходит в кислород, находящийся в воде или ткани, и создает возбужденное состояние, называемое синглетным (атомарный кислород). Потом он атакует химикаты в пятне».

Однако Procter and Gamble обошли Unilever на рынке чистящих средств, поэтому Филлипс и его команда перестали заниматься этой работой. «Но в то время я встретил медика, который сообщил мне, что была найдена краска, которая может быть использована для фотодинамического лечения опухолей. Мы задумались: “Было бы неплохо, если бы и наша отбеливающая краска имела тот же эффект”. Мы запустили проект, и он оказался одной из тех удивительных вещей, которые можно успешно применять в разных областях».

Таким образом лечили десятки тысяч пациентов. Изначально этот метод терапии применялся к опухолям, и пока он не способен бороться с вредными клетками по всему организму. Его часто используют при лечении рака в ухе, носу и горле, и он спасал людей от множества операций, которые могли их изуродовать. Читая лекции по этой теме, профессор Филлипс показывает студентам снимки женщины с меланомой на носу. Обычно таким пациентам приходится ложиться под нож, и при операции удаляют нос и большую часть щеки, а часто и глаз. Однако новая процедура занимает лишь полчаса, и после двух недель даже шрама не остается.

Фотодинамическая терапия широко используется при раке кишечника и имела успех при лечении поверхностных опухолей мозга – как процесс очистки после хирургии. Самое интересное ее применение – в опухоли поджелудочной железы, при которой операция часто считается безнадежным методом. Успеха добились также в лечении рака простаты, мочевого пузыря и молочной железы.

«Результаты нас порадовали», – говорит профессор Филлипс. Он называет свою работу с краской «новым применением обычного наблюдения», это один из частых случаев интуитивной прозорливости в его бизнесе. «Думаю, вы можете провести параллель с Перкином, который искал лекарство, а получил краску, а мы работали с красками и получили лекарство».

Недавно ученые стали уделять больше внимания исследованиям, целью которых является ответ на вопрос, поможет ли такое лечение при бактериальных заболеваниях. «Мы показали, что в большом количестве случаев заболеваний, вызванных бактериями, грибками или дрожжами, этих чудовищ можно обезвредить, добавив краску, осветив их красным светом и вырубив. Мы работали со стоматологической больницей, убирая микробов в ротовой полости и убивая кишечные бактерии в лаборатории». А еще таким способом можно уничтожить множество вирусов, включая ВИЧ[79].

«Химия – не очень динамичный предмет, – замечает профессор Филлипс, – до 1986 года говорили, что она не совсем мертва, но чувствовалось, что мы погибаем. Казалось, что никаких поразительных прорывов не будет, и мы понимали это, копили знания и применяли их. Но потом Гарри Крото обнаружил бакминстерфуллерен [молекулу, в которой 60 углеродных атомов напоминают структуру геодезического купола], а еще есть целая новая семья углеродных соединений, о существовании которых мы даже не знали. Так что химия далека от смерти».

В 1999 году на основе исследований в Имперском колледже были созданы шесть новых компаний. «Это популярный тренд, – говорит профессор Филлипс. – Когда я пришел сюда, здесь все еще работали профессора, в ужасе взмахнувшие бы руками, если бы вы слишком сильно заинтересовались промышленностью. Считали, что гениальные люди, преуспевшие в науке, не должны пачкать руки, что это путь заурядных личностей».

В апреле 1944 года, через восемьдесят восемь лет после первого провала Перкина, Роберт Вудворд, ведущий американский ученый своего поколения в области синтеза, наконец понял, как создавать хинин, который все еще являлся самым эффективным лекарством от малярии.

Его формула C_20H_24N_2O_2 была открыта Паулем Рабе из Йенского университета, но только успешный синтез подтвердил ее правильность. Необходимость в лекарстве никогда не была такой острой как во время Второй мировой войны. Японцы оккупировали голландскую Ост-Индию и перекрыли основной источник поставки хинина. Американские солдаты страдали без него. Как оказалось, метод Вудворда (и его докторанта Уильяма фон Эггерс Деринга) был слишком сложным с коммерческой точки зрения: было необходимо пройти пятнадцать этапов, чтобы получить хиницин, один из основных компонентов и начальных точек синтеза. Но их работа помогла создать другой способ лечения и позволяла предположить, что человечеству скоро удастся избавиться от самого упорного убийцы в истории.

Причина распространения малярии была определена в 1897 году с помощью синтетических красок. В индийском Секундерабаде британский поэт и работник сферы здравоохранения Рональд Росс нашел малярийного паразита в теле москита, который только что летал над инфицированным пациентом. Оказалось, что заболевание вызывают четыре простейших паразита, самый смертоносный из которых – это Plasmodium falciparum. Они передаются через слюну самок малярийных комаров, которые в основном живут в Африке к югу от Сахары, и способны убить через день после появления симптомов.

Первый зарегистрированный случай лекарства – заменителя хинина случайно оказался в руках Пауля Эрлиха, который узнал, что метиленовый синий, который ученый использовал, чтобы диагностировать малярию у немецкого моряка, победил ее. Но достоверного способа проверить это лекарство в лаборатории не было, а настоящая эра синтетических препаратов против этого недуга началась только после определения птичьей малярии (таким образом смогли проводиться контролируемые исследования) и того, как болезнь измучила западные армии. Прорыв произошел благодаря мепакрину в 1930 году, немецкому открытию, сделанному после исследования 14 000 различных соединений на схожесть структур с метиленовым синим и хинином, формулу которого представил Рабе. Лекарство ценилось всеми сторонами во время Второй мировой войны: химики в ICI открыли его формулу к 1938 году и производили 2000 миллионов таблеток в год для солдат на Дальнем Востоке. Но было много побочных эффектов: мепакрин проявлял свою природу красителя желтым цветом и окрашивал кожу пациентов этим оттенком. Последовали новые варианты – хлорохин, нивахин, прогуанил и мефлохин (брендовое название Lariam) – но и у них были побочные эффекты, и со временем малярия стала невосприимчивой ко всем этим препаратам. В конце 1990-х новый антибиотик фосмидомицин был разработан в Германии, и эксперименты, проведенные на мышах, дали многообещающие результаты. Проанализировав геном Plasmodium falciparum, можно было замедлить и подавить ключевой энзим. Исследование проводил Юстус Либих в Гисенском университете.

Почему это до сих пор вызывает беспокойство? Каждый год выявляют от 300 до 500 миллионов новых случаев малярии, от 1,5 до 2,7 миллионов с летальным исходом, большая часть жертв – дети младше пяти лет. Контроль над заболеванием достигнут лишь частично, хотя в Западном мире оно часто рассматривается как пережиток прошлого.

Несколько крупных фармацевтических компаний сталкиваются с обвинениями в том, что мало заботятся о жертвах малярии, так как эти люди не могут позволить себе конечный продукт успешного исследования. Но появляется все больше свидетельств, что заболевание снова появляется в Европе и других местах, где раньше ее считали истребленной. Некоторые винят в этом запрет 1970-хгодов на использование токсичного и вредного для окружающей среды инсектицида ДДТ.

В начале 2000 года проводилось несколько испытаний антималярийных вакцин, и самая эффективная была получена в Военно-морском медицинском исследовательском центре в Роквилле, Мэриленд. Программой руководит офицер Стив Хоффман, специалист по тропической медицине уже почти двадцать лет и давний член комитетов по малярии Всемирной организации здравоохранения. Как и в Гисене, проект подразумевает введение в тело человека ДНК малярийного паразита Plasmodium falciparum. ДНК попадает в ядро, где переносится человеческой клеткой в РНК, которая потом транспортируется из ядра в белок. Тело потом считает его чужеродным материалом и создает иммунитет против него.

Лечение малярии может быть лишь началом. Если ДНК-вакцина будет работать в принципе, она может помочь создать средства против ВИЧ, гепатита C и других инфекций. Первое доказательство защитного действия прививки Доктора Хоффмана (на мышах) было опубликовано в 1994 году. Первые эксперименты на людях (двадцати волонтерах, набранных через рекламу на рекламных плакатах и в газете) были опубликованы в 1998 году. Более сложные клинические исследования начались в январе 2000 года, а еще три были только запланированы.

Искусственные красители применяются на каждом шагу: в изучении хромосом Plasmodium, анализах крови, исследовании действия вакцины. «Мы используем метод окрашивания по Романовскому – Гимзе для крови, – говорит доктор Хоффман, – а также акридиновый оранжевый для окрашивания и диагностирования малярии в прошлом».

Доктору Хоффману нравится схожесть его работы с поисками хинина Перкином. Так что его викторианское предприятие медленно достигает своего завершения.

Из всех современных методов использования синтетических красок, ничто бы не удивило Уильяма Перкина так, как их применение для обнаружения преступников и доказательства неверности.

В октябре 1999 году в вестминстерском Конференц-центре имени королевы Елизаветы II три дня проходила первая международная конференция по судебно-медицинской идентификации. Люди поднимались на сцену, чтобы обсудить использование краски для получения свидетельств об отпечатках ног на месте преступления, ненадежности личного отпечатка уха и идентификации ДНК жертв Swissair Flight 111[80].

В выставочном зале Скотт Хиггин, европейский менеджер производственного направления компании PE Applied Biosystems рекламировал свои товары для идентификации человека. PE Applied Biosystems – отдел биологических наук Perkin-Elmer Corporation, компании, специализирующейся на генетическом анализе, молекулярной диагностике и микробиальной идентификации. PE играет важную роль в изучении генов и исследовании наследственных заболеваний. Другой отдел PE Corporation – Celera Genomics, частная компания, отвечающая за расшифровку человеческого генома.

Технология основывается на гелевых красках Родамин, разделении белков и ДНК. Компания разработала метод, при котором помеченные флуоресцентными красками последовательности ДНК проводят через детектор и для каждого основного компонента есть свой цвет. Как объяснил Хиггинс, «у вас есть G, А, Т и C (основной код ДНК), и у каждой буквы свой цвет. Красный – Т, черный в действительности должен быть желтым, но плохо пропечатывается, зеленый – А, синий – С».

Этот анализ используется в базах данных оперативно-розыскных организаций для создания и хранение профилей подозреваемых. Его также применяют для изучения следов с места преступления – любой биологической субстанции: крови, спермы, волос. Чувствительность технологии позволяет создавать профиль по частичкам кожи. Ее часто используют при сборе образцов на местах катастроф и в системах безопасности. «В США состоятельные люди берут образец слюны из ротовой полости ребенка, – объясняет Хиггинс, – и в случае похищения его легко можно будет опознать».

Более простой домашний тест хорошо продается в Токио. Здесь жены, подозревающие мужей в неверности, могут купить два химических аэрозоля, которые указывают на присутствие спермы на белье. Нужно последовательно обрызгать одежду этими спреями. Если на ней присутствует свежая сперма, она станет ярко-зеленой.

Точная формула спрея держится в тайне и известна только детективному агентству Tokyo Gull, но считается, что она похожа на кислотно-фосфатазный тест, который широко используется учеными-криминалистами в современной полиции, расследующей случаи сексуального насилия. Образец обрызгивают альфа-нафтиловым фосфатом, и, если на нем присутствует сперма, она отреагирует и произойдет образование альфа-нафтола. Применения второго химиката, обычно диазиловой краски, вызовет появление яркого фиолетового цвета.

В Германии в ноябре 1999 года Bayer и Hoechst, вместе известные как Dystar, объявили о планах объединить свою красильную фабрику с BASF, таким образом создав компанию со штатом в 4700 человек и ежегодными продажами примерно в 720 миллионов фунтов, что составляет почти четверть ежегодного дохода мирового рынка красителей, который оценивается в 3 миллиарда фунтов. Около 30 % продукции должны были продавать в Азии, а 40 % в Европе. На время этого заявления название новой компании все еще согласовывали.

IG Farben in Liquidation, официальное название фирмы, которая проработала еще более пятидесяти лет, после того как ее материнская компания была распущена Союзниками (и она все еще якобы существует, чтобы ликвидировать саму себя). Сегодня у нее более 200 акционеров. Компания выплатила 30 миллионов немецких марок по итогам Конференции по вопросам еврейских требований к Германии в 1957 году, но в начале 2000-го все еще участвовала в разбирательствах из-за выдачи индивидуальных патентов бывшим заключенным.

На День святого Валентина в 2000 году сотрудник по связям с общественностью Yorkshire Chemicals PLC в Лидсе сообщил романтичные новости, чтобы отметить столетие компании – или, по крайней мере, настолько, насколько романтичными могут быть события в современной красильной промышленности. Пенни Незервуд сказала, что у компании появится новый корпоративный цвет – мов. Она произносила его «морв», как в викторианскую эпоху.

Yorkshire Chemicals – четвертый по величине завод по окрашиванию текстиля в мире, который отстает всего на несколько сотен тысяч килограммов от союза Bayer/Hoechst/BASF и Ciba и Clariant из Швейцарии. В ноябре 1999 года фирма Yorkshire провела сделку обратного поглощения с отделением красильной промышленности американской компании C. K. Witco и таким образом расширила линейку продукции, используя множество продуктов: от кислотных красок для шерсти, волокон нейлона и катионных для акриловых тканей, до реактивных красителей хлопка. Теперь ее мировые продажи составляют 170 миллионов фунтов, что все еще является только четвертью дохода немецкого соперника и лишь 5 % всего рынка, но впервые за много лет она снова стала серьезным соперником.

Микроснимок бактерии Mycrobacterium tuberculosis (Alex Rakosy/ Custom medical stock photo/ Science Photo Library)

Компания сформировалась в 1900 году после слияния одиннадцати фирм, которые в основном работали с натуральными красителями. Ее как будто не касались открытия предыдущих пятидесяти лет: индиго все еще поступал из Индии и Мадагаскара, красильное дерево – с Карибских островов, ангольское дерево – из Западной Африки, а кошениль – с Тенерифе. На одной из фабрик «желтые, как канарейки» люди растирали куркуму до цвета пикулей. Дочь одного из основателей Энни вышла замуж за сына Уильяма Перкина – Артура Джорджа.

В эти дни автоматы на Ханслет-Роуд и Кирстолл-Роуд производили новейшие искусственные краски для самых современных синтетических волокон, но Yorkshire Chemicals сталкивается с тяжелыми временами, несмотря на недавнее приобретение. Избыточные мощности. Падающие цены. Большие затраты на контрольные испытания для проверки безопасности работы. Огромная конкуренция на Дальнем Востоке.

«Когда я впервые пришел в эту промышленность, она была невероятно интересной, – говорит Джон Шоу, директор по развитию предприятия в Yorkshire, – я каждые несколько недель показывал клиентам новые цвета и говорил: “Разве они не чудесны?”»

Шоу замечает, что, когда он только начинал в 1960-х годах, его работа заключалась в технической поддержке, внедрении инноваций и помощи в решении проблем. Будучи работником торгового предприятия, он в последнюю очередь обсуждал цену, но теперь она – все.

Пятидесятипятилетний Шоу родом из Уигана в Ланкашире и проработал в ICI тридцать лет, покинув компанию вскоре после того, как ICI (Zeneca) продала отдел по окрашиванию текстиля BASF летом 1996 года. «Продажа предприятия немцам показала, какой индустрией она стала, – говорит он, – отчаянно конкурентной». Согласно требованиям рынка, краска с фабрики теперь должна поступать в гранулированной форме, как растворимый кофе. Легче отмерить, легче растворить.

Первые проблемы возникли в Индии, потом Японии, Тайване и Китае и были связаны с дешевым импортом, ставшего результатом сочетания плохо оплачиваемого труда, пиратских технологий и иногда настоящих инноваций. Почти все основные европейские компании установили партнерство с Индией и Дальним Востоком, но вскоре узнали, что они копируют их методики. Шоу держит цифры в голове, но ему трудно в них поверить: в Индии находится более 600 предприятий по производству реактивных красителей, «по одному на каждой железнодорожной станции». В 1993 году китайцы экспортировали примерно 54 000 тонны краски, но к концу 1988-го цифра достигла почти 60 000 тонн. В 1989 году мировая цена на синтетический индиго составляла 22–24 доллара за килограмм, но теперь он поступает из Китая по 6 долларов. А еще существует строгий контроль за состоянием окружающей среды, затраты на эксперименты, жесткие правила заботы о здоровье, из-за которых цена одобрения каждого нового красителя составляет от 100 000 до 250 000 фунтов, возможно, в эту сумму не входят 200 000, уже потраченные на разработку молекулы.

На этом фоне недавнее слияние Yorkshire Chemicals кажется скорее попыткой выжить, чем триумфом расширения. Шоу размышляет над тем, что произошло в Элсмир-порте. Сначала это был немецкий завод, который после войны стал британским. Предприятие познало расцвет в 1960-х и 1970-х годах, удовлетворяя спрос на синие джинсы. В 1990-х оно снова вернулось к немцам и навсегда закрылось в июле 1999 года.

«Те же горшки и кастрюли, в которых производят краски, создают и лекарства, – утверждает Шоу. – Если вы находили новый химикат, который решает основные проблемы здоровья, то фармацевтическая индустрия покрывала все расходы и вы могли получить большую прибыль. Так и было в красильной промышленности – открытие нового красителя приводило к получению дохода, который возмещал затраты на изобретение и выведение ее на рынок. К сожалению, все уже не так».

В Гринфорде на Олдфилд-лейн, в доме 425, меню паба «Черная лошадь» хранит местную историю. Заведение выходит на Рукав Паддингтон канала Гранд-Юнион, открытого в 1797 году, чтобы соединить доки Лаймхаус с Бирмингемом. «Было принято разумное решение расположить постоялые дворы через каждые два часа пути, чтобы работники барж и лошади могли отдохнуть».

Канал теперь весь забит плавучими домами и ленивыми туристами. Он грязный из-за отходов, уже далеко не винного цвета.

В пабе не осталось воспоминаний о Перкине, никаких фотографий цвета сепии или образцов шелка, а его фабрика по производству краски, находившаяся напротив, давно исчезла. Заведение теперь популярно среди сотрудников новых предприятий, построенных на земле химика, – здесь находится раздаточный распределительный пункт Hovis для British Bakeries и компания Glaxo Wellcome.

Glaxo гордится тем, что у нее есть блузка девятнадцатого века, красители для которой были созданы в Гринфорд-Грин. Компания хвасталась ею на празднованиях столетия, и редактор корпоративного журнала провел пространственные и научные связи между настоящим и прошлым. Что-то из этого было простым поверхностным маркетингом: Перкин занялся заводом в 1857 году, как раз когда Джозеф Нэйтан основал предприятие в Веллингтоне, Новая Зеландия. Позже его фирма стала называться Glaxo Laboratories. Перкин использовал отходы каменноугольной смолы, чтобы найти краску, а Glaxo – отходы от сизаля[81], чтобы синтезировать кортизон. Перкин начал изучать химию, наблюдая за формированием «красивых кристаллов». И разве некоторые красивые красные кристаллы рубина, выделенные фармацевтическим гигантом много лет спустя, не привели к открытию витамина B_12?

В 1956 году Glaxo утверждала, что «владеет и ежедневно ступает по земле, которой когда-то пользовался и по которой ходил Перкин». Менеджеры обедали в «Коттедже», доме его племянника Альфреда, месте, где ученый принимал иностранных гостей, приезжавших купить его краски. «Будучи трезвенником, Перкин не угощал гостей в таверне, хотя “Черная лошадь” находилась поблизости…»

Паб выжил, а вот «Коттедж», где раньше располагалась лаборатория Уильяма Перкина, исчез, освободив место для аптеки и парковки.

В полутора километрах оттуда на Роксет-Хилл по дороге от школы Харроу, два огромных зеленых знака провозглашают: «Новое тысячелетие – 2000 лет с рождения Христа. Почитайте его здесь и сейчас».

Это церковь Христа, спроектированная сэром Джорджем Гилбертом Скоттом за несколько лет до создания Мемориала принца Альберта, и здесь похоронен Уильям Перкин. Но найти могилу сложно: тут много надгробий, большинство из них девятнадцатого века, и надписи быстро исчезают, некоторые камни убраны с участков и стоят у стены.

Викарий Ральф Голденберг живет в доме на краю кладбища. Он сказал, что понятия не имел, что здесь похоронен Перкин и где его могила. Голденберг объяснил, что служит в Роксет только восемнадцать месяцев. Церковный администратор сможет ответить на все вопросы через три дня. Но, когда Фрэн Кальдекур изучила записи о похоронах, она не нашла там имени Перкина.

«Как странно», – заметила девушка.

Однако его имя всплыло при изучении кладбища в 1991 году. Оказалось, что к сэру Уильяму с тем пор в могиле присоединились Фредерик Моллво Перкин, его сын (1928), Александрин Кэролайн Перкин, его вторая жена (1929) и Сакка Эмили Перкин, их старшая дочь (1949). Они лежали друг на друге. Исследование показало, что место было отмечено большим полукруглым могильным камнем с белыми мраморными краями и срезами, а внизу была высечена надпись из «Откровения Иоанна Богослова»: «Отныне благословлены мертвые, умершие в единстве с Господом».

Однажды днем в начале февраля 2000 года Фрэн Кальдекур прошла по кладбищу, вверх и вниз по узким грязным дорожкам в поисках Перкина с копией этого отчета и фотокопией плана заброшенных участков забытых викторианцев.

«Он должен быть где-то здесь, – сказала она, – рядом с церковью». Но Фрэн не смогла найти и следа могилы Перкина.

От автора

В итоге после всех этих лет у каждого человека свой мов.

В каталоге дьюти-фри на рейсах Virgin Atlantic можно увидеть фотографию Эдди Иззарда с накрашенными, как обычно, ногтями и предложение купить продукт под названием Virgin Vie Spring Nail Polish. «Пусть твои друзья позеленеют от зависти, а ногти станут блестящими зелеными, синими или цвета мов». В одном выпуске журнала Talk есть статья о том, как театр «Олд Вик» в Лондоне, где некогда выступали Джон Гилдгуд и Лоренс Оливье, сменил декор гримерных. Вивьен Вествуд, Стелла Маккартни и Томми Хилфигер с радостью добавили блеска и иронии старомодным комнатам, а главный руководитель театра Салли Грин гордилась их работой. Комментируя идею Маккартни добавить множество зеркал, она сказала: «Это для тех моментов, когда ты чувствуешь себя потрясающе». Для сравнения холл выполнен в мрачном цвете мов Ротко, для тех моментов когда ты чувствуешь, что «только что умер».

В фильмах это слово используют с воображением. В сценарии Брюса Робинсона «Уитнэйл и я» развратный дядя Монти описывает Уитнэйла уничижительной фразой: «Он весь такой мов».

Утешения не найти и в книгах. Слово эволюционировало с тех пор, как Тома Бир описал американскую жизнь в 1890-х как «Десятилетие мова», а Том Вулф выбрал «Сиреневые (мов) перчатки и безумцы» в качестве названия придуманной фирмы-поставщика продуктов в 1970-х годах. В сборнике рассказов Уилла Селфа «Крутые-крутые игрушки для крутых-крутых мальчишек» некоторые из самых крутых героев были наркоторговцами и проводили время в номере отеля «Ритц». Тисненые обои были фиолетовыми, книги, стоящие на полках, – куплены оптом в секонд-хенде, а ковер, предсказуемо для того времени, – окрашен в мов.

Такое впечатление, что тогда разыгрывался некий спор, пари, заключенное на собрании писателей, и все присутствующие сговорились использовать слово «мов» в первой главе своих романов. В начале книги «Долг к удовольствию» Джона Ланчестера рассказчик устраивает нам экскурсию по интернату своего брата и описывает портреты директоров, висящие в столовой. Некоторые из них «предположили, что художник был трагикомически неспособным доктринальным кубистом или что мистер Р. Б. Феннер-Кроссуэй, магистр искусств, на самом деле являлся унылым узором ромбоидов цвета мов».

В первой главе «Англия, Англия» Джулиана Барнса рассказчик вспоминает детство и захватывающие пазлы «Английские графства»: «…они пытались вспомнить цвета графств… Корнуэлл был, кажется, розовато-лиловый, а Йоркшир – желтый, а Ноттингем – коричневый, или это Норфолк был желтый, если только я его не путаю с братом Суффолком?»[82]

В первом абзаце «Ведьмы из Эксмура» Маргарет Дрэббл мы узнаем, что «окна открываются на террасу и лужайку, а оттенки свисающих глициний меняются от светло-розового мова до фиолетового. Цветут розы». Это наиболее часто встречающийся пурпурный в наши дни, мов садов. Но и здесь садоводы также субъективны, как романисты: даже сейчас, особенно сейчас, мов уже не один цвет, как оранжевый. Он охватывает оттенки от лилового до ярко-фиолетового в зависимости от освещения, умения описывать, памяти и воспитания. У всех свой мов, каким бы он ни был.

В начале «Как я нашел ее» Роуз Тремейн персонаж также вспоминает счастливое детство: «Это было в день до отъезда из дома в Девоне, перед тем как мы поехали в Париж. Я могла бы описать его как день, когда началась моя настоящая жизнь. На маме была маленькая узкая маечка цвета мов и какая-то кофта-накидка, купленная в индийском магазине».

Таким образом, мов часто вспоминают как оттенок из прошлого. Он редко представляется современным цветом. Но в начале 1999 года человек по имени Джеффри Хьюз, англичанин с необычными целями, живущий в Сан-Франциско, дал этому цвету вторую жизнь. Мужчина проводил время в самолетном ангаре в пустыне Мохаве, где его компания, Rotary Rocket, создала кое-что под названием Ротон. Это должна была быть первая в мире частная космическая ракета, которую можно использовать несколько раз. С ее помощью можно бы было отправлять спутники в космос, а потом через пару часов возвращаться за новым грузом. В итоге эта ракета также будет перевозить богатых пассажиров, готовых заплатить за игру в космонавтов.

Прототип впечатлял, но посетителей также завораживал огромный занавес цвета мов, закрывающий низ двигателей ракеты. «Этот занавес выполнен в фирменных цветах, – объяснил Хьюз. – Как и балки в амбаре, он призван скрыть достаточно неприглядную нижнюю часть “авиационного трапа”, по которому можно подняться на борт, а также компьютеры внизу. А еще занавес служит “экраном целомудрия” для тех, кто поднимается по лестнице в юбке».

Перкину бы это понравилось: придуманный им цвет помогает женщинам и шотландцам отправиться на Луну.

Легко представить, что Перкин снился мне пару раз. Один раз он поведал нечто личное: его коллеги в Гринфорде звали его Пятнашкой (Stainchild), миссис Своффилд ужасно играла на гармони, галстуки в «Дельмонико» были не того оттенка, а также сообщил, как он был рад, что Кох и Росс получили Нобелевскую премию. Еще он сказал, что ужасно скучал по отцу и надеялся, что вскоре изобретут искусственный хинин. Перкин добавил, что хотел бы, чтобы его запомнили за работу над магнитной вращательной способностью.

В другой раз он рассказал мне об ужасном состоянии его могилы. Посаженная им марена проникла в гроб и перевернула его. Произошло странное газообразование. До похорон семья накрыла его тело шелковыми квадратиками, окрашенными в разные изобретенные им цвета. Фуксин вызвал раздражение на руках, лишь усугубленные протечками из канала возле фабрики – сточными водами, которые когда-то уничтожили траву. А уголь теперь врезался ему в спину и бока в виде острых камней, смешанных с кампешевым и сандаловым деревом, сафлором. От такого напора казалось, что его тело превратилось в один большой синяк.

Во время моих визитов в Имперский колледж стало очевидно, насколько слаба связь между современными амбициозными студентами-химиками и их викторианскими предшественниками. Будущее было слишком будоражащим, чтобы оглядываться на прошлое. Войдя в лабораторию Перкина для последнего анализа сложного углерода, они словно не обращали особого внимания на предметы вокруг. Но студенты писали конспекты на синих iMac, фотографировали друзей с помощью одноразовых Kodak, брызгались духами Calvin Klein и справлялись с головной болью с помощью аспирина. Одежда молодежи не была полностью черной; некоторые были в синем, зеленом, даже желтом. И они вели себя так, словно эти цвета были самой обыденной вещью в мире.

В ноябре 2000 года, через два месяца после выхода этой книги в твердой обложке, я получил письмо от женщины по имени Венди Блюден. У нее были важные новости: она нашла могилу Перкина. Венди пояснила, что отыскала ее два года назад вместе с мужем и что та располагалась к северо-востоку от церкви, а могильный камень стоял лицом к Роксет-хилл.

– Возможно, вы гадаете, почему мы искали эту могилу, – писала Венди. – Ответ таков: я его праправнучка.

Родившись в Шотландии, Венди переехала в Пиннер несколько лет назад и теперь живет неподалеку от Садбери, где и обнаружила места под названиями Перкин-клоуз и Честнат-авеню. В ее гостиной стоит прекрасная бронзовая чаша для пунша, подаренная Перкину во время путешествия в Бостон в 1906 году.

Венди пригласила меня на чай вскоре после получения письма, и мы провели дождливое воскресенье, обходя все местные достопримечательности вместе с ее семьей. Мы без проблем нашли могилу Перкина. Она была покрыта мхом и поросла травой, но в целом выглядела вполне презентабельно. Мы отдали дань уважения, и потом праправнучка Перкина пошла назад через мокрый церковный двор, снова рассказывая детям об их знаменитом предке.

Благодарности

Я безмерно благодарен всем, кто помогал мне с этой книгой, особенно тем, кто поговорил со мной и поделился своими мыслями. Помимо тех, кто упоминался в тексте, я многим обязан Тони Тревису из Центра имени Сидни М. Эдельштейн в Еврейском университете в Иерусалиме за научную помощь и личные советы. История местности, которой со мной поделился Дэвид Либэк, также оказалась очень полезной.

Многие архивные документы, касающиеся Уильяма Перкина, являются собственностью его праправнуков Хелен Бофой и Майкла Киркпатрика, и мне бы хотелось поблагодарить их за поддержку в исследовании и помощь с фотографиями.

Я также многим обязан Пенни Фельтэм и Джин Хорсфолл из Манчестерского музея науки и промышленности, где хранятся документы Перкина (коллекция Киркпатрика), а также Роберту Баду за предложения и контакты, Лео Слейтеру и его коллегам из Центра истории химии имени Бекмана в Филадельфии, Пенни Незервуд из Yorkshire Chemicals, Анне Барретт из архива Имперского колледжа, Саре Бердж из Музея цвета в Брадфорде и дружелюбным сотрудникам Бодлианской библиотеки в Оксфорде, Лондонской библиотеки, Библиотеки имперского колледжа и Научной библиотеки Рэдклиффа в Кембридже.

Профессор Билл Гриффит из Имперского колледжа и Эндрю Бад прочитали эту рукопись и дали очень полезные советы.

Эта книга многое бы потеряла без Брэда и Джой Ауэрбахов, Спенсера Пака, Уильяма Брока, Люка Винтена, Теда Бенфи и Роальда Хоффманна.

Пэт Каванаг, Розмари Скулар и Ванесса Кернс из PFD поддержали меня своими советами и энтузиазмом. Редактор Джулиан Луз вдохновлял и поддерживал меня, и я благодарен его ассистенту Кэрри О’Грэди за удачные предложения и поиск фотографий.

Рецепт микромасштабного синтеза мовеина взят из работы Ронды Л. Скачча, Дэвида Кулена и Дэвида В. Болла с химического факультета Государственного университета Кливленда, опубликованной в Journal of Chemical Education (том 75, номер 6, июнь 1998 года). Спасибо за разрешение ее использовать.

Помимо документов, представленных в библиографии, я также использовал несколько газетных статей, по большей части времен юбилея и столетия открытия мовеина (1856 и 1906 годы соответственно). Мне также помогли недавние выпуски The Journal of the Society of Dyers and Colourists и New Scientist.

За новое отличное пополнение я хотел бы поблагодарить внимательного Саймона Торогуда, Аа’Ишах З. Хаутон, занимавшуюся тщательным поиском фотографий, и Рафаэлу Ромайя, создавшую красивую обложку.

Библиография

Аббревиатуры:

BJHS – British Journal for the History of Science

JSA – Journal of the Society of Arts

JSDC – Journal of the Society of Dyers and Colourists

Документы и дневники:

Из коллекции Киркпатрика в Музее науки и промышленности в Манчестере:

Письмо А. В. Гофмана Перкину, Королевский химический колледж, 23 октября 1856 г.

Письма Р. Пуллара Перкину, Красильный завод на Милл-стрит, Перт, 12 июня 1856 г., 14 января 1857 г.

Письмо Дж. Пуллара Перкину, Кирфилд, Бридж-оф-Элан, 14 мая 1857 г.

Письмо Л. Пастера Перкину, Ecole Normal Superieure, 5 сентября 1860 г.

Письма Х. Каро Перкину, Мангейм, 10 декабря 1881 г., 29 мая 1891, 28 июня 1906; Фрайбург, 31 мая 1885

Письмо Х. Каро Леди Перкин, Мангейм, 19 января 1908 г. Патентная спецификация № 1984, 26 августа 1856 г.

Письма от У. Г. Перкина младшего Перкину, Фэйр-вью, Фаллоуфилд, 21 февраля и 10 марта 1906 г.

Проект речи К. Либермана, Королевский институт, 26 июля 1906 г. Сувенир о визите Перкина в Америку, содержащий вырезки из газет и фотографии

Письмо Брюля к леди Перкин, 20 ноября 1907 г.

Ранние конспекты научных лекций Перкина в Лондонской школе Сити, 1851–1852 гг.

Лабораторная тетрадь Перкина, 1890–1893 гг.

Заметки Перкина, написанные на корабле «Умбрия», сентябрь 1906 г.

Письмо Перкина Х. Каро, «Каштаны», Садбери, 25 мая 1891 г.

Гимны заупокойной службы Перкина, 21 июля 1907 г.

Обращение химического общества к Мемориальному фонду Перкина к Перкин младшему

Ответ Перкина на Билль о жалобе Брука, Симпсона и Спиллера от 2 декабря 1874 г.

Вырезки из газет, связанные с юбилейными торжествами и различными некрологами Перкина и леди Перкин, 1906 и 1907 гг.

Собственный экземпляр официальной книги Перкина, посвященной юбилею, 1906 г.

Записная книжка Перкина, в которой он описывал открытие лилового цвета, 1856 г., любезно предоставленная Лондонской школой Сити

Родословная Перкина, без дат

Брошюра химического общества о жизни и творчестве У. Г. Перкина-младшего младшего

Различные сертификаты, почетные степени и медали, присужденные Перкину в 1906 году

Публикации:

Barrett, Anne, Perkin’s Green, The Glaxo Volume, pp. 43–47, 1956 Benfey, Theodor, ‘The Editor’s Safari: Jerusalem’s Edelstein Centre and Three Anniversaries’, Beckman Centre News, Summer 1992 Bentley, Jonathan, ‘The Work in England of A. W. von Hofmann, Professor of Chemistry at the Royal College of Chemistry 1845–65’, Thesis for the Degree of Master of Science in the History of Science, University of Leicester, 1969

Berrie, John, Specimens Illustrating New Methods of Dyeing and Finishing Silk, Great Exhibition Catalogue, 1862

Boulton, John, ‘William Henry Perkin’, JSDC, Vol. 73, No. 3, March 1957, pp. 81–5

Brightman, R., ‘Perkin and the Dyestuffs Industry in Britain’, Nature, Vol. 177, May 5, 1956

Cliffe, W. H., ‘In the Footsteps of Perkin’, JSDC, Vol. 72, No. 12, 1956, pp. 563–6

‘The Dyemaking Works of Perkin & Sons: Some Hitherto Unrecorded Details’, JSDC, Vol. 73, No. 7, July 1957, pp. 312–28

Cronshaw, C. J. T., Through Chemisty, Adornment, The Royal Institute of Chemistry of Great Britain and Ireland, London, 1949

Crookes, William, ‘Chemical Products: The Application of Waste’, Popular Science Review, London, 1863

Dawson, Dan, On Azo Colouring Matters, The Society of Dyers and Colourists, 1884, pp. 12–19

Dickens, Charles, ed., ‘Perkins’ Purple’, All the Year Round, London, 30 April 1859

Finley, Alexander, and Mills, William Hobson, ‘William Henry Perkin, Jnr’, in British Chemists, London Chemical Society, 1947

Gilbert, Kerry, ‘The Cultivation of Woad (Isatis Tinctoria): Agronomy, Physiology and Biochemical Aspects’, PhD, University of Bristol, 1997

Homberg, Ernst, ‘The Emergence of Research Laboratories in the Dyestuffs Industry, 1870–1900’, BJHS, 25, 1992, pp. 91–111

Hooper, C. J. W., ‘Celebration of the Centenary of the Discovery of Mauve by W. H. Perkin’, JSDC, Vol. 72, No. 12, December 1956, pp. 566–73

Hornix, Willem J., ‘From Process to Plant: Innovation in the Early Artificial Dye Industry’, BJHS, Vol. 25, 1992, pp. 65–90

Hummel, J. J., ‘Notes on the Application of Alizarine and Allied Colouring Matters to Wool Dyeing’, JSDC, November 1884

Hurst, George H., ‘On The Use of Coal-Tar Colours in the Manufacture of Pigments for Painters, etc.’, JSDC, 25 Febrary 1890.

Illustrated London News, 2 and 30 January, 6 February, 6 April 1858

Johnson, A., and Turner, H. A., ‘Synthetic Dyes from the Time of Perkin’, The Dyer and Textile Printer, 11 May 1956

Kauffman, George B., ‘Pittacal: The First Synthetic Dyestuff ’, Journal of Chemical Education, Vol. 54, No. 12, December 1977

Leaback, David, ‘What Hofmann Left Behind’, Chemistry and Industry, 18 May 1992

‘Chemical enterprise from «The Elephant»’, Chemists in Britain, April 1992, pp. 340–43

‘Perkin’s Pioneering Enterprise’, Chemistry in Britain, 24, No. 8, August 1988

‘Discovery in the East End, East End Record, 12,1989, pp. 2–16

Levinstein, Dr Herbert, ‘Perkin’s Adventure and What Has Become of It’, The Dyer and Textile Printer, December 1938, pp. 495–6

Levinstein, I, ‘On the Coal-Tar Colour Industry’, The Dyer and Calico Printer, 15 October 1890

Meldola, R., ‘Obituary Notices of Fellows Deceased: William Henry Perkin’, Proceedings of the Royal Society of London, 80, June 1908

Meth-Cohn, Otto, and Smith, Mandy, ‘What Did W. H. Perkin Actually Make When He Oxidised Aniline to Obtain Mauveine? Journal of the Chemical Society, Perkin Transactions 1, 1994, pp. 5–7

Meth-Cohn, Otto, and Travis, Anthony S., ‘The Mauveine Mystery’, Chemistry in Britain, July 1995, pp. 547–9

Morris, Laurence E., ‘The Genius of Perkin’, Dyer, Textile Printer andFinisher, Vol 115, 11 May 1956, pp. 747–64

Morris, Peter J. T., and Travis, Anthony S., ‘A History of The International Dyestuff Industry’, American Dyestuff Reporter, November 1992

Nieto-Galan, Agusti, ‘Calico and Chemical Knowledge in Lancashire in the Early Nineteenth Century: The Life and Colours of John Mercer’, Annals of Science, 54, 1997, pp. 1–28

Peel, R. A., ‘Perkin and the Scottish Alizarin Dyers’, The Dyer and Textile Printer, May 1956

Perkin, Arthur George, ‘Constituents of Natural Indigo’, Journal of the Chemical Society, 91, 1907, pp. 435–40

Perkin, Arthur George, and Bloxam, W. Popplewell, ‘Some Constituents of Natural Indigo’, Journal of the Chemical Society, 91, 1907, pp. 281–8

Perkin, F. Mollwo, ‘The Artificial Colour Industry and Its Position in this Country’, JSDC, December 1914

Perkin, William. H, Cantor Lectures: ‘On the Aniline or Coal Tar Colours’, JSA, 1 January 1869, pp. 99–105; 8 January 1869, pp. 109–14; and 15 January 1869, pp. 121–7

‘The History of Alizarine and Allied Colouring Matters and Their Production from Coal Tar’, JSA, 30 May 1879

‘On Mauveine and Allied Colouring Matters’, Journal of the Chemical Society, 1879, pp. 717–32

Hofmann Memorial Lecture: ‘The Origin of the Coal-Tar Colour Industry and the Contributions of Hofmann and His Pupils’, Journal of the Chemical Society, Vol. 69, Part 1, 1896, pp. 596–637

‘The Story of the Discovery of the First Aniline Dye’, Scientific American, 10 November 1906

‘The Magnetic Rotation of Hexatriene and Its Relationship to Benzene and other Aromatic Compounds, Journal of the Chemical Society, 1907, pp. 806–17

Perkin, William H. (Jnr), ‘The Position of the Organic Chemical Industry’, Journal of the Chemical Society, 25 March 1915

Phipson, Dr T. L., ‘The Aniline Dyes’, Popular Science Review, London, 1864, pp. 429–37

Punch, 7 and 21 August, 18 and 25 September, 13 and 20 November 1858; 16 April, 7, 14 and 28 May, 4 and 18 June, 16 July, 6 and 20 August, 3 December 1859

Rawson, Christopher, ‘Valuation of Indigos’, JSDC, 25 February 1885

Reed, Peter, ‘The British Chemical Industry and the Indigo Trade’, BJHS, No. 25, 1992, pp. 113–25

Reinhardt, Carsten, and Travis, Anthony S., ‘The Introduction of Aniline to Paper Printing and Queen Victoria’s Postage Stamps’, Ambix, Vol. 44, March 1997

Robinson, Sir Robert, ‘The Perkin Family of Organic Chemists’, Endeavour, April 1956

Rowe, F. M., ‘Tribute to Founder of Synthetic Dye Industry’, Dyer, Textile Printer and Finisher, November 1938, p. 392

Schweitzer, Dr Hugo, ‘The Influence and Effect of Perkin’s Initiative’, The Dyer and Calico Printer, 10 December 1906

Taylor, G. W., ‘Identification of Dyes on Early William Morris Embroi – deries from Castle Howard’, Textile History, 16, 1985, pp. 97–102

The Times, 3, 6, 9, 12 and 13 September 1884

Todd, Sir Alexander, ‘The Future of Organic Chemistry’, Listener, 17 May 1956

Travis, Anthony S., ‘Science as Receptor of Technology: Paul Ehrlich and the Synthetic Dyestuffs Industry’, Science in Context 3, 2, 1989, рр. 383–408

‘Perkin’s Mauve: Ancestor of the Organic Chemical Industry’, Technology and Culture, Vol. 31, 1990, pp. 51–82

‘Science’s Powerful Companion: A. W. Hoffmann’s Investigation of Aniline Red and its Derviatives’, BJHS, 25, 1992, pp. 27–44

‘August Wilhelm Hofmann’, Endeavour, Vol. 16, No. 2, 1992, pp. 59–65 and Benfey, Theodor, ‘August Wilhelm Hofmann: A Centennial

Tribute’, Education in Chemistry, 1992, pp. 69–72

‘The Man Who Put Science into Industry’, Chemistry and Industry, 20 April 1992

‘Poisoned Groundwater and Contaminated Soil: The Tribulations and Trial of the First Major Manufacturer of Aniline Dyes in Basel’, Environmental History, 2, July 1997, pp. 343–65

Van Den Belt, Henk, ‘Why Monopoly Failed: The Rise and Fall of Société La Fuchsine’, BJHS, 25, 1992, pp. 45–63

Various authors, The Athenaeum, No. 1767, 7 September 1861

Various authors, ‘Discussion on the Alleged Poisonous Action of Dyes on the Skin’, JSDC, 25 November 1884

Various authors, ‘Presentations to Sir William Perkin: Official Notices’, Journal of Science, 31 August 1906

Various authors, ‘Centenary Anniversary Tribute to Perkin’, Manchester Guardian, 7 May 1956

Various authors, ‘Sir William Henry Perkin’, Ciba Review, No. 115, June 1956

Various authors, ‘Proceedings of the Society’, JSDC, Vol 72, No. 12, December 1956

Various authors, ‘Dyes on Historical and Archaeological Textiles’, 2nd Meeting, National Museum of Antiquities of Scotland, September 1983, рр. 14–16, 20–25

Vetterli, W. A., ‘The History of Indigo’, Ciba Review, 85, Basle, April 1951

Whittaker, C. M., ‘Some Early Stages in the Renaissance of the British Dyemaking Industry’, JSDC, Vol. 72, No. 12, 1956, pp. 557–63

Книги:

Anissimov, Myriam, Primo Levi: Tragedy of an Optimist, Aurum Press, London 1998

Arnold, David, Imperial Medicine and Indigenous Societies, Manchester University Press, 1988

Bedoukian, Paul Z, Perfumery and Flavouring Synthetics, Elsevier Publishing Company, 1967

Beer, John Joseph, The Emergence of the German Dye Industry, University of Illinois, 1959; new edition, 1981

Birren, Faber, History of Color in Painting, Litton Educational Publishing, Inc., 1965

Breward, Christopher, The Culture of Fashion, Manchester University Press, 1995

Brock, William H., The Norton History of Chemistry, W. W. Norton & Co., New York, 1993

Brockington, C. Fraser, Public Health in the Nineteenth Century, E. & S. Livingstone Ltd, Edinburgh and London, 1965

Bruce-Chwatt, Leonard Jan, and Zulueta, Julian de, The Rise and Fall of Malaria in Europe, Oxford University Press, 1980

Buck, Anne, Victorian Costumes and Costume Accessories, Herbert Jenkins, London, 1961

Bud, Robert and Roberts, Gerrylynn K., Science Versus Practice, Manchester University Press, 1984

Christy, Cuthbert, Mosquitos and Malaria: A Summary of Knowledge on the Subject up to Date, Sampson Low, Marston and Co. Ltd, London, 1900

Clements, Richard, Modern Chemical Discoveries, Routledge & Kegan Paul Ltd, London, 1954

Cumming, Valerie, Royal Dress: The Image and the Reality 1580 to the Present Day, B. T. Batsford Ltd, 1989

Cunnington, C. Willett, The Perfect Lady, Max Parrish & Co. Ltd, 1948

Desowitz, Robert, The Malaria Capers, W. W. Norton & Co. Ltd., London, 1991

Duran-Reynals, M. L., The Fever Bark Tree, W. H. Allen, London, 1947

Fenichell, Stephen, Plastic: The Making of a Synthetic Century, Harper-Business, New York, 1996

Fox, M. R., Dye-Makers of Great Britain 1856–1976, Imperial Chemical Industries, Manchester, 1987.

Galdston, Iago, Behind the Sulfa Drugs, D. Appleton-Century Company, Inc., New York, 1943

Gernsheim, Alison, Fashion and Reality, Faber and Faber, London, 1963

Giles, Herbert M., and Warrell, David A., Bruce-Chwatt’s Essential Malariology, Edward Arnold, 1992

Haber, L. F., The Chemical Industry During the Nineteenth Century, Clarendon Press, Oxford, 1958

Hall, G. K., Du Pont and the International Chemical Industry, Twayne Publishers, 1984

Harrow, Benjamin, Eminent Chemists of Our Time, T. Fisher Unwin Ltd, London, 1921

Hartnell, Norman, Royal Courts of Fashion, Cassell, London, 1971

Hayes, Peter, Industry and Ideology: I. G. Farben in the Nazi Era, Cambridge University Press, 1987

Heusser, Albert H., The History of the Silk Dyeing Industry in the United States, Silk Dyers’ Association of America, New Jersey, 1927

Hills, Richard L., and Brock, W. H., eds., Chemistry and the Chemical Industry in the 19th Century, Variorum, 1997.

Hobson, W., World Health and History, John Wright & Sons Ltd., Bristol, 1963

Holden, Angus, Elegant Modes in the Nineteenth Century from High Waist to Bustle, George Allen & Unwin Ltd, 1935

Kendall, James, Young Chemists and Great Discoveries, G. Bell & Sons Ltd, London, 1939

Laver, James, Taste and Fashion from the French Revolution to the Present Day, George G. Harrap and Co. Ltd, 1945

Leggett, William F, Ancient and Medieval Dyes, Chemical Publishing Co., Brooklyn, NY, 1944

Matthews, Leslie G., History of Pharmacy in Britain, E. & S. Livingstone Ltd, Edinburgh and London, 1962

Megroz, R. L., Ronald Ross: Discoverer and Creator, George Allen and Unwin Ltd., London, 1931.

Meldola, Raphael, Green, Arthur G., and Cain, John Cannel, eds., Jubilee of the Discovery of Mauve and the Foundation of the Coal-Tar

Industry by Sir W. H. Perkin, Perkin Memorial Committee, London, 1906

Moore, Doris Langley, The Woman in Fashion, B. T. Batsford Ltd, 1949

Morgan, Sir Gilbert T, and Pratt, David Doig, British Chemical Industry: Its Rise and Development, Edward Arnold and Co., 1938

Morris, Peter J. T., and Russell, Colin A., Archives of the British Chemical Industry 1750–1914, British Society for the History of Science, Oxfordshire, 1988

Nye, Edwin R., and Gibson, Mary E., Ronald Ross: Malariologist and Polymath, London, 1997

Pelling, Margaret, Cholera, Fever and English Medicine 1825–1865, Oxford University Press, 1978

Perkin, Arthur George, and Everest, Arthur Ernest, The Natural Organic Colouring Matters, Longmans, Green and Co., London, 1918

Pilcher, Richard B., and Butler-Jones, Frank, What Industry Owes to Chemical Science, Constable and Co. Ltd, London, 1918

Ponting, Ken, A Dictionary of Dyes and Dyeing, Bell and Hyman Ltd, London, 1981

Portugal, Franklin H., and Cohen, Jack S., A Century of DNA, MIT Press, 1977

Ramsey, Albert R. J., and Weston, H. Claude, Artificial Dyestuffs: Their Nature, Manufacture and Uses, George Routledge & Sons, London, 1917

Reinhardt, Carsten, and Travis, Anthony S., Heinrich Caro and the Creation of Modern Chemical Industry, Kluwer Academic Publishers, The Netherlands, 2000

Rhys, Grace, Modes & Manners of the Nineteenth Century, J. M. Dent & Co., London, 1909

Ross, Ronald, Memoirs, John Murray, London, 1923

Routledge Robert, Discoveries and Inventions of the Nineteenth Century, George Routledge and Sons, Ltd, London, 1900

Rowe, Frederick Maurice, The Development of the Chemistry of Commercial Synthetic Dyes (1856–1938), The Institute of Chemistry of Great Britain and Ireland, 1938

Scott, H. Harold, A History of Tropical Medicine, Edward Arnold & Co., London, 1938

Singer, Charles, The Earliest Chemical Industry: An Essay in the Historical Relations of Economics and Technology Illustrated from the Alum Trade, The Folio Society, London, 1948

Spanier, Ehud, ed., The Royal Purple and the Biblical Blue: The Study of Chief Rabbi Dr Isaac Herzog on the Dye Industries in Ancient Israel and Recent Scientific Contributions, Keter, Jerusalem, 1987

Stephens, J. W. W., Blackwater Fever, Hodder & Stoughton Ltd., 1937

Taylor, Lou, Mourning Dress: A Costume and Social History, George Allen & Unwin, London, 1983

Taylor, Norman, Cinchona in Java, Greenberg, New York, 1945

Plant Drugs that Changed the World, George Allen & Unwin Ltd., London, 1966

Tordoff, Maurice, The Servant of Colour, The Society of Dyers and Colourists, Bradford, 1984

Tozer, Jane, and Levitt, Sarah, Fabric of Society, Laura Ashley Ltd, Wales, 1983

Travis, Anthony S., The Colour Chemists, Brent Schools and Industry Project, 1983

The Rainbow Makers: The Origins of the Synthetic Dyestuffs Industry in Western Europe, Lehigh University Press, Bethlehem; Associated University Presses, London and Toronto, 1993

Various authors, Proceedings of the Celebration of the Three Hundredth Anniversary of the First Recognised Use of Cinchona, St Louis, USA, 1931

Various authors, The Life and Work of Professor William Henry Perkin (Jnr), The Chemical Society, London, 1932

Various authors, Perkin Centenary, London: 100 Years of Synthetic Dyestuffs, Pergamon Press, 1958

Various authors, Malaria: Parasites, Transmission and Treatment, The London Cinchona Bureau, 1963

Various authors. Proceedings of the Second Annual Conference of the Costume Society: High Victorian Costume 1860–1890, London, 1969

Venkataraman, K., The Chemistry of Synthetic Dyes, Organic and Biological Chemistry: A Series of Monographs, Academic Press, New York, 1952

The Analytical Chemistry of Synthetic Dyes, John Wiley & Sons, 1977

Waddington, Herbert, The Story of a Family Business Expanded and Revived, Leeds, 1953

Wagner, Rudolf Von, Manual of Chemical Technology, translated andedited by William Crookes, J. & A. Churchill, London, 1892

Walkey, Christina, The Way to Wear ’Em: 150 Years of Punch On Fashion, Peter Owen, London, 1985

Watts, Henry, A Dictionary of Chemistry, and the Allied Branches of Other Sciences, Longmans, Green and Co., London, 1870

Waugh, Nora, The Cut of Women’s Clothes 1600–1930, Theatre Arts Books/Methuen, New York, 1968

Weatherall, M., In Search of a Cure, Oxford University Press, 1990

White, Howard J., ed., Proceedings of the Perkin Centennial, American Association of Textile Chemists and Colorists, New York, 1956 Whittaker, C. M., and Wilcock, C. C., Dyeing with Coal-Tar Dyestuffs: The Principles Involved and the Methods Employed, Baillière, Tindall and Cox, London, 1949

Wingate, P. J., The Colorful Du Pont Company, Serendipity Press, 1982

* * *

Примечания

1

Горелка Бунзена – устройство, имеющее инжектор, установленный в металлической трубке с отверстиями для поступления в трубку атмосферного воздуха, которая закреплена на подставке с боковым вводом для подачи в трубку газа, при этом отверстия выполнены на боковой поверхности трубки, на которой для изменения подачи воздуха в горелку может быть установлена подвижная заслонка, изменяющая площадь проходного сечения этих отверстий. Изобретение немецкого химика Роберта Бунзена, созданное около 1857 года. – Прим. ред.

2

Окалина – это смесь оксидов, образующихся прямым действием кислорода при накаливании на воздухе металлов. – Прим. ред.

3

Да здравствует! (нем.).

4

Черепаха а-ля Мэриленд (фр.).

5

Десертный соус или замороженный десерт из протертых каштанов, названный в честь К. В. Нессельроде и придуманный его шеф-поваром Муи. – Прим. ред.

6

«Стража на Рейне» – немецкая патриотическая песня. – Прим. ред.

7

Blessed be the tie that binds (англ.).

8

GQ – ежемесячный мужской журнал, издание о моде и стиле. – Прим. ред.

9

Реставрация Стюартов – восстановление в 1660 году на территории Англии, Шотландии и Ирландии монархии, ранее упраздненной указом английского парламента от 17 марта 1649 года. – Прим. ред.

10

Джон Уэсли – английский священнослужитель, богослов и проповедник, был руководителем движения ривайвелизма в англиканской церкви, известного как методизм. Основанные им общины образовали костяк методистского движения, которое существует и сегодня. – Прим. ред.

11

Канэ́ри-Уорф – деловой квартал в восточной части Лондона. Квартал расположился на Собачьем острове, относящемся к боро Тауэр-Хэмлетс. Канэри-Уорф является главным конкурентом исторического финансового и делового центра британской столицы – Лондонского Сити. – Прим. ред.

12

Купол тысячелетия – крупное здание в виде купола, построенное для выставки «Millennium Experience», приуроченной к празднованию наступления третьего тысячелетия. – Прим. ред.

13

Шкив – фрикционное колесо с желобом или ободом по окружности, которое передает движение приводному ремню или канату. – Прим. ред.

14

Теперь это учебное заведение называется «Университет Стратклайда». – Прим. ред.

15

Принц-консорт – супруг правящей королевы, сам не являющийся суверенным монархом в своем праве. – Прим. ред.

16

Кордит – название одного из видов нитроглицеринового бездымного пороха. – Прим. ред.

17

Во время другого посещения Гофман увидел, что один из учеников использует газовый огонь в собственных целях, чтобы приготовить еду. «Обычно во время обеда он жарил сосиски в пустой помытой емкости от песочной бани или ветчину и яйца для себя и друзей». Студент профессора Волхард вспоминал: «Гофман часто замечал не совсем химический запах. Однажды он последовал за ним и без предупреждения зашел на самодельную кухню. Он разобрался с английским студентом просто мастерски. Никаких упреков, но он занимал его работой, пока последняя сосиска не подгорела».

18

Кэб – наемный экипаж на конной тяге, распространенный преимущественно в Великобритании в XVII–XIX веках. – Прим. ред.

19

Гуано – разложившиеся естественным образом остатки помета морских птиц и летучих мышей. – Прим. ред.

20

Вторая Пуническая война – военный конфликт между двумя коалициями, во главе которых стояли Рим и Карфаген, за гегемонию в Средиземноморье. – Прим. ред.

21

Галлон – мера жидких и сыпучих тел в Англии, равная 4,5 л. – Прим. ред.

22

Фунт – примерно 450 г. – Прим. ред.

23

Казимир (уст.) – шерстяная ткань для мужских костюмов. – Прим. ред.

24

Хотя Гофман противился новому увлечению Перкина, причиной было не только практическое применение его знаний. Сам ученый участвовал в нескольких подобных проектах: в 1854 году он исследовал лечебные воды в Харрогите для Водного комитета Харрогита, был членом химического подкомитета по изучению разложения извести и доломитовой структуры здания Парламента (к соглашению так и не пришли), а в 1859 году Столичная строительная инспекция попросила Гофмана подумать над возможностью проведения дезодорации.

25

Священный союз – консервативный союз России, Пруссии и Австрии, созданный с целью поддержания установленного на Венском конгрессе (1815) международного порядка. – Прим. ред.

26

Мараскино – бесцветный сухой фруктовый ликер, изготавливаемый из мараскиновой вишни, измельчаемой вместе с косточкой для придания напитку вкуса горького миндаля. – Прим. ред.

27

Шпале́ра – в садоводстве и виноградарстве – конструкция, часто решетчатая, поддерживающая растения. – Прим. ред.

28

Кварта – единица объема, применяемая в США, Великобритании и других странах для измерения сыпучих или жидких объемов, равная четверти галлона. В Англии равна 1,1365 л. – Прим. ред.

29

Вторая империя – период бонапартистской диктатуры в истории Франции с 1852 по 1870 годы. 2 декабря 1852 года в результате плебисцита была установлена дуалистическая монархия во главе с племянником Наполеона I Луи Наполеоном Бонапартом, принявшим имя императора Наполеона III. – Прим. ред.

30

Кохинур – алмаз и бриллиант в 105 каратов, который в настоящее время находится в короне королевы Елизаветы (Великобритания), один из наиболее знаменитых алмазов в истории. – Прим. ред.

31

Муар – плотная шелковая или полушелковая ткань с волнообразными переливами разных цветовых оттенков. – Прим. ред.

32

Манталлини – персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби». – Прим. пер.

33

Крапп – устаревшее название для одного из красящих веществ, прежде имевшего большое значение; а также для соответствующего оттенка ализаринового красного цвета. Представляет собой толченый корень красильной марены. – Прим. ред.

34

«Друри-Лейн» – старейший из непрерывно действующих театров Великобритании. – Прим. ред.

35

Классическое образование – тип общего образования, предусматривающий систематическое изучение древних языков. – Прим. ред.

36

Общеупотребительное название тропического дерева плюмерии – франжипани, в честь итальянского дворянина, который создал духи с использованием аромата цветков этого растения. – Прим. ред.

37

Ландо – легкая четырехместная повозка со складывающейся вперед и назад крышей. – Прим. ред.

38

Кроке́т – спортивная игра, участники которой ударами специальных молотков на длинной ручке проводят шары через воротца, расставленные на площадке в определенном порядке. – Прим. ред.

39

Грисс был особенно полезен фирме пивоваров Бертона, потому что помог найти важные ингредиенты, дающие напитку желанный горький привкус, и многие годы это обеспечивало им преимущество над другими лондонскими пивоварнями. Секретными ингредиентами были пикриновая кислота и желтый краситель для шерсти.

40

Перед тем как уехать в Берлин, Гофман получил радостное письмо от Джаза Кларка, секретаря Виндзорского Дворца. Оно было помечено 27 марта 1856 года. К этому времени стало ясно, что его презентации продвинулись от теоретических обсуждений великого потенциала неорганической химии до практических демонстраций чудес синтетических красок.

41

Перевод с английского М. Беккер, И. Комарова. М.: Эксмо, 2017. 576 с.

42

Перевод с английского М. Абкина. СПб: Кристалл, 2002. 188 с.

43

Термы Тита – публичные бани, построенные в Риме в 80 году н. э. императором Титом. – Прим. ред.

44

Псевдоним образован от латинских слов pater familias. Так назывался глава патриархальной семьи. В Древнем Риме pater familias первоначально имел одинаковую власть над женой, детьми, рабами, вещами – всех их он мог истребовать с помощью виндикационного иска. – Прим. ред.

45

Протекционизм – внешнеторговая политика государства, направленная на временное ограничение ввоза импортных и поддержку производства аналогичных внутренних товаров и услуг. – Прим. ред.

46

Такое определение общественных масс было использовано в книге «История Пенденниса». – Прим. ред.

47

Вермильон – ярко-красный, пунцовый, киноварь. – Прим. пер.

48

«Черный пенни» (англ. Penny Black) – первая в истории почтовая марка стандартного типа. Выполнена в черном цвете и имеет достоинство в 1 пенни (отсюда название). – Прим. ред.

49

Генрих Каро работал с Байером над индиго, и патент Каро описывает модификацию процесса Перкина. В практическом применении краску наносили на ткань во время последнего этапа набивания.

50

Профессорская должность Уэйнфлита – это четыре профессорские должности в Оксфордском университете, предоставленные Колледжем Магдалины и названные в честь основателя колледжа Уильяма Уэйнфлита, который очень интересовался наукой. – Прим. ред.

51

Уильям Гилберт Грейс – один из самых знаменитых игроков за всю историю крикета. – Прим. пер.

52

10 марта 1906 года Уильям Перкин Младший снова написал, спрашивая об атомическом строении различных синтетических парфюмерных изделий и поздравляя отца с днем рождения. «В наши дни в 68 лет человек все еще молод. Не так давно я купил очень удобные и точные весы, которые хранил в спальне, и, если у тебя таких нет, я пошлю тебе их в качестве подарка».

53

28 июня 1906 года Каро писал, что ждет не дождется, когда приедет поздравить Перкина лично. «Как вы, наверное, знаете, вашим юбилеем очень интересуются мои немецкие коллеги-химики, но я заметил, что юное поколение, сильно увлеченное улучшением будущего и настоящего, почти потеряло “ощущение истории”, которое существовала в дни нашей юности».

54

Август Гофман умер в 1892 году. Его наследие богато не столько химическими открытиями, сколько вдохновением. Многие его ученики в Лондоне и Берлине достигли высот практических достижений, но все признавали, что он поощрял их изучать бензол, толуол и их аминосоединения, и упоминали его вклад в теории молекулярных формул. Многие химические реакции все еще носят его имя. В Германии он помог создать надежную патентную систему для химической промышленности и стал бароном за четыре года до смерти. Ученый был женат четыре раза, что считалось рекордом среди немецких химиков того времени.

55

Делийский дарбар (дословно «королевский двор в Дели) – название масштабных собраний, проходивших в делийском Парке коронации в Индии в ознаменование коронации королей и королев Соединенного Королевства. – Прим. ред.

56

Иллюминирование – процесс выполнения цветных миниатюр и орнаментации в рукописных книгах. – Прим. ред.

57

Енох – ветхозаветный пророк, который предсказал великий потоп. – Прим. ред.

58

Боудикка – жена Прасутага, тигерна зависимого от Рима бриттского племени иценов. После смерти мужа римские войска заняли ее земли, а император Нерон лишил ее титула, что побудило ее возглавить антиримское восстание 61 года. – Прим. ред.

59

Технические культуры – культурные растения, возделываемые человеком для получения технического сырья. – Прим. ред.

60

После войны Моллво Перкин стал владельцем некоторой части отцовской собственности и того, что осталось от его красителей. 24 октября 1922 он писал из своего дома на Нью-Оксфорд-стрит Г. Э. Армстронгу, бывшему студенту и историку из Королевского научного колледжа. Тема и адрес телеграммы: Мовеин, Уэстсент, Лондон. «Мне приятно отослать вам образец оригинального мова, созданного моим отцом в 1856 или 1857 году. На емкости, которая у меня есть, есть пометка “1856 год”, поэтому я думаю, что пурпурный произвели именно тогда. Он точно не был синтезирован на фабрике. У меня осталось немного, но я уверен, вы его оцените. Также с удовольствием прикладываю к письму образец шелка, являющегося частью платья, которое понравилось королеве Виктории на выставке 1862 года».

61

Ч. М. Уиттакер: старший химик в Read Holiday в Хаддерсфилде, вспоминал, как во время войны люди, работающие в красильной промышленности, из относительно неоцененных и незащищенных стали самыми необходимыми профессионалами. «Период Первой мировой войны стал серьезным испытанием. Люди становились маленькими божками за ночь: их обхаживали со всех сторон».

Read Holliday (как часть British Dyes Ltd) поставляли желтый и коричневый хаки. «Я часто говорил, что тогда недооценивали компетентность небольших красильных предприятий, которые удовлетворяли спрос на краски для формы британских солдат и союзников. Нехватка пигментов была такой огромной, что из-за цен красильщикам чаще было выгоднее продать запас красителей, чем использовать их». В конце войны персонал British Dyes в Хаддерсфилде получил благодарность и награду в виде торжественного ужина и «потрясающей речи о том, как они помогли выиграть войну. А наутро в субботу уволили более пятидесяти химиков».

62

Термин «клетка» также был введен Гуком. – Прим. ред.

63

Такое название этому веществу дал сам ученый, но позже, определив, что оно обладает кислотными свойствами, переименовал его в нуклеиновую кислоту. – Прим. ред.

64

Теперь бактерия Mycobactrium tuberculsis в русском языке носит имя ученого и называется «палочка Коха». – Прим. ред.

65

В 1917 году в основном благодаря экспериментам компании Levinstein and Co в Блэкли в The Manchester Guardian заявили, что с этого момента «между красками и лекарствами следует поставить знак равенства. То, что служит современному красильщику напрямую, идет на пользу национальному здравоохранению». Работа Домагка с пронтозилом и сульфамидными препаратами в середине 1930-х, как считается, продлила жизнь Уинстону Черчиллю и Франклину Д. Рузвельту Младшему. А Алекснадр Флемминг считал ее такой важной, что в начале 1930-х временно отдал работе с пронтозилом приоритет над исследованием пенициллина. Формулу пронтозила изменяли французские ученые и химики из May and Baker в Британии, что привело к появлению новых лекарств, называемых до войны M&B. Работа Домагка принесла ему Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1939 году, но Гитлер выразил недовольство Премией мира 1935 года, присужденной Карлу фон Осецкому, которого он посадил в тюрьму. Поэтому Домагк не смог получить награду до 1947 года.

66

Официальное основание IG Farben произошло в 1925 году, а к этому времени в нем состояло уже 50 независимых компаний и он контролировал более 100 заводов и шахт. На пике успеха в межвоенные годы на IG Farben работало 120 000 человек, включая 1000 квалифицированных химиков. Их товары красильной промышленности составляли примерно треть всей продукции, и, хотя в этот период они не выпускали самые лучшие инновационные красители (этим занимались ICI), расширение стало возможно благодаря грамотному маркетингу, особенно при переходе от близких европейских рынков на Восток.

67

Армия Спасения – международная христианская и благотворительная организация, основанная в 1865 году в Великобритании для оказания помощи нуждающимся. – Прим. ред.

68

Древесный спирт – название неочищенного метилового спирта. – Прим. ред.

69

Это почти что слишком хорошо, чтобы быть правдой: одно произошедшее до изобретения бакелита открытие касательно синтетического пластика было сделано кошкой, которая случайно вылила формальдегид в свое молоко в баварской лаборатории Адольфа Шпиттелера. Молоко образовало твердую субстанцию, похожую на целлулоид, и ученый через несколько недель открыл первую казеиновую пластмассу, иногда называемую лактоид.

70

Даже во времена Веймарской республики [Веймарская республика – принятое в историографии наименование Германии в 1919–1933 годах – по созданной в Веймаре Национальным учредительным собранием федеральной республиканской системе государственного управления и принятой там же 11 августа 1919 года новой демократической конституции. – Прим. ред. ] Густав Штреземан, канцлер и министр иностранных дел отмечал: «Без IG и угля не может быть внешней политики». Команда из гражданских и военных экспертов, назначенная генералом Эйзенхауэром после войны, пришла к выводу: «Без огромных заводов IG, ее тщательных исследований, технического опыта и общей концентрации экономической силы Германия не смогла бы начать агрессивную войну в сентябре 1939 года.

71

«Труд дает свободу» (нем.).

72

Также этот материал известен под названием «каучук». – Прим. ред.

73

Нужно сказать честно, что Историческое общество Уэмбли организовало небольшую выставку в честь Перкина в Общественной библиотеке Бархэм-парка, а Методистская церковь Садбери установила бронзовую табличку с надписью: «Эту табличку поставили… в честь столетия открытия первой анилиновой краски мов сэром Уильямом Перкином, основателем первой церкви на этом месте в 1856–1956 годах».

74

В 1999 году медаль Перкина вручили родившемуся в Кентукки врачу Альберту Карру за открытие терфенадина (известного прежде всего страдающим от аллергии на пыльцу как сельдан, телдан или трилудан), первого в мире не вызывающего сонливости антигистаминного препарата. Это флагманский продукт Hoechst Marion Roussel. Доктор Карр также разработал антипсихотический препарат M100907 для лечения шизофрении. Врача считают обладателем шестидесяти семи американских патентов. (Медаль Перкина, упомянутая здесь, относится к американским, а не британским наградам.)

75

Имеется в виду суд над американским футболистом и актером О. Джей Симпсоном, обвиненным в убийстве своей жены и ее приятеля. – Прим. пер.

76

Сэмюэл Пипс – английский чиновник морского ведомства, автор знаменитого дневника о повседневной жизни лондонцев периода Стюартовской Реставрации. – Прим. ред.

77

Беатрис Поттер – английская детская писательница и художница. – Прим. ред.

78

Это профессорское звание названо в честь выдающегося немецкого химика XIX века Августа Вильгельма фон Гофмана, учителя Перкина. – Прим. ред.

79

Фотодинамическая терапия также оказалась полезна при лечении возрастной макулярной дегенерации, основной причины потери зрения среди пожилых людей в развитых странах. Это состояние развивается из-за того, что кровь из кровеносных сосудов попадает в центральную часть сетчатки, вызывая сотни тысяч случаев слепоты и несколько миллионов случаев снижения зрения каждый год. Терапия использует светочувствительную краску Visudyne. Как только она распространилась по телу, в глаз через линзу направляют луч и уничтожают кровоточащие сосуды.

80

Во время рейса Нью-Йорк – Женева в 1998 году после начавшегося на борту пожара самолет рухнул в залив Святой Маргарет. Все члены экипажа и пассажиры погибли. – Прим. пер.

81

Сизаль – натуральное грубое волокно, получаемое из листьев растения Agava sisolana из рода Агава, иногда сизалем называют и само растение. – Прим. ред.

82

Барнс Дж. Англия, Англия. Пер. Силакова С. М.: Эксмо, 2012. 307 с.

Content

Саймон Гарфилд
Пурпурный. Как один человек изобрел цвет, изменивший мир

Часть I Изобретение

Глава 1 Знаменитость

Глава 2 Не страна науки

Глава 3 В воздухе парят новые идеи

Глава 4 Рецепт

Глава 5 Препятствия и синтез

Глава 6 Корь цвета мов

Глава 7 Ужасная пестрота

Глава 8 Крапп

Глава 9 Отравление клиентов

Часть II Использование

Глава 10 Праздничные дни

Глава 11 Саморазрушение

Глава 12 Новая возможность

Глава 13 Фактическое действие

Глава 14 Отпечатки пальцев

От автора

Благодарности

Библиография

Примечания