Алекс Тарн

Девушка из JFK

© Алекс Тарн

©&℗ ООО «Вимбо», 2022

1

Я родилась в Холоне, в квартале Джей-Эф-Кей, что в данном случае означает не Джон-Фицджеральд-Кеннеди, чьим именем назван знаменитый аэропорт – врата в вожделенный американский рай, а Джесси-факинг-Каган – врата в преисподнюю, воняющую мочой и грудами гниющих отходов, высящихся рядом с обожравшимися мусорными баками. Мое короткое детство прошло там, куда боятся заезжать такси и городские автобусы. Я училась ходить на улицах, чей асфальт похож на свежевскопанный огород – и это примерно единственная свежесть, которую можно отыскать в квартале Джесси Каган. Приход субботы здесь отмечается бурлением переполненных канализационных люков, парни еще до бар-мицвы состоят на учете в полиции, а девушки скрывают свой адрес от друзей из других районов, поскольку всякий знает, что в Джесси Каган живут только шлюхи и наркоманки.

Моя мать, чьего имени я не назову, потому что эта сучка не достойна даже собачьей клички, ощенилась мною, когда ей едва исполнилась шестнадцать, и наверняка оставила бы в роддоме, если бы не ее сестра Мали, своей волей забравшая меня домой – вернее, в то место, которое условно считалось домом. Когда пришло время регистрировать ребенка, не чуждая юмора мамаша назвала меня Батшевой – по той неординарной причине, что понятия не имела, кто из семи – а то и семидесяти семи – возможных кандидатов мог бы претендовать на роль моего отца.

На этом она сочла долг материнства исполненным и бесследно смылась из дома, захватив при этом весь недельный навар, который Йоси, старший из ее братьев, едва успевший стать моим дядей, заработал, продавая героин на углу улицы Зрубавель. Мерзавка не могла не знать, чем это грозит: сумма была значительной, и Йосины боссы слышать не желали о задержке. Тем не менее мой дядя не терял оптимизма и верил, что, учитывая годы безупречной службы, ему удастся договориться.

Однажды вечером ему позвонили и сказали спуститься во двор. На всякий случай Йоси прихватил с собой двух других братьев. Назад они вернулись без него и на вопрос бабушки ответили, что соглашение о рассрочке достигнуто: им вдвоем предстоит отработать задолженность в течение трех месяцев.

– Почему вдвоем? – удивилась бабушка. – Где Йоси?

Йоси к тому времени уже перестал булькать перерезанным горлом в нескольких метрах от нашего подъезда. Полиция так и не нашла его убийц, хотя их имена знали здесь даже кошки: в квартале Джесси Каган не говорят с ментами. Эту печальную историю я слышала много раз еще до того, как могла понять значение составляющих ее слов: ведь сорвать вполне оправданный гнев можно было только на мне – невинной, но единственной представительнице родившей меня подлой шалавы. Сказать, что я росла нелюбимым ребенком, значит не сказать ничего. Бабушка терпеть меня не могла, а дяди упоминали исключительно в третьем лице, словом «эта»: «А где эта?.. Надо бы эту куда-нибудь пристроить… Эта все больше становится похожей на свою сучку-мамашу…» – и так далее.

Более-менее человеческое отношение я видела лишь от тети Мали – той самой, которая нипочем не хотела оставлять меня в роддоме. Понятно, что она желала мне добра. И все же не исключено, что моя судьба сложилась бы куда лучше и спокойней, если бы я еще младенцем досталась какой-нибудь бездетной интеллигентной паре из богатых районов Тель-Авива… Но сейчас-то чего уж плакать по убежавшему молоку… Забавно, что в моем случае это расхожее выражение можно понимать буквально, ведь мое материнское молоко действительно сбежало вместе с мамашей. Так что давайте остановимся на том, что все, что ни случается, – к лучшему. Вершитель судеб – или тот, кто изображает такого – знает, что делает. Положимся на него.

К сожалению, Мали не могла заменить мне мать: ей нужно было думать о собственном будущем, в ближнюю картину которого совсем не вписывался маленький ребенок – даже свой, не говоря уже о сестринском. Из квартала Джесси Каган не так-то легко выбраться подобру-поздорову. Мали выбралась – через армейскую карьеру, оставив меня на попечение скорбящей бабушки и двух дядьев, отрабатывающих долги убитого брата на углах улицы Зрубавель.

Видит Бог, я изо всех сил старалась быть незаметной и не докучать никому, но это плохо получалось. Маленькие дети имеют досадное обыкновение постоянно вырастать из одежды; их надо кормить, причесывать, завязывать шнурки, отправлять в школу, забирать с улицы в неурочное время. По-видимому, я выглядела настолько заброшенной, что на это обратили внимание даже социальные службы квартала, привычные к вопиющему уровню здешнего запустения. Когда они заявились в нашу квартиру, Мали там не было: она училась на офицерских курсах и почти не отлучалась с армейской базы. В ее отсутствие вопрос о моей судьбе решился моментально.

– Забирайте! – сказала бабушка.

– Наконец-то! – сказали дядья.

В восемь лет меня передали бездетной пожилой паре из поселка невдалеке от Ашдода. Они жили в большом двухэтажном коттедже с подвалом, гаражом и ухоженной лужайкой, по краям которой стояли служебные сарайчики и домик-пряник для барбекю. Мой приемный отец владел на рынке фалафельным киоском, и поэтому от него вечно пахло горелым маслом. Сначала меня подташнивало, но потом я перестала чувствовать этот запах – как выяснилось, на время. Вообще же Цвика – так его звали – казался добрым толстяком, улыбчивым, одышливым и сильно потеющим, как и положено толстякам.

Его жена Жаннет, сухопарая тетка с поджатыми от рождения губами, была помешана на чистоте и порядке. Ей повсюду чудились тараканы – как видно, с прежних времен, когда мои приемные родители еще не накопили на дом и жили в хибаре за киоском. Когда сейчас при мне говорят что-нибудь типа: «У каждого свои тараканы», я непременно вспоминаю ее, с баллончиком ядовитого аэрозоля в руке скользящую по периметру комнат в поиске воображаемых членистоногих врагов. Даже сидя перед телевизором, она постоянно зыркала в сторону плинтуса и время от времени вскакивала с криком:

– Смотри, смотри!

– Оставь, Джаннет, – благодушно откликался Цвика.

Он звал ее именно так, с добавлением твердого «д» в начале. Наверно, в устах какого-нибудь Дюма это звучало бы на аристократический манер: д’Жаннет, подруга д’Артаньяна, но Цвика всего лишь продавал фалафели на ашдодском рынке.

– Оставь, Джаннет, нет там ничего.

– Ну как же, вон он побежал…

Жаннет хватала баллончик и принималась обильно пшикать аэрозолем под диван, отчего в гостиной становилось трудно дышать. Помимо охоты на тараканов, собирания марок игры-лотереи «Супермаркет» и занятий домашним хозяйством, она изготавливала кукол – для украшения и на продажу в дома, где в принципе не бывает насекомых. Мне запрещалось даже притрагиваться к этим произведениям искусства – не то что играть. Впрочем, мне и не хотелось. Детских игрушек у меня не было никогда, и я научилась играть в одну-единственную игру: представляла, что меня нет. Что меня нет, и люди ходят вокруг, не замечая моего присутствия, которого нет. Кому придет в голову кричать на девочку, которой нет? Можно ли привязать такую девочку к кровати или к стулу, как это делали, уходя из дома, мои дядья? Вряд ли – ведь ее нет. А если ее все-таки привязали, то можно представить, что привязана вовсе не я, потому что меня нет.

Через две среды на третью к Жаннет приходили заказчицы. Она выставляла свое творение, и женщины принимались увлеченно обсуждать покрой кукольного передника, снимать и надевать предметы кукольной одежды, расчесывать кукле волосы и совершать прочие подобные действия, более присущие девочкам дошкольного возраста. В такие моменты я обычно сидела в уголке, представляя, что меня нет. Со стороны это, наверно, выглядело странно: маленькая девочка смотрит, как пожилые солидные тети играют в куклы.

Думаю, что и меня Жаннет воспринимала как еще одну куклу, предназначенную разнообразить вид салона. Этим и объяснялось то пристальное внимание, с которым она относилась к моей внешности: я всегда была хорошо причесана и одета с иголочки.

– Ну просто куколка! – восхитилась тетя Мали, приехавшая вскоре после моего удочерения, чтобы проверить, все ли в порядке.

Ха! Сама мысль о том, что у помешанной на порядке д’Жаннет может быть не в порядке хоть какая-то мелочь, до смерти насмешила бы любого таракана. На взгляд постороннего наблюдателя, «куколка» Батшева располагала не только собственной спальней, оформленной, само собой, в подчеркнуто кукольном стиле, но и комнатой для игр, где на идеально параллельных полках восседали расставленные строго по росту плюшевые мишки, а в углу сиял чистотой дорогой кукольный дом, похожий на уменьшенную копию хозяйского коттеджа.

Разумеется, я не касалась этого воплощенного совершенства даже мизинцем – из опасения ненароком сломать или просто сдвинуть с места какой-нибудь игрушечный столик. Но как раз этого вышеупомянутый наблюдатель мог и не заметить; в общем и целом, выходило, что малолетняя уроженка квартала Джесси Каган вознеслась из преисподней адского прошлого на поистине райские высоты светлого будущего. Жаловаться в такой ситуации было бы крайней неблагодарностью, но я не жаловалась еще и по другой причине: не делала этого никогда, сколько себя помню. Видимо, мне довольно быстро, еще в младенческом возрасте, стало ясно, что жаловаться просто некому.

В итоге тетя Мали завершила свою инспекторскую поездку самыми благоприятными выводами. Это расстроило меня: одно дело «посторонние наблюдатели» и совсем другое – единственный человек, который когда-либо отнесся к тебе по-человечески. Я полагала, что уж она-то могла бы быть чуть более внимательной. Возможно, ей просто очень хотелось заключить, что со мной все хорошо. Хотелось сбросить с шеи лишнюю заботу. В то время Мали уже тащила на себе собственную семью: мужа – самоуверенного старшину-сверхсрочника, который изменял ей направо и налево, двух детей-погодков, удушающую ипотеку и надежную, но дурно оплачиваемую службу в одном из мелких муниципальных советов. Если честно, ей было не до меня…

Спустя неделю после визита тети Мали мой приемный папа Цвика сказал, что хочет мне кое-что объяснить. Местом для объяснения он выбрал подвал – не знаю почему: в доме и так никого не было, потому что Жаннет уехала за покупками. Возможно, боялся, что кто-то увидит через окно, или просто оттого, что мерзость не любит дневного света.

– Тебе нравятся мальчишки? – спросил он, усевшись на табурет и взяв мои ладони в свои.

Я пожала плечами. Что можно ответить на такой глупый вопрос? В ту минуту меня больше интересовал странный вид толстяка: он тяжело дышал, потел больше обычного и постоянно сглатывал слюну, а глаза смотрели растерянно и с каким-то испугом.

– Ты должна кое-что знать, – продолжил Цвика. – Я объясню тебе про мальчишек. Чего они хотят от девочек. Чего девочкам нельзя с ними делать. Потому что иначе ты не поймешь…

Он переложил обе мои ладошки в свою левую руку, а правой расстегнул штаны и предъявил их содержимое. Изо рта у него стекла струйка слюны – забыл сглотнуть.

– Вот что есть у мальчишек, – сказал толстяк. – Не бойся, потрогай. Ну… давай…

Мне было всего восемь, но я росла на улицах квартала Джесси Каган, и меня далеко не каждый день привязывали к кровати или к ножке стола. Я точно знала, что именно находится у мальчишек в штанах и что с этим делают сами мальчишки – как подростки-малолетки, так и взрослые парни. Думаю, я уже тогда была осведомлена о главных деталях процесса ничуть не меньше своего приемного папаши. Когда ты живешь в двухкомнатной живопырке с двумя дядьями-наркодилерами, которые то и дело приводят туда своих обдолбанных подружек, трудно остаться в неведении относительно подобных вещей.

– Не хочу! – крикнула я и попыталась вырваться. – Пусти!

Но проклятый боров не выпускал меня из рук.

– Потрогай… потрогай… потрогай!

Постепенно его интонация сменилась с просительной на требовательную. Теперь он уже кричал.

– Не хочешь?! А знаешь, чем это обычно кончается?! Знаешь?! Я тебе покажу!

И показал.

Мне шел девятый год. Он крепко держал меня, но я и так не могла шевельнуться от боли и отвращения. Именно тогда я поняла, что вовсе не привыкла к вони горелого масла – она хлынула в мои ноздри, как канализационная жижа, – так, что я едва не задохнулась от нехватки воздуха. Жирное животное сопело, дергалось и стонало надо мной, и мне не оставалось ничего, кроме как прибегнуть к своей проверенной, надежной игре: представить, что меня нет. Это делают не со мной, потому что меня нет. Меня нет. Меня нет…

Кончив, он подобрал слюни, отнес меня, которой нет, в ванную и вымыл.

– Если кому-нибудь проговоришься, тебе не поздоровится… – сказал он, помолчал и добавил: – И твоей тете Мали тоже. Вам обеим не поздоровится. Поняла?..

Это продолжалось без малого пять лет. Пять лет тошнотворной вони горелого масла и хумусных бобов. Пять лет слюнявой пасти над моим лицом. Пять лет отвратительной жирно-студенистой массы на моем теле. Сначала я пробовала прятаться, когда Жаннет уходила, но это лишь ухудшило положение: хряк стал заявляться ко мне по ночам. Потом я стала заворачиваться в простыню наподобие египетской мумии. Это тоже не помогало – беззвучная борьба лишь еще больше распаляла насильника. Обычно я угадывала его грядущий приход по сальному, липкому, как столы его поганого киоска, взгляду, который он приклеивал ко мне накануне вечером. В такие ночи я не могла заснуть: мне казалось особенно ужасным, если приемный папаша начнет насиловать меня спящую, когда я еще не ввела себя в состояние «меня нет».

Но мне было не до сна и после того, как, отхрюкав свое потное наслаждение, он сползал с кровати и трусил назад в супружескую спальню. Я вставала и, держа враскоряку руки и ноги, как человек, вылезший из выгребной ямы, ковыляла под душ и стояла там, пока не подкашивались коленки. Потом я полностью перестилала постель и возвращалась в нее, когда за окном уже начинало светать. Высыпаться приходилось в другие, спокойные ночи, когда по отсутствию клейкого взора своего мучителя я понимала, что на этот раз мерзость отменяется.

Однажды он вернулся с рынка разбитым и сильно расстроенным. Из его разговора с д’Жаннет стало ясно, что день получился крайне неудачным: на жирного Цвику наехали – то ли полиция, то ли рэкетиры.

– Ног под собой не чую, Джаннет… – жаловался он, вонючей амебой растекшись по креслу в гостиной.

– Иди приляг, зайчик, – мелодично откликнулась жена.

Судя по тому, как, едва переставляя ноги, «зайчик» поднимался по лестнице, мне предстояла совершенно безопасная ночь. Наверно, поэтому сна не было ни в одном глазу. В какой-то момент мой взгляд упал на календарь, и я вспомнила: пятое ноября – это ведь мой день рождения. Мой тринадцатый день рождения. В квартале Джесси Каган эти дни не отмечались никак, потому что какой же дурак станет отмечать годовщину появления обузы – или, как говорили дядья, «этой». А здесь, в кукольно-фалафельном коттедже, мне становилось дурно от связанной с днем рождения необходимости принимать знаки внимания «приемного отца». Он был одинаково омерзителен и когда трепал меня по щечке, и когда засовывал в меня свою штуку. Когда я сказала Жаннет, что не желаю приглашать подруг, получать подарки и вообще каким-либо образом отличать этот день от других, она удивилась, но не стала настаивать.

Я и сама не очень-то помнила – спохватывалась двумя-тремя днями позже и тут же мысленно отмахивалась: еще один год прошел, ну и фиг с ним, впереди такой же… Не знаю, почему именно тот вечер – вечер тринадцатилетия – вдруг показался мне не то чтобы важным, но каким-то особенным.

«Тринадцать, – думала я, глядя на квадратик календаря. – Тринадцать – это уже не девочка. Моей суке-мамаше было всего на два года старше, когда она забеременела мною. Еще немного, и я свалю от поганого фалафельщика и его воблы. Уйду и даже не оглянусь. Тринадцать…»

Скажем так: мне впервые в жизни нравился мой день рождения. Я заснула с улыбкой. Я проснулась от вони горелого масла и капель слюны на лице. Надо мной нависал задыхающийся от вожделения толстяк. Стоя на четвереньках, он поворачивал меня на спину. Как же так?! Засыпая, я была настолько уверена в своей безопасности, что даже не потрудилась завернуться в простыню! Он ведь не мог прийти! Я уперлась руками в жирную подушку его груди и закричала:

– Не-е-ет!

– Тихо! – брызнув слюной, прошипел он и зажал мне рот пухлой короткопалой ладонью, которая больше напоминала отвратительную жабу.

«Это ведь мой день рождения! – мелькнуло в моей голове. – В мой день рождения меня изнасилует вонючий боров, а я не смогу даже пискнуть из-за склизкой жабы на своих губах!»

У меня не было времени на подготовку. Я просто не успевала представить, что «меня нет». А может, не хотела больше представлять ничего такого. Я есть! В конце концов, это подтверждалось фактом моего дня рождения – дня моего настоящего рождения. Да-да, в отличие от других людей, я родилась в тринадцать лет. Я есть! И я, которая есть, что есть силы вмазала ногой по болтающимся над моим животом фалафелям. Фалафельщик как раз заносил колено, намереваясь раздвигать им мои бедра, так что удар пришелся прямо по центру ворот. Он ахнул, хватанул ртом воздух и, выдавив из себя неожиданно тоненькое «а-а-а…», плюхнулся рядом с кроватью.

Грохот получился немалый – по дороге к полу толстяк сокрушил еще и стул, выкрашенный, как и всё в моей комнате, в кукольный розовый цвет. Подобрав простыню и запахнув растерзанную пижаму, я прижалась спиной к стене и ждала, что будет дальше. Я твердо намеревалась сражаться. Я не надеялась на победу, потому что уже тогда знала, что надежда – плохой союзник. Выходя на бой, готовься к самому худшему. Но распростертая на полу туша не шевелилась. В свете настольной лампы – обычно он зажигал свет, чтобы наслаждаться еще и зрелищем… – в свете настольной лампы я видела, как пузырится слюна на его мокрых подрагивающих губах. Глаза были широко раскрыты и смотрели в мою сторону, но не на меня, а куда-то сквозь – так что мне даже захотелось обернуться, чтобы проверить, нет ли там еще одного чудовища.

Я ждала, что он вот-вот перевернется на четвереньки, потом, задыхаясь, поднимется на ноги и вновь нависнет надо мной своей сто пятидесятикилограммовой тушей. Но вышло иначе: на шум прибежала проснувшаяся кукольная аристократка д’Жаннет. Конечно, она прекрасно знала, что муж пристрастился играть с одной из ее кукол. Просто ему, как кормильцу и хозяину дома, дозволялись такие чудачества – тем более что других кукол он не касался вовсе…

Встав в дверях, Жаннет окинула взглядом картину и бросилась к мужу. Минуту-другую она, причитая, ползала вокруг него, как муравей вокруг дохлой мухи: заглядывала в глаза, щупала пульс, искала на шее артерию и даже пыталась делать искусственное дыхание. Затем повернулась ко мне. Ее рыбьи глаза сверкали от ненависти. Это был первый и последний раз, когда эта сушеная вобла проявляла какие-либо чувства – не только ко мне, но и при мне, вообще.

– Ты! – провизжала она. – Ты! Развратная тварь! Что ты с ним сделала, прошмандовка?! Ты убила его! Убийца! Убийца!..

Из чего я заключила, что муха, возможно, и в самом деле сдохла, хотя следует подождать с окончательными выводами. По опыту квартала Джесси Каган, далеко не всегда то, что выглядит трупом, оказывается таковым впоследствии. В больнице латают даже множественные ножевые ранения, а уж удар по фалафелям – тем более. Приехала «скорая», и, хотя Жаннет успела натянуть на своего борова штаны, бывалому парамедику хватило одного взгляда, чтобы проникнуть в суть сюжета. Говоря с Жаннет, он то и дело косился на меня. Невзирая на крики сушеной воблы, которая требовала, чтобы я оделась и убралась вон из комнаты, я продолжала сидеть на кровати, прижавшись спиной к стене и грудью – к простынке, моей единственной защите со стороны фронта.

– Похоже на обширный инфаркт, – сказал парамедик. – Остановка сердца. Мы отвезем его в реанимацию, но вам следует приготовиться к самому худшему.

Жаннет взвыла.

– Девочку мы тоже заберем, – дождавшись паузы в вое, продолжил парамедик. – У нее явные признаки шока. Думаю, помимо полиции, придется подключить социальные службы. Это ведь ваша дочь?

– Дочь?! – с ненавистью повторила Жаннет, заливаясь слезами. – Какая она мне дочь?! Развратная тварь! Убийца! Это она его убила! Она! Так и запишите!..

– Запишем, обязательно запишем…

Парамедик подошел и слегка потряс меня за плечо.

– Поедешь с нами, дочка. Было бы хорошо, если бы ты оделась. Ты меня слышишь?

Я взглянула на него и хотела сказать: «Слышу», но не смогла. Это очень странное ощущение, когда у тебя вдруг перестает ворочаться язык. Да что там язык – даже рот. Рот попросту отказывается открываться для слов. Открывается для дыхания, для еды, для плевка – но только не для слов. Удивительная вещь.

Парамедик удовлетворенно кивнул: похоже, моя реакция – вернее, отсутствие таковой – блестяще подтвердила его первоначальный диагноз. Нам пришлось ждать приезда второй «скорой», потому что вынести и погрузить тушу фалафельщика силами одной не представлялось возможным. Перед тем как сесть в машину, Жаннет сказала, что должна запереть дом, и предложила всем выметаться, включая меня.

– Не позволите ей хотя бы одеться? – без особой надежды в голосе спросил парамедик.

– В тюрьме оденут! – огрызнулась вобла. – Вон! Все вон!

Больше я ее не видела. Фалафельщик Цвика и в самом деле отдал концы. В больнице меня сдали с рук на руки тетушке из социальной службы, которая долго, участливо и абсолютно безуспешно пыталась добиться от меня хотя бы звука. Затем к ней подключилась симпатичная девушка в полицейской форме – с тем же результатом. В квартале Джесси Каган не говорят с ментами, но мое упорное молчание было совсем иной природы. Я ведь и сама не могла добиться от себя ни звука.

Наверно, это и называется шоком. Как-никак, я убила человека. Не борова, не хряка, не животное, не чудовище – человека, хотя он и поступал со мной в точности как мерзкий чудовищный хряк. Да, в графе «причина смерти» записали «обширный инфаркт», или «ишемическая болезнь сердца», или еще какую-нибудь мудреную медицинскую фразу, но это ничуть не меняло того факта, что, не пни я его по фалафелям, он еще жил бы и жил. Получалось, что я – убийца. Пусть невольная, пусть в пределах самообороны, но – убийца. Я, Батшева Зоар, начавшая жить лишь в тринадцать лет, не нашла ничего лучшего, чем отметить начало своей жизни убийством. Наверно, это и в самом деле заслуживает шока.

Способность говорить вернулась ко мне примерно полгода спустя в приюте для малолетних жертв домашнего насилия. Обязанности заведующей, воспитательницы, няни и утешительницы исполняла там одна-единственная женщина с сильным американским акцентом и символическим для меня именем Джессика. Во время нашей первой встречи, не получив ответа ни на один из заданных вопросов, она понимающе кивнула.

– Молчишь? Ну, молчи, не страшно. Тут многие начинают с молчания… – она указала на высящиеся вдоль стен стеллажи. – Попробуй общаться с ними. Книги – самые разговорчивые друзья в мире, и главное, никого не обижают.

Я попробовала, и мне понравилось. Собственно, особого выбора там не было: Джессика принципиально обходилась без телевизоров и прочих мерцающих поверхностей, включая компьютерные мониторы и экранчики смартфонов. За два с небольшим приютских года я проглотила почти всю тамошнюю библиотеку. Книжки мало-помалу вернули меня и к речи, и к жизни.

Шломин, одна из моих ровесниц, попала в приют из Нетании – так она сказала, когда мы знакомились. Шломин Царфати из Нетании и Батшева Зоар из-под Ашдода. Потом, когда мы подружились по-настоящему, выяснилось, что она из квартала Джесси Каган. Узнав об этом, я расхохоталась.

– Чего ржешь? – обиделась Шломин. – Не все, кто из Джесси-факинг-Каган, шлюхи…

– …и наркоманки, – дополнила я сквозь смех. – Взять хоть меня. Ну что вылупилась? Я тоже из Джей-Эф-Кей, будь он здоров…

Так мы нашли друг дружку, две джей-эф-кейки – в приюте для малолетних жертв насилия, где же еще. Шломин была старше меня на два месяца. Когда ей исполнилось пятнадцать, мы поехали на вечеринку в честь ее дня рождения. Праздновали в большой квартире ее старшего брата, в том же квартале Джесси Каган. Брата звали Мени. Под конец вечера он взял меня под локоток и сказал, что хочет кое-с-кем познакомить. Тут бы мне вспомнить фалафельщика, но я была уже порядком обкурена и пошла. Мени завел меня в спальню и без лишних разговоров толкнул на кровать.

– Ты что?

– А то тебе непонятно, – сказал он, деловито залезая мне под юбку. – Лежи спокойно, а то придушу.

– Я не хочу! – сообщила я.

Мени засмеялся.

– Все телки хотят. Просто не все они об этом знают. Кроме того, ты мне нравишься. Я не шучу.

И я подумала: «Почему бы и нет? Он все равно сильнее и уже стягивает с меня трусы. Парень симпатичный, хотя, говорят, бандит. Ну и что? Мои дядья тоже дилеры. Это ведь Джесси-факинг-Каган…»

В общем, несмотря на то что я не стала кричать и сопротивляться, такие вещи называются изнасилованием. В приюте нас учили сразу заявлять о подобном в полицию. Но, во-первых, в Джесси Каган не говорят с ментами, а, во-вторых, Мени действительно не шутил – и про «придушу», и про «нравишься». Мы стали встречаться, а через три месяца я и вовсе переехала к нему жить.

Квартал Джесси Каган – не какая-то там река, в которую нельзя войти дважды. Круг замкнулся, когда я обнаружила, что беременна. Моя сучка-мамаша родила меня в шестнадцать лет, а теперь вот и я шла тем же фарватером. И хотя, в отличие от сучки, я точно знала, кто меня обрюхатил, это было слабым утешением. Отец из Мени получился, мягко говоря, хреновый. К моменту нашей встречи он отсидел уже два коротких срока. В Джей-Эф-Кей большинство парней разгуливают с ножичками, но далеко не все вытаскивают их, чтобы пустить в ход. Мени славился в этом отношении особенной безбашенностью. Он предпочитал работать опасной бритвой и сразу предупредил, чтобы я не вздумала выпендриваться:

– На первый раз порежу морду, на второй – глотку, так что третьего не будет.

И, судя по тому, что я о нем слышала, Мени Царфати не разбрасывался пустыми угрозами. Он заправлял бригадой, которая охраняла территорию квартала от вторжения конкурентов: арабских кузенов из Яффо и братьев-евреев из Бат-Яма. Поговаривали, что именно Мени зарезал своего отца, Царфати-старшего, – того самого, из-за которого оказалась в приюте моя подружка Шломин. Он сидел на кокаине, но старался не злоупотреблять, чтобы не разочаровывать боссов. Поэтому наша совместная жизнь металась, как шарик в компьютерной игре, от ломки к обдолбанности и обратно.

Думаю, я бы тоже подсела, если бы не малыш. Я сохранила его – сначала в животе, а потом на руках – только из-за смертельной обиды на свою собственную мать, только потому что не хотела походить на нее, повторять ее подлость. Мени потребовал назвать малыша Ариэлем, Ариком – в честь своего покойного отца.

– Того, которого ты зарыл под дюной? – саркастически поинтересовалась я, хотя в принципе не возражала против имени.

У этого бандита хотя бы был отец – в отличие от меня, моей матери и, видимо, моей бабки. А уж зарезал он этого отца или нет – дело десятое… Я имела в виду только это, не более того, но Мени ответил мне взглядом, от которого душа уходила в пятки у самых отвязных отморозков.

– Вот что, Батшева, – сказал он с расстановкой. – Во-первых, Тора приказывает чтить своего родителя, даже если его пришлось положить под дюну за то, что трахал свою малолетнюю дочь. Во-вторых, ты знаешь обо мне слишком много. Слышала ли ты, что случается с теми, кто знает обо мне слишком много?

– О чем ты, мамми? – я постаралась усмехнуться как можно беспечнее. – Разве я тебе не жена и не мать твоего сына? Разве я не родилась в квартале Джесси Каган?

Разговор происходил в преддверии ломки, когда Менахем Царфати был склонен подозревать всех и вся. Некоторое время спустя его арестовали. Следствие вели с широким охватом, давили на свидетелей, изобретали всевозможные ментовские трюки, сулили золотые горы потенциальным доносчикам и вроде бы даже нашли кого-то. Мени ушел в полную несознанку, молчал, как рыба, и эта стратегия оправдалась. Единственный дурачок, согласившийся свидетельствовать, не дожил до суда. Бедняга прятался в Мексике, но его достали и там. В итоге прокурорам пришлось ограничиться мелочевкой: Мени сел на три года, хотя мог бы получить с полдюжины пожизненных.

Когда наконец разрешили свидания, я поспешила к нему. Он уделил мне полминуты: ровно столько, чтобы сказать, что лично займется мною по выходу из тюрьмы. Не знаю почему, но Мени был уверен, что это я сдала его ментам. За время следствия его паранойя выросла десятикратно.

– Я мог бы поручить другим, – сказал он, прожигая меня «тем самым» взглядом, – но такие вещи мужчина должен делать своими руками. Жди, сучка.

– Мени, – пролепетала я, обмирая от ужаса, – ты ошибаешься, Мени. Я ни в чем…

Но он уже отвернулся от меня к тюремщику, сигнализируя, что хочет вернуться в камеру. Следующие два года я провела в напряженной подготовке к предстоящему возвращению отца моего ребенка. Денег катастрофически не хватало. Мне платили пособие, кое-что подкидывала тетя Мали, время от времени подворачивалась подработка в приюте; остальное приходилось добывать уборкой чужих квартир и мытьем лестниц в подъездах добропорядочных кварталов. Жила я по-прежнему в Мениной квартире, но заранее присмотрела себе убежище в одном из ветхих домов Южного Тель-Авива, где ютились лишь суданские нелегалы и те, кому совсем некуда податься.

На что я надеялась? Наивно ожидать, что получится надолго спрятаться от того, кто с легкостью нашел сбежавшего штинкера в Мексике, за горами и морями. Но я и не планировала скрываться слишком долго. Мне хотелось продержаться хотя бы три-четыре недели, пока Царфати не подобреет на свободе, набив нос кокаином и отойдя от застарелой тюремной злобы. Тогда, возможно, у меня появится шанс уговорить его не вынимать из кармана смертоносную бритву.

И вот, в один прекрасный октябрьский вечер, забрав Арика из детского сада, я вернулась домой аккурат к телефонному звонку. На другом конце провода был смутно знакомый мужской голос.

– Госпожа Батшева Царфати?

– Да.

– Добрый вечер. Это из полиции. Старший инспектор Шкеди.

Ну да, Шкеди, вспомнила я. Он допрашивал меня два года назад.

– Что вам от меня надо?

Он вздохнул.

– Вообще-то вы могли бы и повежливей. Я ведь со всей душой…

– Вы со всей душой посадили моего мужа, оставив меня одну с ребенком! – зло выпалила я. – Говорите, что надо, или я отключаюсь.

– О! – подхватил инспектор. – Я ведь звоню именно в связи с ним. Не с ребенком – с мужем. Мени Царфати выходит через неделю. Если, конечно, вы не опротестуете решение комиссии…

Пол поплыл у меня под ногами. Через неделю… всего через неделю…

– Алло! – проговорил Шкеди. – Вы еще со мной или уже в обмороке? Пожалуйста, примите мой совет, госпожа Батшева. На вашем месте я бы опротестовал…

Я повесила трубку, не дожидаясь конца фразы. Идиот! О каком протесте он говорит? Протест, может, и задержит выход Мени на полгода или год, но уже точно лишит меня последнего шанса уцелеть. Я уложила Арика спать и долго сидела на кухне, свесив голову и опустив руки. Беда, сколько к ней ни готовься, всегда приходит внезапно. На следующее утро мы с малышом переехали в убежище, где намеревались прятаться от нашего любящего папочки. Эта девятиметровая комнатушка с отдельным входом была выгорожена хозяевами из поделенной натрое малогабаритной квартиры. В двух других частях проживало то ли двадцать, то ли сто двадцать суданцев и эритрейцев.

Две недели спустя мне уже хотелось, чтобы Мени нашел нас поскорее. Заплесневелые стены нашего жилища сквозили щелями, почерневший потолок грозил обрушиться, по ночам дуло, а нелегалы за перегородкой непрерывно выясняли отношения на неизвестном мне языке. Я выходила только за продуктами, а Арика и вовсе не выпускала. Но как долго можно продержать без движения непоседливого четырехлетку? В какой-то момент мне стало настолько тоскливо, что я, нарушив все правила безопасности, позвонила тете Мали.

– Батшевуш! – радостно закричала она. – Куда ты пропала, тебя весь мир ищет! Почему твой мобильник отключен? И что это за номер?

– Я звоню из автомата.

– Еще есть автоматы? – удивилась тетя Мали. – Слушай, девочка, ты должна меня навестить. Это срочно. Завтра вечером. Приезжай вместе с Ариком.

– Я не могу, тетя Мали…

Мали вздохнула и вдруг, отбросив радостный тон, переключилась на режим жалобы:

– Девочка, ты должна. Я очень больна…

– Что случилось? – испугалась я.

– Я очень больна, – повторила она. – Завтра у нас последняя возможность увидеться, потому что на следующее утро меня увозят.

– Увозят? Куда?

– В другую больницу, на операцию. Приезжай завтра, вечером. И дай три длинных звонка, потому что мы не всех впускаем. Знаешь ли, такая болезнь…

Она вздохнула еще безнадежней.

– Да что за болезнь, тетя Мали?

– Вот приезжай, сама и увидишь! – решительно оборвала тетка. – Пока!..

Я вернулась к малышу, проклиная себя за то, что вообще подошла к телефонному автомату. Вот уж поистине: стоит всего на полшага отойти от хорошо продуманного плана – и тебя тут же утягивает в опасную неизвестность. Болезнь? Какая такая болезнь? Уж не специально ли она придумала эту историю, чтобы заманить меня к себе? Но зачем? Мали мне не враг – напротив, единственный близкий человек, одна на всем белом свете. Если она настаивает, да еще и по такой причине, могу ли я отказать?

Поселок, где жила тетя Мали, находился недалеко от Нетании, в стороне от мест обитания Мени Царфати и его бандитов, так что при определенном везении поездка туда могла сойти мне с рук. Но вполне могла и не сойти: если Мени ищет меня всерьез, то за домом тетки наверняка наблюдают… Конечно, разумнее всего было бы оставаться в убежище, но тоска одолела меня настолько, что я решила: будь что будет. Найдет так найдет. Убьет так убьет. Сидеть взаперти еще хуже. Арик, узнав, что мы едем к тете Мали, запрыгал от радости: он любил играть с ее младшим сыном, своим сверстником. Вид счастливого малыша окончательно развеял мои сомнения.

На всякий случай я составила маршрут в обход Центрального автовокзала. Лишняя пересадка удлинила дорогу и утомила мальчика; когда мы подходили к Малиному дому, Арик уже канючил не на шутку. Я позвонила трижды, как просила хозяйка. Ждать пришлось дольше обычного; затем послышался слабый голос:

– Кто там?

– Это мы, тетя Мали. Батшева с Ариком.

– Минутку, Батшевуш…

«Минутка» длилась так долго, что я начала сердиться. Стою тут, как дура, с капризничающим малышом на руках… Наконец щелкнул замок, и дверь приоткрылась; в щели виднелось скорбное лицо моей облаченной в халат тети Мали. Господи, да она и в самом деле больна!.. Я вошла в темную гостиную, опустила Арика на пол и с превеликим облегчением распрямила затекшую спину. И тут вспыхнул свет – так неожиданно, что Арик вскрикнул и прижался к моей ноге. И сразу же нас оглушил хор дюжины голосов:

– С днем рождения!

Я попятилась к двери и наткнулась на Мали; пока мы топтались у входа, она сбросила домашний халат, под которым оказалось праздничное платье. Моя красивая тетя улыбалась во весь ярко накрашенный рот и ничуть не походила на серьезно больную.

– С днем рождения, Батшевуш!.. Рои, где ты? Рои! Смотри, кто к тебе пришел! Это ведь Арик!

Рои, ее младший сын, уже бежал к нам, не дожидаясь повторного приглашения. Лишь в этот момент до меня дошло: сегодня пятое ноября, мой день рождения. Двадцать лет. Мне двадцать лет. Слезы хлынули, прежде чем я успела нажать на тормоза. Оставалось лишь закрыть лицо руками и заставить себя всхлипывать не слишком громко. Мали, обняв за плечи и бормоча что-то успокоительное, отвела меня в ванную. Вот уж сюрприз так сюрприз…

Приведя в порядок мою распухшую от слез физиономию, мы вернулись к гостям, и я смогла в полной мере оценить предусмотрительность тети. Среди приглашенных не было никого, кто мог бы выдать меня – намеренно или случайно: ни бабушки, ни дядьев, ни тем более Мениных родственников, включая Шломин. Квартал Джесси Каган остался на этом празднике без представителей. Что, конечно, имело и оборотную сторону: я знала здесь только Мали и ее семью. Остальной кворум моя заботливая тетя набрала с бору по сосенке из соседей, а также из друзей и сослуживцев мужа.

Среди последних выделялся невысокого роста крепыш по имени Мики Шварц – не столько своей непримечательной внешностью, сколько дорогим костюмом и галстуком, что выглядело необычно для наших мест, где даже на свадьбы и официальные приемы норовят прийти в мятых джинсах и футболке с растянутым воротом. Знакомя нас, Мали сказала, что он вместе с ее благоверным отслужил срочную в бригаде «Голани».

– «Голани»? – удивилась я.

Мики поднял брови. На вид ему было лет сорок; короткая стрижка, квадратное лицо, круглые живые глаза и узкогубый щелеобразный рот, делающий его обладателя похожим на говорящего робота из мультфильма.

– Что в этом странного?

Я пожала плечами:

– Всякий знает, что голанчики те еще охламоны. Какая репутация, такая и одежка. А вы одеты, как будто вчера прилетели из Бостона…

– Одно другому не мешает, – рассмеялся Мики. – И кстати, я действительно здесь прямиком из аэропорта. Зэвик позвонил как раз, когда я проходил паспортный контроль. Приезжай, говорит, на вечеринку. Надо порадовать день-рожденным сюрпризом одну неимоверную красавицу. А я страсть как люблю радовать людей, особенно женщин, и особенно таких красивых…

Мы разговорились, болтали о пустяках. Я налегала на вино; пилось хорошо, вкусно и весело. Мики много смеялся, шутил, я ему явно нравилась. Из собравшихся в гостиной незнакомцев, гостей моего двадцатилетия, мне было легче всего именно с ним. В его располагающем с первого взгляда облике чувствовалось что-то уютное, домашнее – по-видимому, от доброжелательного тепла круглых, немного наивных глаз – и одновременно что-то очень надежное, солидное, основательное – уж не от костюма ли и галстука? Я успела позабыть, когда в последний раз кокетничала с мужчиной… – да и кокетничала ли когда-нибудь? Вряд ли в квартале Джей-Эф-Кей существовал безумец, который бы осмелился подбивать клинья к подруге Мени Царфати…

– Что вы делали в Бостоне?

В круглых глазах мелькнула тень – мелькнула и тут же исчезла, растворившись в тепле карего взгляда.

– Почему ты решила, что я был в Бостоне?

– Костюм… галстук… – напомнила я.

– Ах да, – улыбнулся Мики. – Нет, я прилетел из Эл-Эй. Бизнес, Батшева. Я бизнесмен, отсюда и костюм. В Америке с этим строго.

– Бизнес? И чем же ты занимаешься? Биржа? Алмазы? Автоматы Калашникова?..

Рядом с ним и после нескольких бокалов я в самом деле расслабилась и почти забыла о своих безвыходных бедах. Мне хотелось поддевать его шутками и хохотать над ответными добродушными уколами. Он был своим в доску парнем, этот вдвое старший меня мужчина. Вдвое, втрое – какая на фиг разница? Со мной никогда не флиртовали ровесники. Со мной вообще никто никогда не флиртовал. Моему первому насильнику было под шестьдесят, второму – за тридцать.

– Если ты услышишь, кто я, то не поверишь, – с внезапной серьезностью отвечал Мики. – Люди обычно не верят, и это можно понять.

– А ты попробуй, – поддразнила его я. – Погоди, один момент… вот хлебну для храбрости…

Я сделала большой глоток и воззрилась на своего собеседника.

– Давай говори, я готова!

– Я работаю Богом, – сказал он и замолчал, выжидательно глядя в мои уже изрядно залитые вином глаза.

Я прыснула. Парень определенно умел пошутить. Не помню, чтобы мне было так интересно и забавно с кем-нибудь еще.

– Хорошо, что не чертом!

Мики помотал головой:

– Черта не существует, Батшева, заруби это себе на носу. Есть только Бог… Ну, что ты смеешься, глупышка? Я ж предупреждал: не поверишь.

– Ладно, – отмахнулась я. – Не хочешь – не говори. Хотя вряд ли я могу помешать тебе конкуренцией, чем бы ты там ни занимался. Мне в ближайшее время светит только один бизнес: продовольственный. Вот-вот начну кормить червей…

Эта – моя собственная – шутка показалась мне особенно смешной. Я давно заметила, что самые забавные остроты, как правило, недалеки от реальности. Остроты, острые, как бритва Мени Царфати.

– Извини, что лезу не в свое дело, но, по-моему, твой последний стакан был лишним, – сказал Мики. – Кстати, гости уже разошлись, только мы с тобой и остались. Если хочешь, я отвезу тебя домой.

С некоторым трудом установив голову в нужное положение, я обозрела окрестности. В гостиной и впрямь наблюдалась образцовая тишь да гладь. Мали и ее подруги успели даже убрать со стола… хотя долго ли убирать одноразовую посуду…

– Одноразовая посуда, Мики, замечательно удобная вещь, – доверительно сообщила я. – Берешь одноразовую скатерть за четыре угла и – р-р-раз! – стол чист! Хотела бы я, чтобы так же сделали и с моей поганой жизнью. Вот ты Бог, ты, наверно, можешь, а? Возьми мою поганую жизнь за четыре угла…

Незаметно подошедшая Мали тронула меня за плечо.

– Батшевуш, милая… Я уложила Арика. Они с Рои обрадовались, что будут спать вместе. Перемигивались, дурачки, хотели всю ночь бедокурить и оба заснули, едва коснувшись подушки. Такие смешные. Тебе тоже пора, нет? Я постелю тебе здесь, в салоне.

Мики поднялся со стула и церемонно поклонился хозяйке.

– Спасибо, Мали. Вечеринка была прекрасной. У тебя замечательная племянница… – он повернулся ко мне. – Батшева, еще раз с днем рождения.

«Сейчас уйдет, – поняла я. – Сейчас он уйдет, и все кончится. Кончится день рождения. Кончится праздник. Не будет ни шуточек, ни костюма, ни галстука. Останется только Мени Царфати, его чертова бритва и Джесси-факинг-Каган…»

– Стой, – сказала я вслух. – Стой, Мики. Ты вроде бы грозился отвезти меня домой?

– Брось, Батшева! – вмешалась Мали. – Тебе лучше остаться здесь. Я постелю…

– Мне лучше уехать, – перебила ее я. – Я уже большая девочка, тетя Мали. Не забывай: в нашей семье беременеют в пятнадцать лет и сразу от семи отцов. Или от семидесяти семи… Если не возражаешь, Арик побудет у тебя денек-другой. Здесь ему будет лучше, чем в моем дворце. Мики?

Он подхватил меня под руку и помог встать. Совместными усилиями мы пересекли гостиную и вышли на улицу. Мали беспомощно смотрела нам вслед. Вот будет номер, если Менины солдаты действительно наблюдают за домом. Вот будет номер, если из какой-нибудь машины сейчас вылезет мой муженек собственной персоной. Вот будет номер, если бедному Мики придется расплачиваться за мои грехи…

– Моя тачка на соседней улице, – сказал Мики. – Дойдешь со мной или подождешь здесь?

– Дойду, – твердо ответила я, вцепившись в его надежную руку. – Если надо будет, доползу. Я не останусь здесь одна, Мики. Я лучше сдохну, чем останусь одна в этом чертовом месте. Хотя ты и утверждаешь, что черта нет.

Так – на четырех ногах, две из которых то и дело подкашивались, мы добрались до переулка и двинулись вдоль строя демократических «юндаев», «мазд» и пикапов, характерных для здешнего служилого и рабочего люда. Внезапно блеснувшая справа кошачья морда спортивного «ягуара» выглядела в этом ряду столь же неуместной, сколь и дорогой костюм моего провожатого в компании джинсов и футболок. Поэтому я почти не удивилась, когда выяснилось, что это и есть «тачка», о которой говорил Мики. Он распахнул дверь и со всей осторожностью помог мне всунуться на кожаное сиденье. Меня вдруг потянуло на слезы.

– Мики…

– Да, милая?

– Мне жалко твою машину… – всхлипнула я. – Что будет, если я заблюю тебе этот космический корабль?

– Куплю новый, – проговорил он, уверенно выворачивая руль. – Слушай, ты не против, если я буду звать тебя Бетти? А то Батшева слишком…

– …многоотцово… – подсказала я.

Мики рассмеялся.

– Слишком архаично и годится только для местного употребления. Зато Бетти везде как родная. И в Европе, и в Штатах.

– Эк ты куда хватил… – хмыкнула я. – Штаты… Ты, может, не поверишь, но мне никогда не приходилось бывать северней Нетании и западней Тель-Авива. Не подумай только, что я предпочитаю юг или восток. С Индией и Китаем мои дороги тоже не пересекались. У меня и паспорта-то нет. Ну какая из меня Бетти?

– Теперь все пойдет по-другому!

Это было что-то новое – как костюм, как «ягуар», как флирт. Мне часто угрожали, но никогда еще ничего не обещали. Меня брали просто так, без обещаний и объяснений. И даже если я ни на секунду не верила в это веселое «по-другому», в самом факте Микиного обещания была несомненная новизна, пусть и не подтвержденная какой-либо надеждой. Когда тебе вот-вот, не сегодня, так завтра, порежут на лохмотья обе щеки, а то и вовсе закопают под дюной, отчего бы не насладиться напоследок красивой иллюзией и поездкой в космическом корабле?

Машина вырулила на автостраду и понеслась в сторону Тель-Авива. Мики ткнул пальцем в кнопку, и заиграла музыка. «Адон олам». Господин мира.

«Адон олам… – пел скромный ашкеназский мужской голос, – царил всегда… во тьме времен, до света дней…»

– А, так ты же у нас Бог… – вспомнила я. – Царишь всегда. Смотри, чего доброго, я поверю и попрошу чего-нибудь.

Мики рассмеялся.

– Проси, чего хочешь, Бетти. Бог слушает. Правда, лично я, в отличие от Него, не всесилен. Я – как бы это объяснить – работаю Богом на ограниченном кусочке мира.

– Ну вот, начинаются отговорки…

– Но песня и впрямь хорошая… – он прибавил звук. – Послушай. Узи Хитман. Люблю этого певца. Он мне особенно близок…

«…и Он один, и нет други-их…» – тянул особенно близкий певец.

Я скептически покачала головой:

– Слабоват голосок… Ашкеназы не поют, а мучаются. То ли дело Зоар. Знаешь Зоара? Он мне особенно близок. Как наркоман и насильник…

Мы проехали Глилот и теперь неслись по пустынному в этот час Аялонскому шоссе. Хитман запел что-то другое, и Мики резко убавил звук. Хочет сказать что-то важное, поняла я. Мужчины имеют обыкновение драматизировать такие моменты.

– Слушай, Бетти, – сказал Мики после небольшой, но внушительной паузы. – Зэвик обрисовал мне твою проблему. Не знаю, где ты прячешься от своего бандита, но, если он тебя ищет, резонно время от времени менять убежище.

– Поднимайся на следующем выезде, – сказала я.

Если этот парень на «ягуаре» думал, что я затаю дыхание и вся обращусь в слух, то ошибался. Что такого он может мне сообщить, чего бы я не знала? Что хочет меня трахнуть? Подумаешь, новость…

Мики кашлянул, привлекая мое внимание.

– В общем, я предлагаю тебе переехать. Конкретно ко мне. У меня большой дом. Будет удобно. И не подумай, что я… гм… имею на тебя виды.

– А вот это уже обидно, – сказала я. – Тут направо.

Он смутился и немного утратил свою божественную самоуверенность.

– Не подумай только… ты мне очень нравишься.

– Подумай… не подумай… – ухмыльнулась я. – Все в порядке, Мики. Честно говоря, я так напилась, что мне думается с трудом. И не думается тоже. Останови вон у того фонаря. Вот мы и приехали. Спасибо, что подвез.

– Ты хочешь сказать, что живешь здесь? – изумленно проговорил он.

Вид, открывающийся через лобовое стекло «ягуара», и в самом деле оставлял желать много лучшего. Меж переполненных мусорных баков взад-вперед прогуливались группами по трое – по четверо темные во всех смыслах личности в цветастых блузах и шароварах. Почти каждый сжимал в одной руке бутылку, из которой то и дело отхлебывал, а другой отмахивался от затейливо раздетых проституток обоих полов, которые наперебой приглашали в свои переливающиеся огоньками гирлянд полуподвальные заведения.

Более дешевые работницы ртом призывно махали из-за баков, из тупиков и из редких сгустков тени, то есть отовсюду, где можно в относительной приватности опуститься на колени перед расстегнутыми штанами клиента. Их сутенеры, развалясь на пластиковых стульях, зорко следили за уровнем эффективности торгового процесса и изредка подзывали подопечных, чтобы взбодрить их парой звонких пощечин. Из заваленных всевозможным хламом эритрейских и суданских лавчонок звучала заунывная музыка. Шустрые черные подростки сновали из конца в конец улицы с пакетиками ганжи, гашиша и синтетической дряни неизвестного происхождения. Тут и там вспыхивали пьяные драки – обычно быстро прекращаемые во имя продолжения коммерции.

Прибытие нашего серебристого космического корабля произвело на моих соседей впечатление, схожее, видимо, лишь с гипотетическим приземлением настоящей летающей тарелки. Уверена, что они куда меньше удивились бы появлению живого ягуара. Улица замерла, и челюсти отвисли буквально у всех – даже у тех, кто открывал здесь рот лишь по производственной необходимости.

– Да, Мики, тут я и живу, – как можно спокойней проговорила я и отстегнула ремень.

– Стой, – решительно скомандовал он. – Даже если тебе удалось выжить здесь с ребенком несколько дней…

– Почти три недели, – поправила я. – Ничего страшного. В общем…

– Заткнись! – перебил Мики. – Ты понимаешь, что теперь, когда они увидели тебя в этой тачке, вам тут точно не выжить? Подумай, дурочка, пораскинь мозгами. Вас загребут для выкупа уже завтра, если не сегодня…

Я не нашлась что ответить. Видимо, он был прав. Вот ведь пьяная дура! Не могла выйти раньше и пройтись пешком. Хотя одинокой белой девушке, да еще и под мухой, не очень-то хорошо гулять тут пешком в такое время. В два счета затащат в какую-нибудь нору и… бр-р-р… Что же теперь делать?

– Вот что, Бетти, – теперь Мики говорил тоном, не терпящим возражений. – Согласна ты или нет, мы уедем отсюда вместе. Прямо сейчас. Подозреваю, что в твоем убежище не слишком много ценностей, за которыми непременно нужно вернуться.

– У меня там вещи… одежда…

– Да и хрен с ней, с твоей одеждой! – прорычал он, впервые за время нашего знакомства потеряв терпение. – Куплю тебе новую!

«О, еще одно обещание, – мысленно отметила я. – Сегодня точно какой-то особенный день…»

На меня вдруг навалилась жуткая усталость. Наверно, нужно было возразить, выйти из машины, гордо хлопнуть дверцей и, пройдя сквозь строй остолбеневших судано-эритрейских нелегалов, подняться в свою конуру. Подняться в конуру, упасть на койку и просто ждать, когда придут те, которые берут без обещаний – берут твое тело, твою душу, твое лицо, твою жизнь. Каждый должен отвечать за себя, стараясь при этом не впутывать других, никак не повинных в твоих дурацких неразрешимых проблемах. Но мне ужасно не хотелось покидать кожаное кресло космического корабля. Улететь в космос – это куда приятней, чем пятиться от руки с зажатой в ней бритвой.

– Мики, – сказала я, – ты хороший человек, но понятия не имеешь, во что ввязываешься. Парни из Джесси-факинг-Каган не прощают, когда кто-то лезет на их территорию. А я – как раз их территория.

– Ничего, как-нибудь переживу… – буркнул он и нажал на газ.

Серебристый «ягуар» плавно рванулся вперед. Мои теперь уже бывшие соседи в цветастых штанах бросились врассыпную, отскакивая от грозной пасти хищника – точь-в-точь как их бесштанные родственники в африканской саванне.

2

На следующее утро я проснулась с гудящей и тяжелой, как радиогиря, башкой. Поднять ее с подушки не представлялось возможным, поэтому мне оставалось лишь воспользоваться сохранившейся подвижностью век и зрачков. Неимоверным усилием воли приподняв первые и подвигав вторыми, я обнаружила, что лежу на кровати – одна и в том же платье, которое было на мне вчера. Мой благодетель… как же его?.. – ах да, Мики… Мой благодетель Мики снял с меня туфли, а все остальное вроде бы оставил нетронутым, включая девичью честь. Что слегка тревожило, ибо оставляло открытым вопрос – на хрена я ему тогда понадобилась.

На самом деле, открытых вопросов хватало и без этого. Например, что это за место? Поднапрягшись, я вспомнила, что отрубилась где-то на выезде из Тель-Авива во втором часу ночи. С того момента, судя по показаниям будильника, прошло без малого одиннадцать часов – если, конечно, подследственный не врет. Значит, за это время меня могли доставить куда угодно – хоть на Луну. Впрочем, нет, до Луны далековато; кроме того, там не водятся ягуары. А где они водятся? В Африке?.. В Америке?.. В Лондоне. Ягуары водятся в Лондоне. Теперь вспомнить бы, где водится Лондон…

Собравшись с духом, я скатила радиогирю с подушки и, взяв ее, то есть себя, в руки, сначала села на кровати, а затем и встала, вцепившись для верности в спинку дружелюбно подвернувшегося стула. Думаю, весь процесс превращения обезьяны в человека потребовал меньших усилий. Если уж совсем начистоту, обезьянам вряд ли стоило так стараться – результат вышел так себе. Кто-то, вон, решил остановиться на стадии ягуара, и получилось совсем неплохо…

Передавая себя как эстафетную палочку, вернее, как эстафетное бревно, от спинки стула к спинке кровати и далее – к стене, шкафу, еще одному стулу и, наконец, столику, я добрела до окна и раздвинула жалюзи. Как выяснилось, Лондон водился в пустыне! Снаружи на меня смотрело залитое солнцем светло-бежевое пространство с редкими островками серых от пыли кустов и уходящей за горизонт лентой шоссе. Слева и справа виднелась линия внушительных вилл с зелеными лужайками, голубыми пятнами частных бассейнов и увитыми виноградной лозой изгородями. От пустыни их отделял столь же внушительный пятиметровый забор – по-видимому, чтоб ягуары не разбежались: бетонные столбы, видеокамеры, колючка в два ряда и грунтовка для патрульных джипов.

Насмотревшись из окна, я обнаружила на столе записку. Мой благодетель сообщал, что уехал по делам и вернется к вечеру. Пока же мне предлагается чувствовать себя как дома: халат в ванной, жратва в холодильнике, ключ висит у входной двери.

«Поселок называется Офер, – писал Мики в заключение, – это недалеко от Беер-Шевы. Захочешь погулять – могут спросить, кто ты и что тут делаешь. Отвечай, что ты моя жена, а зовут тебя Бетти Шварц».

В ванной и в самом деле нашелся халат, а также полотенца и прочие детали, необходимые для окончательной эволюции похмельной обезьяны в мало-мальски приличную женщину. Одежду я сунула в стиральную машину, а в халате особо не выйдешь, поэтому пришлось занять себя кухней. Мики приехал, когда уже стемнело. Мы поужинали и легли в постель – не потому, что он настаивал, а потому, что мне самой хотелось внести хоть какое-то объяснение своему пребыванию здесь. Он был нежен и предупредителен – как раз то, что нужно. Иногда ты знать не знаешь, что тебе чего-то не хватает, а потом вдруг получаешь и думаешь: как я вообще без этого жила? Вот и у меня с Мики вышла ровно такая история.

Не то чтобы я влюбилась… скорее нет, чем да. Никто не назвал бы его красавцем: неприметный мужчина среднего роста, среднего телосложения и средних лет. По возрасту он годился мне в отцы. Но он дал мне защиту, ласку, крышу над головой и все прочее, о чем я только могла подумать. Конечно, я изначально не предъявляла ему никаких запросов – да и какие могут быть запросы у двадцатилетней беженки из Джей-Эф-Кей, впервые изнасилованной в восемь лет и забеременевшей в пятнадцать от психованного уголовника, подстерегающего ее снаружи с бритвой в руке?

Вероятно, именно это его и привлекало: отсутствие запросов. Я не посылала его к джинну лампы просить для меня дворцы, бриллианты и царства. Я всего лишь надеялась, что он поможет выжить мне и малышу, и не собиралась упрекать, если откажется. Но Мики превзошел все мои ожидания. Наутро после нашей первой ночи мы поехали в Беер-Шеву и, пройдя по дорогим бутикам, подобрали мне новый гардероб. Хотя слово «подобрали» тут не очень подходит: подбирал он, и платил тоже он, а я только смущалась и качала головой, не в состоянии понять, какого черта.

Какого черта он во мне нашел? На хрена ему сдалась такая бедолага, как я – ломаная-переломанная жизнью, с четырехлетним довеском и целой бандой на хвосте? Для секса? Но для секса он, с его башлями, костюмами, виллой и «ягуаром», мог с легкостью найти сотню других девчонок, более умелых и привлекательных.

На четвертый день я сказала ему, что должна вернуться к Арику. Нет сомнений, что у Мали он как сыр в масле катается, но мальчику нужна мама. Мики пожал пле чами:

– Он будет жить здесь, с нами. Офер – прекрасное место, чтобы растить детей. Хорошая школа, кружки и полнейшая безопасность. Ты же видела – подростки гуляют до полуночи, и никто не беспокоится.

Так оно и было. В поселке жили сплошь богатые люди. Микин «ягуар» не казался здесь экзотическим зверем; редкостью в этой обители «мерсов», «порше» и «кадиллаков» были скорее «мазды» и «субары». Как и положено благородным аристократам, автомобили здесь не ночевали на улице: к каждой вилле примыкал гараж на две-три машины. Мики тоже держал вторую тачку, которая выглядела полной противоположностью первой: замызганный белый «шевроле». Близость бедуинского ворья компенсировалась усиленной охраной, так что беспокоиться действительно было не о чем. С одной загвоздкой: я не принадлежала к этому чудесному миру счастливого будущего.

– Мики, дорогой, – сказала я так мягко и ласково, как только могла. – Ты приютил меня здесь, накупил кучу дорогих шмоток, и мне очень хорошо с тобой в постели. Но ты зря называешь меня своей женой. Я не Бетти Шварц, Мики. Я – Батшева Царфати, урожденная Зоар, жена обдолбанного бандита, который уверен, что я сдала его ментам, и твердо намерен располосовать мое лицо опасной бритвой. Таковы факты, Мики. Если хочешь, вот мое удостоверение личности, взгляни…

Я вынула из сумочки документ. Мики молча взял пластиковую карточку и потянулся к стойке для кухонных ножей. Прежде чем я успела что-либо сообразить, он уже искромсал мое бедное удостоверение на несколько кусков.

– Что ты делаешь?!

– Тебе это не понадобится, Бетти, – сказал он. – Все твои прошлые документы относятся к прошлому.

– Ну ты даешь… – выдохнула я. – Теперь мне придется переться в контору восстанавливать…

– Не придется… – он выдвинул ящик стола и достал оттуда кожаный складень. – Если уж на то пошло… Я уже обо всем позаботился. Ознакомься.

В пахнущих дорогой кожей кармашках лежали документы на имя Бетти Шварц. Удостоверение личности, загранпаспорт, водительские права… кредитные карточки… членство в каких-то клубах… абонементы… И повсюду в нужных местах красовалась моя фотография. Я ошеломленно уставилась на Мики.

– Что это? Как это… – я подобрала одну из карточек. – Тут даже лицензия на ношение оружия… откуда это все взялось?

Он пожал плечами, явно довольный моим изумлением.

– Скажем так: у меня есть связи. Связи плюс деньги – это уравнение, в правую часть которого можно подставить все что угодно. Такая вот математика. Говорю тебе: ты теперь Бетти Шварц, и не спорь. Что тут удивительного? Люди сплошь и рядом меняют имена самым официальным образом. А что касается брака, то мы с тобой поженились два дня назад. Показать ктубу или так поверишь?

– А как же…

– Свадьба? Свадьбу я тебе обещаю по всем правилам: с гостями, платьем и фатой. Просто сейчас нам не стоит особенно шуметь. Ведь не стоит?

Я помотала головой:

– Не стоит. Но я не о свадьбе. Как же мой Арик?

– А что Арик? – удивился Мики. – Арик как был, так и остался – твой сын от первого брака. Я усыновлю его, если позволишь. Привезем его сюда, когда решится проблема с Мени Царфати.

– А она решится? Каким образом? Думаешь, они не доберутся до Офера?

Он снова пожал плечами:

– Я ж говорю: если слева есть связи плюс деньги, то справа можно подставить примерно все. Даже твоего Мени… Как-нибудь договоримся.

А еще через неделю Мики вернулся в середине дня и бросил на стол газету:

– Читай, Бетти. Кончилось твое заточение. Завтра утром едем за малышом.

Газета была раскрыта на разделе уголовной хроники. Заметка называлась «Война за передел территории» и описывала обострение конфликта между бандами Яффо и квартала Джесси Каган, спровоцированное таинственным исчезновением хорошо известного правоохранительным органам наркодилера Менахема Царфати.

«В полиции предвидели, что после выхода из тюрьмы Царфати займется борьбой за возвращение той части территории сбыта наркотиков, которая была утрачена бандой квартала за время его отсидки, – писал репортер. – Как видно, яффская группировка имела на этот счет собственное мнение и поспешила заранее ликвидировать опасного конкурента. Вряд ли полиции удастся когда-либо обнаружить тело пропавшего наркодилера – песочные дюны к западу от Ришона надежно хранят тайны подобных ликвидаций. В квартале Джесси Каган поклялись отомстить «яффским», которые, как стало известно нашему корреспонденту, решительно отрицают свою причастность к исчезновению Менахема. На сегодняшний день в перестрелках, связанных с конфликтом между преступными группировками, погибло не менее четырех человек и есть около дюжины раненых…»

Я подняла глаза на Мики.

– Ты хочешь сказать, что он мертв?

– Так написано в газете.

– Газета может врать…

– Тут ты права, – улыбнулся Мики. – Но я проверил по своим каналам в полиции. Царфати исчез через день после твоего приезда сюда, а потом в машине у кого-то из «яффских» нашли его бритву. Он ведь ходил с бритвой, твой Мени?

Меня передернуло при воспоминании о бритве моего бывшего.

– Так и есть, с бритвой.

– Ну вот… – Мики обнял меня и поцеловал. – Ты свободна, моя девочка. Начинается новая жизнь.

– Мики… – пробормотала я, уткнувшись носом в его шею.

– Да?

– Ты ведь не работаешь в полиции?

– С чего ты взяла? – рассмеялся он. – Из-за того, что у меня там каналы? У ребят из твоего квартала, как видишь, тоже. Иначе как бы они узнали про бритву и про «яффских»? Нет, Бетти, я совсем не мент.

– А кто же ты?

– Бизнесмен.

– Это может значить что угодно. Какими делами ты занимаешься? Чем торгуешь? С кем работаешь?

Он погладил меня по голове.

– Всему свое время, девочка. Всему свое время…

На следующий день мы забирали малыша. Мали сказала:

– Вижу, у тебя сладилось с Мики. Он хороший парень, держись за него. Грех говорить дурное о свежем покойнике, но я рада, что Мени исчез из твоей жизни… – она помолчала и добавила: – Шломин, его сестра, искала тебя, приезжала сюда, доставала нас по телефону чуть ли не каждый вечер. Думаю, лучше позвонить ей, а то ведь не успокоится.

Я набрала номер своей подруги по приюту.

– Мали?! – закричала она, едва сняв трубку. – Ты нашла Батшеву? Где она?

– Это Батшева, – ответила я. – Звоню с Малиного домашнего. Чего ты хотела?

На другом конце провода воцарилось молчание.

– Шломин? Ты еще здесь?

– Я-то здесь, а вот ты где? – мрачно проговорила Шломин. – Какая жена прячется от семьи в такой тяжелый момент? Неужели Мени был тебе настолько безразличен?

– Какая жена? – переспросила я. – Наверно, такая, которую муж пообещал зарезать. Ты ведь хорошо знала своего братца, Шломин. В первый раз он изнасиловал меня на твоем дне рождения.

Она опять замолчала, и мне пришлось подтолкнуть разговор.

– Шломин, ты хотела говорить – говори. Или давай распрощаемся, я тороплюсь.

– Ты уезжаешь? Куда?

– Не твое дело.

– Значит, домой тебя не ждать?

– Это больше не мой дом.

– Как ты можешь, как ты можешь… – моя подруга всхлипнула и сменила тон с требовательного на молящий: – Батшева, ты ведь мне ближе сестры. Неужели не скажешь, где он? Пожалуйста, подумай о нашей с Мени матери. Каково ей? Мы ведь даже не можем отсидеть по нему шиву… Ну пожалуйста, пожалуйста…

– О чем ты? – оторопела я. – Что я должна сказать?

– Где он? – простонала Шломин. – Хотя бы намекни. Если не можешь сказать, тогда передай через кого-нибудь. Где его закопали? Маму убьет, если она не сможет приходить к нему на могилу. Сначала муж, теперь сын… Не наказывай нас так страшно, мы ведь ни в чем не виноваты. Позволь попрощаться с Мени, как положено, по-человечески: с шивой, с поминками, с надгробьем. Пожалуйста…

До меня наконец дошло.

– Ты с ума сошла… С чего ты взяла, что я знаю об этом больше тебя? Если бы не вчерашняя газета, я бы и сегодня пряталась от его бритвы. Как меня вообще касаются войны квартала Джесси Каган с «яффскими»?

Шломин саркастически хмыкнула.

– Войны с «яффскими»… Расскажи эту басню дуракам или газетчикам. Это ведь ты его заказала, так? – она продолжила, постепенно срываясь на крик: – Это ты его убила, сука! Ты убила моего брата! Ну, что молчишь, падла?! Убила отца своего ребенка! Убийца! Сволочь!..

Когда она перешла на мат, я отсоединилась и, подняв голову, наткнулась на понимающий взгляд Мики Шварца.

– Обвиняют, да? Твоя подружка так вопила, что было слышно отсюда, в пяти метрах от трубки… – в его круглых глазах светились сочувствие и поддержка. – Похоже, теперь тебе будут не слишком рады в родном квартале. Но мир – это ведь не только Джесси Каган, правда, Бетти?

Я кивнула, хотя и не так уверенно, как хотелось бы нам обоим. Нет спору, видавшей виды девушке из Джей-Эф-Кей тоже можно запудрить мозги – но лишь до некоторого предела. Мне очень хотелось бы верить, что Мени и впрямь, как утверждалось в газете, погиб от руки «яффских» из-за обычного для бандитов передела территории. Тем не менее, ярость, с которой моя приютская подруга отрицала полицейскую версию, не могла не вселить в меня серьезные сомнения. «Что-то здесь нечисто, – думала я, всматриваясь в чересчур невинное выражение Микиного лица. – Уж больно гладенько все сошлось. В жизни так бывает, но редко…»

Видимо, в следующие несколько дней Мики и сам чувствовал мое растущее недоверие. Мы обменивались вопросительными взглядами, понимая, что когда-то этот странный переходный период закончится либо крупной ссорой, либо основательным объяснением, которое окончательно прояснит ситуацию. Я ждала, он выбирал подходящее время – во всяком случае, такой казалась мне причина его молчания. В остальном жаловаться было не на что. Мики прекрасно поладил с малышом. Он заранее позаботился наполнить комнату Арика занимательными игрушками, так что мальчишка пребывал в полном восторге. Они даже играли вместе, с одинаковым азартом пиная мячик или охотясь друг на друга в телевизионных стрелялках.

В общем, когда Мики предложил съездить втроем на море, это выглядело естественным продолжением наметившегося семейного благополучия.

– Погуляем по пляжу, посидим в кафе и вернемся, – сказал он. – А потом поговорим, ладно? Недомолвки мешают мне не меньше, чем тебе.

Я молча кивнула, в который уже раз оценив его такт и основательность. Человек хотел начать важный разговор не с бухты-барахты, а хорошо подготовившись, создав нужное настроение – расслабленное и благоприятное. Чем дальше, тем больше Мики Шварц представал предо мной чуть ли не ангелом во плоти. Если честно, я просто не знала, что и думать.

Ночью накануне нашей поездки я проснулась в холодном поту, рывком выпрыгнув из кошмарного сна, словно с верхнего этажа небоскреба. Я в упор не помнила ничего из привидевшегося мне кошмара – ни единой детали; но руки тряслись и дыхание перехватывало от постепенно отступавшего ощущения ужаса. Рядом мирно посапывал Мики – мой надежный, уверенный, предупредительный, сильный, богатый, нежный в любви мужчина. Мой ангел-хранитель, ангел во плоти. Накинув халат, я спустилась на кухню попить водички и успокоиться.

«Вот-вот, – сказала я себе. – Попей водички и успокойся. Чего ты испугалась, дура? Того, что впервые в жизни к тебе относятся по-человечески, а не как к послушной подстилке, которую можно безнаказанно лупить и насиловать? Или даже не просто по-человечески, а чуть ли не по-королевски… Да-да, относятся как к королеве, как к необыкновенной женщине, которая драгоценна сама по себе, которую надо оберегать, которой следует дорожить… Неужели это так страшно?»

Наутро мы выехали довольно рано: Мики сказал, что нужно много успеть. На этот раз никто на шоссе не провожал нас глазами: спортивный «ягуар» не подходил для детского кресла, и пришлось взять «шевроле». Вообще, соседство двух этих машин в Микином гараже выглядело довольно странным: неужели хозяин первой не может позволить себе что-нибудь получше, чем вторая? Словно прочитав мои мысли, Мики с улыбкой похлопал по рулю:

– Внешний вид бывает обманчивым, Бетти. И это как раз тот случай. Знала бы ты, сколько мне стоило полностью перебрать и форсировать движок этой лошадки! Зато теперь еще неизвестно, какая из двух тачек быстрее. Зато известно, какая незаметней…

В ответ я только пожала плечами. Положительно, этот человек был соткан из загадок. Тот, кто любит незаметность, не покупает «ягуаров», а тот, кто уже купил, вряд ли станет запихивать столь же мощный мотор в дешевую «шевролешку»…

Стояла чудная погода: яркий солнечный день, спокойное море. Сначала Арик и Мики забавлялись, бросая в воду камешки, затем переключились на мяч. Мы никуда не торопились, просто брели нога за ногу, подчиняясь суматошной траектории малыша, который то пробовал ногой крепость плиток променады, то сбегал на траву газона, то вдруг сворачивал к линии ленивых волн, чтобы затем вновь, переключив скорость с первой на шестую, вернуться на променаду. Справа белели высокие офисные здания и отели. Мимо, надменно пыхтя и не размениваясь на взгляды по сторонам, бежали тель-авивские джоггеры в богатых трико и фирменных кроссовках. У каждого в ухе белел наушник, что делало их похожими на радиоуправляемые модели.

Дышалось легко и свободно; я вспомнила свои ночные страхи и рассмеялась.

– Ты что? – спросил Мики.

– Ничего, так… – я крепко взяла его под руку. – Спасибо, милый.

– Милый… – повторил он. – Ты еще ни разу меня так…

– …не называла? Верно. А сейчас вот захотелось.

Я снова рассмеялась. Думаю, еще никогда в жизни мне не было так хорошо. Хотелось идти вот так и идти. Идти и идти, идти и идти, идти…

– Бетти, ты не знаешь, где тут улица Альшейха?

Я с полминуты поморщила лоб и качнула головой:

– Понятия не имею.

Мики озабоченно цыкнул:

– Нам надо туда. Я думал, что помню, как проехать, но не уверен…

К нашим ногам подкатился мячик, а вслед за ним Арик. Мики подхватил мяч, малыш тут же бросился отнимать. Они и в самом деле прекрасно ладили.

– Слушай, – сказал Мики, шутливо отбиваясь от малыша. – Спроси вот у того мужика на скамейке. А я пока справлюсь с этим богатырем.

Он заграбастал визжащего от восторга Арика. В десятке шагов от нас и впрямь, положив обе руки на спинку скамьи, восседал солидный седовласый мужчина, одетый по здешней джоггерской моде. Я подошла, все еще улыбаясь во весь рот от своего невесть откуда взявшегося счастья.

– Извините. Не подскажете, как проехать отсюда на улицу Альшейха?

Седовласый вытащил из уха аппарат, разорвав таким образом связь с центром радиоуправления. Это позволяло надеяться на ответ.

– Альшейха? – повторил он, наморщив лоб точно так же, как это делала я полминуты назад. – Это просто, красавица. С Хаяркона повернешь на Харав Кук – и до конца. А там спросишь.

Мимо нас прокатился мячик – за ним, заливисто хохоча, пронесся Арик.

– Твой? – спросил седовласый. – Какой симпатичный пацанчик. Весь в ма…

Он вдруг замолчал, будто вспомнив что-то, отвел взгляд и свесил голову на грудь, как будто заснув под действием гипноза. Мики сзади подхватил меня под руку:

– Пойдем, пойдем, а то Арик убежит. Вон он уже где…

Послушно шагая вперед, я оглянулась на спящего… на спящего?..

– Не оглядывайся! – скомандовал Мики. – И не торопись. Идем, как шли до этого… Арик, Арик! Беги сюда, бандит ты этакий. И мячик, мячик захвати!

Лишь в этот момент я наконец осознала то, что минуту-другую попросту отказывалось уместиться в моей бедной глупой башке. Мики убил того мужика. Мики застрелил его средь бела дня на людной набережной. Я не видела, как он стрелял, не видела и куда он спрятал оружие, но зато хорошо расслышала два характерных хлопка.

– Ты уложил его, Мики, – тихо проговорила я, автоматически передвигая ноги. – Ты застрелил его из пистолета с глушителем. Я знаю этот звук. Я росла в Джей-Эф-Кей, я была женой бандита, я знаю этот звук…

– Ш-ш-ш, Бетти, – прошипел он. – Возьми мяч, а я беру малыша…

Я подняла мяч, он взял на руки Арика, и мы пересекли шоссе – не наобум, как попало, а не торопясь, по зебре, дождавшись зеленого светофора, как и положено нормативной, законопослушной семье. Мне не хотелось думать. Мне вообще ничего не хотелось, в особенности – думать. Яркий солнечный полдень померк, небо потемнело, воздух утратил свежесть. Я сосредоточенно передвигала ноги, полностью уйдя в этот сложный процесс. Одна – другая. Одна – другая. Эта – левая, а эта – правая. А может, наоборот, неважно. Важно – не думать. Но непрошеные мысли все равно упрямо вплывали в меня – медленно и равнодушно, как тяжелые холодные карпы.

«Мы всего лишь его прикрытие, – плыло у меня в голове. – Он прикрывался мною, когда стрелял. Он использовал малыша, чтобы отвлечь внимание. Он все рассчитал. Настоящий мастер, не какой-нибудь бандит. Профессионал, сразу видно. Теперь понятно, откуда у него столько денег…»

На стоянке нас ждал неприметный «шевроле» – неказистая с виду дешевка, прячущая под исцарапанным капотом двигатель мощного гоночного автомобиля. Теперь ясно, зачем ему нужна именно такая тачка. Теперь, теперь, теперь… Теперь ясно, теперь понятно. Где были мои глаза раньше, до этого «теперь»?

Мы выехали на автостраду. Набегавшийся малыш почти сразу задремал. Мики сосредоточенно вел машину, время от времени испытующе поглядывая на меня. В его круглых глазах не было ни тени смущения или растерянности – лишь прежняя подкупающая смесь детской наивности и непоколебимой уверенности в себе. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы наконец открыть рот и привести в действие язык. Впрочем, и тогда моих сил хватило всего на одно слово.

– Почему?

Мики облегченно вздохнул:

– Слава тебе, Господи. Я уже боялся, что ты онемела. Почему? Потому что он был подонком. Настоящим подонком. Адвокатом мафиозного клана из Бат-Яма. Вытаскивал из тюрьмы убийц и наркодельцов. Подкупал прокуроров и полицейских. На его совести больше трупов, чем у Джека Потрошителя. Так-то он не выходил из дома без телохранителя, но утренняя пробежка – дело интимное, с топтуном неловко. Вот и добегался. Он всегда на ту скамейку садился. Посидит, отдохнет – и бежит обратно. Умный-умный, а дурак. Думал, на людной набережной его не тронут… Вот поэтому. Ну и еще потому, что это моя работа, Бетти. Его мне заказали неделю назад. Я ответил на твой вопрос?

Я отрицательно мотнула головой:

– Нет. Я спрашивала не об этом. Почему ты выбрал меня?

– Ах это… – он помолчал. – Давай, лучше я начну с самого начала. Так или иначе нужно рассказать тебе обо всем. Прежде всего, моя фамилия не Шварц…

По-настоящему его звали Михаэль Хитман. Не родственник певца Узи Хитмана, чей диск постоянно звучал в его машине, а просто однофамилец. Рос в одном из коммунистических кибуцев Изреельской долины. В шестнадцать связался с девчонкой из соседнего Бейт-Шеана, а через нее – с компанией тамошних сорвиголов, в том числе и с Зэвиком, закадычным дружком и будущим мужем моей тети Мали. По этой причине рассорился не только с родителями, но и со всем кибуцем, и в ЦАХАЛ пошел не десантником, как подобает образцовому коммунару, а бойцом бедовой бригады Голани, где вечно бунтуют и садятся в тюрягу за травку и гашиш, и куда приличный бледнолицый ашкеназ даже носу не кажет.

После армии отправился путешествовать вместе с Зэвиком по Южной Америке. Сначала несколько месяцев, пробавляясь случайными заработками, слонялись от Колумбии до Патагонии и обратно на север. А напоследок решили заехать в Штаты и пересечь их наискосок, дабы узнали и там, что такое настоящий «голанчик». В Лас-Вегасе их настигло горестное известие из Бейт-Шеана: у Зэвика умер отец. Денег хватило только на один билет; Мики посадил друга на самолет и остался зарабатывать на обратную дорогу. Мыл в ресторанах посуду, ночевал в кладовках. Когда до искомой суммы оставалось всего две-три сотни баксов, зашел в бар побаловать себя бутылкой-другой пива.

Сосед по стойке подозрительно долго косился на него, а когда Мики совсем уже собрался пересесть от греха подальше, вдруг спросил на чистом иврите:

– Давно из Страны?

– Полгода, – ответил Хитман. – Как ты узнал, что я израильтянин?

Сосед рассмеялся:

– Нашего брата издалека видно. По повадке. Ну и акцент тоже. Слышал, как ты заказывал…

Он передразнил топорный Микин выговор. Тот не обиделся: без Зэвика успел соскучиться по родному языку.

– После армии? – продолжил расспросы сосед.

– Голани.

– Гола-а-а-ни… – уважительно протянул незнакомец.

Был он плечист и грузен, говорил неторопливо, слегка растягивая слова и ощупывая собеседника взглядом прищуренных глаз.

– Тогда давай знакомиться, братан. Я ведь тоже голанчик… Том Атиас, бывший Томер…

Мики пожал протянутую крепкую ладонь и назвал свое имя.

– Михаэль? – переспросил Том, бывший Томер. – А фамилия? Что-то ты слишком похож на ашкеназа.

– Хитман.

Атиас поперхнулся и разразился хохотом.

– Что такого смешного?

– Ох… Хитман… – едва выговорил сосед, утирая ладонью выступившие слезы. – Ты хоть знаешь, что это значит? Что это значит здесь, а не в Стране, где это просто фамилия? Знаешь?..

Так Мики впервые узнал, что в Америке слово «хитман» означает «киллер», наемный убийца. Новый знакомый подозвал бармена и заказал еще… и еще… и еще… Потом они пересели за столик, и Атиас угостил Хитмана ужином. Говорили о том, как служилось в прошлые и в нынешние годы. Мики успел прихватить немного Южного Ливана, леживал в засадах и был неплохим стрелком. Расставались друзьями.

– Слушай, парень, – сказал напоследок Том, – не хочешь ли подработать? Дело плевое, знакомое. Завтра с утра мне надо побалакать кое с кем, не хочется в одиночку идти. Прикроешь спину своему же брату-голанчику?

– Завтра с утра? – Мики смущенно почесал в затылке. – У меня как раз смена в ресторане. Извини, не хочется терять джоб.

Атиас пренебрежительно отмахнулся.

– Джоб-джоб… Обижаешь, Хитман. Не будь таким ашкеназом, ты же из Голани. Я ведь не бесплатно тебя приглашаю… – он назвал сумму, которая на порядок превосходила недельный заработок мойщика посуды, и тут же, достав из кармана пачку банкнот, поразительно быстро отсчитал нужное их число. – Вот половина, остальное завтра. Ну, бери…

Мики взял. Соблазн был слишком велик: полученных денег с лихвой хватало и на билет, и на шмотки, и на подарки друзьям-приятелям. Наверно, следовало прислушаться к слабенькому голосу разума, который взывал к осторожности из каких-то неведомых глубин. Обидно пройти разведроту Голани, Южный Ливан и лихие приключения в Колумбии, Бразилии и Аргентине, чтобы под самый конец залететь по глупости в американскую тюрьму. Но в голове плескался колючий ерш – пиво вперемежку с бурбоном, разговор на иврите располагал к братскому доверию, да и какой голанчик откажется прикрыть другого голанчика?

На следующее утро Атиас подобрал его там, где условились. Болтая о том, о сем, доехали до обычного домика в обычном пригороде, в четверти часа езды от даунтауна. Никаких тебе подземелий, темных складов и зловещих развалин. Видя такое мирное развитие событий, Мики совсем успокоился. В гостиной дома перед включенным телевизором сидели двое мужчин; миловидная хозяйка разливала кофе. Мики и Атиас тоже взяли по чашечке. Сначала разговор шел мирно, но минут через пять наметились разногласия. Именно наметились – до реального спора дело не дошло, потому что один из мужчин вдруг выхватил пистолет.

Том Атиас среагировал молниеносно: оказалось, что он стреляет еще быстрее и точнее, чем считает деньги. Мики и моргнуть не успел, как один из хозяев уже смотрел мертвыми глазами в потолок, а другой, пока еще живой, корчился на ковре. Атиас подобрал выпавший из рук противника пистолет и сунул его Хитману.

– Подбери челюсть, братан, и держи ствол, – скомандовал он на иврите. – Скорее всего, этот маньюк сдохнет сам, но, если начнет чудить, пусти ему пулю в башку. Я сейчас…

Мики послушно взял оружие. Атиас схватил за волосы оторопевшую женщину и потащил ее вверх по лестнице. «Вот уж влип так влип, – констатировал Мики. – А ведь ничто не предвещало… Что делать теперь? Бежать? Как? Куда?» Еще вчера вечером будущее выглядело предельно ясным: неделя-другая в моечной – и домой. И вот сегодня утром он сидит в гостиной чужого дома, уставив ствол на смертельно раненного незнакомца, а напротив развалился в кресле трупак с дыркой во лбу. Жизнь прямо на глазах улетала в какие-то темные бездны. Со второго этажа доносилось лишь приглушенное мычание, потом смолкло и оно.

Зато раненый стал подавать признаки жизни. Сначала он поддернул штанину, под которой оказалась кобура с маленьким револьвером. Остановившимся взглядом Мики смотрел, как мужчина, постанывая от боли, тянется к оружию. Вот он дотронулся пальцами до пластмассовых щечек рукоятки… вот пытается ухватиться за нее… вот ухватился… вытащил револьвер из кобуры… вот, скосив глаза на остолбеневшего Мики, пытается поднять руку… вот поднимает…

Прогремел выстрел. Голова раненого резко дернулась, он выронил оружие и замер в смертном параличе. Мики обернулся – с лестницы на него смотрел Атиас.

– Что с тобой, братан? Я же ясно сказал: будет чудить – стреляй. Лишний шум нам ни к чему, но когда нет выбора – нет выбора. А если бы я не подоспел, где бы ты сейчас был? Так и дал бы застрелить себя на ровном месте? – Том спустился в гостиную и поставил на столик принесенный сверху портфель. – Ничего, не переживай. По первому разу и не такое бывает. Штаны сухие? Если так, то уже хорошо… Давай шустрее. Сотрем наши пальчики и на выход. Засиделись в гостях, пора и честь знать. Пистолетик-то оботри и брось. Нам чужого не надо, но и своего не отдадим.

Он с довольным видом похлопал портфель по кожаному боку. Позже, уже в машине, Атиас протянул Хитману пачку банкнот.

– Твое, заработал. Гонорар вместе с бонусом от профсоюза… Вот теперь ты настоящий хитман, не по паспорту, а по профессии. Кстати, документики надо бы поменять. Придумаем тебе другое погоняло. А то хитман с фамилией Хитман – это ж курам на смех. Займемся этим, сразу как приедем в Эл-Эй.

– В какой Эл-Эй, Том? – пробормотал хитман Хитман. – Мне нужно домой. В аэропорт. Куплю билет и…

– …и сразу угодишь в участок, – прервал его Атиас. – Думаешь, мы там совсем не наследили? Такого не бывает, партнер. Три трупа – это тебе не три раза плюнуть. Легавые непременно что-то унюхают. Всегда находится не в меру любопытная соседка, или школьник на велосипеде, или садовник, подрезающий куст. Но первым делом менты садятся на аэропорт. Потому что знают: дурачок вроде тебя побежит именно туда билетик покупать. Нет, парень, так не пойдет. Сейчас мы с тобой сменим тачку, а потом тихо-мирно, не превышая скорости, поедем в Эл-Эй и заляжем там на дно неделек этак на пять, на шесть. Понял?

Доводы Тома Атиаса звучали уверенно и логично; он предлагал ясный план и четкую перспективу – по крайней мере на ближайший месяц. И совсем растерявшийся Мики в очередной раз согласился – так же, как днем раньше согласился взять аванс, а часом раньше – пистолет. Они оставили машину на огромной площадке возле торгового центра, пешком добрались до подземной стоянки одного из отелей и там пересели в другой автомобиль с калифорнийскими номерами. Час спустя новоявленные напарники уже пылили на запад – в точности, как обещал Том: тихо-мирно и не превышая скорости…

Не могу сказать, что мы с Мики ехали до Офера так же медленно. Он посвящал меня в свою историю довольно подробно, не скупясь на детали и не торопясь к концу, зато «шевролешка» неслась, как стремительная акула, взахлеб заглатывая неповоротливые километры. Арик проснулся, когда мы въезжали в гараж. После обеда я усадила малыша перед телевизором и спустилась дослушать окончание рассказа. Мики открыл третью бутылку вина – первые две мы уговорили еще за едой.

– Давай дальше, Хитман…

– Шварц, – поправил меня он. – Моя фамилия Шварц, Бетти. Хитмана больше нет. Когда мы приехали в Эл-Эй, Атиас поселил меня у себя. На второй день он сказал, что негоже зря терять время. Что залечь на дно не означает лежать вовсе без движения. Что грех не использовать это время, чтобы научить меня паре-тройке полезных вещей. И мы приступили к тренировкам. Он научил меня многому. Остальное пришло с опытом.

– С опытом… – саркастически кивнула я. – Ты имеешь в виду…

– …заказные убийства, – спокойно продолжил Мики. – Такая была профессия у Тома Атиаса: хитман – фрилансер. Он сделал меня своим напарником. Как он сам говорил, два голанчика, спина к спине. Мы работали на себя, без какой-либо крыши, без начальников и поставщиков заказов. Нас находили через знакомых, по рекомендациям. Интернет только-только входил в моду, но уже существовали форумы, где можно было намекнуть на желание снять с пробега того или иного жеребца. Через три года я приехал в Страну еще не миллионером, но уже при деньгах. Поменял фамилию и вернулся в Штаты. Скажу не хвастаясь: к тому времени я стал настоящим мастером. Но чем дальше, тем меньше мне нравилось это занятие. Одно дело – заваливать реального подонка, и совсем другое – когда дело касается невиновного. Я не хотел чувствовать себя злодеем, понимаешь? Я хороший человек.

– Ничего себе, хороший человек… – хмыкнула я.

Мики поднял руки, словно защищаясь.

– Подожди, дослушай, а потом суди. Мы с Томом поссорились, причем крупно. Я отказывался брать заказы без разбора. А он говорил, что не наше дело – разбираться, кто прав, кто виноват. Что этим занимается Господь Бог, да будет благословенно Имя Его. Что мы всего лишь стиральные машины, как в прачечной. В нас точно так же засовывают заказ, бросают в щель деньги, и мы стираем. Что мы так же не выбираем, кого стирать, а кого нет. Тогда я сказал, что не буду продолжать на таких условиях. Что я ухожу. И… и…

Мики взял бокал и залпом выпил.

– И что? – поторопила его я.

– И это кончилось плохо, – мрачно проговорил он. – Я подозревал, что Том не отпустит меня просто так. Во-первых, он опасался, что я открою свой бизнес и переманю клиентуру. Во-вторых, я был в курсе всех дел: квартиры, тачки, знакомства, тайники. Помнишь: два голанчика, спина к спине. Мы даже деньги держали в одной банковской ячейке… В общем, я подозревал, хотя и не верил, что он поднимет на меня руку. Но вышло то, что вышло. Я похоронил его в хорошем месте, прочитал кадиш, все как положено. Дело перешло ко мне – целиком, со всеми потрохами. Так я стал богачом…

– Мики… – простонала я. – Ты мог закончить прямо тогда. Никто не заставлял тебя продолжать эту работу. Тебе что – не хватало денег?

Мики покачал головой:

– При чем тут деньги? Того, что осталось от Атиаса, хватило бы на всю жизнь. Но мне запали в душу его слова насчет Бога. Насчет того, что Бог сам позаботится о том, кому куда. Если бы так… Понимаешь, Бетти, за несколько лет работы я перевидал столько человеческого хлама, столько гадостей, столько предательства и ненависти – на тысячу жизней хватит. Знала бы ты, как жены заказывают мужей, а мужья – жен. Видела бы, как сосед просит убрать соседа из-за спора, кому платить за забор между двумя газонами. Как убивают любовника, чтобы скандал не вышел на публику. Как братья грызут друг друга при разделе наследства… И еще сотни и сотни таких же случаев, схожих друг с другом, как две капли крови. Почему-то у доброты каждый раз другое лицо, его запоминаешь, отличаешь, помнишь. А вот подлость всегда одинакова, как штамповка… Нет никакой проблемы отличить одно от другого. Вот только Господь Бог, Адон Олам, этим вовсе не занимается. Его в принципе не интересуют ни праведники, ни подлецы. Первые сплошь и рядом расплачиваются за вторых, а те и в ус не дуют.

– И что ты решил?

Он встал и пошел за новой бутылкой. Я ждала. Голова кружилась от выпитого. Наверху идиотскими мультяшными голосами пел телевизор. Мики вернулся и налил в свой бокал.

– Тебе хватит.

– Почему это? – слабо запротестовала я.

– Потому что надо, чтоб ты поняла… Похоронив Атиаса, я вернулся в Страну. Клянусь тебе, у меня и в мыслях не было продолжать. Поселился в этом доме, подальше от шума. Хотел купить десяток лицензий на такси, нанять шоферов и жить спокойно. Хотел жениться и растить детей – сколько родится.

– И что ж тебе помешало?

– Не давали покоя эти мысли… Я представил себя на Его месте, на месте Создателя. Ведь нам говорят, что Он само совершенство, что Он не ошибается никогда. Что это значит? Что мир, который Он сотворил, не может быть неправильным. Что Он запустил эту махину, точно зная, как она будет работать. А коли так, то Ему просто незачем поминутно вмешиваться и следить за каждым муравьем. Понимаешь? Адон Олам направил наш мир ровно один раз, и этого хватает. Потому что если этого не хватает, то никакое Он не совершенство. Значит, все идет в точности по Его плану – в общем и целом… А коли Он не вмешивается, значит, мы предоставлены самим себе, и о нас не позаботится никто, кроме нас самих.

– Надо же, какое открытие… – фыркнула я. – Мне это известно с ясельного возраста.

– Подожди! – сердито проговорил Мики. – Дело не только в этом. Дело в том, что мы – не стиральные машины, которые работают по нажатию кнопки. Мы можем сами решать, включаться или нет. Мы сами выбираем между плохим и хорошим. И пока есть всякая сволочь, которая выбирает плохое, плохо будет всем – всему нашему муравейнику. Потому что Адон Олам не занимается каждым отдельным муравьем, не вытаскивает своим пинцетом подлецов, не защищает от них праведников. Значит, этим делом должен заняться кто-то другой. Кто-то другой должен заменить Бога.

– И этот кто-то – ты?

– А почему нет? Я умею это лучше других. Это моя единственная настоящая специальность. Я даже родился с фамилией Хитман. Это ли не указание? А песня?

– Какая песня, Мики…

– Как это какая? Песня моего однофамильца, которая так и называется – «Адон Олам»? По-твоему, это случайность?

Мики смотрел на меня своими круглыми глазами – глазами человека, всей душой уверенного в своей правоте. «Он просто сумасшедший, – подумала я. – Сумасшедший на всю голову наемный убийца. Ох, Батшева, Батшева… Почему на тебя все время клюют такие вот психи? Ну хоть бы разок попался кто-нибудь нормальный…»

– И я вернулся в бизнес, – сказал он. – Но уже не так, как раньше. Теперь я проверяю каждый случай. Изучаю обстановку, опрашиваю кого могу, составляю впечатление и только тогда выношу приговор. Я выполняю заказ только в тех случаях, когда объект действительно заслуживает смерти. Когда мир без него станет чище, ближе к плану Творца.

– А если нет? Возвращаешь деньги?

Мики усмехнулся.

– Конечно, нет. Если человека заказали понапрасну, то виновен не он. Тут очень просто: либо – либо. Есть заказчик и есть заказанный. Один из них непременно подлец и должен понести наказание.

– То есть ты убиваешь заказчика?

– Зачем? Для этого есть менты. Достаточно довести информацию о заказе до их сведения. Об остальном позаботится суд. В любом случае подлого муравья больше не будет в муравейнике. Адон Олам работает, в общем, по большому счету. Я дополняю его в частностях. Я хороший человек, Бетти…

Я повертела в руках пустой бокал.

– Тогда скажи, хороший человек: это ты завалил Мени Царфати?

– Какая разница? – неохотно вымолвил он. – Это что-то меняет? Ты же не станешь спорить, что папаша Арика был настоящим подонком… Я что – должен был ждать, пока он располосует в лоскуты обе твои щеки? Ты мне нужна, Бетти. Нужна целой, с красивым лицом.

– Почему именно я?

– По многим причинам.

– Начинай перечислять. Время есть.

Он вздохнул.

– Одна из них: ты умная девочка. А коли так, то сама поймешь остальное…

Что ж, в этом Мики был прав на сто процентов. На его месте я тоже непременно выбрала бы такую Батшеву Царфати. Во-первых, девушка из Джей-Эф-Кей не станет говорить с ментами. Во-вторых, ей заказан путь в родной квартал, где ее винят в убийстве мужа. В-третьих, она нуждается в деньгах и в защите для себя и своего мальчика. В-четвертых, она повидала много чего и не станет бояться крови. В-пятых, ей есть что терять: малыш в таких случаях лучший заложник. В-шестых, женщина с ребенком – превосходное прикрытие. В-седьмых, она, мягко говоря, не обременена родственниками – а точнее, одна в целом свете. Как ни посмотри, настоящая находка…

Мики Шварц участливо смотрел на меня, без труда читая мои нехитрые мысли.

– Ну вот видишь, сама догадалась, – сказал он. – Кроме всего прочего, ты мне очень нравишься как жена. Разве нам плохо вместе? Разве мы с Ариком не подходим друг другу? Пацану нужен отец. Настоящий отец – не такой, каким был Мени.

– Отец… – повторила я. – Нужен отец, а не Бог, и, конечно, не убийца…

Мики прервал меня резким хлопком ладони по столу. Видно было, что я рассердила его не на шутку.

– Уж кто бы говорил! – гневно выпалил он. – Как будто это не ты угробила человека в тринадцать лет! Я в таком возрасте еще играл в пятнашки на кибуцном дворе. И после этого ты смеешь тыкать мне в лицо моей профессией! Сама-то кто?!

Я захлебнулась от такого неожиданно сильного удара под дых. Откуда он знает?

– При чем тут это? Я защищалась… он был насильником, мерзавцем…

– А кого, по-твоему, убиваю я? – не уступал Мики. – Праведников? Святых? Я тоже защищаю! Причем не себя, а других, беззащитных. Иногда это точно такие же несчастные девчонки, какой была ты. В чем тогда разница? Скажи честно: разве ты не заказала бы своего фалафельщика, будь у тебя такая возможность? Разве ты не убила бы его сейчас?

Он немного подождал, но мне не хотелось отвечать. Я действительно убила бы фалафельщика еще раз – вернее, еще не раз и не два. По правде говоря, мне и в двадцать лет время от времени снилось, как я убиваю эту жирную гадину. Не случайно, как тогда, а намеренно и с наслаждением. Как я топчу его ногами, а потом беру Менину бритву и начинаю резать – только не щеки, а существенно ниже… Наверно, Мики прав: мы и в самом деле одного поля ягоды. Единожды убивший – убийца до смерти.

– Вот что, Бетти, – устало проговорил он. – Ты мне очень бы пригодилась. Я давно искал такую напарницу. Которая знала бы, что такое боль и унижение. Которой не все равно. Которая может отличить хорошее от дурного. Которая помогла бы мне в моем деле. Которая не отказалась бы стать Богом. Если ты согласна, скажи мне об этом. Не сейчас – утром, на трезвую голову. Если нет – не стану тебя удерживать. Можешь уйти хоть завтра. У меня достаточно гарантий, что ты не станешь болтать лишнее. Тебе ведь есть что терять, правда? Черт, как же я нагрузился с этими разговорами…

Мики тяжело поднялся с кресла и пошел наверх, в спальню. Я попробовала было что-то решить, но не смогла. Голова шла кругом, мысли разбегались, и я подумала, что самое время вспомнить о материнском долге. Ничто так не приводит нас в чувство, как собственные дети. Малыш по-прежнему сидел перед телевизором, хихикая и повизгивая в такт дебильным шуткам очередного клоуна-идиота. Включив режим непреклонного родительского авторитета, я оторвала Арика от экрана, и мы выбрались на улицу прогуляться.

С утра погода ничуть не ухудшилась. Детская площадка в поселке была под стать всему остальному – богатая на горки, стенки, качели и канатные паутины. Малыш тут же включился в игру, а я села на скамью поодаль от других мамаш и уставилась на открывавшийся оттуда бежево-коричневый вид. Пустыня похожа на море – такой же убаюкивающий штиль и такие же буйные завихрения в бурю. В голове мало-помалу просветлело, и я вдруг поняла, что мне хорошо – не так, как утром во время прогулки по набережной, но и немногим хуже. Видимо, это свидетельствовало о моей ужасающей бесчувственности: ведь между двумя этими «хорошо» находилось заказное убийство, совершенное на моих глазах и при моем участии, а затем и осознание того факта, что я живу с киллером-психопатом.

Получалось, что этот промежуток никак не повлиял на меня, хотя следовало бы ожидать, что я буду потрясена до глубины души. Оторвавшись от созерцания Негева, я еще раз внимательно вгляделась в собственную душу. Нет, там не наблюдалось никакого потрясения – ничего, кроме покоя и алкоголя. Неужели я тоже психопатка?.. Странно, но и это предположение не вызвало во мне никаких неприятных чувств. Подбежал Арик, взахлеб сообщил о своей победе над земным притяжением и, крикнув: «Мама, смотри!» – умчался к новым завоеваниям.

«Если ты хочешь отказаться от всего этого, ты полная идиотка, – подумала я. – Кого вообще волнуют промежутки? Главное, что тебе было в кайф утром и в кайф сейчас, после полудня. Ты что, хочешь вернуться в Джей-Эф-Кей? Или, того пуще, в чернушную каморку в Южном Тель-Авиве? Вернуться в прежнее безденежье, к постоянному страху ограбления, изнасилования, увечья? Ты ведь не одна, на тебе Арик. Посмотри, как ему хорошо. Разве ты одна сможешь дать ему то, что он получает здесь, в Офере? Ага, как же… Ты можешь дать ему не больше, чем есть у тебя самой: бандитский район, наркоту и поножовщину на вонючих, заросших грязью улицах. И если ради твоего малыша надо убить еще сотню мерзких фалафельщиков, ты сделаешь это, не задумываясь. Ведь сделаешь, сделаешь?»

И еще раз всмотревшись в себя и трижды перепроверив результат, я твердо ответила: «Сделаю!» Видимо, я все-таки психопатка… Когда удлинившиеся тени прорезали лицо пустыни наподобие шрамов от бритвы моего покойного мужа Мени Царфати, игровая площадка стала быстро пустеть. Мамаши с детьми разошлись по домам, пришла пора уходить и нам с Ариком. Мы вернулись в свой дом. В свой дом, который не собирались уступать никакому мерзавцу, сколько бы фалафелей тот ни вылеплял своими вонючими от горелого масла руками.

Мики еще спал. Я покормила и искупала малыша, прочла ему главу из книжки про слоненка, и он заснул с улыбкой на устах. Тогда я разделась и легла в кровать к Мики Шварцу, своему новому мужу.

– М-м-м, – промычал он сквозь сон. – Это ты, Бетти?

– Милый, – прошептала я ему на ухо. – Милый, ты научишь меня стрелять?

– Научу, научу… – пробормотал он и повернулся на другой бок. – Давай спать, девочка. Завтра поговорим.

3

Первый полностью самостоятельный заказ мне доверили лишь полтора года спустя. До этого Мики держал меня на коротком поводке. Учиться и в самом деле пришлось слишком многому. Сначала я наивно полагала, что главным будет умение нажимать на спусковой крючок, но, как выяснилось, работа Богом требует довольно серьезной подготовки. Чтобы решить кто прав, а кто виноват, нужно собрать уйму рассказов и сплетен, поговорить с разными людьми, залезть в дюжину компов и телефонов, ознакомиться с полицейскими протоколами и судебными делами, подышать одним воздухом с кандидатом в мертвецы, и лишь затем, отделив правду от лжи, принять решение, дозволенное только Господу: жить человеку или умереть. Неудивительно, что у самого Творца попросту не хватало ни времени, ни сил на бесчисленное множество подобных разбирательств.

Как истинный мастер своего дела, Мики не жалел денег на инструменты, причем главными в их наборе были вовсе не стволы, ножи, яды, взрывчатка и прочие орудия убийства, а хакерские программы, компьютеры, подслушивающие жучки, видеокамеры, микрофоны и надежные документы, подкрепленные тщательно разработанными легендами. Мы почти не брали заказов внутри Страны – работали преимущественно в Штатах и Канаде, да и там старались дважды не светиться в одних и тех же местах. Клиенты подбирались в Сети; не зря говорят, что в интернете по нынешним временам можно найти все что угодно.

Самым урожайным в этом смысле я бы назвала сайт LFH с недвусмысленным заголовком «Looking For Hitman». С первого, да и со второго взгляда он казался просто шуточной площадкой, анонимные посетители которой в забавной или саркастической форме отводили душу, жалуясь на жен, мужей, любовников, коллег, конкурентов или иных сильно досадивших им людей. Подавляющее большинство жалобщиков и в самом деле не намеревалось переходить к практическим шагам по устранению источника своего раздражения – или пока не намеревалось. Но были и другие: во-первых, наши потенциальные клиенты, пришедшие на форум LFH в поисках реального хитмана, и, во-вторых, полицейские, вылавливающие как заказчиков, так и исполнителей.

Сайт пользовался неизменным успехом, и это понятно: он оправдывал себя с любой точки зрения. Полиция видела в нем неплохую «медовую ловушку», а созревшие клиенты и хитманы – относительно безопасный способ найти друг друга, не прибегая к личному знакомству и до определенного момента имея возможность сослаться на шуточный характер форума.

Первым делом Мики научил меня распознавать признаки, которые отличали клиента от мента под прикрытием. Это оказалось совсем нетрудно: на роли сетевых «актеров» в полиции обычно сажали неопытных практикантов или малооплачиваемых новичков, которые действовали по методичке и не обладали особой фантазией. Даже если им удавалось обмануть меня на первом этапе, они попадались затем в капкан собственной поспешности, слишком рано пускаясь на поиски моего сетевого адреса, что немедленно обнаруживалось программой слежения. Но и тот, кто проявлял необычно долгое охотничье терпение, не имел ни единого шанса просочиться сквозь частое сито проверки, которым я просеивала их легенды – слепленные, как правило, топорно, в расчете на дурачка.

О любом человеке можно многое понять по его странице в Фейсбуке или в другой социальной сети, где он ищет передышки, а то и спасения от жизненных проблем. Редко какой полицейский обладает талантом и воображением, которые позволяли бы правдоподобно изобразить повседневную рутину фиктивного клиента. Страницу недостаточно заполнить фотками кошек и умильными историями – в ней надо буквально прожить несколько лет. К тому же мы никогда не останавливались на соцсетях: Микины программы позволяли залезть в телефоны и на банковские счета и даже включить в неурочное время камеру домашнего компьютера, чтобы с удобствами ознакомиться с деталями интерьера квартиры, где проживает объект нашего интереса.

Убедившись, что человек – именно тот, за кого себя выдает, мы входили в первый контакт – уже на уровне личной переписки. Мики говорил, что этот этап очень похож на рыбалку. Однажды он привез меня к кибуцному пруду с прибрежным рестораном, взял столик у кромки воды и прочитал целую лекцию на эту тему.

– Взгляни на этих парней с удочками, – сказал он. – Видишь, как пристально они смотрят на поплавок? Крупную рыбу можно различить по поклевке. Мелочь обычно голодна, ей надо расти и нагуливать жир, поэтому она бросается на приманку сразу, очертя голову. Но большой карп уже нагулял свое, ему некуда торопиться. Он и дожил-то до таких размеров благодаря повышенной осторожности. Для начала этот солидняк сделает несколько кругов вокруг крючка, присмотрится, решит, стоит ли пробовать. Затем подойдет поближе, хотя и тогда еще не станет разевать рот, а тронет червяка лбом или боком. Конечно, поплавок тут же шевельнется – это сигнал для рыбака. Сигнал к началу игры. Нужно показать рыбе, что перед нею живая бодрая жратва, стоящая усилий и риска, – показать, но и не спугнуть карпа излишней резкостью. Слегка подернуть, чуток потянуть – и снова замереть в ожидании. Рыба не сразу оценит происходящее, а возьмет перерыв на размышление. Сделает еще кружок-другой и только тогда приступит к делу. Вот поплавок повело в сторону… Как поступает рыбак?

– Надо тащить! – воскликнула я.

Мики рассмеялся:

– Ни в коем случае! Карп пробует наживку. Он взял ее самым краешком губ и потянул вбок. Если ты дернешь в этот момент, то просто вырвешь крючок у него изо рта и пиши пропало – рыбина сбежит без оглядки и больше не подойдет. Надо обязательно дождаться, пока поплавок нырнет. Это значит, что крючок во рту и можно подсекать. Обрати внимание на движение рыбака. Размашистое, резкое, сильное, оно называется подсечкой. Цель подсечки – пробить губу карпа, насадить его на крючок… Но и это еще не все: рыба начинает бороться. Ей уже не уйти без потерь, но лучше порвать губу, чем попасть на сковородку. Теперь начинается процесс вываживания. Не упирайся слишком сильно, дай карпу утомиться. Он еще никогда в жизни не встречался с такой бедой. Он испуган, он страдает, он рвется и бьется, упирается всеми плавниками, работает хвостом. Ни в коем случае не ослабляй натяга, но уступай при особенно сильных рывках, которые могут порвать рыбе рот. Подтягивай, подтягивай… ближе, ближе… пока у бедняги не кончатся силы и он не перестанет бороться. Лишь тогда, подтянув карпа к берегу, можно заводить под него подсачник. Хоп! Готово! Запомнила?

– Запомнила, – кивнула я. – Игра, подсечка, вываживание…

Клиенты с сайта LFH действительно мало чем отличались от кибуцных карпов. Первые несколько месяцев я лишь наблюдала за рыбалкой, сидя рядом с Мики, затем практиковалась под его наблюдением, и только потом он стал время от времени доверять мне удочку. На первом, игровом этапе общение в частной переписке начиналось в том же тоне, какой был принят на публичном форуме: хиханьки да хаханьки, перемежаемые осторожными намеками. Клиент толкал наживку то лбом, то боком: «А что, если кто-то и в самом деле хочет избавиться от кое-кого? Не в реальности, боже упаси, а чисто гипотетически…»

В ответ мы слегка подтягивали леску: «Кстати, одна знакомая моего знакомого утверждает, что знает нужного человека, который помог другому знакомому. Шутит, наверно…» Клиент замолкал на день-другой, но затем обычно возвращался, как тот раззадоренный карп: «А нельзя ли получить координаты того человека или хотя бы того знакомого знакомой? Просто интересно, как это происходит. Сын шурина моей троюродной тети как раз пишет курсовую работу на эту тему в своем колледже…»

Что ж, отчего бы не помочь любознательному студенту? Игра продолжалась, но уже в другом месте. Мы сообщали клиенту, что «нужный человек» по понятным причинам остерегается популярных систем переписки, потому что они вскрываются легче, чем консервная банка. Если студент в самом деле хочет поговорить со специалистом, он должен зарегистрироваться там-то и там-то и сообщить свой адрес. С ним свяжутся. Почтительно выслушав, клиент регистрировался в системе с повышенной секретностью, а мы переходили к общению в стиле «нужного человека» – отрывистому и деловому.

Немного выждав, карп наконец открывал рот: «Сколько это обычно стоит?» Мы называли среднюю цену, и он уже пробовал наживку губами: «Где гарантия, что вы меня не разыгрываете? Не хочется вносить в курсовую непроверенные данные…» Понятно, что рыболов Мики был готов к такому вопросу заранее. Клиенту сообщалось, к примеру, о конкретной автомобильной аварии, в которой погибла конкретная Х, шантажировавшая конкретного Y с форума LFH: «Полиция списала это на неосторожное вождение, но на самом деле…»

Клиент брал паузу и старательно проверял наживку. Он и в самом деле помнил, как Y жаловался на шантаж. Жаловался, жаловался, а потом вдруг перестал. Об аварии тоже писалось в местной газете, и в ней действительно погибла некая Х. На деле мы с Мики не имели к этому несчастью никакого отношения, но отчего-то подобные байки действовали на карпов практически безотказно. Когда рыбина всерьез нацелилась на червяка, ее нетрудно убедить в чем угодно. После некоторого раздумья клиент переходил от намеков к делу: «Одному моему родственнику нужно избавиться от соседа. Можете помочь?»

Подсечка! Карп садился на крючок, и игра переходила в стадию вываживания. «Сначала аванс, потом конкретика, – в том же отрывистом деловом стиле отвечал Мики. – Встреч не будет. Общение только здесь. Оплата биткойнами». Испуганный быстротой подсечки, клиент обычно не торговался, и на наш счет с виртуальным, но очень приятным звоном ссыпалась первая порция золотого дождя. За нею следовали данные заказа: имя, адрес, фотографии. С учетом этого клиенту сообщалась окончательная цена, которую он должен был внести сразу, до исполнения. В этот момент случалось, что уже вытащенный на берег карп начинал трепыхаться и требовать обратного порядка действий: сначала «помощь», потом оплата. Но кто станет слушать пойманную рыбу? Аванс оставался у нас при любом раскладе.

– Все, Бетти, рыбалка закончена, – говорил Мики. – Начинается Божья работа: кому жить, а кому умирать…

К этому времени мы уже держали в руках довольно много сведений о заказчике – все то, что удавалось собрать на предыдущих этапах из сетевых форумов, телефонов, банковского счета и прочих источников, включая полицейские записи, судебные разбирательства и отчеты социальных служб. Казалось бы, этого вполне хватает, чтобы принять решение кто прав, кто виноват. Но Мики даже в самых очевидных случаях настаивал на личном знакомстве с заказчиком и с объектом, хотя, как правило, встречи с ними лишь подтверждали наши первоначальные выводы.

– Бог на то и Бог, чтобы не совершать ошибок, – говорил он. – Если мы будем ошибаться, то превратимся в обычных убийц. Ты повидала в жизни достаточно, чтобы хорошо отличать невинного от подонка, правду от вранья. Значит, тебе и решать. Иди и говори с ними.

В этом и заключались мои обязанности: идти и говорить. На курок в итоге нажимал только Мики. Я попробовала было протестовать: некоторые типы так напоминали фалафельщика или Мени Царфати, что у меня просто руки чесались отправить их на тот свет. Но Мики всякий раз отказывал, говоря, что моя нагрузка и без того тяжела. Так оно и было: вряд ли кому-либо приходилось сталкиваться с таким количеством человеческой грязи, с таким объемом подлости и предательств, с такой клоакой злобы и зависти. Люди обращаются к наемному убийце либо от мерзкой черноты собственной души, либо доведенные до отчаяния чьей-то чужой мерзостью. В обоих случаях это крайняя степень отвращения, последний человеческий предел…

Я подходила к ним в барах и в залах ожидания, на детской площадке и у кассы супермаркета, звонила в двери их домов, записывалась на прием у их секретарш, «случайно» сталкивалась с ними на улице, «оказывалась» в соседнем самолетном кресле и в купе пассажирского поезда. Знакомясь, я представлялась иностранной студенткой, беспаспортной беженкой, любопытствующей туристкой, судомойкой без разрешения на работу, санитаркой из дома престарелых, газетным репортером и даже писательницей, собирающей материал для будущей книги. Мой небогатый английский лишь на первый взгляд был препятствием к общению: на деле человеку намного легче говорить как раз с теми, кто заведомо уступает ему в чем-то.

Как правило, погрязшие в беде люди рады открыть душу любому случайному чурбану – но лишь при двух непременных условиях. Во-первых, они должны быть более-менее уверены, что чурбан тут же не покатится на площадь трубить на весь мир об услышанных секретах. Во-вторых, необходимо, чтобы их встреча выглядела одноразовой: встретились, выговорились и разбежались в разные стороны, раз и навсегда – как тот греческий царь, который поведал свою тайну специально вырытой ямке. Устроил себе ямку, рассказал ей все, что просилось наружу, забросал землей, хорошенько утоптал, придавил для верности камнем и ушел с твердым намерением никогда больше не возвращаться в это место.

И точно так же, как царь копал и закапывал не во дворе своего дома, а на дальнем берегу дальнего берега дальней реки, и мои собеседники остро нуждались именно в проезжем, чужом, туго соображающем, не слишком понимающем их речь слушателе, который уже назавтра, выкинув из головы случайный разговор, исчезнет из поля зрения, улетит в свои дальние дали.

– Ты идеально подходишь для этой роли, – говорил Мики. – Молодая красивая чужестранка, глуповатая на вид и готовая, особо не вникая, выслушать любую исповедь. Никто не видит в тебе угрозу даже самые упертые параноики. В крайнем случае твои собеседники всегда могут утверждать, что ты неправильно поняла их из-за незнания языка…

– Глуповатая на вид? Ну спасибо…

Он смеялся:

– Чем глупее ты будешь хлопать глазами, тем лучше. Умники опасны, перед ними не раскрывают душу. Зато с дурачками можно ни о чем не беспокоиться. И еще: подпускай побольше страдания. Они ведь там молятся на страдальцев и мучеников. У них и Бог такой – страдающий. Красивый, страдающий и прощающий. Типа, страдание все искупает. Очень удобно: тот, кто страдал, может потом получить прощение за любые пакости. Вот и ты изображай страдалицу…

– Мне для этого притворяться не надо.

– Тем более! – восклицал Мики. – Тем более! Пусть видят в тебе своего Джизуса. Не позволяй им догадываться, что перед ними совсем другой Бог…

– Другой – это беспощадный?

– Другой – это с весами и со скребком. С весами, чтобы хорошенько все взвесить, и со скребком, чтобы счистить со своего благого мира приставшие к нему нечистоты. Грязь не подлежит прощению, Бетти. Грязь подлежит уборке.

Нужно сказать, что в результате произведенного нами «взвешивания» грязью обычно оказывались заказчики, а не заказанные. В таких случаях мы красиво упаковывали улики и анонимно пересылали их в полицию. Там, как правило, наши клиенты раскалывались на первом же допросе и получали по заслугам. Но время от времени приходилось заниматься уборкой мусора и нам самим. Я не испытывала по этому поводу никаких угрызений совести – напротив, всегда приятно сознавать, что мир стал чище благодаря твоей работе.

Мой Бог родился в квартале Джей-Эф-Кей, где не приживались ни жалость, ни прощение. Он точно знал цену любому страданию и умел отличать глупость от злого умысла. А еще Он знал, что боль никогда не бывает красивой или полезной. Боль отвратительна и нестерпима, а страдание не учит добру и уж тем более не очищает душу, но лишь умножает грязь. Бог из квартала Джесси Каган видывал виды, привык платить по счетам и ничем не напоминал крестного страдальца Джизуса, оптом и в розницу отпускающего грехи вонючим фалафельщикам.

Первое самостоятельное задание для Бога из Джей-ЭфКей выглядело совершенно очевидным. Наверно, именно поэтому Мики согласился доверить его мне от начала до конца – за исключением самого последнего этапа. Это исключение немало взбесило меня – настолько, что мы чуть не поссорились. Я хотела своими руками пристрелить козла, который безнаказанно издевался над несчастной женщиной – точь-в-точь как покойный Мени Царфати надо мной.

– Не сейчас, девочка, – отрицательно качал головой Мики. – Ты еще не готова. Да и зачем тебе это? Дело Бога – вынести приговор, остальное уже мелочи. И в этих мелочах я намного опытней…

Я запальчиво возражала:

– Если уж говорить про опыт, то я убила своего первого мерзавца в тринадцать лет! Дай мне отработать это дело целиком, полностью.

После долгих споров он согласился на временный компромисс:

– Ладно, Бетти. Перенесем обсуждение этого вопроса на потом. Еще неизвестно, придется ли его наказывать, этого козла. Больно ты кровожадна, милая…

– Где родилась, там и научилась, – хмыкнула я. – А насчет козла не сомневайся. Судя по материалу, он вылитый Мени Царфати. Должна же я когда-то почувствовать, что отплатила своему бывшему за все хорошее? Почувствовать хоть так, если уж кое-кто отнял у меня возможность поквитаться с самим Мени…

Собранные мною материалы действительно не оставляли повода для сомнений. Подонок избивал и насиловал жену на глазах их единственной дочери и при полном попустительстве местной полиции, где сам же и служил. Неудивительно, что доведенная до отчаяния женщина поделилась своим несчастьем с виртуальными подругами на форуме LFH. Там-то я и выудила ее по всем правилам Микиной рыбалки. Бедняжку звали Лотта Вотерс, а жила она в пригороде Сиэтла – если, конечно, этот непрекращающийся кошмар можно было назвать жизнью.

Мое расследование облегчалось тем, что одна из жалоб Лотты дошла-таки до суда и таким образом попала в газеты. Конечно, я не ограничилась статейками репортеров и докопалась до протоколов судейских заседаний с показаниями дюжины свидетельниц и соседей. Картина вырисовывалась поистине устрашающая, хотя все улики против мерзавца были из категории косвенных. Поэтому судья ограничился лишь выговором в адрес местного шерифа, который продолжал покрывать Вотерса, и запретом для последнего приближаться к Лотте, ее дому и рабочему офису.

К ужасу бедняжки, это не только не помогло, но и еще больше усугубило ее отчаянное положение. Теперь она жила в постоянном страхе. Бывший муж мог напасть в любом месте и в любое время дня и ночи. Опытный коп, он умел вскрывать замки, уничтожать улики и не оставлять следов. В результате Лотта чувствовала себя абсолютно беззащитной. Она наверняка давно покончила бы с собой, если бы не мысли о дочери. Физическое устранение мерзавца и впрямь казалось единственно возможным выходом из тупика.

В принципе, этого было более чем достаточно для однозначного приговора, но Божественные правила Мики Шварца требовали еще и обязательного личного знакомства с обеими сторонами. Обычно мы всюду ездили втроем или вдвоем, поручая малыша надежной няне или моей тете Мали, но в тот раз я настояла, чтобы Мики остался дома. Мне хотелось полной самостоятельности, без намека на чью-либо опеку. Бога не опекают, особенно Бога из Джей-Эф-Кей.

Прилетев в Сиэтл, я бросила сумку в отеле и отправилась на встречу с Лоттой в ее городском офисе. Судя по собранным мною данным, она работала в некоммерческой феминистской организации, которая заботилась о жертвах семейного насилия.

Интернетовский сайт этой благородной конторы выглядел странновато: многие слова были незнакомы не только мне, но и словарю Вебстера, а общий тон казался слишком воинственным, чтоб не сказать агрессивным. Впрочем, последнее легко объяснялось спецификой работы Лотты и ее коллег: попробуйте-ка сохранить душевное равновесие, когда приходится ежедневно сталкиваться с подонками типа Вотерса. Записываясь на прием, я отрекомендовалась израильской блогершей, активисткой феминистского движения, заинтересованной в обмене опытом по личному вопросу.

Офис организации занимал целое крыло на шестнадцатом этаже небоскреба и напоминал штаб армейского корпуса в разгар военной операции. По разгороженному на клетушки открытому пространству сновали десятки женщин с сосредоточенными лицами. Похоже, никто здесь не перемещался впустую. Каждая сотрудница тащила в руках, под мышкой или на плече что-либо: стопку бумаг, брошюры, папки, рулоны или просто документ на одном листке. Добежав до целевого кубикла, они передавали свою ношу сидящей там коллеге, после чего обе замирали, уставившись в экран монитора, чтобы затем, вскочив, схватить со стола что-то еще более важное и снова устремиться в полет.

Какое-то время я пребывала в растерянности, потому что изначально ожидала увидеть нечто совсем иное, типа захламленной квартирки из двух комнат с тремя несчастными, неряшливо одетыми тетками. Примерно так и выглядели офисы соцработников в квартале Джесси Каган. Но здесь, в богатой Америке, феминистская работа была явно поставлена на куда более широкую ногу. Оправившись от шока, я ухватила за рукав одну из пробегавших мимо.

– Извините…

– Да-а-а? – басисто протянула она, и я вдруг поняла, что говорю не совсем с женщиной, но и, видимо, совсем не с мужчиной.

– Мне назначено… – пролепетала я. – У меня встреча…

– Да-а-а? – с оттенком нетерпения повторило оно. – Встреча? С кем?

– Миссис Лотта Вотерс. Могу ли я поговорить с миссис Вотерс?

Сотрудницо презрительно фыркнуло:

– У нас таких нет, милочка. Здесь нет ни одной миссис, мисс, госпожи, фрау, мадам, фрейлен, фрекен… – оно на секунду запнулось, но тут же, вспомнив забытое, облегченно добавило: – …и мадемуазель. Тут только камрадки и камрады. Если ты хочешь поговорить с камрадкой Лоттой, то она сидит во-он там, в угловом аквариуме…

Угловой кабинет и в самом деле напоминал аквариум: стены его просвечивали насквозь, вплоть до хмурой панорамы Сиэтла. В промежутке виднелась черноволосая голова заказчицы – подойдя поближе, я узнала ее по фотографиям. Сбоку от стеклянной двери была прикреплена табличка с надписью «Директриса». Я растянула губы в глупой улыбке и постучала.

– Войдите!

Вблизи Лотта выглядела старше и суше, чем на снимках. Черный щегольской пиджак, черная блуза, конский хвост иссиня-черных волос, густые черные брови и черные выпуклые глаза… – на этом одноцветном фоне еще больше выделялась бледность лба, щек и тонких ненакрашенных губ. Наверно, стесняясь этого, директриса постоянно выкатывала глаза, словно пытаясь компенсировать неуместный избыток белизны яростной чернотой зрачков. Я назвала себя.

– Ах да, помню, ты из Палестины… – кивнула она. – Честно говоря, это не лучшая рекомендация.

Я протестующе взмахнула ресницами:

– Мы тоже осуждаем оккупацию, госпожа…

– Зови меня камрадка!

– …камрадка Лотта, – послушно поправилась я. – Мы полностью разделяем, и вообще. Простите мне мой английский.

– Ничего, – Лотта милостиво выкатила глаза, что, видимо, означало готовность к сближению. – Если честно, мы немного завидуем вашей палестинской словейке.

– Завидуете? Почему? – мне показалось правильным сначала понять причины зависти, а уже потом выяснить, что такое «палестинская словейка».

– Ах, камрадка, английская словейка настолько несовершенна… – директриса сокрушенно вздохнула. – Глаголки у нас не различают между вагинатками и безвагонами, а это ужасно несправедливо. Не то, что у вас. Но мы работаем, не отчаиваемся. Великие перемены начинаются с малого. Исправление жизнюки надо начинать с исправления словейки.

На этот раз я не смогла скрыть искреннего недоумения. «Безвагоны» еще как-то умещались в моем воображении: что-то железнодорожное, грузовое или даже пассажирское. Если есть безбилетники, то, наверно, могут быть и безвагонники. Но что такое вагоноватки? Вагоны, обитые ватой? Типа спальных, только еще удобней?

– Извините, камрадка Лотта… Ваго… что?

– Вагинатки, – бодро пояснила директриса. – Обладательницы вагины. Так мы называем тех, кого шовинисты именуют «женщинами». Ну а сами шовинисты теперь зовутся «безвагонами», поскольку начисто лишены вагин. Видите, как это важно: из языка тут же исчезает его прежняя шовинистическая мужецентричность. Особое внимание нужно уделять школам и университуткам, студенткам и студентам, ученицам и ученикам, учителям и учительницам, директорам и…

– …директрисам, – подхватила я. – Вы совершенно правы, камрадка Лотта. Не думайте, что мы в Израиле…

– …в Палестине! – перебила она.

– Да-да, в Палестине… Не думайте, что мы в Палестине сильно отстаем от общей борьбы. Наши демонстрации собирают тысячи участников, работа…

– …и участниц! – снова вмешалась Лотта.

– А я что сказала?

– Ты сказала «участников», – укоризненно произнесла она, выпучив глаза так, что те едва не выпали на стол. – «Участников», без «участниц». Это непозволительная ошибка. Напомни, как тебя зовут…

– Рита… Рита Мизрахи…

– Надо быть внимательней, Рита. Исправление жизнюки…

– …начинается с исправления языка, – поспешно закончила я.

Директриса жахнула кулаком по столу.

– Словейки! – выкрикнула она. – Словейки, а не «языка»! «Язык» – старое, мужецентричное слово. Неужели так трудно запомнить?!

– Простите, камрадка Лотта, – поникнув повинной головой, пролепетала я. – Сами видите: моя английская словейка не очень хороша. Я родилась в таком районе… пардон, в такой районке, где дети растут на улице. Я жертва насилия – сначала в семье, потом от мужа…

Директриса протестующе взмахнула своим черным конским хвостом.

– Нет такого слова – «муж»! Надо говорить: «безвагинопартнер»! Странно, что у вас в Палестине…

– У нас говорят на другой словейке, камрадка Лотта… – взмолилась я. – Пожалуйста, войдите в мое положение. Я ведь пришла к вам за помощью. За защитой от моего бензавоз… безвагин… безвагоновожатого. Женщ… пардон, вагонетки должны помогать дружка подружке.

– Вагинетки, безвагинопартнеры… – уже куда более снисходительно поправила Лотта. – Хорошо. Напомни свое имя…

– Рита.

– Хорошо, Рита… – она потерла ладонью лоб. – Мы и в самом деле должны быть заодно что здесь, что в Палестине. Расскажи о своей трагедии.

История моих страданий, хотя и варьировалась от клиента к клиенту, но, в общем и целом, сохраняла главный сюжет: раннее сиротство, насилие в приемной семье, муж-наркоман, избиения и отчаяние. Когда мы составляли и репетировали этот рассказ вместе с Мики, я испытывала понятные сомнения, потому что легенда была слишком близка к реальности.

Мне казалось, что будет мучительно раз за разом вспоминать свое гадостное прошлое. Мики придерживался прямо противоположного мнения: чем чаще говоришь о случившемся с тобой ужасе, тем больше отдаляешь его от себя.

Так оно в итоге и произошло: фалафельщик и Мени Царфати с течением времени превратились в слова, в рассказ, написанный кем-то другим и о ком-то другом. Выступая перед тем или иным клиентом, я чувствовала себя актрисой, которая играет роль в театральной пьесе – весьма правдоподобной, но не имеющей отношения к ней самой. Возможно, это сказывалось на качестве представления, но я старалась компенсировать снижение уровня искренности растущим профессионализмом. В нужных местах мои глаза по-прежнему источали слезы, губы дрожали, а нос хлюпал, в то время как голова сохраняла спокойствие, ясность и наблюдательность.

Лотта слушала, сочувственно вздыхая, кивая и отвлекаясь лишь на то, чтобы снова и снова поправлять меня в духе новой вагонно-вагинной лексики. Я рассыпалась в извинениях, ссылалась на недостаточное знание языка – вернее, «словейки» – и продолжала изливать душу, одновременно стараясь осознать природу нарастающего во мне ощущения фальши. Сначала, по вечной привычке обвинять во всем саму себя, я заподозрила, что играю недостаточно хорошо, но потом, присмотревшись к директрисе, поняла, что дело не во мне, а в ней.

Фальшивило не мое представление, а ее сочувствие! По-настоящему сопереживающая женщина – вернее, «вагинетка» – не станет украдкой посматривать на часы в разгар рассказа о том, как обдолбанный муж – вернее, «вагиновожатый» или как его там – выламывает дверь в ванную, где заперлась дрожащая от страха жертва насилия. Лотте попросту было скучно слушать эту историю. Скучно! Вообще говоря, такого рода скука мало о чем говорит – особенно если работаешь в таком месте, где тебе приходится выслушивать подобные излияния по нескольку раз в день. Тут уж поневоле обрастешь носорожьей кожей – будь ты хоть вагонетка, хоть вагон, хоть маленькая тележка. Но только не в том случае, когда ты прошла через это сама!

Только не в том случае, когда ты сама, собственной персоной, сидела, сжавшись в комок, между раковиной и унитазом, а над тобой нависал брызжущий матом и угрозами подонок – нависал, чтобы, ухватившись за волосы, выволочь наружу и обработать ногами в грудь и в живот, обещая убить если не прямо сейчас, то в следующий раз. Когда ты сама прошла через это хотя бы однажды, тебе не будет скучно слушать аналогичную историю от другой женщины, даже если ты зовешь ее «вагонеткой». В твоих глазах непременно будет видна тень пережитого кошмара – твоего личного, унизительного, отвратительного и незабываемого. А уж коли нет такой тени, значит…

– Какой ужас, – сказала она. – Сколько тебе пришлось пережить… Но, знаешь, Лиза, это удел многих вагинеток. Поэтому наша борьба настолько важна. Ты, конечно, обращалась в судейку?

– Вообще-то меня зовут Рита, – я всхлипнула и утерла слезу. – «Судейка» – это по-старому «суд»? Если так, то напрямую у нас это невозможно. Сначала надо пройти через полицию. А полиция…

Выпученные буркала директрисы загорелись багровым огнем, и мне пришло в голову, что, выкатись они на стол прямо сейчас, мы могли бы сыграть в снукер.

– Полиция! – фыркнула она с выражением безграничного презрения. – Вот уж об этом можешь мне не рассказывать! Вот уж это я знаю во всех деталях! В полиции служат только поганые шовинисты. У них там гнездо! Мерзкое гнездо! Безвагинно-антивагинное гнездо! Нет-нет, полиция не поможет…

Лотта гневно перекатила шары в сторону стеклянной стены; ее пальцы выбили боевую барабанную дробь, и город внизу замер в боязливом ожидании. Вот это возмущение было действительно реальным, неподдельным. Я вздохнула и сцепила руки жестом полнейшего отчаяния.

– Что же делать, камрадка Лотта? Неужели даже вы не можете помочь? Куда же теперь идти? В петлю?

– В петлю? – повторила она. – Что за глупости? Ни в коем случае! Надо действовать! И не через судейку… Судейка, хотя и на нашей стороне, но ужасно неповоротлива. Пока твоего безвагинопартнера посадят, он двадцать раз успеет вогнать тебя в гроб. Нужно убрать его другим способом. Совсем другим. Надеюсь, ты меня понимаешь…

Я прибавила лицу выражение невинной тупости и для верности глуповато похлопала глазами.

– Вообще-то, камрадка Лотта, нет, не понимаю. Простите мою непонятливость. Знаете, долгий перелет, джетлаг, трудности с язы… тьфу ты!.. – со словейкой…

Директриса ощупала меня взглядом, явно оценивая, не записываю ли я разговор, и, взяв листок для заметок, написала одну короткую строку – интернетовский адрес сайта «Looking For Hitman».

– Вот, – сказала она, издали показывая мне написанное, но не давая листок в руки, – есть один такой шуточный сайт. Шутки-шутками, но иногда там можно найти полезный совет. Рекомендую.

Я близоруко сощурилась.

– Можно? У меня ужасная память…

– Нет-нет, придется запомнить, – директриса скомкала листочек и уже в открытую взглянула на часы. – Желаю удачи. И на прощанье… было бы очень кстати, если бы ты выразила свою благодарность в виде пожертвования на нужды организации. Защита от насилия обходится недешево…

Она сунула мне бланк своей конторы и выпроводила из аквариума. Пока я плыла к лифту, меня успели нагрузить еще несколькими проспектами и брошюрками. Первым побуждением было выбросить их прямо в вестибюле здания, но я сочла, что не стоит проявлять столь явное неуважение к офису камрадки Лотты: те, у кого хватало денег на съем такого помещения, могли себе позволить проследить за посетительницей вплоть до такси, если не дальше.

По дороге в гостиницу я подвела итоги своего визита. Что и говорить, у меня сильно поубавилось уверенности в справедливости заказа. Вблизи Лотта Вотерс совсем не выглядела жертвой. Скорее, напротив: вела себя напористо, по-хозяйски. Директор такой крупной конторы наверняка располагает серьезными связями и спонсорами. Да и равнодушие, с которым она слушала мой рассказ, могло свидетельствовать об отсутствии собственного печального опыта.

Но я ведь тоже могла ошибиться! Возможно, таков ее способ защиты от тяжелой душевной травмы, и то, что я приняла за скуку, на самом деле – броня, за которой кроется раненое кровоточащее сердце, а ее начальственный гонор – всего лишь реакция психики на пережитые часы беззащитности и унижения. Разве высокая должность и удачная карьера когда-либо спасали женщину от домашнего монстра? В закуток между унитазом и раковиной можно с равным успехом втоптать и домохозяйку, и главу совета директоров. Нет-нет, я ни в коем случае не спешила отказаться от первоначальных выводов. И все же, все же…

В номере я открыла комп, еще разок прошлась по газетным статьям и протоколам и, не обнаружив там ничего нового, позвонила Мики. Мы связывались через Сеть, по хорошо защищенной системе. В Стране было шесть утра, я услышала его хриплый со сна голос и с удивлением поняла, что соскучилась.

– Что случилось, Бетти?

– Не пугайся, все в порядке. Просто решила проверить, один ли ты в нашей постели. Ну-ка, поводи камерой…

Он рассмеялся.

– Серьезно, как дела?

– Да вот, возникли сомнения…

Я коротко изложила ему свои впечатления. Мики почесал в затылке.

– Насколько я помню, в списке свидетелей был коп?

– Был.

– Попробуй поговорить с ним. Копы всегда знают больше и видят дело под другими углами… Бетти…

– Да?

– Возвращайся скорей. Нам с малышом тебя не хватает.

– Ладно. Пока, безвагинопартнер! – сказала я и отсоединилась, оставив его гадать над смыслом последнего слова.

4

Копа, который свидетельствовал на суде Лотты Вотерс, звали Билли Ковальски. Сеть полицейского управления Сиэтла была защищена относительно неплохо, и мне потребовался почти час, чтобы добраться до его личного дела. Беднягу уволили вскоре после судебного разбирательства из-за крайне неблагоприятного частного определения, вынесенного в его адрес. Страница Билли на Фейсбуке полнилась горькими жалобами на начальство, давшее ему пинка под зад после многих лет безупречной службы. Судя по комментариям, он крепко выпивал, зависая по старой привычке в одном из местных баров, куда заходили пропустить стаканчик-другой его бывшие коллеги.

Как учил меня Мики, в каждом квартальном баре с более-менее постоянной клиентурой есть свой «отшибной», то есть сидящий на отшибе персонаж, который до смерти надоел остальным, потому что всегда говорит об одном и том же, преимущественно – о том, как его обидели, обошли, обманули и довели до ручки. Обычно это какой-нибудь безработный пожилой бедолага, живущий на мизерное пособие и проводящий большую часть дня в дальнем конце барной стойки, где он кажется такой же неизменной деталью интерьера, как музыкальный автомат или выцветшие фотографии на стене. Табурет рядом с ним непременно свободен, поскольку никому из завсегдатаев не хочется в очередной раз выслушивать знакомую до последнего слова историю, то и дело перемежаемую просьбами угостить рассказчика стаканчиком-другим.

– Для таких, как мы, Бетти, этот табурет – настоящий подарок судьбы, – говорил Мики. – Смело присаживайся туда и слушай, слушай, слушай… «Отшибных» не надо подгонять: они сами с удовольствием расскажут тебе все тамошние секреты. Только не забывай вовремя заливать в них высокооктановое горючее: виски, ром или водку – в зависимости от места…

Отставной детектив Билли Ковальски был как раз таким «отшибным» – я определила это с первого взгляда, едва войдя в помещение. По данным личного дела ему шел всего пятьдесят шестой год, но внешне этот красавец-коп выглядел примерно на семьдесят: расплывшаяся фигура, бульдожьи щеки, седые нестриженые космы и коричневатая, словно сочащаяся бурбоном, картофелина носа. На мою удачу, в этот вечерний час у стойки толпилось довольно много народу. Пустовало лишь место рядом с Билли, на которое я как случайная посетительница, незнакомая со здешними особенностями, могла присесть, не вызывая ничьих подозрений.

– Здесь свободно?

– Садись… – равнодушно кивнул Ковальски и, едва посмотрев на меня, снова уставился на стоящую перед ним пустую бутылку, как будто надеялся силою взгляда вырастить там новую пивную культуру.

Взгромоздившись на табурет, я подозвала бармена.

– Пива, пожалуйста…

Ждать пришлось долго: этот конец стойки явно страдал здесь от недостатка внимания.

– Тут всегда так?

Ковальский покосился на меня; пока он был разочаровывающе немногословен – не характерно для «отшибного».

– Как «так», мисс?

Я беспечно пожала плечами:

– Так людно. Так шумно. Так долго не несут…

Он хмыкнул:

– Пожалуй, что да. Вы вообще в курсе, что это за шалман?

– Откуда мне знать? Я здесь проездом. Мой отель недалеко. Зашла по дороге. А что, нельзя?

– Проездом откуда куда?

– Из Европы в Европу, – улыбнулась я. – Командировка. Завтра улетаю.

– Понятно… – Билли покрутил в руках свою бутылку. – Это бар для полицейских, мисс. Чужие сюда редко заходят.

– Что вы говорите… – я с интересом осмотрела зал. – Надо же так точно попасть! А еще говорят, что нет судьбы. Мой папаша служил в полиции. Выперли на пенсию в этом году. Теперь не знает, куда себя деть… А вы, значит, тоже коп?

Ковальский печально покачал головой:

– Уже нет.

– Как мой отец? Знаете, вы очень его напоминаете… Позволите вас угостить? Пожалуйста! Не беспокойтесь, это пойдет за счет фирмы. Я достаточно наработалась на них за эту неделю… Бармен! Добавьте еще два пива!

Бармен поставил перед нами бутылки.

– Берегитесь, мисс, – сказал он. – Билли любого до смерти заговорит.

– Занимайся своим делом, парень, – мрачно парировал мой сосед. – Билли – это я, мисс. Будем знакомы и спасибо за выпивку.

– А меня зовут Рита! – жизнерадостно сообщила я. – Ваше здоровье, Билли! Значит, вы на пенсии, как и мой старик? Тут тоже гонят с работы по возрасту?

– По возрасту… – он тяжело вздохнул. – И не только по возрасту. Иной человек отдает городу все, что может. Служит верой и правдой двадцать шесть лет. Двадцать шесть лет, мисс. И все вокруг ему говорят: знай, дружище, мы за тебя в огонь и в воду. Говорят партнеры, говорят начальники, говорят сослуживцы – все, кого вы видите в этом чертовом шалмане. Но потом, когда доходит до дела… Когда даже не надо ни в огонь, ни в воду, а просто заступиться… Просто защитить друга-товарища… Нет никого! Никого, мисс… Понимаю, вы не поверите, но в этом шалмане нет ни одного человека. Ни одного! Да-да, он только кажется шумным и полным людей. На самом же деле он пуст. Только мы с вами, и больше никого.

Ковальски подхватил бутылку и одним махом влил в себя все ее содержимое. Я сочувственно покачала головой.

– Знаете, Билли, мне почему-то кажется, что одним пивом такое не запить. Бармен!

Пять минут спустя он уже изливал мне душу – в подробностях и в лицах, хотя и без имен. Но имена я знала и без него. В полицейский участок, где служил детектив Билли Ковальски, пришла информация о женщине, которая ищет наемного убийцу, чтобы избавиться от мужа. В таких случаях заказчице подсылали под видом хитмана опытного копа, который скрытно записывал разговоры, собирал улики и, дождавшись передачи денег, арестовывал преступницу. Вышло так, что это довольно простое задание взял на себя Ковальски; в тот момент он как раз триумфально завершил другое довольно запутанное дело и рассматривал необременительную игру с кровожадной мадам как вид отдыха после тяжелой работы.

Операция действительно выглядела элементарной. Заказчица – Билли обозначил ее очень понятным мне словом «Пучеглазка» – особо не осторожничала, выражалась напрямую, не прибегая к намекам, и даже настаивала на выборе способа убийства. Детектив охотно включился в переговоры, зная, что каждая произнесенная женщиной фраза топит ее все глубже, – хотя улик и без того уже было собрано на несколько обвинительных приговоров. Услышав, что заказ определенного способа будет стоить дороже, Пучеглазка ничуть не смутилась. Она желала, чтобы муж непременно умер в мучениях, и готова была заплатить тем больше, чем страшнее получились бы смертные муки несчастной жертвы.

– Поверьте, мисс, – говорил Билли, уставив в стойку налитые кровью глаза, – за четверть века работы в отделе убийств я видывал всяких мерзавцев, но такая законченная стерва попалась мне впервые. Составленный ею план включал похищение и пытки. Мужа предполагалось подвесить за руки, прижечь раскаленным железом, отрезать все, что можно отрезать у мужчины, а затем вскрыть живот, выпустить кишки и ждать, пока бедняга не испустит дух.

– Ничего себе! – выдохнула я. – Похоже, он досадил ей по-настоящему…

Ковальски пожал плечами:

– Она не шутила, мисс Рита. В ту пору я понятия не имел, кто ее муж: в мою задачу не входил анализ их семейных отношений. Но даже исчадие ада вряд ли заслуживает подобной кары. Говорю вам, эта Пучеглазка засунула бы в жилетный кармашек самого сатану. Она заплатила мне вдвое за все эти страсти и вдобавок пообещала бонус, если муж будет мучиться больше шести часов.

Переговоры с Пучеглазкой происходили в кафешке для дальнобойщиков на бензоколонке, и Билли не составило труда записать все, до последнего слова. Как правило, прокуратуре хватало простой аудиозаписи, но заказчица была настолько беспечна, что Ковальски не ограничился стандартными уликами. Он записал ее на три микрофона и четыре видеокамеры, установленные под разными углами. Получился натуральный фильм, со всеми нюансами интонаций, зубовным скрежетом и сатанинскими молниями из выпученных глаз. Деньги она передавала там же, так что детектив подкрепил факт ареста с поличным еще и показаниями свидетелей, заранее посаженных за соседние столики.

– Получилось поистине железобетонное дело, мисс Рита, – сказал он. – Такого количества неопровержимых улик не получал еще ни один суд в мире, начиная с Божьего суда над Каином.

Я махнула бармену, чтобы подошел. Перед нами уже стоял гренадерский строй пустых пивных бутылок, и мне показалось правильным разнообразить их парад маленькими барабанщиками стопок с двойными порциями виски. Билли не возражал: он приступал к самой болезненной части рассказа и остро нуждался в моральной поддержке своего единственного друга – бурбона.

Первые проблемы обнаружились уже на следующий день после ареста, когда детектив пришел в суд, чтобы поддержать доводы прокуратуры, возражавшей против освобождения Пучеглазки под залог. Перед зданием шумела демонстрация феминисток с бутафорскими вагинами на головах.

– Их было не так много, мисс Рита… – Ковальски опрокинул стопку и закашлялся. – Шит! Не в то горло…

– У него их полдюжины, мисс, – пошутил пробегавший мимо бармен. – Если будете заливать бурбон в каждое, никаких денег не хватит…

– Видали? – полузадушенно выдавил детектив. – Вот так и живу. Никакого уважения… Так вот: их было, может, полсотни, но шумели они на все десять тысяч, никак не меньше. Дюжина мегафонов, скандирование, плакаты… Вокруг их главного ядра сновал всякий сброд из Антифы и BLM – эти бандиты рады любому поводу, чтобы затеять какую-нибудь заварушку. Прохожие, понятное дело, огибали их стороной: себе дороже попасться под руку этой сволочи. Машины тоже разворачивались в объезд, потому что демонстранты перекрыли кусок проезжей части. Никто не хотел связываться, включая полицейских. Я подошел к одному из копов и спросил, почему он не вызывает подмогу, чтобы очистить мостовую. Он посмотрел на меня и покачал головой: начальство приказало не вмешиваться. «Это ведь из-за тебя, Билли, – сказал он. – Требуют свободу для той сучки, которую ты вчера засунул в каталажку…» Тут только я понял, что эти чертовы MeToo демонстрируют за Пучеглазку. За Пучеглазку и против полицейского произвола. Против полиции вообще и против меня лично. Можете себе представить?

Он глотнул из следующей стопки, на этот раз попав куда надо.

Грохот демонстрации был хорошо слышен в зале суда. К удивлению детектива, прокуратуру представляла молодая девчушка – смущенная и невнятная сверх всякой меры. Зато адвокаты Пучеглазки – их было четверо – разливались соловьиным хором. Покушение на убийство, составлявшее суть обвинения, странным образом подменилось совсем другой темой: говорили об издевательствах, которым подвергалась несчастная женщина, о ее безнадежном отчаянии и о бесчеловечной полиции, забывшей о главном своем долге – защите гражданок слабого пола от посягательств насильников-шовинистов. Судья явно сочувствовала обвиняемой и освободила ее под смехотворный залог.

– Уже тогда можно было сообразить, куда ветер дует, – горько промолвил Ковальски. – Моя заказчица оказалась важной птицей в стае, которая сейчас свила свои гнезда повсюду. И когда говорю «повсюду», то имею в виду именно повсюду: в мэрии, в суде, в офисе губернатора, в прокуратуре, в сенате, в прессе… Потому-то она и вела себя так нагло: знала, что таким, как она, сойдет с рук все, что угодно, даже убийство. Плевать она хотела и на полицию, и на суд, и на прокуратуру. Мне бы тогда отойти в сторонку, взять отпуск, уехать с женой на юг, подальше от этой опасной каши. Но я никак не мог смириться с несправедливостью. Если бы я плохо сделал свою работу – тогда еще куда ни шло. Но я-то сделал ее в лучшем виде! Такого фильмешника не снимал даже Тарантино! Меня просто выворачивало при мысли, что эти железобетонные улики можно просто свернуть, раскрошить и замести под ковер.

– Неужели ее оправдали? – подивилась я.

– Еще как! – воскликнул он, стукнув кулаком по стойке. – Нет такого судьи, который посмел бы пойти против подобной кампании в прессе, на улицах, в соцсетях. Со всех стен и газет, куда ни глянь, отовсюду смотрела ее страдальческая пучеглазая морда. Теперь уже обвиняли не ее, а полицию…

– Почему полицию? Почему не мужа, который довел ее до такого?

– Вы наивная девочка, мисс Рита… – усмехнулся Ковальски. – Если бы она действительно могла обвинить мужа, того давно уже поджарили бы на электрическом стуле. Но в том-то и дело, что у нее не было ни одной улики против него. Ни одной! Что ничуть не мешало ей и ее адвокатам врать в суде, в прессе и в десятках телеинтервью. Врать-то они врали, но вранье и клевету не понесешь в полицию. В полиции нужны факты, улики, свидетельства…

– Но почему вы так уверены, что это клевета?

– Потому что я проверял… Ее бывший муж тоже работал в полиции, в другом участке. Еще и поэтому мне с самого начала не хотелось вникать в их отношения. Знаете, это плохо выглядит, когда один коп расследует другого. Лучше оставлять такие случаи другим органам, чтобы люди потом не говорили, что рука руку моет или что полиция покрывает своих. Но когда завертелась эта заваруха, я решил проверить – негласно, не сообщая начальству. Оказалось, что парень сбежал от нее в другой город за два года до того, как она начала искать хитмана. За два года, мисс! А душещипательные описания ужасных издевательств относились к другому, более позднему, времени. Спрашивается, как он мог избивать ее, находясь на расстоянии двухсот миль от Сиэтла?

– Вы виделись с ним?

Ковальски покряхтел и неохотно кивнул.

– Да. Съездил к нему. Пытался уговорить подать в суд за клевету. Какое там… Парень бледнел при одном упоминании ее имени. К тому моменту он успел заново жениться и хотел только одного: забыть прошлый кошмар. Он хотел этого, а я хотел повернуть процесс в правильную сторону, на убийство. Это был мой последний шанс. Ведь когда обвиняли полицию, обвиняли лично меня. Это я преследовал невинную овечку, вместо того чтобы защитить ее от злого волка. Это я заманил ее в западню. Это я арестовал ее без достаточных оснований. Это я осмелился давать показания против несчастной жертвы насилия. Понимаете, мисс? Суд над Пучеглазкой прямо на глазах превращался в суд надо мной. Судили не убийцу, а меня, Билли Ковальски!..

Не санкционированный начальством визит к бывшему мужу Пучеглазки вышел детективу боком. Как раз за время его отсутствия бандиты из Антифы и MeToo разгромили полицейский участок. Запуганные прессой и демонстрациями копы предпочли отступить без сопротивления. Мэрия и власти штата судорожно искали выход из положения, чреватого новыми взрывами. Самовольный визит Билли к мужу обвиняемой предоставил им искомое решение. Ретивому репортеру местной газеты удалось проследить за детективом Ковальски. Опубликованные на следующий день фотографии бездушного полицейского в компании с мужем-изувером были немедленно расценены как еще одно свидетельство сговора полиции с покрываемым ею насильником. Капитан вызвал Билли к себе, и сообщил, что вынужден уволить его за нарушение дисциплины. Не помогли ни многолетняя дружба, ни безупречная служба, ни всесильный полицейский профсоюз.

– Они просто бросили меня в пасть этим хищным зверям, мисс Рита, – уныло проговорил Ковальски, приподнимая над стойкой пустой стаканчик. – Слышали бы вы, какими словами честили в суде и в газетах мою скромную персону. Я потерял работу, потерял друзей, потерял содержание жизни и желание просыпаться по утрам. Надеюсь, вашему папе повезло больше…

Я купила ему еще пару двойных и вернулась в отель. Образ камрадки Лотты Вотерс почти полностью утратил в моих глазах ореол невинной жертвы. Почти полностью – но не окончательно. Девушки из Джей-Эф-Кей не склонны доверять ментам. Но даже если допустить, что отставной детектив не соврал ни единым словом, его рассказ ничего не говорил об отношениях Лотты с ее бывшим. Может же быть, что муж действительно издевался над нею, прежде чем они разошлись, – да еще и так, что женщина сохранила желание отомстить своему мучителю на годы вперед…

К тому же на форуме LFH и позже, договариваясь о заказе, Лотта утверждала, что Вотерс продолжает ее преследовать, избивать и насиловать. Что он только для виду сбежал из Сиэтла, а на самом деле днюет и ночует в городе с единственной целью: отравлять ей жизнь. Суждениями отставного полицейского Ковальски заправляла понятная обида – ему сломали карьеру, обвели вокруг пальца, наказали ни за что. Но то, что Лотта, используя хорошие связи со своими камрадками, не только выкрутилась, но и подвела копа под монастырь, могло, как это ни странно, свидетельствовать в ее пользу – особенно в глазах тех, кто пострадал от полиции. Мало, что ли, менты провоцируют и обманывают простой народ, чтобы засадить в каталажку? Ну вот, не все коту масленица, бывает и мышке праздник. Не рой другому яму…

И все же сомнения накапливались. На следующее утро, выезжая из Сиэтла на юго-восток, в направлении небольшого города Кенневика, где, согласно заказу, проживал теперь Фрэнк Вотерс, я уже не была уверена ни в чем. С учетом пробок, дорога занимала никак не меньше четырех с половиной часов в один конец. Какой смысл поселиться так далеко – пусть даже и для виду, – если ты твердо намерен продолжать свое черное дело? С другой стороны, чисто физически вполне возможно регулярно проводить на шоссе по девять-десять часов в сутки – особенно если речь идет о психопате, одержимом навязчивой идеей.

Ночью, ворочаясь без сна, я вдруг осознала, что не догадалась произвести довольно очевидную проверку. Частые отлучки Вотерса из Кенневика не могли не отражаться на его нынешней должности. Уволившись из полиции, он теперь работал посменно, охранником на фабрике по производству чипсов. Вскочив с постели, я открыла комп и после относительно несложных раскопок получила график дежурств нанявшей Вотерса частной охранной фирмы. Оставалось сравнить даты.

Отчаянные посты Лотты, собранные у меня в отдельной папке, взывали о помощи.

«Вчера, едва войдя в дом, я обнаружила, что мой бывший муж сидит в гостиной, – писала она. – Не знаю, как ему удалось проникнуть в дом, после того как сменили замки. Я крикнула, но он зажал мне рот…»

Затем женщина переходила к картине очередного садистского истязания. «Вчера» в этой записи – это вторник, шестнадцатого мая… так… так… Странно: согласно графику Фрэнка Вотерса, как раз в это время он совершал обходы по коридорам фабрики в двухстах двадцати милях от дома своей бывшей жены.

Поработав совсем немного, я обнаружила еще несколько таких несовпадений. Конечно, это не опровергало версию Лотты на сто процентов. Она могла перепутать даты: написать «вчера» вместо «позавчера». Или Вотерс мог поменяться дежурствами с кем-нибудь из коллег: опытный коп, готовя себе алиби, поступил бы именно так. И все же, все же…

Что я знала об этом человеке? Парень из обычной семьи: отец – банковский клерк, мать – домохозяйка, пять братьев и сестер. Все – ревностные христиане, по воскресеньям – в церковь. Я не очень-то различаю эти гойские особенности: тут вроде было что-то не католическое, а евангелистское, типа баптистов или пятидесятников, хотя и эти слова говорят мне немного. Учился в Центральном городском колледже, потом перешел в полицейскую академию, которую окончил без каких-либо происшествий. Служил в одном из участков Южного Сиэтла – тоже без происшествий; незадолго до увольнения получил лычки сержанта. После развода с Лоттой женился вторично. Проживает – опять-таки, без происшествий – с женой, ребенком и дочерью от первого брака в городе Кенневике, на берегу большой реки, в глухом краю лесных заповедников и индейских резерваций. Вот и все, кроме того, что он еще психопат, насильник и садист – по утверждению первой жены, заказавшей его как минимум дважды.

Той же бессонной ночью мне посчастливилось залезть в его дешевый мобильник и пролистать эсэмэски, сообщения, телефонную книгу и список звонков за последние месяцы. Если озаглавить этот небогатый набор двумя словами, то выйдет все то же «без происшествий». Фрэнк не интересовался ни порносайтами, ни компьютерными играми, ни сомнительными знакомствами – хотя какие сомнительные знакомства можно завести в таком медвежьем углу? Почти все свои телефонные разговоры он вел с женой или с дочерью; когда время от времени в список врывался непосредственный начальник, это выглядело громом среди ясного неба.

Дружеские контакты ограничивались рыбалкой с сослуживцами и дворовыми барбекю с ближайшими соседями. Альбом фотографий был на три четверти заполнен снимками сына – с младенческого возраста до нынешних полутора лет. Остальные двадцать пять процентов примерно поровну делились между дочерью и женой. Что касается видео и аудиофайлов, то и здесь господствовал слащавый семейный антураж, перемежаемый разве что проповедями на религиозную тему – как видно, Вотерс все еще посещал церковь и хранил особо полюбившиеся ему фрагменты пасторских речей. Такой телефон мог принадлежать либо божьему одуванчику, либо сатане, старательно маскирующемуся под доброго ангела.

Я приехала в городок около четырех, съела неплохой гамбургер и набрала номер этого воплощения идеального мужа и отца, а по совместительству – предполагаемого насильника и садиста. Божий суд вступал в решающую фазу.

– Здравствуйте, мистер Вотерс, – выпалила я с ходу, едва услышав его «алло». – Меня зовут Рита, и я приехала с другого конца света, чтобы поговорить с вами. Пожалуйста, уделите мне хотя бы полчаса вашего времени. Хорошо бы прямо этим вечером, но, если надо, я подожду.

– Вы кто, репортер? – спросил он после некоторой заминки.

– Скорее да, чем нет.

– Я не говорю с репортерами.

Он явно собирался закончить разговор.

– Подождите! – крикнула я. – Ради Бога, умоляю! Вы должны встретиться со мной. От этого зависят судьбы людей. Судьба вашей дочери и вашего сына. Это очень, очень важно.

Упоминание Божьего имени и детей подействовало: мой собеседник замялся, не зная, что ответить.

– При чем тут…

– Послушайте, Фрэнк… вы ведь позволите называть вас по имени? Вы не единственный, кого оклеветали, кому сломали жизнь и выбросили на обочину. Есть много таких же несчастных, оболганных, невинных людей. Я готовлю материал об этом явлении. Мы обязательно должны поговорить.

– Я не говорю с репортерами… – теперь он произнес это намного мягче, не так решительно, как прежде.

– Но я не те репортеры, к которым вы привыкли! – воскликнула я, развивая успех. – Я специально приехала издалека, чтобы поговорить с вами. Ради наших детей, каждому из которых угрожает такая же опасность. Ради моего сына – он ненамного старше вашего. Ради Божественной справедливости. Пожалуйста, Фрэнк…

Вотерс помолчал. Я физически ощущала, как его гложут сомнения по ту сторону связи. Где-то он сейчас? На дежурстве? Дома? На рыбалке? В церкви?

– Откуда вы вообще взялись, мисс Рита?

– Со Святой земли, – выложила я последний козырь. – Из Иерусалима. Святая земля, святая борьба. Вы просто обязаны встретиться со мной, Фрэнк.

Мики говорил, что евангелисты либо обожают израильтян, либо не переваривают, но вероятность попасть на первых намного больше. В какое группе окажется Фрэнк Вотерс? Затаив дыхание, я ждала ответной реакции.

– Из Иерусалима… – задумчиво повторил он. – Из самого Иерусалима? Вы не шутите?

– Нисколько. Могу показать вам паспорт с буквами на языке Святого Писания.

– Хорошо, – со вздохом проговорил Вотерс. – Я дам вам интервью. Но с одним условием: полная анонимность. В вашей статье не должно быть реальных имен и названий. Придумайте другие фамилии, другой город, другой штат. Я не хочу рисковать спокойствием семьи.

– Согласна! Согласна на любые условия!

– Тогда приходите часам к девяти. Младший уже будет спать, и мы сможем поговорить. Мой адрес…

Я сделала вид, что записываю, хотя прекрасно знала, где он живет.

Скромный домик Вотерса ничем не отличался от соседских и от сотен других двухэтажных, уныло однообразных строений, виденных мною по дороге сюда. Служебный подвал, гостиная с кухней и спальни наверху. Впереди – ограниченная живой изгородью лужайка со строго предписанной высотой травы, сбоку – подъездная дорожка для двух машин, сзади – убогие дворики, пластиковые стулья, сарайчик, будка для барбекю. Торжество местного стандарта, повторенного миллионными тиражами…

Правда, хозяевам – Фрэнку и его жене Молли – этот стандарт наверняка не казался угнетающим. Меня усадили за стол, Молли налила кофе, придвинула тарелку с печеньем. Она понравилась мне сразу: есть такие добрые лица, которые располагают к себе с первого взгляда. Девочка-подросток сидела напротив, посматривая в мою сторону с неприкрытой враждебностью. В повадке взрослых тоже чувствовалось беспокойство. Эти трое не слишком доверяли внешнему миру и охотно обошлись бы без моего непрошеного визита. И, скорее всего, им было что защищать: отовсюду здесь веяло домашним уютным теплом, которое невозможно подделать или организовать напоказ в честь какого-либо гостя. Мне даже подумалось, что Молли – это почти Мали, моя безотказная тетя.

Мы обменялись несколькими фразами о погоде – здесь и там, откуда я приехала. Хозяева пожаловались на туман и недостаток солнца; я – на хамсины и жестокую летнюю жару. Вотерс скептически хмыкнул; видимо, он предпочитал чистое голубое небо, хотя и вырос в хмуром Сиэтле. Перед тем как приступить к главной теме, отец отправил девочку наверх. Та подчинилась очень неохотно – она явно считала себя солдатом общего фронта и претендовала на активное участие в круговой обороне.

– Итак, что вас интересует?

– Вся история, – твердо сказала я. – С самого начала. С момента вашего первого знакомства.

Они познакомились еще в школе, в старших классах. Семьи сильно отличались по стилю и образу жизни, но кто в юные годы обращает внимание на такие мелочи? Лотта забеременела, когда обоим едва исполнилось восемнадцать. Вотерс и слышать не хотел об аборте – религия запрещала. После свадьбы оба поступили в университет – на социологию. Тут-то и возникли первые сложности. Он довольно быстро понял, что совершил ошибку: подавляющее большинство курсов посвящалось проблемам гендерного равноправия и поиску прогрессивного решения межрасовых проблем. Многие лекции казались Фрэнку пустой тратой времени и болтовней на общие темы, далекой от реальной жизни, как привык воспринимать ее он. Зато Лотта увлеклась не на шутку и даже занялась активным претворением университетской теории в уличную практику.

– Я пошел в колледж, намереваясь потом помогать людям, – сказал он. – Думал, что буду учиться статистике, психологии, экономике и прочим вещам, которые важны для социолога. Но нам вбивали в башку совсем другое. Какой смысл часами слушать, что энергетика и коровьи выхлопы уничтожают природу, а однополые пары и трансы – верх человеческого прогресса? Это противоречило всему, во что я верил, чему меня учили в семье и в церкви. Я привык считать, что дети – главная радость в жизни, а лекторы прозрачно намекали, что надо стерилизовать не только бродячих кошек и собак, но и людей, потому что каждый новорожденный младенец загрязняет атмосферу. Зато Лотта соглашалась со всем, что ей втюхивали эти яйцеголовые профессора. Она вступила сразу в несколько студенческих групп, выходила с ними на демонстрации и требовала, чтобы я тоже участвовал. Я отказывался, мы начали ссориться. Ей было наплевать на маленькую Кэти, ребенок только мешал тому, что Лотта называла «борьбой». Можно сказать, что я растил дочь в одиночку – хотя мои родители тоже помогали… Я спрашивал ее, с кем она борется? Какая, к черту, борьба? Тебе кто-то мешает жить? «С системой! – кричала она. – Надо бороться с системой!..»

Фрэнк старался не возражать, сохранить семью – надеялся, что, перебесившись, жена вернется в нормальное состояние. Он еще в школе планировал, получив диплом, делать потом карьеру в полиции. От первого этапа этого плана пришлось отказаться: не выдержав пустой траты времени и сил, Вотерс ушел из колледжа и сдал экзамены в полицейскую академию. Лотта тяжело восприняла эту перемену: в том мире, к которому она принадлежала теперь, люди в униформе считались защитниками ненавистной системы и подлежали уничтожению в первую очередь – или сразу после коров.

– Наверно, мне не стоило идти в полицию, – уныло проговорил Фрэнк. – Хотя, с другой стороны, Лотта все равно рано или поздно потребовала бы чего-нибудь, с чем я никак не мог согласиться… Но, конечно, мой мундир ускорил развязку. Понимаете, дома я довольно успешно избегал скользких тем, хотя со временем скользкими стали примерно все темы. Но как уйти от столкновения, когда тебя вместе с другими курсантами посылают на площадь? Когда ты стоишь в цепи, на которую наскакивают ублюдки из Антифы, и среди них – твоя собственная жена?

– И долго вы так держались? – спросила я.

Он вздохнул и покачал головой:

– Слишком долго. Такое уж воспитание, ничего не поделаешь. Я терпел до последнего – ради Кэти. Но мало-помалу стало совсем нестерпимо. Знаю, что сейчас мне придется сказать ужасную вещь, но это не люди. Это просто стая обезумевших каннибалов. Они борются не с системой, они борются с нормой, они твердо намерены уничтожить всех нормальных женщин и мужчин. В последние два года нашего брака мы с Лоттой почти не разговаривали, но в тех редких случаях, когда она открывала рот, из него слышалось какое-то незнакомое наречие, а не английский язык. Одни слова были переделаны до неузнаваемости, а другие вообще выкинуты и запрещены – настолько, что их нельзя произносить вслух, если не хочешь получить судебный иск, а то и дубиной по голове… К ней стали ходить друзья – невообразимые типы непонятного пола. Меня они называли не иначе чем «свиньей» – за то, что я полицейский. Мы с Кэти запирались наверху, чтобы не видеть и не слышать происходящего в гостиной. Но когда Лотта потребовала забрать Кэти из более-менее нормальной школы – хотя какие школы сейчас нормальны? – и отдать ее в интернат коллективного воспитания по принципам нового общества, я понял, что должен спасать свою девочку.

– И вы ушли?

– Ушли?.. – горько переспросил он. – Мы сбежали без оглядки. Сбежали к моим родителям. Я подал на развод, а Лотта подала в суд, утверждая, что я похитил у нее дочь. Тогда она уже работала в этой своей феминистской конторе, ворочала большими деньгами и связями. У меня не было ни единого шанса оставить у себя дочь, если бы не сама Кэти. Девочку раз за разом отсылали к моей бывшей жене, а она уже на следующий день возвращалась ко мне. Я ведь растил ее практически в одиночку – разве что грудью не кормил…

– Откуда у феминистской организации такие большие деньги?

Вотерс посмотрел на меня так, будто я свалилась с луны:

– А откуда берутся деньги у мафии? Наркота дает только часть доходов, и при этом с нею уйма хлопот: нужно держать целую сеть дилеров и толкачей, расфасовывать, охранять, беречься от полиции, воевать с конкурентами. А вот рэкет – дело безопасное, спокойное, не требующее больших усилий и многочисленной армии. Вполне достаточно двух-трех громил. Стоит один разок запугать район, и тебе уже платят без разговоров. Просто обходишь раз в месяц все бизнесы и вежливо собираешь чистые баксы. Так же и тут, никакой разницы.

Я недоверчиво покачала головой:

– Вы хотите сказать, что организации типа той, где сейчас заправляет Лотта, работают по тому же принципу?

– Конечно! – воскликнул Фрэнк. – Только они запугивают не мелкую бакалею или грошовую прачечную, а миллиардеров, судей, сенаторов, прессу, телеканалы, университеты, киностудии – всех крупных китов вообще. Попробуй-ка не дать денег, не вынести нужный приговор, не поддержать нужный закон, не напечатать нужную статью, не снять нужный фильм – назавтра же перед твоим офисом будет шуметь демонстрация, а в окна полетят камни. И это только начало: не пройдет и недели, как тебя оплюют в ресторане, ударят в лицо на пороге твоего дома, объявят сексуальным маньяком, растлителем и исчадием ада, а потом приведут несколько свидетельниц и заведут уголовное дело… Поверьте отставному копу, столь эффективного рэкета еще не знала история криминалистики. Причем таким рэкетирам, как моя бывшая, не грозит ни арест, ни тюрьма – напротив, в камеру бросают тех, кто отказывается платить!

– Еще кофе? – спросила хозяйка.

– Спасибо, Молли… – я протянула ей чашку. – И все же, Фрэнк… Наверно, я чего-то не понимаю, но почему при таких возможностях она не упекла вас в каталажку?

Он пожал плечами:

– Мне повезло, Рита. Повезло, что я не противоречил ей до самого ухода из дома. Я просто молчал. В первые годы надеялся сохранить семью, а позже понял, что возражения бесполезны. Она же приняла это за слабость. Держала меня за половую тряпку, которая никуда не денется из-под ноги. Понятно, что, живи я с нею, она непременно инсценировала бы домашнее насилие и засадила бы меня на долгие годы. Но после того как мы с Кэти сбежали, организовать такой спектакль стало гораздо труднее – вернее, почти невозможно. Я ведь не дурак и хорошо представлял, на что способна эта…

Фрэнк закусил губу и глубоко вздохнул. Тут только я осознала, что он еще ни разу не употребил бранного слова – даже по отношению к женщине, которую, мягко говоря, не терпел. По-видимому, религиозные нормы действительно значили для него очень много.

– И тогда она вас заказала…

– Да, – кивнул Вотерс, – тогда она меня заказала. Дело вел детектив из другого участка, так что мне просто сообщили, что, наверно, вызовут в суд как свидетеля. Я не был рад тому, что она сядет. В основном, из-за Кэти: не слишком приятно писать в анкетах, что твоя мать – осужденная преступница. Мне и в голову не приходило, что получится из этого процесса. Лотта и ее адвокаты с самого начала игнорировали обвинение в покушении на убийство. На суде говорили только об атмосфере насилия, которая якобы царила в нашей семье. Об этом и о бессердечной полиции, которая никак не реагировала на мольбы несчастной избиваемой и насилуемой женщины. Судья позволила полностью развернуть ход дела в эту сторону. Прокуратура тоже не возражала. В газетах только и писали, какое я чудовище. Под нашим крыльцом дежурила дюжина репортеров. Телефоны пришлось отключить из-за постоянных угроз и ругани. Соседи перестали смотреть мне в глаза. Бакалейщик, с которым мы были знакомы с детства, сказал, чтобы я больше не заходил в его лавку, а иначе получу по голове бейсбольной битой. В участке посоветовали тихонько уволиться самому, прежде чем меня выгонят с треском. Я бросился к адвокатам – они не хотели со мной говорить. Газеты отказывались публиковать мои опровержения. Последней надеждой оставался суд. Мне казалось, что хотя бы со свидетельской скамьи я смогу прокричать свою правду. Несколько дней я просидел в машине на стоянке под зданием окружного суда – ждал, когда меня наконец вызовут. И что вы думаете, Рита? Меня так и не вызвали… Лотту оправдали по всем пунктам. Грех говорить такое, но в те дни я был близок к тому, чтобы…

Фрэнк спрятал лицо в ладонях. Жена участливо обняла его за плечи и укоризненно взглянула на меня.

– Извините, ради Бога, – сказала я. – Вижу, что вам и сейчас тяжело вспоминать о тех временах.

– Не знаю, что бы со мной стало, если б не Молли, – глухо проговорил Вотерс. – Она спасла меня. Мы сбежали в эту глушь, подальше от Лотты и от ее мафии. Здесь, в глубинке, они пока не так сильны. Но именно «пока». Дайте им время, и они проглотят весь мир… Я просто не вижу земной силы, которая могла бы противостоять этой сатанинской чуме… Разве что Божественная, где-нибудь у вас, в Святой земле. На вас вся надежда – на вас и на Спасителя. Я только поэтому и согласился встретиться с вами. Но умоляю вас, Рита: ни слова обо мне и о моей семье. Никаких имен, никаких адресов, ничего такого, что указывало бы на меня. Речь идет о жизни и смерти…

«Ты даже не представляешь, насколько прав», – подумала я и поднялась со стула.

Возвращаться в Сиэтл посреди ночи не хотелось. Я взяла комнату в первом подвернувшемся мотеле и связалась с Мики, чтобы сообщить, что запуталась вконец.

– Мы взяли деньги, милая, и не можем уйти без результата, – сказал он. – Если муж виноват, надо выполнить заказ.

– Но, скорее всего, он не виноват! Хотя я и не уверена до конца…

– Тогда сдай полиции жену.

Я устало вздохнула:

– Это бесполезно, Мики. Она ведь уже один раз вывернулась из-под такого же обвинения. В полиции не примут всерьез даже самые твердые улики.

– Бетти, ты, верно, забыла, кто ты, – жестко проговорил он. – Заказано убийство. Следовательно, кто-то непременно виновен: либо заказчик, либо заказанный. Ты Бог, тебе и решать – кто именно. Насколько мне помнится, ты этого и хотела. Короче, жду твоего приговора. Мой тебе совет: ложись спать. Может, утром в голове прояснеет.

Утром не прояснело. Я все еще не знала, что сказать Мики. Одно из его правил гласило: не знаешь, как поступить, – доверься интуиции. Не голова, так сердце – что-нибудь да вывезет. Проблема, однако, заключалась в том, что мое сердце тоже пребывало в сомнениях. Может, стоит еще разок поговорить с Лоттой? Не исключено, что всему виной мое неблагоприятное впечатление от ее директорского офиса, странного поведения и дурацкого языка. Но люди имеют право быть странными. Странный – еще не значит преступник. Более того – странные страдают больше обычных именно по причине своей странности.

Надо бы повидать ее еще раз – только не в офисе, а в другой обстановке, не такой формальной. Ну, скажем, случайно столкнуться на улице, в ресторане, в троллейбусе… Помнится, она писала на форуме, что пользуется только общественным электротранспортом, поскольку бойкотирует самолеты и частные автомобили, которые губят нашу несчастную планету. Организовать такую «случайность» не составляло труда: сидя в кабинете камрадки Лотты, я запустила трояна в ее мобильник и теперь могла с легкостью отследить все перемещения директрисы.

Ближе к концу рабочего дня я заняла удобную наблюдательную позицию в кафешке напротив офисного здания, где помещалась контора Лотты Вотерс. Она появилась в компании подруги. Когда, мило болтая, две женщины прошли мимо, я устыдилась своих поспешных выводов: вне официальной должности Лотта действительно выглядела ничуть не хуже миллионов других. У входа в метро подруги расстались, сердечно расцеловавшись на прощанье, – в точности как поступили бы мы с моей тетей Мали. Я воспользовалась этой заминкой, чтобы забежать вперед.

В час пик станция была заполнена людьми, и мне не составило труда «случайно натолкнуться» на камрадку Вотерс, а также изобразить почтительную радость от этой внезапной встречи. Недоуменно выкатив глаза, Лотта слушала мои заверения в вечной благодарности, и, скорее всего, безуспешно пыталась припомнить, кто я такая и откуда взялась.

– Простите, мы откуда-то знакомы? – вымолвила она наконец.

– Ну как же, как же! – горячо воскликнула я. – Вы ведь не далее как позавчера наставили меня на путь истинный! Камрадка Лотта, давайте отойдем на минутку. Здесь так толкают, просто невозможно…

Не дожидаясь согласия, я ухватила ее за рукав и оттащила в сторонку, к стене.

– Да, но… Кто вы? – у директрисы явно была проблема с памятью на лица.

– Была у вас на приеме два дня назад. Неужели забыли? Меня зовут Рита. Рита из Палестины, по личному вопросу…

В выпуклых буркалах наметились некоторые признаки прояснения.

– Ах да, – кивнула она. – Рита из Палестины. Что-то такое припоминаю…

Я прилежно похлопала глазами, добавив глуповатого вида и восклицательных знаков.

– Ну вот! Мне ужасно хотелось поблагодарить вас за помощь, но так, чтобы не мешать! Вы ведь делаете такое важное дело! А тут иду и вдруг вижу: это вы! Представляете? Вот это везение! Можно сказать, судьба!

– Что ж, я очень рада… – Лотта сделала попытку высвободить локоть.

– Этот сайт, куда вы меня направили… – поспешно залопотала я. – Вы были совершенно правы: там мой дом! Такие же, как я, женщи… вернее, вагонетки…

– Вагинетки… – снисходительно поправила она. – Простите, но я тороплюсь…

– Да-да, вагинетки! Это так важно – почувствовать себя в подходящей среде! Но знаете, камрадка Лотта… – я заговорщицки понизила голос. – У меня возникли сомнения.

– Сомнения?

– Да-да, сомнения. Возможно, это просто глупости… Но, видите ли, я росла в очень религиозной семье, где все время говорили о Нем, о Боге. Знаете, как это: Бог то, Бог сё… После этого трудновато решиться на… на крайние меры. Мне хотелось бы еще раз убедиться, что я правильно вас поняла. Хотелось бы…

Лотта Вотерс остановила меня властным жестом вероучителя – вернее, вероучительницы и вагиновожатой.

– Никогда не сомневайтесь, милочка! Знайте, я говорю так еще и потому, что сама была в таком же положении… – она близко наклонилась ко мне и прошипела: – Убейте его! Просто убейте мерзавца. Понятно?

Перед моим лицом качалась ее бледная оскаленная физиономия с горящими выкаченными глазами – сама смерть, неумолимая и беспощадная. Не такая, какой ее обычно рисуют – нелепым скелетом с дырявой черепушкой – но во плоти и крови, с хорошо уложенной гривой черных волос и яростью черных непроницаемых зрачков. «Это она! – мелькнуло у меня в голове. – Это она! Она виновата!»

– П-п-понятно… – пролепетала я.

– А что до Бога, то Бога нет! – продолжила камрадка Вотерс с прежним напором. – А если есть, то уж, конечно, не Он. Бог – Она! Бог – вагинетка! Сами подумайте: Бог родил целый мир, но разве можно родить что-либо без вагины? Бог – это вы, Бог – это я! Мы решаем, кому куда. Кому – в будущее, а кому – на свалку. И главное – никаких сомнений! Действуйте!

Она потрепала меня по щеке и разорвала дистанцию. Оставаясь в закутке у стены, я смотрела, как она идет по платформе, как пробирается в толпе к хорошо известному ей месту, напротив которого изо дня в день оказывается дверь вагона, как утверждается на краю ограничительной желтой полосы – прямая, гордая, решительная самозванка, своей волей присвоившая не принадлежащее ей, чужое звание Бога – мое звание.

Мы практиковали эту шутку в приюте, когда воспитателям приходила в голову фантазия выстроить нас в две шеренги. Если слегка присесть, ударив обеими коленками в подколенные ямки стоящего впереди, и одновременно ткнуть ногтем в позвоночник, то он непременно вывалится из строя – прямо под сердитые очи командующего парадом начальника и к общему удовольствию обеих шеренг. Это было давно, в прошлой жизни, а сейчас я ничего такого не планировала – просто вдруг обнаружила, что стою точно за спиной самозванки, и тогда уже вспомнила. Вспомнила без какого бы то ни было намерения, но минуту спустя, когда послышался свист и шум наезжающего поезда и люди, как по команде, взяв на него равнение, слегка попятились от края платформы, мои ноги подогнулись сами собой, а указательный палец правой руки сам собой воткнулся в торчащую передо мной черную спину.

Камрадка Лотта Вотерс не успела даже ахнуть. Подавшись назад вместе с толпой, я не рассмотрела, что происходит внизу, под вагонами. В колесном скрежете и прилетевшем из туннеля вое не было слышно никаких дополнительных звуков. Самозванки просто не стало. Еще секунду назад она возвышалась здесь и воображала себя Богом, а теперь вот исчезла, провалилась в небытие. Потом кто-то истерически завопил; стоящие по сторонам вытягивали шеи, люди стали напирать с обеих сторон, и я подумала, что пора выбираться из этой неприятной толкучки. Не уверена, что мне удалось бы с легкостью прорваться сквозь плотные слои зевак, если бы не чья-то сильная рука, подхватившая меня под мышку и в несколько рывков вытащившая наружу.

– Иди за мной, быстро! – скомандовал Мики и, не оглядываясь, зашагал к выходу.

Я подчинилась, гадая, каким чудом он оказался здесь. Так же молча мы прошли по улице и свернули на подземную стоянку. Следующий отрезок пути я проделала в багажнике – сначала одной, потом другой машины. Мики позволил мне пересесть в салон лишь в полусотне миль от Сиэтла.

– Ты с ума сошла! – сказал он, когда я наконец уселась рядом. – Нет, я, конечно, знал, что ты ненормальная, но чтоб настолько… Это ж надо такое придумать: убивать эту дуру на глазах у всего Сиэтла!

– Да брось, Мики! – не слишком уверенно парировала я. – Никто ничего не видел. Все смотрели на поезд.

– А камеры?! – простонал он. – Там повсюду понатыканы видеокамеры! Будь уверена, уже к вечеру твоя фотография будет разослана по всему штату. А потом и моя тоже… Зачем, Бетти? Мы ведь договаривались: ты только выносишь приговор, а остальное делаю я. И если уж ты решила проявить самостоятельность, то почему именно так? Разве я не научил тебя дюжине безопасных способов?

Я покаянно вздохнула:

– Наверно, ты прав. Наверно, надо было иначе. Просто у меня такой метод. Кто-то стреляет, кто-то режет, кто-то душит. А я толкаю.

– Толкаешь?

– Ну да. Я ведь и фалафельщика убила точно так же: толкнула…

Мики покачал головой и вдруг рассмеялся.

– Ох, Бетти-Бетти-Бетти… с тобой не соскучишься. Ладно. Будем надеяться на лучшее. Одно несомненно: в Сиэтл нам теперь лучше не соваться…

Я не стала спрашивать, куда мы едем и как он внезапно оказался за моей спиной – следил ли за мной все это время или приехал только что. На меня вдруг навалилась ужасная усталость – такая, что даже мыслью не пошевелишь. Наверно, сказывался джетлаг и недосып: две последние ночи я слишком расточительно жертвовала сном, пытаясь разрешить неразрешимые сомнения. Самое неприятное заключалось в том, что я не ощущала полной уверенности в своем выборе даже сейчас, когда уже не было возможности дать задний ход. Как обременительно, однако, работать Богом…

– Вздремни часок-другой, Бетти. Нам еще пилить и пилить… – из бесконечного далека донесся до меня голос Мики.

Я закрыла глаза и отключилась.

5

Уже светало, когда Мики съехал с шоссе и припарковался на стоянке мотеля.

– Где мы?

– В Монтане, – ответил он. – Вылезай. Отдохнем и двинемся дальше.

– Куда, Мики? Я хочу домой.

Мики вздохнул.

– Сначала навестим одного моего друга. Потерпи, ладно? Еще три денька…

Следующие шестнадцать часов мы гнали без передышки, сменяя друг друга за рулем и приостанавливаясь лишь для того, чтобы влить в бензобак горючее, а в себя – порцию паршивого американского кофе с бутербродом. В редкий момент одновременного бодрствования Мики рассказал мне о своем друге, которого звали Ричард Макдейвид.

– Рик спрятал меня на своей ферме, когда припекло, – сказал он. – Теперь настало время отдать ему должок.

– Спрятал? От кого?

Мики долго молчал, прежде чем ответить, и я уже решила, что он снова задремал. Но, как выяснилось, мой партнер просто обдумывал, как бы помягче обрисовать мне то, о чем мы еще никогда не говорили.

– Видишь ли, Бетти, наше занятие трудно назвать безопасным… – начал он. – И дело не только в полиции. Мы ведь не единственные хитманы в мире. Этим ремеслом занимаются и другие, а значит, есть конкуренция, есть раздел территории, есть свои законы. Это только кажется, что в незаконной профессии вовсе нет правил. Все обстоит ровно наоборот: чем противозаконней твой бизнес, тем жестче закон, которому приходится следовать. Как в той книжке, которую ты читаешь малышу: закон джунглей. В джунглях у каждого тигра есть свои охотничьи угодья, и он будет защищать их до последней капли крови.

– Значит, ты когда-то залез на чужую территорию?

Мики усмехнулся:

– Мы с тобой только и делаем, что работаем на чужих территориях. К тому же мы часто сдаем клиентов, а это подрывает престиж профессии. Мало того, что перехватываем заказы, так еще и нарушаем главный закон, который гласит, что заказ должен быть исполнен любой ценой. Любой ценой! Но мы ведь не просто хитманы, мы боги…

– Бог один, Мики, – возразила я, глядя на бесконечную ленту шоссе, по которому мы катили в полном одиночестве.

– Хорошо, – рассмеялся он. – Я готов уступить тебе эту должность. Будем считать, что ты Бог, а я твой пророк, идет? Так или иначе, у нас много врагов. Мы должны быть очень осторожны, Бетти. Особенно когда на нас смотрят несколько видеокамер, как на той станции метро в Сиэтле…

– Я уже сто раз извинилась за свою глупость, – сердито проговорила я. – Сколько можно напоминать? К тому же мы отмахали две тысячи миль от тамошних ментов…

– Менты – наша меньшая проблема, – вздохнул Мики. – Думаешь, другие не могут залезть в файлы полиции Сиэтла, как это делаем мы с тобой? Уверяю тебя, обиженные нами тигры уже не раз обнюхали кино, снятое на той платформе. И не только его… камеры сейчас понатыканы всюду. Хотелось бы надеяться, что им не удалось отследить машину, в которой мы выехали из города. Тебя-то они не знают, а вот моя морда известна каждому серьезному профессионалу от Аляски до Сиднея.

– Что же мы тогда делаем на этом чертовом шоссе?! – воскликнула я. – Надо было сразу улетать!

– Откуда, милая? Первое, что делают в таких случаях: устанавливают дежурство в ближайших аэропортах. Было бы крайней глупостью соваться туда сразу после твоего подвига. Ну уж нет… – Мики потянулся и зевнул. – Улетим послезавтра из Вегаса. А пока что выслушаем Рика. Говорю тебе: у меня к нему должок. Ты не возражаешь, если я немного вздремну? Не пропусти наш выезд. Поменяемся часика через три…

Он надвинул на глаза шапку и еще раз продемонстрировал завидное солдатское умение немедленно засыпать в любой позе и при любых обстоятельствах. На последнем перегоне была моя очередь отдыхать; я отключилась на заднем сиденье и наотрез отказалась разлепить веки, когда мы наконец прибыли к цели этой крайне утомительной поездки. Мики чуть ли не волоком перетащил меня в постель, где я с наслаждением вытянулась во всю длину и снова уплыла в сон. Мне снилось, что я беззаконный Маугли, разгуливающий по охотничьим угодьям тигров. В моих ушах гремело эхо их близкого рычания, я прижималась к стволам деревьев, и злобные мартышки хохотали при виде моей беспомощности. «И ты еще смеешь называть себя Богом?! – вопили они, перепрыгивая с ветки на ветку. – Ты даже не волчонок! Ты всего лишь глупая сучка из Джей-Эф-Кей, квартала проституток и наркоманов!»

Когда я открыла глаза, часы показывали полдень. За окном расстилалась желтоватая пустыня с линией гор на горизонте. Я приняла душ и спустилась в просторную гостиную, где не было ни души, что как бы продолжало угнетающую безлюдность заоконного пейзажа. Другим продолжением – теперь уже неприятного сна – был забытый на полу большой плюшевый тигренок. С другой стороны, наличие мягкой игрушки указывало на присутствие детей, и я, конечно, подумала о малыше. Наверно, Мали как раз укладывает его спать, ведь в Израиле сейчас…

Но я так и не завершила вычисления разности часовых поясов, потому что плюшевая игрушка вдруг подняла голову, вскочила и, мягко топая толстыми лапами, подбежала ко мне. Это был настоящий тигренок! Настоящий живой тигренок размером со среднюю взрослую собаку! Вскрикнув от неожиданности, я вскочила с ногами на диван. Тигренок, как видно, принял это за приглашение к игре и радостно последовал за мной. За моей спиной засмеялись.

– Ты говорил, что она смелая…

Я обернулась: в дверях стояли Мики и средних лет мужчина в джинсах, ковбойских сапогах и широкополой шляпе. Оба лыбились во весь рот.

– Что такого смешного? – сердито выпалила я. – Предупреждать надо. Вы бы еще тут крокодилов разложили!

– Чего нет, того нет, крокодилов не держим… – мужчина подошел и, бесцеремонно сбросив тигренка с дивана, протянул мне руку. – Давайте знакомиться, миссис Шварц. Меня зовут Ричард Макдейвид, или Тайгер Рик. Для друзей просто Рик. Вы ведь не откажетесь быть моим другом?

– Если пообещаете не скормить меня тиграм…

– Ну зачем же? – серьезно произнес хозяин. – Здесь достаточно другой еды. Нам привозят просроченное мясо из Волмарта и еще трех больших супермаркетов. Хватает на всех.

– На всех? – повторила я. – У вас есть еще тигры, кроме этого?

– Больше сотни. А впрочем, зачем рассказывать, если можно показать? Пойдемте, миссис Шварц.

– Бетти. Зовите меня Бетти.

Мы вышли на галерею, откуда хорошо просматривался обширный, огороженный высокой изгородью участок – навскидку, дунамов на десять-пятнадцать. Там, в клетках, вольерах и просто так, на ограниченных канавами с водой пятачках, разгуливали, стояли, катались по земле и возлежали, величественно уставившись вдаль, десятки хищников. Кроме тигров, которые составляли здесь большинство, я смогла разглядеть несколько львов, пантеру и пару-тройку других огромных кошек. Между вольерами была проложена дощатая дорожка с перилами, мостиками и смотровыми площадками. Несколько рабочих в широкополых соломенных шляпах толкали по ней тележки с торчащими оттуда лопатами, метлами и прочим уборочным инвентарем.

Значит, это отсюда доносилось рычание, которое я слышала сквозь сон. Отсюда – а книжный Маугли вовсе ни при чем… Стыдно сказать, но я впервые видела тигров вживую. В детстве меня не водили в зоопарк или в сафари, да и зачем? Животные мало интересовали уроженцев квартала Джесси Каган. Там, где человек прежде всего заботится о собственном выживании, другие живые существа – не более чем конкуренты в борьбе за еду, за территорию, за воздух. Наземная фауна Джей-Эф-Кей ограничивалась людьми, крысами и бездомными кошками; и те, и другие, и третьи относились друг к другу без малейшей симпатии…

– Мое хозяйство, – проговорил Рик у меня за спиной. – Сейчас тут только рабочие, но раньше отбоя не было от посетителей. В такую хорошую погоду – минимум двадцать семей одновременно. Посмотреть, покормить, поиграть с котятами…

– Раньше? А сейчас?

Он развел руками:

– А сейчас запретили…

Мы вернулись в гостиную, к полосатому «котенку». Хозяин сварил кофе и начал рассказывать – в основном, для меня, потому что Мики уже знал большую часть этой истории.

У Рика Макдейвида был брат-близнец Уэйн. Говорят, близнецы чувствуют друг друга на расстоянии, будто связаны невидимой нитью. Но это не значит, что им нравятся или не нравятся одни и те же вещи. Рика с малолетства влекли автомобили, моторы, двигатели, и он заведомо предпочитал машинное масло на руках сливочному маслу на бутерброде. Зато Уэйн, будучи абсолютно равнодушным к колесам и капотам, просто помирал по живым существам.

– Он разговаривал с муравьями, и муравьи понимали, – сказал Рик, потом подумал и смущенно добавил: – Ладно, с муравьями можете мне не верить, но насчет животных побольше – это точно. Они прямо-таки бежали к нему со всех ног, и я говорю не только о собаках, кошках и обычной домашней скотине типа коров и лошадей. Дикие тоже: койоты, крысы, еноты, мангусты, ежи – кто угодно… Но Уэйну все было мало: он мечтал об Африке. Говорил, что накопит денег и поедет туда – в джунгли, в саванну – гулять с жирафами, гладить львов и бегать с антилопами. Я, понятно, смеялся: откуда взять столько денег?

Но, как выяснилось, у брата была конкретная программа. Когда Уэйну исполнилось шестнадцать, он собрал нескольких животных и стал давать цирковые представления. Никакой особенной экзотики: две собаки, три кота, енот, коза и попугай. Но, по словам Рика, эти артисты выделывали совершенно невероятные фокусы: танцевали в обнимку, играли на банджо, барабанили и подпевали в такт, выстраивали всевозможные пирамиды, считали, отгадывали загадки и исполняли акробатические трюки. Сперва Уэйн работал на детских праздниках, но потом его стали приглашать в серьезные клубы. А уж когда большое казино в Лас-Вегасе предложило цирку контракт на сезон, Рик окончательно поверил, что брат довольно быстро наберет деньги и на джунгли, и на саванну. Вот тут-то, когда уже казалось, что мечты об Африке вот-вот станут явью, откуда ни возьмись нарисовались странные типы с плакатами.

– В то время я понятия не имел, что такие люди вообще существуют, – Рик мрачно покачал головой. – Какие-то пожилые тетки в кудряшках, длинноволосые парни в круглых очочках под Джона Леннона, стриженные под мальчиков девицы. Но дело, конечно, не в прическах: у всех у них был одинаково безумный взгляд, как у зомби. Они даже не пытались поговорить с Уэйном, а сразу начали войну против цирка. К примеру, идет представление, и вдруг среди публики вскакивает один такой зомби и начинает орать: «Убийца! Мучитель животных! Отпусти их на волю!..» Допустим, его выводят, но через три минуты поднимается другая сумасшедшая идиотка – и так до конца. При этом на улице уже стоят две дюжины их товарищей с мегафонами, скандируют, вопят, трубят в дудки. А когда Уэйн выходит с животными, выясняется, что у его фургона изрезаны все четыре покрышки…

– Но почему? За что?

Рик усмехнулся:

– А ни за что. Вообще ни за что. Они почему-то верили и уверяли других, что Уэйн мучает своих артистов. Что он дрессирует их силой, чуть ли не пытает. Что он морит их голодом. Что он бьет их плетью. Что они живут в постоянном страхе… – Макдейвид удивленно посмотрел вверх, словно недоумевая, как подобные обвинения могут прозвучать вслух, и небо при этом не обрушится. – Ах, Бетти, большей чуши еще мир не слыхивал! Уэйн в жизни не поднимал не то что руки – голоса! Не поднимал вообще ни на кого, а уж животных он просто боготворил! Он любил их, а они любили его, и я ничуть не преувеличиваю. Видели бы вы, как им нравилось выступать перед публикой! Говорю вам, перед выходом на сцену эти кошки, собаки и енот волновались, совсем как люди! А когда случался перерыв в неделю-другую, они ходили такими грустными, что приходилось их утешать! Прямо до смешного… Уэйн говорил, что животные намного лучше людей чувствуют настроение зрителей, энергию зала. Чувствуют, что они нравятся, что их любят, и это заводит их даже больше, чем двуногих актеров в театре. Но зомби не желали слушать ни объяснений, ни доказательств…

Демонстранты следовали за Уэйном повсюду, давили на администрацию клубов и казино, угрожали семьям, которые приглашали его на детские дни рождения. В конце концов, цирк лишился почти всех подписанных контрактов и вынужден был прекратить представления. Оставшиеся не у дел звери-артисты расстроились, похоже, больше самого Уэйна. Они уже привыкли выступать перед публикой и не понимали, что произошло, почему их наказывают, чем они провинились. Месяц-другой Уэйн пытался отвлечь их, разучивая новые трюки, но разве настоящий артист может удовлетвориться одними репетициями? Звери по-настоящему нуждались в публике, в восторженном одобрении зрителей, в аплодисментах…

Они вопросительно заглядывали Уэйну в глаза, недоумевали, пробовали обижаться. Как-то утром, выйдя на крыльцо, Уэйн увидел, что собаки и кошки исполняют во дворе заученные фокусы. Очевидно, звери решили доказать хозяину, что их прежние умения никуда не делись, что его отказ выпускать их на сцену необоснован и несправедлив. И Уэйн не выдержал этого нескончаемого протеста. Увидев, что он грузит в фургон стойки, пирамидки и прочие цирковые приспособления, животные пришли в такой бешеный восторг, что их удалось урезонить лишь с очень большим трудом. Уэйн поехал в соседнюю Оклахому, где в приграничном городке как раз проходила осенняя ярмарка. Он ни с кем не договаривался заранее, не думал о зрителях, и его вовсе не интересовал заработок. Доставить удовольствие своим артистам – вот единственное, чего ему хотелось.

На ярмарке он нашел свободный пятачок и развернул представление: без сцены, без кулис и без кресел – как в самые первые дни. Быстро собрались зрители – семьи с детьми, молодые пары, пожилые усачи и аккуратные южные старушки. Люди образовали широкий круг, смотрели, смеялись, аплодировали и подбадривали артистов. Когда Уэйн стал собираться, к нему подошел местный мэр, выразил всемерное почтение и попросил остаться еще на день. Зачем, дескать, отправляться в дальний путь на ночь глядя, если можно спокойно переночевать здесь и уехать завтра в полдень, дав утром еще одно представление. Тем более что, помимо места для ночевки, город готов предоставить четвероногим артистам обильные остатки ярмарочного барбекю, а хозяину цирка – ужин и почет.

Уэйн подумал и согласился. Он разместил животных в указанном мэром сарайчике на краю площади, накормил, уложил на подстилки и, как обычно, побеседовал с каждым на сон грядущий. Собаки, кошки и енот лучились от счастья. Коза вела себя более сдержанно: ее главный номер – хождение по проволоке – пришлось отменить по техническим причинам. Попугай, полузакрыв глаза, умиротворенно повторял: «Кайф… кайф… кайф…» Пообещав друзьям повторение кайфа назавтра, Уэйн запер сарайчик и отправился в ближайшую пивнушку, где его уже ждали местные поклонники циркового искусства. Он успел слопать целую миску копченых ребрышек, обильно запивая их пивом, когда вбежал кто-то с известием о пожаре. Горел сарайчик с животными. Уэйн бросился спасать их; его держали втроем, но он вырвался.

– Мы приехали к нему в больницу на следующий день, – сказал Рик, глядя в пол повлажневшими глазами. – Он был еще жив, но обгорел так, что надежды не оставалось. Перед тем как уйти совсем, попросил у меня: «Найди их». Я не понял, кого он имеет в виду. «Кого, Уэйн?» – «Их». Он повторил это слово несколько раз: «Их». Мы забрали тело, чтобы похоронить его дома. Мэр городка плакал, говорил, что виноват. Шериф клялся найти поджигателей. Это был именно поджог: с двух углов сразу, с канистрой, никаких сомнений. Но никого так и не нашли. Ярмарка, много чужих, поди уследи за всеми…

Мы с Мики переглянулись. Рик молча покачивал головой, словно соглашаясь с неудачей шерифа неизвестного оклахомского городка. Широкоплечий высокий мужчина в безрукавке, с синими от татуировок плечами и затейливой стрижкой – гладко выбритые виски, стоячий островок речного тростника на макушке и длинный конский хвост позади, – он больше походил на предводителя банды рокеров-мотоциклистов, чем на стандартного фермера.

– Кого же имел в виду ваш брат? – прервала молчание я.

Он перевел на меня взгляд – спокойный взгляд уверенного в себе человека.

– Их, зомби.

– Но почему? Вы ведь говорите, что полиция никого не арестовала.

– Верно, – кивнул Рик. – Не было даже подозреваемых. Но подумайте сами, Бетти: кто еще мог? Кому могло прийти в голову спалить цирк, которому радовались все нормальные люди? У моего брата не было врагов – вообще, никогда. Его считали святым даже самые отпетые бандиты. Нет-нет, я абсолютно уверен. Кроме зомби, больше некому. Только они, и больше никто. Проблема в том, что это слишком неопределенно. Их слишком много, целые стада – тысячи, десятки тысяч. Я не могу прийти в полицию и указать на целое стадо: вот, мол, берите их. Полиции нужны конкретные поджигатели: те, кто сидели в машине, тот, кто принес канистру, та, которая бросила спичку. А этого у меня не было и нет до сих пор.

– Что же вы сделали?

Он развел руками:

– Вот это. Мы – родители и я – сделали вот это. Парк зверей имени Уэйна Макдэйвида. Мы сказали: если он так любил животных, значит, лучшей памятью о нем будет зоопарк. Зоопарк, куда можно прийти всей семьей, посмотреть на зверей, погладить козу, покататься на лошади, покормить из соски теленка, поиграть с собаками, с кошками, котятами, щенками…

Я покосилась в сторону вольеров с тиграми:

– Ничего себе котята…

– Так это сейчас, – возразил Рик. – Начинали-то мы с самого простого. Еще кофе?

Мики помотал головой:

– По-моему, время для чего-нибудь покрепче. Давай начнем с пива…

Хозяин принес бутылки и продолжил рассказ.

На первых порах в парке были только домашние животные, потом купили несколько оленей и старую беззубую пуму, оставленную прежними хозяевами у ветеринара. Думали этим и ограничиться, но вскоре Рику позвонил знакомый шериф из соседнего графства: «Я слышал, у тебя зоопарк?..» Оказалось, полиция накрыла большую вечеринку с наркотой в поместье бывшего профессионального боксера. Боксер, который сидел на условном и теперь переехал в тюрьму на несколько лет, держал для развлечения пару амурских тигров. «Никто не берет, – сказал шериф. – Может, ты поможешь? Отдадим даром…» Так в парке появились первые настоящие большие кошки. Вскоре выяснилось, что тигрица беременна, и к боксерской паре добавились пятеро красавцев тигрят.

– И пошло-поехало… – сказал Рик. – Поймите, Бетти, никто не собирался делать здесь Диснейленд. В наших планах было создать убежище для зверей. Вы не представляете, сколько животных остаются брошенными на ранчо, на фермах и даже в городских квартирах. Богатые идиоты покупают их, когда уже не знают, чего бы еще захотеть; кому-то хочется удивить гостей, кто-то делает подарок своей девке, кто-то просто спьяну. Есть совсем сумасшедшие. В Огайо недавно был случай: один такой ковбой набрал полторы дюжины тигров и еще несколько крупных хищников, а потом решил, что ему надоело жить, и выпустил их на волю. Ага – выгнал из вольеров на шоссе, а сам застрелился. Что с ними прикажете делать? Приезжает полиция, стреляет. А они ведь не дикие. Их только зовут дикими, а на самом деле они воли никогда не знали. Для них воля – клетка, вольер. Там они родились, как и их папа с мамой, и деды с бабками. Их уже несколько поколений таких… Вот их-то мы и собирали – брошенных, забытых, никому не нужных, больных, старых и осиротевших. Собирали для Уэйна, чтобы он чувствовал себя спокойней там, на небесах. Но потом выяснилось, что не хватает денег…

Родители близнецов так и не оправились после гибели Уэйна. Мать умерла вскоре после создания парка, затем случился инсульт у отца – тяжелый, требующий длительного и дорогого ухода. Рик остался один – со всеми расходами на клинику и на убежище. Животные продолжали поступать, продолжали плодиться, и тогда он решил пускать в парк посетителей – за деньги, чтобы было чем оплачивать счета. Публика особенно рвалась к тигрятам и львятам. Но вместе с публикой появились и те, кого Рик называл «зомби», а они себя – защитниками прав животных.

К тому времени он научился различать их с первого взгляда и не продавал им билетов – просто не пускал на свою территорию. Но у зомби нашелся сильный ответ: они натравили на парк целую армию инспекторов. Рик и представить не мог, что есть такое огромное количество правил – налоговых, лицензионных, санитарных, противопожарных, продвигающих «зеленую энергетику», предотвращающих выветривание почвы и загрязнение среды, обеспечивающих чистоту воды и качество пищи, блюдущих общественную безопасность и права рабочих. Голова шла кругом от количества ограничений и запретительных писем; чуть ли не каждый день в парк приезжал очередной проверяющий с целым ворохом бюрократических предписаний. Все это происходило под маркой защиты несчастных зверей от их злонамеренного врага – человека.

– Они стремятся регулировать все! – с выражением полнейшей беспомощности произнес Рик. – Допустим, дети играют с тигрятами… – кажется простым и естественным, правда? Но нет; приезжает инспектор и спрашивает, сколько недель тигренку. Если он слишком мал, то может страдать от того, что его не пускают к матери. Если он слишком велик, то может кого-нибудь сожрать. Я говорю: «Мистер, посмотрите на этого малыша. По-вашему, он страдает? Да он в полном восторге! Котята обожают такие игры…» Инспектор смотрит в бумагу: «Разрешено общение с детенышами в возрасте от четырех до двенадцати недель. Повторяю вопрос: сколько недель данному тигренку?..»

Он всплеснул руками и горестно вздохнул.

– Вот что я скажу вам, ребята. Меня ведь неспроста зовут Тайгер Рик. Вы можете целый год искать по всему миру такого спеца, как я, и вряд ли найдете. Мало в какой библиотеке есть больше знаний об этих зверях, чем здесь… – он постучал себя по выбритому виску. – И если уж зашла речь о библиотеках, у меня собрано примерно все, что написано по-английски на тему кошачьих. Я учился у лучших врачей-ветеринаров. Я ездил на Суматру, в Африку и в Сибирь. Я знаю о больших кошках всё. Я вхожу к ним в клетки, я вывожу их на прогулку, как комнатных собачек, я чувствую их настроение, бок о бок с ними я и сам становлюсь тигром. Я – Тайгер Рик! Какого же черта занюханные бюрократы берутся указывать мне, что и как делать с моими кошками? Что они понимают, эти идиоты?

– Рик, дружище, – мягко проговорил Мики. – Нам с Бетти скоро уезжать.

– Да-да, конечно… – заторопился хозяин. – Сейчас перейду к этой гадине… Но общая картина тоже важна, Майк! Мне не хочется, чтобы вы подумали…

– Мы не подумаем… – улыбнулся Мики. – Ладно, продолжай.

Тайгер Рик глубоко вздохнул. Было видно, что он готов сутки напролет говорить о своих кошках. Когда их стало так много, что они уже не помещались в границах парка, Рик уступил уговорам клиентов и стал продавать животных. Он сказал, что тщательно проверял каждого покупателя и отдавал зверей лишь тем, чьи намерения выглядели достаточно серьезными. Понятно, что брали только молодых и здоровых – другие оставались здесь. Питомцев Рика покупали не только большие цирки и государственные зоопарки, но и частные лица: китайские миллиардеры и нефтяные шейхи, колумбийские наркобароны и русские олигархи. Кого-то увозили в соседние штаты, кого-то за границу – в Мексику, в Азию, в Африку, в эмираты Ближнего Востока. Отдельным спросом пользовались экзотические гибриды: лайгеры – детеныши тигрицы от льва, тайгоны – детеныши львицы от тигра. Эти метисы были предметом особенной гордости хозяина.

– От плохой жизни звери не станут рожать детей! – гордо поблескивая глазами, говорил он. – Тем более от других пород. Я ведь собрал тут самых разных кошек: амурских, индокитайских, африканских, с Суматры и с Кордильеров. Только не подумайте, что я или кто-то другой ловил их в джунглях, в тайге и в горах. Все они родились в вольерах и уже в третьем-пятом поколении понятия не имеют, что такое дикая природа. Мои парни и девочки никогда не охотились и знают о кровопролитии меньше, чем домашние кошки, которые, бывает, ловят мышей, крыс или змей. Зато они знают, что такое любовь! У них ведь все как у людей. Есть постоянные пары – эти вообще не расстаются, и никто другой им не нужен. Есть вертихвостки, готовые переспать с любым, кто готов доставить им удовольствие. Есть самцы, которые думают только о сексе – все равно с кем. Все, как у нас, – с той лишь разницей, что у меня никто их не осудит, никого не потянут на бракоразводный процесс или в полицию за домогательство. Мои кошки живут здоровой естественной жизнью: сходятся, расходятся, рожают детей. И заметьте, между ними нет никакого расизма: я потом покажу вам вторые поколения гибридов: тайлигеры, лайлигеры… Здесь у меня действительно правит любовь. Мой брат Уэйн был бы счастлив видеть этот свой парк…

Между тем наступление «зомби» продолжалось. Под их давлением власти вводили все новые и новые ограничения – на разведение, на демонстрацию, на продажу, на перевозку. Рика душили штрафами и бюрократическими процедурами; он попросту не успевал приноровиться к множеству правил, которые постоянно менялись в сторону ужесточения.

– Как-то один из инспекторов спросил, почему я не кастрирую и не стерилизую зверей. Мол, тогда от меня отстанут… К счастью, я удержался и не дал ему по морде, а то уже сидел бы в тюрьме. Скажите, как такая гадость приходит в голову нормальному человеку? Любовь, продолжение рода – главное назначение живого существа. У людей еще есть другие цели, другие занятия: деньги, дома, книги, путешествия… да мало ли что. А у зверей – только это. Только любовь, только встреча, ласка, беременность, дети… Как можно лишать их этого? И зачем? «Слушай, – сказал я ему, – почему вам так не нравится, когда люди хотят иметь своего тигра? Почему бы не позволить им это, если есть нормальные условия? И вообще, какое вам дело?» Он ответил, что иногда с хозяевами случается что-нибудь, и животные остаются брошенными. Ну так что? Есть ведь убежища типа моего. И потом, люди тоже остаются брошенными – и дети, и взрослые… Улицы наших чертовых городов полны бездомными, приюты – сиротами, богадельни – одинокими стариками. В них-то полиция не стреляет, и никто из-за этого не призывает кастрировать мужчин и стерилизовать женщин.

– Пока не призывает… – мрачно заметил Мики. – Погоди, твои зомби еще не развернулись на всю катушку.

– Вот именно! – поддержал его Рик. – Я всегда это говорю. Они начали с уличных кошек, потом перешли на цирки и зверинцы, но их истинная цель – люди. Эти зомби целят в нас – в меня, в тебя, в Бетти… – во всех! Меня-то уже достали, недолго осталось. Мне в жизни не выплатить эти штрафы.

– Какие штрафы, Рик?

Он с досадой покрутил головой.

– Два года назад ко мне нанялся паренек по имени Джош. Сказал, что любит животных, что хочет научиться обращению с кошками, что готов работать за скромные деньги и все такое прочее. Я согласился, на свою беду. Потом оказалось, что его прислали шпионить. Один из старых тигров был совсем плох. Рак легких в терминальной стадии. Бедняга страшно мучился. Когда морфий перестал помогать, я понял, что остался только один вид помощи. Сел рядом с ним, обнял, приласкал и пустил пулю в ухо. На следующий день Джош исчез, зато приехала полиция. По правилам, негуманно усыплять животное выстрелом, можно только ядом. Такой вот дичайший бред: только ядом. Но мне уже приходилось делать это по правилам, и я видел, что зверю больно. Видел мучения от этого «гуманного» яда. Пуля – не по правилам, зато пуля убивает сразу, в долю секунды…

– И вас за это арестовали? – удивилась я.

Рик печально кивнул.

– И не только. Арестовали и предъявили обвинения. Джош выступал главным свидетелем и наплел чертову кучу вранья. Кроме выстрела, который он заснял на видео, у него не было фактов, так что все остальное мерзавец придумал. Главным пунктом значилось, что я отнимаю у матерей детенышей с целью наживы. Это было наглой ложью, но гаду не понадобилось ничего доказывать. К моменту вынесения приговора из меня уже сделали чудовище. На их стороне были и власти, и пресса, и судья, и дорогие адвокаты. Мне присудили штраф в пять миллионов. Пять миллионов, Майк! Как я мог выплатить эти миллионы, если по приговору лишался права показывать зверей публике?

– Погодите, Рик, – остановила его я. – Вы говорите «на их стороне». На их – на чьей? Кто там был, кроме Джоша?

Хозяин недоуменно воззрился на меня.

– Как это «кто»? Они – зомби. Целая команда зомби. Джош был там вовсе не главным, а кем-то вроде подручного. Всем заправляла сучка лет пятидесяти, некая Кэндис Дорсет. Она вообще не из нашего штата – специально приехала по мою душу из Флориды. Это ж как надо ненавидеть…

Судебный процесс и приговор разорили Тайгера Рика. Чтобы выплачивать штраф и кормить животных, он продал дело своей жизни бизнесмену из Далласа, выговорив себе право управлять парком в течение следующих десяти лет. Но запрет приглашать публику оставил его без средств к существованию. Денег катастрофически не хватало, и Рику пришлось вернуться к истокам – вернее, к тому, с чего начинал его брат-близнец: к скромному передвижному шоу. Он собрал нескольких животных: двух самых игривых тигрят, ручного медведя, собак, лемура и козу – и отправился с ними в поездку по дорогам штата.

У него не было и четверти дрессировочного таланта Уэйна, поэтому труппа обходилась самыми простыми трюками. К счастью, детей привлекали не трюки, а сама возможность поиграть с животными, так что первый гастрольный тур увенчался желанным финансовым успехом.

К следующей поездке Рик готовился дольше и серьезней, по старой памяти разучив с козой и собаками три-четыре фокуса из прошлого репертуара брата. Но ему так и не удалось продемонстрировать их зрителям: уже на втором представлении шоу подверглось той же крикливой агрессивной обструкции, которая в свое время сгубила бедного Уэйна.

– Как будто не было всех этих лет… – сказал Рик. – Те же вопли, те же плакаты, те же зверские рожи. Когда мы грузились в фургон, дюжина этих подонков стала забрасывать нас комьями грязи. Я взял бейсбольную биту и разогнал их несколькими взмахами. Зомби разбежались; кому-то я заехал по горбу, кому-то по заднице, а один тощий недоносок споткнулся, и мне удалось схватить его за шиворот. Я мог одним ударом вышибить душу из его цыплячьего тела – если, конечно, у зомби есть душа. Но я не бил этого очередного Джоша, а просто кричал в его перепуганную физиономию, чтобы они оставили меня в покое. Кричал что-то вроде: «Чего вам от нас надо?! Дайте нам жить! Что мы вам сделали?!» И тогда, как видно, поняв, что побоев не будет, он осмелел, а точнее, обнаглел, потому что у зомби нет смелости, а есть только наглость, и начал орать в ответ. Он орал, а я слушал, как будто мы разом поменялись ролями. Как будто он в один миг превратился из обвиняемого в судью, а я – наоборот. И вот в числе прочей ругани и угроз он проорал это. Проорал это…

Рик надолго замолчал. Мы с минуту-другую ждали продолжения, пока Мики не решил, что настала пора подтолкнуть телегу.

– Рик? – с вопросительной интонацией проговорил он. – Ты еще с нами? Мы остановились на…

– Я помню, – тускло отвечал Тайгер Рик. – Он проорал вот что: «Кэндис говорит, что ты, наверно, забыл, что случилось с твоим братом! Мы устроим тебе то же самое!» И тут я понял, что нашел. Нашел то, о чем просил Уэйн перед смертью. Вернее, она нашла меня…

– Кто? Кто тебя нашел?

– Она. Чертова зомби Кэндис Дорсет. Это она убила Уэйна. Убила моего брата, а теперь собирается уничтожить меня… – он поднял голову и посмотрел на Мики. – Ты должен мне помочь, Майк. Останови ее. Назови цену, я заплачу. Не сразу, но заплачу. Ты знаешь, что мне можно верить…

«Наконец-то он назвал имя, – подумала я. – Теперь можно ехать в аэропорт…»

– Почему ты так уверен, что это именно она? – спросил Мики. – Прошло столько лет. Возможно, ей тоже рассказали.

Рик пожал плечами:

– Я просто знаю. Так бывает, когда в горах едешь в тумане, а потом вдруг раз – склон пошел вниз, ты выбрался из облака, и все становится видно. Я помню, какими глазами она смотрела на меня в суде. В них был… как бы это назвать… в них был такой постоянный фон, типа занавески, а на занавеске – тень чего-то большого, что прячется позади. Теперь я знаю, что это тень Уэйна. Тень того подожженного сарая и сгоревших зверей. Я просто знаю… Так что? Берешься? Мне не хотелось бы искать кого-то другого.

– Что ж, коли знаешь, то знаешь… – с расстановкой проговорил Мики. – Но знай и кое-что еще: мы с Бетти не совсем обычные профи. Мы работаем только по тем, кто действительно виноват. Как в суде – не в том дерьмовом суде, который тебя разорил, а в суде Божьем, праведном. Бог выносит приговор, Бог приводит его в исполнение…

Тайгер Рик нетерпеливо двинулся в кресле:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, Майк. Берешься или нет?

– Не обижайся, но мы должны все проверить, – сказал Мики и поднялся с дивана. – Я сообщу тебе о нашем решении. Подожди недельку-другую. А о деньгах не беспокойся. Если сделаем, то в счет моего старого долга. Бетти, поехали, девочка…

Распрощавшись с хозяином, мы долго пылили потом по ухабистой грунтовке, сосредоточившись на том, чтобы по мере возможности объезжать ямы и не пробить головой потолок.

– В упор не помню эту дорогу, – сказала я, когда машина наконец вырулила на автостраду. – Неужели я так крепко спала?

– Крепче любого ухаба и глубже любой ямы, – хохотнул Мики. – Как тебе понравился мой приятель?

Я пожала плечами.

– Красивая стрижка. Ты ему веришь?

Мики скорчил неопределенную гримасу.

– Не знаю. Доказательств у него никаких, это ясно. Но, знаешь, братья-близнецы – особый случай. Не зря ведь считается, что они чувствуют друг друга на расстоянии.

– Его брат мертв, – напомнила я. – Можно ли чувствовать мертвого брата?

– А живого можно? – усмехнулся Мики. – На расстоянии, за сотни миль? Это, по-твоему, не мистика? Если принимаешь мистику с живыми, отчего бы не принять и ее продолжение – с мертвыми?

– Если принимаешь… – недоверчиво хмыкнула я. – Так что, ты всерьез хочешь заняться этой Кэндис?

Мики помолчал.

– Бог не убивает невиновных, – сказал он наконец. – Это Его главное правило. Невиновных убивают люди…

– А мы – не люди?

Он покосился на меня:

– Конечно, люди. Мы с тобой люди во всем, кроме нашего ремесла. Мы выносим и исполняем приговоры, Бетти. И эти приговоры должны быть праведными.

– Не как в обычных судах…

– Не как в обычных судах, – кивнул Мики. – В обычных судах сидят обычные люди, которые крутят-вертят обычными людскими законами. Обычные люди, на которых могут надавить другие обычные люди – прессой, угрозами, дружбой, враждой. Приговор обычного суда мало чего стоит. Ты слышала историю Тайгера Рика – вряд ли он ее выдумал.

– Рик – твой друг. Значит, ваша дружба влияет на твой приговор.

Мики воздел вверх указательный палец в знак безусловного согласия.

– Вот именно, девочка! Ты попала в самую точку! Поэтому я и не дал ему немедленного ответа. Выносить приговор будешь ты.

– Почему я?

Он рассмеялся:

– Как это почему? Не ты ли, Бетти Шварц, совсем недавно учила меня, что Бог – один? Вот и неси свою ношу… А если серьезно, лучше, чем ты, никто не проверит. Ты в этом деле уже собаку съела, поверь опытному хитману. И у тебя достаточно времени. Можешь начать прямо сейчас: комп в сумке, сеть на спутнике, ехать еще далеко. Займись этой Кэндис Дорсет. Судя по рассказу Рика, в своих кругах она должна быть известней, чем любая рок-звезда. Не исключено, что тебе придется съездить к ней, познакомиться. Только, умоляю, дождись потом меня. Не толкай ее под паровоз, как Лотту Вотерс и Анну Каренину.

Что тут возразишь? Мики безусловно был прав – наверно, поэтому я решила на всякий случай изобразить обиду:

– При чем тут Анна Каренина! Пожалуйста, не вешай на меня чужие дела! И вообще, ты еще долго намерен попрекать меня прошлыми ошибками? Проехали, Мики Шварц, забудь.

– Хорошо, хорошо, – миролюбиво проговорил он. – Каренину беру назад. Но вот насчет Лотты…

– А что насчет Лотты? – с досадой сказала я. – При чем тут Лотта? Совершенно другое дело, в другом конце Штатов. Какая связь?

Мики вздохнул:

– Дело другое, но мафия та же. Ты еще не поняла, что все эти Лотты, Джоши и Кэндис – одна шайка-лейка? Кто-то из них сидит на феминизме, кто-то – на защите животных, кто-то – на глобальном потеплении, кто-то – на расовых бунтах, но все они работают вместе, как пальцы одного кулака. Как ты думаешь, почему они с такой легкостью подмяли под себя всех? За них и полиция, и суды, и пресса, и сенаторы, и губернаторы…

Я вспомнила растерянное лицо отставного копа Фрэнка Вотерса, вспомнила его отчаянный монолог о «чуме», которая поглотила родной Сиэтл и неумолимо наползает на глухой угол, где он укрылся с женой и двумя детьми. Помнится, он тоже говорил, что такого эффективного рэкета еще не знала история…

– Рэкет, – кивнула я. – Им платят, потому что боятся.

– Верно, – подхватил Мики. – Но им не только платят, их еще и защищают. А теперь прикинь: мы замочили не какого-нибудь стандартного семейного насильника или безымянную стерву-отравительницу. Мы с тобой ликвидировали влиятельную фигуру всемогущей мафии, а теперь собираемся убрать еще одну, не менее важную. Чувствуешь разницу?

На меня вдруг навалилась ужасная усталость.

– Мики, я хочу домой…

Он погладил меня по колену.

– Мы уже едем, девочка. Уже едем…

Из Вегаса можно было лететь прямиком в Европу, но Мики почему-то настоял на ином маршруте – через Нью-Йорк. Поздним вечером мы приземлились в Ла-Гардии и сразу взяли такси в Джей-Эф-Кей – не в квартал, а в аэропорт. По дороге Мики сказал таксисту, что нужно заехать в еще одно место.

– Не спрашивай, – сказал он в ответ на мой вопросительный взгляд, – потом объясню.

Я не стала спорить; мне просто хотелось поскорее попасть домой. Когда мы доехали до нужного адреса в пустынном районе складов и казавшихся заброшенными промышленных зданий, Мики отпустил такси.

– Зачем? Я бы подождала тебя в машине…

– Потом, потом… – он потыкал пальцем в кодовый замок массивной двери. – Заходи, быстро.

Пройдя тускло освещенным коридором, мы спустились по лестнице в подвал. Сначала я думала, что это гараж, где Мики держит запасной автомобиль, но вышло иначе. Внизу оказалась огромная камера хранения – бесконечные ряды глухих стальных дверей с номерами и циферблатами кодовых замков. Мики открыл одну из ячеек. Наверно, в другое время меня бы одолело любопытство, но в тот момент я слишком устала, чтобы разглядывать содержимое его тайника. Покопавшись внутри минуту-другую, Мики захлопнул дверцу.

– Готово, пойдем.

Перед тем как выйти на улицу, он повернулся ко мне.

– Бетти, держись за моей спиной. Не рядом – за спиной. И возьми сумку. Повесь ее через плечо.

– Почему?

– Просто делай, что я говорю… – сказал Мики и толкнул дверь.

Снаружи, на противоположном тротуаре, стоял человек – смутно знакомый, как я поняла еще до того, как он начал стрелять в Мики, а Мики – в него. Потом они оба упали, а я осталась стоять – с сумкой через плечо, в столбняке на пустой темной улице то ли Бруклина, то ли Квинса.

– Бетти… Бетти…

Мики подполз к двери и прислонился к ней спиной. Стряхнув оцепенение, я бросилась к нему.

– Что с тобой? Ты ранен?

Мики скривил рот то ли от боли, то ли в попытке усмехнуться. Одной ладонью он зажимал рану на животе, на губах пузырилась кровь.

– Хуже, милая. Много хуже… Слушай…

– Я вызову скорую…

– Никакой скорой! Слушай. Через минуту-другую приедет полиция. Ты должна успеть… – свободной рукой он достал из кармана бумажник. – Возьми. Там письмо. Документы и деньги в сумке. Слушай. Сделаешь так. Выйди на параллельную улицу и двигайся в направлении, откуда мы приехали. Быстрым шагом, но не беги. Через пять-шесть блоков будет большой проспект. Там поймаешь такси в Ньюарк. Улетишь на первом же рейсе в Европу, какой будет. По другому паспорту. Слышишь? Тот, по которому мы летели из Вегаса, не годится. Сожжешь его, когда приедешь домой…

– Мики, я не оставлю тебя так…

– Оставишь, – твердо проговорил он. – Бетти, милая, надо спешить. Я все равно не жилец. А если полиция арестует еще и тебя, погибнем мы оба. Какой смысл, сама подумай? Малышу нужна мама. Уходи. Уходи! Быстро! Я вот-вот отключусь… пожалуйста…

Вдали послышался вой полицейских сирен. Я поцеловала его в губы, соленые от крови. Ничего не поделаешь: малышу действительно нужна мама. Когда я уходила, Мики был уже без сознания. Я сделала все, как он сказал. Вышла на параллельную улицу и не бежала, хотя очень хотелось. На проспекте поймала такси. Водитель говорил с сильным русским акцентом.

– Аэропорт Ньюарк? Это другой штат, будет наценка.

– Что будет, то будет, – сказала я.

Что будет, то будет. Пока же был только вкус Микиной крови во рту и письмо в бумажнике. Я прочла его при свете мобильника.

«Бетти, девочка, – писал он. – Если ты читаешь это, значит, дело повернулось не самым приятным образом. В Вегасе нас с тобой ждали. Я ведь говорил: первым делом перекрывают аэропорты. Это – плохие новости. Хорошие новости в том, что к нам приставили всего одного профессионала. Он летит с нами тем же рейсом, опять же, один. Я заприметил его довольно быстро, но не стал беспокоить тебя попусту. Все равно ты мало чем можешь помочь.

Ты уж не сердись, но им нужен только я. Если бы они принимали тебя всерьез, то прислали бы двоих-троих. А так все еще может обойтись. Я пишу эту записку в самолете. Ты дремлешь рядом – красивая, как всегда. Вариантов на самом деле не так уж много. В Нью-Йорке у меня есть локер, а в локере ствол. Есть шанс, что мы успеем добраться до него, и тогда все сведется к перестрелке, как в ковбойских боевиках. Если я попаду, а он промахнется, это письмо не понадобится. Я объясню ситуацию на словах, и мы на время расстанемся, потому что тебе опасно оставаться со мной. Ты улетишь домой одна, а я попробую выбраться другими путями.

Если промахнусь я, то письмо опять же будет лишним, потому что он убьет нас обоих – и тебя, и меня. Но есть и третий вариант, в котором меткими окажутся оба стрелка. Профессионалы редко промахиваются. Поскольку ты сейчас держишь в руках этот листок, вышло именно так – ни мне, ни ему. Или наоборот – и мне, и ему. Что, в общем, закономерно: кто жил хитманом, тот хитманом и умирает. А уж мне и вовсе на роду написано, ведь я не просто жил, но и родился Хитманом.

Теперь слушай дальше. С этого момента тебе придется справляться без меня. Я уверен, что у тебя получится: ты сильная и умная девочка. Паспорта, которыми мы пользовались в Вегасе, засвечены. Избавься от них, когда вернешься домой. Улетай из Ньюарка ближайшим европейским рейсом. Когда приземлишься, сядь на поезд, доберись до другого аэропорта и продолжай оттуда, по другим документам.

Скажешь соседям и всем, кто будет спрашивать, что я остался в Штатах по нуждам бизнеса. Дом записан на твое имя, банковские счета – тоже. Все необходимые пароли и коды – в нашем защищенном почтовом ящике. Полиция найдет меня без документов, но, если все-таки опознают и это дойдет до Израиля, отправляйся прямиком к нотариусу Кимхи – я вас с ним знакомил. У него в сейфе мое завещание и прочие необходимые в таких случаях документы. Проблем не будет.

Вот и все. Знай, что я ухожу без сожалений. Наверно, даже хорошо, что наши отношения закончились так. Двадцать лет разницы когда-нибудь должны сказаться, и мне не хотелось бы ковылять морщинистым стариком рядом с такой молодой красоткой. Если уж расставаться, то лучше сейчас, когда мы с тобой, можно сказать, на равных. В любом случае я счастлив, что встретил тебя и малыша и что есть кому передать… Вот написал «передать», а что поставить дальше – не знаю. Что я вам передал? Дом? Машины? Деньги? Ну да, это, конечно, кое-что, но не такое, ради чего стоит помирать на чужом тротуаре. Должность Бога? Это тоже. Хотя ты и так забрала ее у меня без каких-либо торжественных церемоний, доверенностей и завещаний. Помнишь, как ты заявила мне, что Бог, мол, один? Все-таки ты порядочная нахалка, госпожа Бетти Шварц. Как говорится, можно вывезти девушку из квартала Джесси Каган, но нельзя вывести квартал Джесси Каган из девушки. Шучу, шучу, не обижайся на старого козла.

Ну, теперь уже точно всё.

Целую тебя и малыша.

Твой М.»

Я сунула письмо в карман и только тогда обнаружила, что плачу – плачу, как не плакала никогда в жизни. Не то чтобы мне вовсе не приходилось заниматься этим мокрым делом – приходилось и еще как, – но всякий раз это было связано с обидой, с бессилием, со злобой. А тогда в такси, неторопливо переезжающем через Восточную реку, я плакала из-за потери, совсем другими слезами. Они стекали по моим щекам двумя потоками, и я не могла и не хотела прекратить их.

– Не плачьте так, – посоветовал таксист, глядя на меня в зеркало. – Никакой мужик этого не стоит.

«Сволочь, такой плач испортил…» – подумала я и вытерла лицо рукавом. Хватит распускать нюни.

Кем он был для меня, этот Мики Шварц? Мужем? Любовником? Папиком, взявшим в дом вдвое младшую содержанку? Странно, но я не ощущала его ни тем, ни другим, ни третьим. Да и сам он тоже… Супругами мы представлялись только напоказ, перед другими. Мы никогда не говорили о любви; даже в прощальном письме он обошелся без этого слова, ограничившись нейтральным «целую» – да и то вместе и наряду с малышом. Скорее всего, Мики видел во мне партнера – в деле, в жизни, в постели, на кухне, на прогулке. Мы были именно партнерами – два равноправных человека, спина к спине, бок о бок, грудь на грудь – каждый со своими умениями и промахами, достоинствами и недостатками.

Наверно, я задала не тот вопрос; правильней спросить, кем я была до него? Говоря попросту, никем. Жертвой, подстилкой, переходящей от насильника к насильнику и живущей в постоянном страхе за свою шкуру, а потом еще и за своего ребенка. Мики сотворил из меня человека и уже одним тем заслужил звание Бога. Как и записано в Торе, он творил меня по своему образу и подобию – наемным убийцей, хитманом – ну так что? Достойно ли человека отказываться от подаренного ему богоподобия?

В аэропорту я взяла билет на мадридский рейс и уже час спустя сидела в самолете. Считая скоростной поезд до Цюриха и последний перелет оттуда, дорога заняла чуть меньше суток. Когда я забирала малыша от тети Мали, она поинтересовалась, почему со мною нет Мики.

– Он остался в Штатах на месяц-другой, – ответила я. – Бизнес есть бизнес.

6

Прошло несколько дней, прежде чем я заставила себя заглянуть в сводку нью-йоркского департамента полиции. Под соответствующей датой значились двое мужчин, погибших в уличной перестрелке. Один – разыскиваемый полицией Калифорнии преступник, на чьем счету значились несколько совершенных по контракту убийств. Личность другого, белого мужчины лет сорока, установить не удалось. К моменту приезда патрульных машин он был еще жив – в отличие от первого – но позже, так и не назвав себя, скончался от полученных ран в реанимации больницы Белвью.

На этот раз никто не мешал мне плакать – ни русские таксисты, ни секьюрити аэропортов, ни стюарды или соседние пассажиры в салонах самолетов. К тому же за эти дни я кое-что осознала: отсутствие объяснений в любви еще не значит, что ее нет. Вернее, не было. Мне ужасно хотелось занавесить зеркала, одеться в черное, порвать ворот платья, сесть на пол и сидеть так семь суток, как принято у нас, когда умирает очень близкий человек. Но я не могла показать своего горя никому, даже малышу: для всего остального мира мой муж Мики Шварц, живой и здоровый, улаживал неотложные дела где-то за океаном.

Вдобавок ко всему, меня грызло чувство вины – чем дальше, тем больше. Ведь Мики попал на видеокамеры из-за моей глупости. Да, на него и без того точили зуб конкуренты, но он так долго ухитрялся оставаться незаметным, что, возможно, о нем стали уже забывать. И вот – на тебе: Лотта Вотерс, «упавшая» под поезд в непосредственном соседстве Майка Шварца, чье знакомое лицо зафиксировано затем десятками городских и дорожных камер! Лотта Вотерс – влиятельная персона всемогущей мафии! Думаю, никому и в голову не пришло, что на самом деле ее столкнул кто-то другой – да и зачем искать какого-то другого, если рядом находится известный профессиональный хитман? Немудрено, что мною не заинтересовался никто, зато охота на Мики разгорелась с новой силой, причем по горячему следу.

В общем, я была кругом виновата. Виновата без малейшей возможности что-либо исправить. Мне хотелось наказать себя побольнее, и я намеренно расчесывала рану, растравляла душу, перебирая в памяти наши последние разговоры. Я ведь не услышала от него ни слова упрека! Слегка пожурил – и всё. А я? А я в ответ на него наорала, обиделась… Тупая, тупая, тупая идиотка! Я своими руками подставила его под пули, и он безропотно принял их за меня и вместо меня!

Каждое утро, отправив малыша в школу и мило поболтав с другими мамашами, я возвращалась домой, падала на диван и принималась лить слезы, проклиная свою глупую неосторожность. Прошло несколько дней, прежде чем на размокшем от избытка влаги поле моего взгляда высветились два огненных слова: «Кэндис Дорсет». Кэндис Дорсет. Прочитав их, я встала с дивана, вымыла холодной водой свою ненавистную морду и, вытерев ее досуха раз и навсегда, включила компьютер.

Зачем мне понадобилось вернуться к тому, что закончилось вместе со смертью Мики? Желание отомстить? В какой-то степени – да. Дорсет, без сомнения, принадлежала к той же мафии, что и ее духовная сестра Лотта из Сиэтла. То, что первая гнобила цирки и зверинцы, в вторая насаждала саблезубый феминизм, не делало их разными. Даже проживая в диаметрально противоположных концах Америки и, возможно, не зная друг друга, они явно преследовали одни и те же цели, пользовались одними и теми же методами, питались из одних и тех же источников. Но главное, они топтали и уничтожали нормальных, хороших людей, таких как Фрэнк Вотерс и братья Макдейвиды. Таких, как мой Мики…

Так что – да, мне хотелось отомстить. Хотя, честно говоря, у меня не было никаких указаний на то, что соратники Лотты Вотерс как-то причастны к гибели Мики. Ну так что? Мне просто надоело винить себя. В конце концов, это не я стреляла в своего му… в своего… в своего партнера. Стрелял кто-то другой по заказу кого-то другого. Значит, и обвинять надо кого-то другого – к примеру, зловредную мафию Лотты и Кэндис. Одна из этих двух зомби уже переселилась в мир иной, зато другая еще жила, здравствовала и подличала. Само собой, для вынесения ей обвинительного приговора еще требовалось добыть доказательства, подтверждающие рассказ Тайгера Рика, но интуиция подсказывала мне, что с этим не будет проблем.

Однако, если уж совсем начистоту, главная причина моего пробуждения заключалась не в жажде мести и не в желании переложить вину со здоровой головы на больную. Главным было завещание Мики Шварца, последний абзац его последнего письма – о том, почему он счастлив. О том, что теперь ему есть кому передать свое дело, свою должность Бога, должность праведного Судьи. Видит Бог, я не напрашивалась в Боги. Не знаю, кто дернул меня за язык выпендриваться перед Мики насчет моей Божьей единственности – наверно, черт. А может, я двинулась рассудком от общения с надменной куклой Лоттой Вотерс. Но, так или иначе, эти слова прозвучали из моего рта, а значит, мне и предстояло, что называется, отвечать за базар.

Обещание, данное Рику Макдэйвиду, было дано и от моего имени. Забыть о нем сейчас значило отказаться от Мики, от исполнения его последней воли. Ясно, что это лишь увеличило бы мое чувство вины, а я меньше всего хотела провести остаток жизни в роли виноватой неблагодарной дуры. Получалось, что мне попросту было некуда деться. Я физически не могла обойти и забыть эти два слова: «Кэндис Дорсет». Они были выжжены на моем лбу с его внутренней стороны.

Как выяснилось, Сеть в этом смысле немногим отличалась от меня. Первый же запрос поисковика принес десятки тысяч ссылок. Сайты «зеленых» и веганских изданий пестрели фотографиями этой пятидесятитрехлетней дамы с одутловатым лицом, обрамленным белесыми кудряшками. Кэндис считалась едва ли не главным авторитетом в деле защиты беззащитных животных. Ее главный принцип заключался в том, что животным – начиная с насекомых и кончая млекопитающими – должны быть предоставлены равные с человеком права. Созданная ею организация так и называлась: ЖПЧ, то есть «Животным – Права Человека».

При этом равенство прав означало, что в случае конфликта интересов человек обязан уступить своим меньшим братьям, дабы не угнетать беззащитное меньшинство. К примеру, обнаружив термитов, поедающих стены дома, люди должны немедленно переехать в другое место, дабы не обрекать животных на голодную смерть. Прочитав это, я тут же вспомнила жену фалафельщика д’Жаннет, которая гонялась за реальными и воображаемыми тараканами с баллончиком ядовитого аэрозоля. Было бы любопытно свести двух этих воительниц в фехтовальном поединке.

Впрочем, статус насекомых в ЖПЧ оставался все еще спорным. На сайте молодежного журнала этой организации шло бурное обсуждение недавней статьи Кэндис Дорсет, в которой она требовала приравнять права жучков-паучков к правам расовых и сексуальных меньшинств. Нужно сказать, что большинство читателей соглашались с мнением авторитета; возражения поступали преимущественно со стороны геев и черных, которых коробило уподобление с тараканами. Кэндис терпеливо объясняла непонятливым, что таким сходством нужно гордиться, поскольку белое гетеросексуальное большинство заведомо не дотягивает до прав насекомого.

«Близится время, когда белые стрейты-супрематисты будут мечтать о правовом статусе таракана, – писала Дорсет, – да только кто им позволит?!»

В Сети громоздились тонны подобной ахинеи, но меня стало тошнить уже после нескольких килограммов. Предметом особенной гордости организации ЖПЧ и ее предводительницы была война с цирками и зверинцами. Отчеты на эту тему напоминали сводки с полей сражений; фронтовые корреспонденты ЖПЧ публиковали снимки демонстраций, пикетов и митингов. Судя по фотографиям и статейкам, столкновения нередко заканчивались драками при полном невмешательстве полиции. Кое-где сразу после протестов вспыхивали пожары цирковых фургонов и шапито. Подозреваемых в поджоге обычно не обнаруживали или быстро отпускали за недостаточностью улик – как видно, уличных бойцов ЖПЧ прикрывали весьма эффективные кабинетные адвокаты. Но строчки отчетов только что не подмигивали с экрана, втихомолку намекая, что «святое» пламя вспыхнуло не само собой.

Статьи Кэндис Дорсет тоже упирали на горячий, огнестрельный характер борьбы. «Представьте себе эволюцию наоборот, – писала она. – Природа развивалась от простейших форм жизни к человеку – мы должны двигаться в противоположном направлении. Сначала добьемся равноправия обезьянних, собачьих, кошачьих и прочих млекопитающих меньшинств, а затем, подавив сопротивление врага на этом участке фронта, двинемся дальше – к птицам, рыбам, пресмыкающимся, насекомым… В этой борьбе нет и не может быть компромиссов! Пусть всполохи святого пламени освещают нашу дорогу!»

На одном из снимков была запечатлена сама предводительница на фоне революционной борьбы – в защитной каске, с рюкзачком за спиной и переговорным устройством в руках – ни дать ни взять главнокомандующий на поле брани. Что и говорить, Тайгер Рик столкнулся с целой армией – хорошо вооруженной, опытной и пользующейся абсолютным покровительством властей. Силы были слишком неравны: едва слышный голос одного бесправного человека против подавляющей мощи большинства тараканьих меньшинств…

Местом проживания Кэндис Дорсет значилась Флорида. Там, в небольшом поселке недалеко от Орландо, она держала заведение, именуемое «Убежищем для гонимых и преследуемых зверей». На мой взгляд, оно не отличалось от «Парка имени Уэйна Макдэйвида» ничем, кроме названия – ведь первоначальной целью Тайгера Рика тоже было создание приюта для брошенных хозяевами животных. Чем больше я разглядывала фотографии и видеоролики «Убежища», тем больше недоумевала: в зверинце Дорсет обитали точно такие же тигры, пантеры и львы, а клетки и вольеры даже казались менее просторными, чем у Рика. Почему же она дозволяла себе то, что категорически запрещала другим? Скорее всего, для ответа на этот вопрос требовалось приехать в Орландо и поближе познакомиться с мисс Дорсет и ее питомцами.

Пока же я занялась несколько другой темой. Фото революционерки в каске и с переговорным устройством – ни дать ни взять Арик Шарон в сражении на Суэцком канале – навело меня на мысль проверить местонахождение ее мобильного телефона в день гибели Уэйна Макдэйвида. За давностью лет мне пришлось основательно покопаться в архивах телефонных компаний, но в итоге раскопки увенчались успехом: трубка Кэндис Дорсет действительно находилась в то время в районе ярмарки. Само по себе это еще не служило доказательством ее причастности к поджогу, но, по крайней мере, добавляло некоторый оттенок реальности к версии Тайгера Рика, основанной, как признавал и он сам, только на смутных подозрениях.

Закончив подготовительную работу, я задумалась о том, как лучше подобраться к мисс Дорсет. Прийти наниматься в «Убежище»? Я вспомнила рассказ Рика о Джоше и забраковала этот вариант. Кэндис сама подсылает шпионов в другие зверинцы, а потому вряд ли станет доверять пришедшей с улицы незнакомке. Тогда как? «Случайно» наткнуться на нее в кафе? Принять участие в демонстрации? Ответ нашелся в рабочем дневнике предводительницы ЖПЧ, где среди прочих революционных мероприятий значилось выступление на предстоящей через неделю конференции социалистических объединений Америки в Миннеаполисе.

Это было как раз то, что надо. Я выбрала самую левую израильскую политическую контору и послала от ее имени запрос на регистрацию в оргкомитет съезда. Два дня спустя в мой почтовый ящик впорхнуло официальное приглашение – как законной гостье-представительнице одной из братских партий социалистического интернационала. Теперь у меня появилась замечательная возможность познакомиться с мисс Дорсет не просто так, а в рамках престижного форума «для своих», на правах проверенной единомышленницы. Я купила билет до Миннеаполиса, отвезла малыша к Мали и без каких-либо приключений добралась до отеля Хаятт, в конференц-зале которого на следующее утро должен был открыться съезд моих новых соратников по революционной борьбе.

Соратников, кстати, съехалось несколько тысяч – не считая армии репортеров и телевизионщиков, так что я по всем признакам попала в компанию чрезвычайно влиятельных персон. Это опять стало для меня неожиданностью – примерно такой же, как роскошный офис покойной Лотты Вотерс. Как там, в Сиэтле, я наивно полагала, что попаду в обычную квартирку на три-четыре комнаты, так и здесь, в Миннеаполисе, все еще не наученная прежним опытом, готовилась увидеть небольшой зальчик со скромной аудиторией в полторы сотни человек. Но нет – съезды нынешних социалистов размахом и затратами ничем не уступали конгрессам сильных мира сего. Впрочем, они и были сильными мира сего. Снова и снова мне приходили на ум слова отставного копа Фрэнка Вотерса: «Рэкета такой эффективности еще не знала история…»

В общем, идея с предварительной регистрацией пришлась как нельзя кстати – иначе мне просто не удалось бы найти свободный гостиничный номер. Положительно, звание соратницы предоставляло уйму преимуществ. Хорошо выспавшись, я бодренько, как и подобает активной революционерке, спустилась в лобби отеля. Там уже толпился народ, а стены были увешены портретами бородатых людей в обрамлении красных тряпок и гвоздик. Чтобы не попасть впросак, я запустила программу распознавания лиц и выучила имена некоторых бородачей: Карл Маркс, Фридрих Энгельс и Владимир Ленин. Оставалось надеяться, что в решающий момент мне удастся не перепутать кто есть кто.

В пространстве между колоннами были натянуты длинные красные плакаты с девизом конференции: «3-no-B: No Borders, No Bosses, No Binaries!». Нет границам, нет боссам, нет бинарностям! Первое из этих трех «ноу» нарушалось самым очевидным образом уже на входе в главный конференц-зал, границы которого тщательно охранялись здоровенными секьюрити с повязками распорядителей. Изображенные на повязках серп и молот недвусмысленно намекали, что нарушителей-контрабандистов могут не только зарезать, но и забить по самую шляпку.

Второе «ноу» тоже подлежало сомнению ввиду большого количества портретных бородачей: они смотрели на соратников буквально с каждой стены и из каждого угла, включая задник центральной сцены. Обычно такой почет оказывается именно боссам, поэтому не приходилось сомневаться, что и Маркс, и Фридрих, и третий, имя которого я успела позабыть, сидят сейчас где-нибудь в боковых комнатах, отведенных под тематические семинары, и соратники почтительно целуют им перстень, как безбородому дону Корлеоне в фильме «Крестный отец».

Что касается последнего «ноу», то его смысл выяснился несколько позже, когда в результате обильной дармовой выпивки – подаваемой, опять же, в пределах границ и наверняка с разрешения боссов – мне приспичило бежать по малой нужде. К моему недоумению, быстро перешедшему в режим отчаяния мочевого пузыря, на входе в туалетные комнаты отсутствовали привычные знаки: традиционные изображения леди и джентльмена были наглухо залеплены плакатами с надписью: «Данный революционный туалет освобожден от реакционной половой бинарности!». Это в какой-то мере объясняло значение третьего «ноу», но оставляло открытым вопрос, в которое из двух помещений следует стремиться.

Пока я, переминаясь с ноги на ногу, искала ответ на эту загадку, мимо промчалась женщина в легком цветастом платье. Ее сопровождал резкий аромат духов и мелодичный перезвон браслетов и ожерелий. Решительно взмахнув подолом, она толкнула одну из дверей и тем избавила меня от сомнений, поскольку известно, что цыганки гадают успешней других. Я радостно последовала за цветастым платьем. Увы, первый же взгляд на интерьер туалета засвидетельствовал ошибочность нашего выбора: в женских туалетах не бывает настенных писсуаров.

Впрочем, как выяснилось, ошиблась только я, но никак не «цыганка». Ловко подобрав подол, она извлекла из-под него чисто мужскую половую принадлежность и без всякого стеснения принялась поливать писсуар струей, чьей мощи вполне могло бы хватить для разгона демонстрации каких-нибудь реакционных мракобесов. К счастью, помимо настенных раковин, здесь были и кабинки, куда я и нырнула, едва оправившись от изумления. Когда я вышла, «цыганка» уже убрала свой брандспойт и стояла у зеркала, поправляя более чем обильный макияж. Наверно, она специально ждала меня, потому что тут же повернулась и произнесла басом, еще более густым, чем окутывающее ее облако парфюмерии:

– Ах, камрадочка, вот и вы. Будьте лапушкой, проверьте, хорошо ли у меня лежит сзади. Я имею в виду прическу.

– Все в порядке, – сказала я, преодолевая легкую тошноту.

– Ну и оки-доки! – пропела она. – Знаете, для тех, кто шагает впереди, особенно важен вид сзади… ха-ха… Хотя сейчас мне не шагать, не стоять и даже не лежать, а выступать. Что-то я вас не припоминаю, лапушка-камрадочка. Дайте догадаться… из Аризоны?.. из Нью-Мексико?..

Я приподняла висевший на груди бейджик, на котором ясно значились имя и название организации. С другой стороны, а точнее, спереди, мою новую знакомую можно было понять: трудно читать с двумя килограммами туши на ресницах.

– Из-за границы, – представилась я. – Голди Вайт, от братской партии Ближнего Востока.

– От сестринской партии, лапушка, от сестринской, – ласково поправила «цыганка». – Видно, что вы там еще не совсем свободны, на этой вашей Ближней Востоке, ха-ха… Нынче все братское переименовывается в сестринское, в духовке времени. Будем знакомы, камрадочка. Крейзи-канта Сатанаилло, главная редактриса молодежной журналки «Тин Тайм». Для друзей просто Крейзи.

Она протянула ладонь для рукопожатия, но это было уже чересчур даже для устойчивой к всевозможным странностям девушки из квартала Джей-Эф-Кей. Не слишком вежливо отшатнувшись, я выскочила из освобожденного революцией туалета. За соседней дверью царила та же антибинарная свобода, но хотя бы отсутствовали писсуары, а значит, и опасность попасть под брандспойт. Я открыла кран и долго отмывала руки – пока из ноздрей не выветрилась вонь «цыганских» духов. Почему-то, в разрез со всякой логикой, мне казалось, что эти две вещи – чистота рук и ноздрей – как-то взаимосвязаны.

В переполненном конференц-зале между тем рассаживались делегаты. Первые три ряда были отгорожены – по-видимому, для боссов и их пограничной секьюрити – в кричащем противоречии с двумя первыми «ноу». Но собравшиеся на конференцию социалисты, похоже, не заморачивались подобными пустяками. В поисках Кэндис Дорсет я прогуливалась по проходам между рядами, волей-неволей приглядываясь к заполнившей зал публике.

Тайгер Рик называл их «зомби» – и, честно говоря, был совсем недалек от истины. Как видно, признаки, отличающие людей от нелюдей, тоже трактовалось здесь как недопустимая «бинарность» – во всяком случае, делегаты делали все возможное, чтобы их по ошибке не приняли за нормальных особей рода человеческого. Создавалось полное впечатление, что женственность в этом зале позволительна разве что бывшим мужчинам, а мужественность – бывшим женщинам.

Тощие юнцы, жеманно покачивая бедрами, беседовали с коротко стриженными мужиковатыми тетками; метеорами проносились двуногие личности неопределенного пола с кроваво-красными губами и грубыми кистями рук; отсутствующие взгляды одних чередовались с маниакально горящими взорами других. Каждый тут так или иначе изгалялся, усиленно изображая то или иное искусственно сотворенное существо, отсутствующее в природе, но почему-то признанное крайне желательным и даже необходимым для счастливого будущего планеты.

Наконец послышался призыв к тишине. Одна из мужиковатых теток, напоминающая детский кубик в тридцатикратном увеличении, выкатилась на сцену и постучала по микрофону. Зомби оставили собеседников и ручейками перетекли из проходов в кресла; шум уменьшился, а затем и вовсе стих. Я тоже присела на свободное место с краю.

– Дорогие камрадки и камрады! – проговорила кубическая тетка. – Слово для открытия конференции социалистических объединений Америки предоставляется замечательной камрадке, главной редактрисе наших самых революционных изданий Крейзиканте Сатанаилло! Похлопаем, похлопаем!

Зал взорвался аплодисментами и криками: «Крейзи!.. Крейзи!..» Похоже, моя туалетная знакомая и в самом деле была тут не на последних ролях. Ее цыганское платье – красные розы по черному фону – взметнулось над сценой, подобно флагам тех же цветов, которые торчали повсюду вперемежку с кумачовыми знаменами. Издали, с моего места, Крейзи выглядела яркой красавицей; о толстом слое штукатурки на ее мужской физиономии знали лишь те, кто, как я, видели ее нос к носу. Как и все остальные здесь, она не была, а только казалась. Так или иначе, настал ее час, пять минут ее славы в канализации общенациональных каналов.

Суетившиеся вокруг сцены репортеры защелкали затворами фотоаппаратов; даже телекамеры, исполненные сознанием собственной значимости, дрогнули и подались вперед. Крейзи качнулась на своих шестидюймовых шпильках и завопила густым хрипловатым басом:

– Да здравствует революция! Долой мир капитала!

Зомби повскакали с мест и разразились громоподобной овацией. Я тоже хлопала, чтобы не отличаться от остальных, и продолжала сканировать зал на предмет обнаружения Кэндис. Увы, ее не было нигде, что не могло не вызывать беспокойства. Тем временем, утихомирив публику, Крейзи начала речь.

– Кого-то может удивить тот факт, что здесь собрались представители внешне разных организаций, партий и объединений, – говорила она. – В самом деле, какая может быть связь между борьбой с промышленным загрязнением атмосферы и юридической помощью нелегалам, между правами сексуальных меньшинств и охраной животных, между выступлениями против расового неравенства и защитой жертв сексуального насилия? Что ж, внешне это выглядит именно так: никакой связи! Но только внешне, камрадки и камрады, только внешне!

Зал снова зааплодировал.

– Здесь, среди своих, мы можем говорить открыто, не смущаясь соображениями тактики и не прикрываясь пустыми отговорками, – продолжила камрадка Сатанаилло. – Для нас, истинных марксистов и анархистов, все вышеперечисленные направления борьбы ведут к одной-единственной цели: кардинальному слому существующей капиталистической системы! Представьте себе несколько атакующих колонн, с разных сторон наступающих на свинский капитализм. Борьба за сохранение климата – это не что иное, как ковровая бомбардировка энергетических основ Системы! Охрана животных – мины, заложенные под буржуазную индустрию развлечений! Помощь нелегалам откроет границы для мобилизации миллионов новых солдат – лояльных нам избирателей! Защищая права сексуальных меньшинств, мы давим танковыми гусеницами анархии традиционную буржуазную семью – основу капиталистического общества…

Я потихоньку выбралась в проход и бочком-бочком двинулась к выходу из зала. Оставаться там было пустой тратой времени. Возможно, снаружи у меня получится найти кого-нибудь, кто поможет в поисках Кэндис Дорсет…

– Защита от секс-насилия – прекрасный способ парализовать правящую верхушку! – гремел мне вслед бас туалетной «цыганки». – Мы все, сидящие в этом зале и десятки тысяч наших соратников на местах, работаем на одну великую задачу, идем к одной…

Выйдя в лобби, я направилась прямиком к столам оргкомитета, где утром выдавали бейджики зарегистрированным делегатам. Сейчас там дежурил лишь один субтильный паренек в круглых очочках. Он встретил меня понимающим взглядом.

– Что, невмоготу? Знайте: я с вами полностью солидарен.

Я неопределенно пожала плечами, что можно было истолковать и как согласие, и как протест. Паренек выбрал первое.

– Доверить открытие конференции анархистке! Это ни в какие ворота не лезет! Неудивительно, что многие ведущие делегатки решили бойкотировать первое заседание. Вы ведь обратили внимание, сколько там пустых мест?

Я сочувственно покачала головой.

– Честно говоря, я приехала позже и не знала об этом скандале, но теперь начинаю понимать. Значит, и камрадка Кэндис Дорсет…

Парень всплеснул руками:

– Она и должна была произносить речь! Она, Кэндис! Оргкомитет предпочел Крейзи по одной-единственной причине… ну, вы понимаете…

– Ага… – протянула я. – Где же я смогу найти…

– …камрадку Дорсет? – подхватил очкарик. – Сегодня – только на семинаре. Она ведет… секундочку, сейчас проверю… а, вот: семинар по глобальному потеплению. Зал Би-4, легко запомнить.

– Типа, как название бомбардировщика? – догадалась я.

Паренек рассмеялся:

– Именно так! Кэндис – настоящий бомбардировщик! От нее еще никто из врагов живым не уходил, можете мне поверить…

Я кивнула:

– Охотно верю.

Я не стала возвращаться в конференц-зал, откуда то и дело доносились громовые раскаты оваций. Если уж камрадке Кэндис Дорсет дозволен бойкот заседания, то мне и подавно. Буфет как раз обновили в ожидании перерыва, и я сосредоточилась на красном марксистском вине и бутербродах с черной анархистской икрой – миллиардеры, которым выпало счастье финансировать конференцию, вложились не на шутку. Со стен на меня одобрительно взирали бородатые карлы. Я тоже подмигнула им: неплохо питаетесь, ребята, не грех бы и побриться перед переменой пола. В самом деле, на фоне прогрессивной внешности делегатов их боссы казались олицетворением бледнолицего мужского шовинизма. Понятия не имею, как камрадка Крейзиканта Сатанаилло могла вытерпеть подобное извращение ценностей. Развлечения ради я попробовала представить, как бы выглядел один из карлов с накрашенными губами, накладными ресницами и в кумачовом платье с желтыми серпами. Получилось смешно.

Можно сказать, мне удалось неплохо провести время до перерыва, после которого планировались тематические семинары «по интересам». Когда в лобби хлынула толпа соскучившихся по икре революционеров, я отправилась на поиски аэродрома бомбардировщиков Би-4. При всем уважении к роскошному буфету, моим главным интересом оставалась камрадка Кэндис Дорсет. Внушительные размеры зала Би-4 лишний раз свидетельствовали о немалом авторитете докладчицы. Мне повезло прийти одной из первых: когда Кэндис наконец поднялась на кафедру, в помещении почти не осталось свободных мест.

Я сразу узнала эту бесформенную толстуху с дебелой физиономией и кудряшками, вразнобой прыгающими на голове, как пружинки на роботе из детского мультфильма. Чего фотографии никак не могли передать, так это яростной энергии, которую излучала камрадка Дорсет, неистового огня, пылающего в ее маленьких, заплывших жировыми складками глазках. А уж когда она открыла рот, и впрямь напоминающий бомболюк боевого самолета, я не могла не подивиться точности сравнения, услышанного от очкарика за столом регистрации. От атаки этого бомбардировщика действительно трудно было уйти невредимым. Видимо, это и объясняло большую популярность камрадки. И она не разочаровала аудиторию, немедленно начав ковровое бомбометание позиций бессовестной системы, целенаправленно уничтожающей «нашу несчастную планету». Собравшиеся аплодировали, не жалея ладоней. Они тоже ничуть не сомневались, что планета принадлежит им.

– Как вы знаете, главной сферой приложения моих усилий является защита животных, – сказала докладчица, завершив первый заход на бомбежку. – Почему же оргкомитет предложил именно мне открыть семинар по проблемам защиты климата?..

– Вы должны были открывать конференцию! – выкрикнул кто-то с места. – Крейзи не заслужила такой чести! Она вообще анархистка!

В зале зашумели, несколько человек вскочили и одновременно заорали друг на друга, поддерживая или, напротив, осуждая предыдущую реплику. Кэндис властно взмахнула рукой и разом оборвала нарушителей спокойствия. У этой толстухи определенно были задатки революционного вождя.

– Довольно! – прокричала она. – Я только рада, что камрадку Сатанаилло сочли достойной выступить на открытии съезда. Рада именно потому, что она представляет партию анархистов. Сейчас не время для разногласий. Красно-черные – естественные союзники красных. Мы ничего не добьемся, если откажемся от помощи тех, кто толкает процесс в нужном направлении. От черных революционеров гетто, от революционной волны так называемых нелегалов и даже от зажравшихся звезд Голливуда. Мы примем любую поддержку! Ну а что касается некоторых тактических расхождений… – в паузе ораторши явственно прозвучал рык разогревающихся двигателей штурмового самолета. – что касается расхождений, то их можно будет обсудить уже после победы революции. Но сначала надо победить, и победить вместе!

«Боже мой, – подумала я. – Должно быть, та еще картина: бомбардировщики обсуждают расхождения во взглядах. Этак на земле живого места не останется…»

– А пока вернемся к теме семинара, – дождавшись полной тишины, проговорила Кэндис Дорсет. – Какова связь между защитой животных и защитой климата? Взять хотя бы проблему скота – крупного и мелкого. Хорошо известно, что, испуская газы, огромные стада коров и овец способствуют разрушительному парниковому эффекту. Как совместить устранение этой угрозы с задачей организации ЖПЧ? В ответе на этот вопрос и обнаруживается нерушимая связь между двумя ключевыми направлениями революционной работы. Безусловно, мы категорически возражаем против уничтожения ни в чем не повинных коров – жертв капиталистической системы потребления. Но ничто не мешает нам решить экологическую проблему посредством гуманной стерилизации телок и кастрации быков. Взгляните на этот график. По нашим подсчетам…

После доклада объявили десятиминутный перерыв, и я, пусть и с некоторым трудом, пробилась к камрадке Дорсет с почтительнейшей просьбой уделить мне несколько минут ее драгоценного времени. Пока я, напустив на себя максимально глупый вид, сбивчиво лепетала о восхищении ее речью и о мечте всей моей юности, видная революционерка мерила меня подозрительным взглядом – вернее, лучом своего самолетного радара. Наконец она тряхнула головой, словно пытаясь сбросить с ушей навешенную мною лапшу.

– Что-то не понимаю, – резко проговорила камрадка Дорсет. – О какой мечте вы говорите? Вы вообще откуда?

В ответ я включила и вовсе пулеметный обстрел: бомбардировщики неповоротливы, а потому легко уязвимы при атаке легкой истребительной авиации. Не забывая вставлять извинения за свой чудовищный инглиш, я тараторила о святой борьбе за права животных в условиях варварской сионистской оккупации, о неизмеримой благодарности за поддержку, о великой чести знакомства с такой знаменитой личностью и о мечте, о мечте, о мечте…

– Да скажите уже, что за мечта такая, – окончательно потеряв терпение, рявкнула Кэндис.

– Работать с вами! – выпалила я. – Умоляю, камрадка Дорсет! Нашей организации жизненно необходим ваш бесценный опыт работы с животными. Хотя бы на один месяц! Пожалуйста! Конечно, на сугубо добровольной основе… Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Камрадка с сомнением посмотрела вокруг, явно ища чьей-либо помощи. Но помощи не было. Верткий ястребок окучивал ее со всех сторон одновременно.

– Не знаю, не знаю. Вообще-то мой штат полностью укомплектован…

– Я буду работать внештатно! Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… – зачастила я, судорожно перебирая ногами, как школьница, выпрашивающая родительское разрешение на поездку с ночевкой.

– Ладно! – вздохнула революционерка. – На две недели, не больше. В порядке обмена опытом. Приезжайте ко мне через…

Я прервала ее воплем восторга.

– Поеду прямо сейчас! Спасибо! Огромное спасибо! Я буду ждать там вашего приезда! Ура! Ура! Можно, я вас поцелую?

– Это уже лишнее, – чопорно отвечала Кэндис.

«А вот за это действительно спасибо, старая мерзавка, – думала я, пятясь от нее, как от святыни, к которой запрещено поворачиваться спиной. – Не больно-то и хотелось целовать твою дряблую квашню. Теперь ты у меня в прицеле, не увернешься…»

Бородатые боссы обиженно смотрели, как я вприпрыжку покидаю престижную конференцию новых правителей мира. «Наша несчастная планета…» – вертелись у меня в голове слова камрадки Кэндис Дорсет. Насчет «несчастная» – несомненно – пока она носит на себе таких упертых зомби, как те, что собрались под бородатыми портретами. А вот насчет «наша» – это мы еще посмотрим. Мы еще посмотрим, чья она, эта планета.

На следующее утро я вылетела в Орландо, штат Флорида. Как и следовало ожидать, в «Убежище» меня не ждали – хозяйка не позаботилась оповестить персонал о приезде практикантки-крейзикантки. Впрочем, «персонал» – громко сказано.

Зверинец в составе шестидесяти трех тигров и девятнадцати львов обслуживали два мексиканца под руководством старшего сотрудника – малахольного волосатика по имени Джош – вполне возможно, того самого, который оклеветал Тайгера Рика.

– Позвони Кэндис, убедись, – сказала ему я с фирменной небрежностью востребованного партийного функционера. – Она сама пригласила меня в «Убежище» для обмена опытом. Мы с ней подружились на конференции. Знаешь, как это бывает: две делегатки, сидели почти рядом…

– Ты делегатка съезда? Не шутишь? – жалобно проблеял Джош.

Как видно, бедняга тоже мечтал попасть в Миннеаполис, но остался без приглашения. Я выкатила свой именной бейджик прямиком под его завистливые зенки, после чего дурачок был мой со всеми потрохами.

– Ну что стоишь, Джош? Показывай хозяйство…

Конечно, он подчинился – даже без проверочного звонка хозяйке. Мы осмотрели зверинец, который действительно очень напоминал то, что я видела у Тайгера Рика. Но было и бросающееся в глаза отличие. У Рика звери много двигались, играли, заигрывали и постоянно демонстрировали любопытный живой интерес к происходящему. Здесь же они напоминали диванные подушки, произвольно разбросанные на земляном полу клеток и вольеров.

– Какие-то они равнодушные, Джош…

Парень пожал плечами:

– Нормальные. Если ты любишь беспокойных, то есть пара новеньких. Вон там, в крайней клетке. Эти пока еще суетятся.

– Пока? Почему пока?

– Пока не приехал ветеринар, – рассмеялся он. – Самца кастрируют, самку стерилизуют. А как же иначе? Таковы правила. Мы категорически против разведения зверей в неволе. Это издевательство над природой.

– Да-да, конечно… – поспешно подтвердила я, вовремя припомнив лекцию Кэндис на конференции.

Говоря о гуманном решении экологических проблем посредством оскопления животных, она явно имела в виду не только быков и коров. Не исключено, что и самого Джоша тоже превратили в евнуха – в духе идеологии организации ЖПЧ… Мы подошли к крайней клетке.

– Вот что, Джош, – проговорила я не терпящим возражений тоном. – Пожалуй, я возьму на себя уход за этими двумя. Чем вы тут их кормите?..

Работа оказалась совсем несложной; трое суток спустя я уже полностью освоилась в «Убежище» и ничем не уступала обоим мексиканцам. Кэндис приехала через неделю. Чертова сучка даже не удостоила меня разговором. Тем же вечером я позвонила Тайгеру Рику и попросила помочь кое с чем. На следующее утро, когда я чистила клетку, подошел Джош:

– Кэндис зовет.

– Сейчас закончу и приду…

Он испуганно помотал головой:

– Нет-нет, это срочно. Иди прямо сейчас.

Я прикрутила кран и направилась в офис камрадки Дорсет. Та гордо восседала в директорском кресле – в точности как Лотта Вотерс накануне приговора. Эта аналогия сразу привела меня в приподнятое настроение.

– Похоже, тебе здесь нравится, – тускло проговорила она, увидев мою ослепительную улыбку.

– Спасибо за предоставленную возможность, камрадка Дорсет! – откликнулась я с неподдельным энтузиазмом.

– Скажу честно, я не хотела тебя брать, – продолжила Кэндис, – но получилось как раз очень кстати. У нас тут возникла некоторая проблемка. Нужно срочно выезжать в Аризону. Такое случается. Полиция арестовала одного мерзавца и нашла у него на ферме тигров. Мы должны забрать их к завтрашнему утру, иначе бедняжек усыпят.

Я вытянулась в струнку, как курсант офицерского училища перед генералом:

– Готова выехать прямо сейчас!

Камрадка брезгливо поморщилась.

– Никуда ты не поедешь. Перевозками у нас занимается Джош. Обычно ему хватает одного помощника, но тамошнему шерифу попала вожжа под хвост: требует минимум трех сопровождающих. Не знаю, почему этот аризонский бугай решил именно так, но иначе не выйдет. Джош и оба служителя выезжают через час и вернутся только завтра к вечеру. Отсюда вопрос: ты сможешь справиться одна? Мыть и убирать не надо, только кормить. Что скажешь?

– Только кормить? – задумчиво повторила я. – Все тридцать клеток? Гм…

– Да, все тридцать клеток! Тебя что-то смущает? Ты ведь хотела получить опыт? Вот и получай!

Я еще немножко помялась:

– Накормить-то не проблема, камрадка Дорсет…

– Зови меня просто Кэндис! – оборвала меня толстуха. – Если накормить не проблема, то что тебя смущает?

– А вдруг какой-нибудь зверь заболеет? – предположила я, округлив глаза, дабы подчеркнуть масштаб своих опасений.

– Ерунда! – отмахнулась Дорсет. – Если что-то покажется тебе странным, позовешь меня. Я заночую здесь же, в офисе. Максимум, вызовем ветеринара. Он и так должен приехать, чтобы обработать новеньких… Ну что, теперь согласна?

Я неуверенно кивнула.

– Но учтите, Кэндис: если что, я вас зову…

– Конечно, конечно…

Через полтора часа фургон с Джошем и мексиканцами выехал за ворота «Убежища». Мы остались вдвоем – я и подсудимая Кэндис Дорсет. Было уже темно, когда я панически заколотилась в ее дверь:

– Кэндис! Кэндис! Откройте!

Прошло минут десять, прежде чем толстуха выбралась из постели.

– Что такое? Что с тобой? Кто-то сбежал?

– Хуже! – с отчаяньем в голосе сообщила я. – Двое новеньких умерли! Они не шевелятся!

– Ты подняла меня из-за этого? – возмутилась она. – Совсем с ума сбрендила?

Кэндис хотела было вернуться внутрь, но я вцепилась в нее обеими руками.

– Вы обещали! Вы обещали, что придете, если я вас позову!

Камрадка вздохнула.

– Ладно, черт с тобой… Вот ведь привязалась на мою голову. Пойдем, показывай, что там стряслось…

В свете моего фонаря мы дошли до крайней клетки.

– Видите, они не шевелятся!

Я загремела ключами, открывая клетку.

– Что ты делаешь?! – завопила Дорсет. – Они ведь выскочат!

– Не выскочат. Я уже заходила к ним. Холодны, как лед…

Мы вошли внутрь. Толстуха опасливо наклонилась к зверям, потрогала и отдернула руку.

– Они же теплые! Что ты придумываешь?

Щелкнул замок. Теперь я была снаружи, а подсудимая внутри, рядом со своим безрадостным будущим. Камрадка Кэндис Дорсет распрямилась и недоуменно уставилась на меня.

– Открой клетку!

Я вынула пачку сигарет и закурила.

– Открой клетку! Слышишь, открывай!

– Лучше бы тебе заткнуться, сука, – посоветовала я. – Во-первых, никто не услышит. Во-вторых, не стоит будить тигров раньше времени. Они жуть какие голодные. Скажу тебе по секрету, как защитнице прав животных: я не кормила их трое суток. Теперь бедняжки готовы жрать даже такую мерзкую падаль, как ты.

Камрадка вцепилась в прутья клетки и смотрела на меня во все глаза. Во все свои заплывшие жиром глаза садистки и убийцы.

– К-кто т-ты? – запинаясь, выдавила она.

– Бог, – просто ответила я и, за неимением грома и молний, выпустила струю сигаретного дыма. – Ты вот думала, что меня нет, а я есть. Я есть, и теперь буду судить тебя за все твои пакости.

– Как-кие пакости…

Тигр заворчал и пошевелился.

– Смотри-ка, просыпаются, – заметила я. – Это потому, что я взяла те дротики, которые для детенышей. Думаю, минут через пятнадцать проснутся совсем. Как раз к завтраку. В дикой природе они завтракают в темноте.

– Открой, пожалуйста, – жалобно попросила Дорсет. – Тебе нужны деньги? Сколько? Хочешь сто тысяч? У меня есть, честно…

Я затоптала сигарету.

– Ну коли честно, тогда давай честно, потому что Богу не врут. Помнишь Тайгера Рика и его брата-близнеца?

Даже в скупом свете фонаря было видно, как вытянулась ее одутловатая физиономия.

– Какого Рика? – закричала она. – Какого брата? Открывай!

Я пожала плечами и подняла с земли пластиковую бутыль из-под колы.

– Смотри, – сказала я. – Цвет вроде почти такой же, но это не кола. Тогда что? Попробуй-ка угадать…

Я отвинтила крышку и пустила струю прямо ей в морду. В морду, на руки, на ноги, на грудь, на одежду. Она присела, выставляя вперед ладони и прикрывая голову.

– Не надо! Не надо! Открой! Я дам тебе двести тысяч! Двести!

Я отставила в сторонку опустевшую бутыль.

– Это свиная кровь, Кэндис. Как ты думаешь, что подумают о тебе эти милые голодные кошечки, когда окончательно проснутся? По-моему, они решат, что ты свинья, и будут недалеки от истины…

– Помогите! – завопила она, сотрясая решетку обеими руками. – Убивают!

Я засмеялась.

– Вопи-вопи. Помогать все равно некому. Здесь только мы и кошки. А всех остальных ты сама отослала еще в полдень. Думаю, они еще не проехали Техас. Кстати, чтоб ты знала: ребята съездят впустую. Никто их не ждет ни в Аризоне, ни в Амазоне. Этот звонок насчет тигров, которых надо забрать, организовал мой друг. Я его уже упоминала: Тайгер Рик. Помнишь такого?

Тигры уже шевелились вовсю.

– Пожалуйста, ну пожалуйста… – взмолилась Дорсет. – За что? Чего тебе надо?

– Честности. Ответь мне честно, и тогда, возможно, я тебя выпущу. Это ведь ты подожгла тот сарай на ярмарке? Сарай с бродячим цирком – тот самый, в котором сгорел Уэйн Макдэйвид, брат-близнец Тайгера Рика? Только не ври, слышишь? Тигры уже проснулись…

Кэндис Дорсет прижала к прутьям свою жирную, перепачканную свиной кровью физиономию.

– Клянусь, не я… – затараторила она лихорадочным речитативом. – Поджигали другие. Я там была, это верно. Была и просила оставить дверь открытой, чтобы собаки и коза вышли. Но парень запер сарай, и… так получилось… Это честно. Теперь открой.

– Значит, Рик оказался прав, – констатировала я. – Это действительно была ты. Видишь, как оно: близнецы чувствуют друг друга даже после смерти. Чертова зомби Кэндис Дорсет, ты приговариваешься к смерти. Будет справедливо, если ты примешь ее от когтей и зубов тех, кого оскопляешь.

– Открой! Ты обещала!

Тигр поднялся на ноги и повел носом. Как и предполагалось, действие снотворного кончилось у него раньше, чем у более легкой подруги. Эти звери родились в неволе и никогда не охотились, зато питались отходами с бойни, а потому прекрасно знали запах свиной крови и были к тому же очень голодны. Я не сомневалась, что инстинкт подскажет им, как следует поступить с визжащим куском свиного мяса, оставленным в их клетке доброй служительницей.

– Застрели меня! – крикнула мне вслед приговоренная. – Пожалуйста! Застрели!

Я даже не обернулась. У каждого хитмана свой метод. Кто-то стреляет, кто-то душит, кто-то бьет ножом. Я толкаю. Вот и теперь толкнула – вернее, втолкнула. Втолкнула в клетку с тиграми. Не самая приятная смерть, что и говорить. Но Уэйн Макдэйвид наверняка умирал в худших муках. Немного спустя, приведя в порядок то, чему следовало быть в порядке, я уже рулила в направлении аэропорта Орландо. Мой самолет на Нью-Йорк улетал в четвертом часу ночи.

Конечно, я постаралась, чтобы все выглядело как несчастный случай: хозяйка зверинца вошла к тиграм, решетка захлопнулась, защелка устроена так, что ее можно открыть только ключом, а ключ остался снаружи. Классика подобных несчастий. Само собой, будут интересоваться, куда подевалась случайная практикантка, и, скорее всего, решат, что бедная девушка перепугалась настолько, что сбежала, не разбирая дороги.

Впрочем, полицейское следствие начнется далеко не сразу. Джош и мексиканцы должны вернуться к вечеру, но не смогут этого сделать. Когда они прибудут в Аризону, то неизбежно займутся длительным выяснением произошедшей «ошибки». Сначала станут искать тигров, потом выяснится, что тигров нет и не было, а о заварившем всю эту кашу телефонном звонке в «Убежище» и вовсе никто ничего не знает. Малахольный старина Джош не умеет принимать решения сам; поэтому он будет безуспешно пытаться дозвониться до Кэндис, и, наконец, после целого дня дурацких утомительных разбирательств экспедиция заночует там же, в Аризоне. В итоге во Флориду они вернутся в лучшем случае через двое суток. К тому времени я, перетасовав, как обычно, рейсы, документы, вокзалы и аэропорты, уже буду дома со своим малышом. Думаю, Мики был бы мною доволен.

7

– Батшева, по-моему, тебе стоит сходить к Котелю, – сказала Теила.

Теила, толстая женщина неопределенного возраста, работала в Офере воспитательницей поселкового детского сада. Дети ее обожали и слушались беспрекословно, возможно, потому что Теила заведомо претендовала лишь на очень узкую специализацию, а именно на четырехлеток, решительно отказываясь работать с малышами других возрастов. Зато уж четырехлетних она знала досконально; ее отработанные годами методики, аккуратно вписанные в толстые конторские книги, включали точно отмеренное количество песенок, игр и занятий, так что дети не скучали ни единой минутки.

Мики уговорил ее время от времени брать к себе Арика, когда нам приходилось уезжать и не хотелось лишний раз напрягать мою тетю Мали. У самой Теилы, добропорядочной супруги ученого раввина, было ни много ни мало – пятнадцать своих птенцов, большинство из которых уже вылетели из родительского гнезда в самостоятельную жизнь.

Когда они вместе с семьями собираются в Офере на пасхальный седер, приходится ставить несколько столов: один для больших и три для малых. Наверно, этим пестрым разнообразием возрастов собственных детей и внуков Теила в какой-то мере компенсирует свое загадочное пристрастие к детсадовским четырехлеткам.

– Почему, Теила?

Она мельком посмотрела на меня и снова отвела взгляд.

– Сходи, сходи. Котель помогает. И Ариэля тоже возьми, пусть скажет там молитву «Шма, Исраэль». Он ее знает, мы в садике разучивали…

Теила – единственная, кто называет малыша его полным именем. Не Арик, а Ариэль. Мое настоящее имя она тоже угадала с первого раза, и с тех пор я для нее только Батшева, а никакая не Бетти.

Я пожала плечами. Неужели мое смятение так хорошо видно со стороны? За все время знакомства мы вряд ли перекинулись с ней двумя сотнями слов. «Шалом, Теила». – «Шалом», Батшева». «Мы с Мики уезжаем на неделю…» – «Конечно, Батшева, я возьму Ариэля из школы, пусть побудет у меня в садике». «Спасибо, Теила». – «Не за что. Передавай привет Михаэлю». Не Мики – Михаэлю. И все, точка. Как из такого скупого общения может произрасти столь точное понимание душевного неустройства молодой женщины Бетти Шварц, бывшей Батшевы Царфати?

Я и в самом деле не знала, куда себя девать. Исполнение обещания, данного нами Тайгеру Рику, можно было зачесть и как возвращение долгов, и как надгробную плиту на могилу моего погибшего партнера… вернее, моего погибшего мужа. Я где-то слышала, что надгробные плиты призваны своей тяжестью помешать умершим восстать из гроба и вернуться к живым. Что, конечно, чушь несусветная. Я ничуть не возражала бы против возвращения Мики – пусть даже и в виде призрака. Мне очень не хватало его, очень. Так что вряд ли назначение надгробий связано с боязнью мертвецов – уж в моем-то случае точно. Думаю, тот, кто изобрел надгробные плиты, хотел придавить не мертвеца, а свое собственное горе, свою скорбящую память. Вот, мол, тяжеленный камень – положили, прижали, припечатали, и теперь уже не будет ни желания, ни соблазна, ни возможности горевать снова и снова.

Положить-то положили, но горе вывернулось, подкопало нору, проползло под бетонной отмосткой, перемахнуло через железную оградку, выкарабкалось наружу – и вот: «Привет, тетенька!..» – опять, как ни в чем не бывало, сидит напротив тебя за столом, пялится пустыми глазницами с потолка, сворачивается калачиком в каждом темном углу. Нет, не помогло мне надгробье на могиле моего Мики… – тем более что и могила его останется неизвестной во веки веков. Не Мики и даже не Михаэль – Джон Доу. Так они зовут в своей Америке неизвестных мертвецов без имени, рода и племени – таких, кому прямая дорога в крематорий, а затем – пеплом по ветру. Поди потом положи на ветер гранитную плиту…

Да и вообще – я не из тех, кто по нескольку раз в год надоедает Богу своими записочками, засунутыми в почтовые щели между глыбами Котеля. Бабушка ездила в Иерусалим одна, не брала ни детей, ни меня. Впервые я оказалась там лет в пять по милости все той же тети Мали. Она сразу сунула мне в руку скомканный в шарик клочок бумаги.

– Возьми, Батшевуш. Это твоя просьба к Богу. Посмотри, куда все кладут, и положи туда же.

– Какая просьба, тетя Мали? – к пяти годам я уже твердо усвоила, что ничего нельзя принимать на веру.

– Чтобы мама вернулась, – шепнула она.

«Зачем нам эта подлая сучка?..» – чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя прикусила язык и, чтобы не расстраивать тетю, решила незаметно выбросить записку. Меньше всего мне хотелось тогда возвращения мамаши, которая едва не бросила меня в роддоме, а потом и вовсе сбежала, предав старшего брата и оставив меня отдуваться за свои грехи. Однако схитрить не удалось: Мали подняла оброненный мною бумажный комочек, и волей-неволей пришлось запихнуть его в щель, к тысячам других просьб и молений.

Когда мы вышли за оградку, я спросила, почему женская часть такая маленькая и тесная – чуть ли не впятеро меньше мужской.

– Это сделано специально, – сказала тетя Мали. – Представь, что у тебя столовая ложка соли. Ты всыпаешь ее в стакан воды и размешиваешь. Представила?

– Ну?

– А теперь представь, что ты размешиваешь маленькую щепотку соли в трехлитровой банке. Где солонее?

– В стакане.

– Ну вот, – кивнула она. – У женщин и горя больше, и площадка меньше. Чьи, по-твоему, записки Бог заметит в первую очередь?

Это рассуждение показалось мне настолько убедительным, что я в течение нескольких месяцев жила в страхе перед неминуемым возвращением сучки. Но Бог, что называется, миловал. То ли не смог разобрать почерка тети Мали, то ли Ему надоело хлебать пересоленный раствор женского горя. С тех пор я ездила к Котелю всего один раз, уже взрослой дурой – умолять, чтобы Он оставил в тюрьме моего муженька Мени Царфати – и тоже не помогло. Спрашивается, какого черта мне переться туда сейчас, когда я даже не знаю, о чем попросить?

– А тебе и не надо знать заранее, – ответила Теила. – Там, на месте, и разберешься…

День выдался жаркий. Я припарковалась на подземной стоянке у Яффских ворот и, не догадавшись взять такси, потащила Арика по жаре через весь город. Немудрено, что бедняга устал. Когда мы вышли на площадь перед Котелем, малыш уже хныкал и капризничал. Я присела перед ним на корточки – в точности, как когда-то тетя Мали передо мной – и достала из сумки авторучку и клочок бумаги.

– Арик, деточка, – сказала я, мысленно проклиная себя за всю эту затею. – Это место называется Котель. Мы приехали сюда, чтобы…

– Знаю! – прервал меня он. – Теила говорила, что здесь надо загадывать желания.

Я кивнула – с немалым облегчением от того, что мне не придется самой пудрить мальчику мозги всякой ерундой.

– Ну вот. Вижу, ты и сам все знаешь. Давай загадывай, я запишу.

– А ты? – спросил малыш. – Ты уже записала свое желание?

Можно было бы и соврать для простоты, но мне почему-то не захотелось – уж больно серьезно, словно забыв об усталости, смотрел на меня сын.

– Нет, не записала, – призналась я. – Честно говоря, не знаю, о чем попросить. У нас с тобой вроде все и так есть, правда? Слышал такую пословицу: от добра добра не ищут? В общем, если ты тоже сомневаешься, то можно и не загадывать. Просто поедим мороженое и двинем домой. Идет?

Арик решительно покрутил головой:

– Я не сомневаюсь. У меня есть желание. Пиши… – он вцепился обеими руками в мое плечо и продиктовал: – Дорогой Бог, верни нам, пожалуйста, нашего Мики.

Неимоверным усилием сдержав слезы, я дописала просьбу малыша и сунула ему в руку сложенную в несколько раз бумажку.

– Пойдем.

У входа в женскую загородку Арик вдруг остановился: ему непременно хотелось положить свою записочку «там, где все мужчины». Парень уперся не на шутку, так что не помогали никакие уговоры. Я уже теряла терпение, когда кто-то сказал рядом:

– Хочешь, я возьму его с собой?

Я обернулась: передо мной стоял как раз один из «всех мужчин» – лет тридцати, коренастый, небольшого росточка, с простецким лицом и хорошей улыбкой.

– Буду очень благодарна.

Он улыбнулся еще шире и протянул Арику руку:

– Пошли, братан. Сестра подождет, не волнуйся.

– Я не волнуюсь, – с достоинством отвечал малыш. – А сестры у меня нет. Это мама.

Стоя у заборчика, я смотрела, как они чинно приблизились к Котелю и минуту-другую стояли там, опершись обеими ладонями на камни стены. Затем мужчина подхватил Арика на руки, поднял, насколько позволял невеликий рост, и терпеливо ждал, пока мальчик запихивал бумажный комочек в заросшую записками щель между глыбами. На выходе малыш сиял: по-видимому, все получилось именно так, как ему хотелось. Коренастый подошел следом.

– Огромное тебе спасибо, – сказала я. – А то я уже и не знала, что делать с этим упрямцем.

– Не за что, – отмахнулся он. – Тут это принято. Солдат солдату всегда поможет, правда, братан?

Арик важно кивнул.

– А насчет желания не сомневайся, – продолжил мужчина. – Будет исполнено в лучшем виде. Вы даже не представляете, как вам повезло, что я оказался рядом. Потому что я ангел. Да-да, не смейся, госпожа. Самый настоящий ангел.

Я не смогла скрыть улыбку: с появлением ангела концентрация божественного на площадке перед Котелем поистине зашкаливала. Хотя в тот момент меня волновала самая что ни на есть земная проблема долгой обратной дороги до Яффских ворот. Такси тут не поймать, а уповать на воодушевление, полученное Ариком возле камней Котеля, особо не стоило: его могло хватить максимум на десять минут. А дальше… дальше мне предстояло еще пять раз по столько тащить за руку хныкающего капризного малыша…

– Ангела-то мне как раз и не хватает. Чтобы подхватил этого упрямца и на крыльях донес до стоянки.

– Эка невидаль! – весело воскликнул мужчина. – Мои крылья тут, в двух шагах, возле ворот. Хочешь, довезу? Я, кстати, Нир. Нир Шаашуа.

– В двух шагах? – недоверчиво повторила я, проигнорировав предложение знакомства. – Возле ворот? С чего это вдруг? Там нельзя парковаться.

– Людям нельзя, а ангелам можно, – подмигнул этот шутник. – Ангелам все можно, правда, Арик? Может, подскажешь заодно, как зовут твою маму? Мамы вообще бывают такими молодыми?

Малыш смерил меня оценивающим взглядом.

– Мама вовсе не молодая, она меня родила, – безжалостно констатировал он. – Вообще-то она Батшева, но Мики зовет ее Бетти.

– Мне больше нравится Батшева, – после секундного раздумья сказал ангел.

– А мне Бетти, – возразил Арик. – Но Батшева тоже ничего…

Я возмущенно фыркнула: эти два прохвоста беседовали обо мне, как будто меня и вовсе не было рядом!

– Эй, господа мужчины! Я, на минуточку, тоже здесь!

– Ах, в самом деле! – спохватился наш новый знакомец. – Присоединяйтесь к нам, госпожа Батшева. Крылья заждались своего хозяина.

Он подхватил Арика и одним махом усадил на плечи.

– Будешь впередсмотрящим! Ты теперь выше мамы и даже меня!

Мы двинулись к выходу с площади.

– Ты часто сюда ходишь?

Я пожала плечами:

– В третий раз в жизни. А ты?

– А я часто, – сообщил он. – Приходится. За подарки надо благодарить.

– За какие подарки?

Мужчинка покосился на меня снизу вверх. С малышом на плечах он казался еще ниже ростом.

– Как это за какие? Я прошу у Творца помощи, и Он помогает. Это, по-твоему, не подарок? Сколько раз повторять: я ангел! Ангел Нир Шаашуа.

– Ладно, – сдалась я. – Ангел так ангел. Как же Он тебе помогает, ангел Нир?

Он вздохнул.

– Мне помогать не надо, у меня все в порядке. Да даже если бы и не в порядке – ангелу негоже просить за себя. Ангелы помогают другим. За них и прошу, за других.

– И чего же ты просишь? Счастья?

– Счастья? – презрительно фыркнул ангел Нир Шаашуа. – Я бы попросил, если бы кто-нибудь знал, что это такое. Денег, Батшева. Я прошу денег для тех, кому они особенно нужны.

– Деньги всем нужны, – улыбнулась я. – И всем – особенно. Только не говори мне, что для ангелов это новость.

– Глупости! – отмахнулся он. – Если ты так думаешь, то, наверно, не знаешь, что такое настоящая беда.

– Где уж мне…

– Ну вот! – запальчиво продолжал ангел. – А я знаю! Вижу каждый день по нескольку раз. Кому-то деньги нужны на лечение, кому-то на хороший протез, кому-то на жилье, а кому-то и вовсе на кусок хлеба.

– И как же Творец им всем помогает? В шекелях? В долларах? Переводит на счет прямиком из небесной канцелярии? Или присылает посыльного с наличными?

– Смейся, смейся, – проговорил он с оттенком обиды. – Но я-то знаю, иначе не ездил бы к Котелю минимум раз в месяц. Во-первых, Творец помогает не всем, а только тем, кому действительно очень-очень надо. Во-вторых, деньги приходят чеком. И, в-третьих, небесная канцелярия тут ни при чем. То есть при чем, но не напрямую. Потому что чек приходит от Гиля.

– От какого Гиля? Он что, миллиардер?

Нир Шаашуа посмотрел на меня так, будто я с луны свалилась.

– Миллиардер? Какой миллиардер, Батшева? Ты что, не слышала о сети супермаркетов «Гиль»? И об их лотерее? Ты вообще где живешь – в Стране или… или… – он замялся, припоминая самую дальнюю точку на глобусе, но так и не нашел ничего достаточно подходящего.

– Ах, этот «Гиль»… Слышала.

– Ну вот! Я выбираю какого-нибудь особенно несчастного человека и прошу, чтобы он выиграл в эту лотерею. И Творец дает ему выигрыш! Когда десять тысяч, когда пятьдесят, а когда и до миллиона доходит. Вот так, просто! Поняла?

Я молчала, переваривая услышанное. Конечно, я хорошо знала, что такое сеть супермаркетов «Гиль». Она вышла на рынок лет шестнадцать тому назад, когда я еще жила в Джей-Эф-Кей с бабушкой и дядьями. Раскиданные по большим торговым перекресткам сараи с относительно низкими ценами и большими скидками сразу притянули толпы покупателей – народ у нас любопытный и падок на новизну. Помнится, даже бабушка как-то потребовала отвезти ее в ближайший «Гиль», хотя он и находился довольно далеко от квартала Джесси Каган и сомнительной покупательной способности его обитателей. Вернулась сердитой и с пустыми руками: очереди большие, люди как будто сбрендили – хватают с полок что ни попадя, по две тележки набирают – и откуда только деньги берутся? Не иначе, воруют, черт бы их побрал… С тех пор о «Гиле» не вспоминала – гоняла меня в бакалею на углу за нашими копеечными покупками.

Что, конечно, никак не сказалось на коммерческом успехе новой сети. Однако скидки не бывают вечными, и вскоре хозяевам пришлось придумывать другую завлекуху. Тогда-то и появилась на свет Божий игра-лотерея «Супермаркет». К тому времени меня уже отдали в дом проклятого фалафельщика Цвики; его жена Жаннет закупалась как раз в одном из филиалов «Гиля» и время от времени брала меня с собой, чтобы я толкала за нею тележку и занимала очередь к мясному или рыбному прилавку. Жаннет вообще была помешана на всевозможных премиальных талонах, подарочных этикетках и прочих квитках, обещающих копеечные скидки. Она постоянно вырезала что-нибудь этакое из рекламного мусора, которым еженедельно забивали ее почтовый ящик. Нечего и говорить, что игра «Супермаркет» захватила ее по самую макушку – ведь там как раз требовалось собирать марки.

Начиналось с того, что при покупке свыше 600 шекелей клиенту выдавалась красивая цветная карта-складень размером метр на метр. Карта изображала супермаркет со всеми его отделами, каждый из которых был представлен дюжиной-другой маленьких квадратиков. В дальнейшем за каждые потраченные 60 шекелей покупатель получал особую лотерейную марку. Соскоблив верхний слой с одной ее стороны, он обнаруживал там картинку с изображением какого-нибудь товара и мог затем наклеить марку в соответствующий квадратик большой карты. Морковка, капустный кочан или пучок укропа попадали на полки овощного отдела; булки, питы и буханки шли в хлебный; вино, пиво и крепкие напитки – в винный; бутерброды, кофе и капучино – в устроенную внутри супера кафешку и так далее. Заполнив целиком какой-нибудь из отделов, а то и весь складень, клиент получал скидку при следующем визите в любой из филиалов «Гиля».

– Что-то у нас много стало уходить на питание… – удивлялся Цвика, разглядывая ежемесячный отчет по кредитным карточкам. – Джаннет, может, стоит сменить супер?

– Кое-кто подрастает и ест за троих, – отвечала ему супруга, указывая глазами на меня. – Ты ведь сам хотел взять приемную, теперь не жалуйся.

– И все-таки не в полтора же раза…

Жаннет оскорбленно поджимала губы:

– Пожалуйста! Если хочешь, делай покупки сам! Только тогда и готовь сам!.. Ой, смотри, смотри, побежал!

Она вскакивала и, подхватив аэрозоль, бросалась в погоню за воображаемым тараканом. Фалафельщик вздыхал, откладывал отчет и расслабленно растекался в кресле, переводя истекающий горелым маслом взгляд с телевизора на мои коленки и обратно к экрану. Конечно, я молчала. Ем за троих! Вот ведь сволочь! Я реально была тогда кожа да кости – не потому, что морили голодом – меня просто тошнило от мерзостной пары моих так называемых приемных родителей. Я молчала и думала: «Странно, что уходит только в полтора раза больше!» Эта сушеная вобла Жаннет специально накручивала список покупок, чтобы получить побольше марок. Всякий раз, расплачиваясь у кассы, она обнаруживала, что до числа, кратного шестидесяти, не хватает десятка-другого шекелей, и, прикинув в уме нужную сумму, тут же посылала меня к полкам, чтобы дополнить:

– Принеси еще три баночки тунца, да побыстрей! Не видишь – люди ждут! И две пачки сахара! Шустрее, шустрее! Что из нее вырастет, из этой недотепы? Вы только посмотрите – едва перебирает ногами…

Потом она бережно прятала драгоценные марки в кошелек, и мы шли к машине, стараясь в четыре руки удержать на прямолинейном курсе перегруженную тележку, которая, как назло, вредничала, подламывала колесики и норовила свихнуться в сторону, чтобы поцарапать чье-либо автомобильное крыло. По дороге домой Жаннет болтала без передышки, подпевала радиопередачам, смеялась над собственными шутками и вообще пребывала в том превосходном расположении духа, какое обычно сопутствует девушкам, идущим на долгожданную встречу с любимым. Она ведь тоже предвкушала свидание – свидание с марками и картой.

– Я просто уверена, что на этот раз получу если не «сельдерей», то «авокадо»! – звенела моя приемная мамаша пружинным от счастья голосом. – Я чувствую это всей душой – знаешь, как это бывает, когда чувствуешь всей душой? Ах, ничего ты не знаешь… Если не «сельдерей», то «авокадо», а может, и оба сразу! А на мясной отдел я даже боюсь загадывать… Мясные марки всегда приходят внезапно, как случайный подарок, как любовь. Помнишь, на прошлой неделе это были «куриные крылышки»? «Куриные крылышки»! О, Боже! Даже не знаю, что со мной случится, когда наконец выпадет «шницель». О, Боже! «Шницель»!

И я опять молчала, потому что точно знала, каким будет продолжение. Думаю, что догадывалась и Жаннет – не явно, а где-то в глубине души, если, конечно, у сушеной воблы бывает душа. Во всяком случае, даже по возвращении домой она не слишком спешила заняться марками, а напротив, всеми силами оттягивала этот волнующий момент. Он наступал лишь после того, как мы заканчивали раскладывать покупки по кухонным шкафам и двум холодильникам. Затем вобла отсылала меня в подвал с грузом круп, бутылок, консервных банок и прочих продуктов дальнего стратегического назначения, а сама шла наверх – переодеться в домашнюю чешую.

В подвальной кладовке я старалась задержаться как можно дольше. Из-за все той же безудержной погони за марками она была забита почти под завязку. Наверно, так выглядят сверхсекретные армейские склады, где штабные генералы планируют годами отсиживаться в случае ядерной войны, пока не снизится уровень смертоносной радиации. На крепких металлических полках громоздились батареи консервов и штабеля макарон, высились пирамиды пакетов и пачек сахара, соли, риса, муки – причем все это многими десятками, если не сотнями, а рулонами бумажных полотенец и туалетной бумаги можно было без труда несколько раз обмотать земной шар по экватору. Я уж не говорю об аэрозолях против жуков и тараканов – с точки зрения Жаннет, этого ядовитого добра никогда не бывало чересчур много…

Подвал обрабатывали инсектицидами особенно часто, поэтому там жутко воняло, но я терпела сколько могла и возвращалась, лишь когда начинала кружиться голова. Уже на лестнице меня встречал визгливый голос приемной мамаши:

– Морковка! Опять морковка! Сколько можно подсовывать эти морковки, черт бы их побрал?! Я уже не знаю, куда их девать!..

Поднявшись из кладовки в гостиную, я всякий раз заставала одну и ту же картину: за обеденным столом, разложив на нем складень игры «Супермаркет», восседала Жаннет, и злобы на ее рыбьей физиономии с лихвой хватало, чтобы сожрать живьем всех беззащитных девочек в радиусе ста километров, а может, и больше. Вообще-то причин для злости было в избытке. Те, кто придумал эту игру, заранее позаботились о редкости некоторых марок. Жаннет довольно быстро заполняла большинство квадратиков того или иного отдела, но затем дело стопорилось.

По дороге к какому-нибудь дурацкому «сельдерею» попадались десятки уже наклеенных, а потому никому не нужных «морковок» или «бананов». На первых порах Жаннет еще садилась на телефон и принималась обзванивать своих знакомых на предмет обмена.

– Алло, Яффа? Представь, у меня есть лишняя «морковка»! Не сменяешь ли на что-нибудь? Ах, у тебя их тоже избыток… Жаль…

– Алло, Масуда? Тебе нужна «морковка»? Что?.. Фу, похабница! Я ведь серьезно спрашиваю. Нет, «шоколад» у меня уже заполнен. Больше ничего нет?

– Алло, Ариэла?..

Но со временем у всех ее знакомых образовалась точно такая же ситуация, и звонить стало просто некому. Ни тебе «сельдерея», ни тебе «шницеля» – зато назойливые «морковки», «бананы», «куриные крылышки» и «шоколад» сыплются как из рога изобилия – есть от чего впасть в отчаяние. В принципе, можно было бы вовсе выйти из игры: некоторые подруги Жаннет так и поступили. Но, с другой стороны, как бросишь почти уже заполненную карту, почти готовый «овощной отдел»? Когда-то ведь он придет наконец, этот проклятый «сельдерей»! В его ожидании вобла заводила новую карту, но вскоре заполнялась и та – и, опять же, лишь частично, без нескольких заветных квадратиков, издевательски зияющих со стола и недоступных, как редчайший бриллиант в пуленепробиваемой витрине выставки драгоценностей.

Проверив все принесенные из супера марки и убедившись, что желанного улова нет как нет и на этот раз, Жаннет вскакивала со стула, чтобы выместить свое раздражение на двух единственно доступных ей объектах: на мне и на тараканах. Но если тараканы в пропитанном ядами доме могли выжить только в башке у этой сумасшедшей дуры, то я была вполне реальной, хотя и старалась сжаться в как можно более незаметный комочек – такой, какие запихивают в щели между глыбами Котеля. Нет, она не била меня… но лучше бы била, потому что избиения не бывают продолжительными – я прекрасно знала это по опыту Джей-Эф-Кей. Она пилила меня тупой ножовкой слов, упреков, обвинений, угроз и поношений. Она придумывала для меня всевозможные кары и наказания, невыносимые даже не болью, а позором, унизительным отсутствием минимальной причины и какого-либо смысла. Эта экзекуция могла длиться часами и заканчивалась лишь тогда, когда, притомившись, вобла хватала очередной баллончик аэрозоля и переключалась на воображаемых тараканов.

Если ад действительно есть, то можете мне поверить: в нем воняет горелым фалафельным маслом и играют в лотерею «Супермаркет». В списке ненавидимых мною вещей эта игра стояла на четвертом месте, сразу за фалафельщиком Цвикой, его сволочной женой и бросившей меня сучкой-мамашей. Ее не смог потеснить даже такой непростой экземпляр, как мой первый муж Мени Царфати.

Впрочем, случались у Жаннет и праздники, как правило, небольшие. Дело в том, что помимо марок-«морковок», наклеиваемых на карту-складень, попадались иногда и квитки так называемого немедленного выигрыша. Под их соскобленным слоем обнаруживались не рисунки продуктов, а слова или цифры. К примеру: «шесть банок пива “Маккаби”», или «бутерброд с кофе», или «200 шекелей». Но главной приманкой были, конечно, крупные суммы. Жаннет никогда не доставалось больше сотни, но время от времени «Гиль» объявлял о действительно большом «немедленном выигрыше», который исчислялся сотнями тысяч. Более того, утверждалось, что где-то в ящичках касс филиалов сети наряду с бесчисленными «бананами» и «куриными крылышками» таятся еще и заветные марки номиналом в целый миллион – таятся и ждут своего счастливого обладателя.

Возможно, так оно и было, не знаю. После избавления от Цвики и его сушеной воблы я на пушечный выстрел не подходила к суперам «Гиля» и, само собой, перестала следить за новостями игры. Можно сказать, я уже почти забыла о лотерее «Супермаркет», и вот – на тебе, напомнили! Черт его побери, этого коренастенького ангелка, который словно вернул меня в гостиную адского домика-пряника Цвики и Жаннет…

– Ну вот, пришли, – сказал ангел Нир Шаашуа, с видимым облегчением опуская на землю моего Арика. – Добро пожаловать на крылья!

Он щелкнул электронным ключом и распахнул дверь фордовского микроавтобуса, припаркованного на месте, отведенном под амбулансы и полицейские машины. На его бортах и капоте красовались огромные синие инвалидные знаки.

– Ангелы бывают инвалидами? – поинтересовалась я.

Нир рассмеялся:

– Ангелы способны на все! Но вообще-то эти знаки относятся к пассажирам. Я шофер благотворительного фонда. Развожу инвалидов, немощных, больных и обездоленных. Аутистов – в спецшколы, даунов – в спецмастерские, голодных детей – в спецстоловые, наркоманов – в спецаптеки, стариков – в спецклубы, многодетных матерей…

– …на спецкладбища… – подхватила я. – Короче говоря, ты тот еще спец.

– А как же! – с гордостью отозвался он. – Такая уж у меня специальность: помогать тем, кто особенно несчастен. Думаешь, это легко? Чем человеку хуже, тем больше он зол на целый свет. Тут нужен подход, нужно терпение… Поднимайтесь в салон, что вы стоите? Куда вас подбросить, на стоянку Мамилы?

– Ага.

Мы с малышом влезли в микроавтобус. Он и в самом деле был оборудован всевозможными приспособлениями с той же приставкой «спец»: подъемником для инвалидных кресел, поручнями, раскладывающимися сиденьями, носилками… Внутри стоял неприятный запах: пахло то ли больницей, то ли аптекой, то ли домом престарелых. Убедившись, что мы сидим и пристегнуты, хозяин забрался на отгороженное пластиковой перегородкой водительское место и любовно погладил приборную доску.

– Ну, как тебе мои крылья?

– Впечатляют, – кивнула я. – И далеко ты летаешь?

– Когда как… – он завел двигатель. – У фонда клиенты по всей Стране. Но в основном в центре: что называется, от Гедеры до Хадеры. Есть из кого выбирать.

– Что значит «выбирать»?

Нир недоуменно обернулся.

– Я ведь сказал тебе, что устраиваю им выигрыши в лотерею «Гиля».

– Ах да! – спохватилась я. – Совсем забыла. Ты просишь за них Творца, и Он посылает им марку с большой суммой. Так?

– Так.

Лавируя между пешеходами, мы выползли на шоссе. Нир Шаашуа вел машину в аккуратной манере опытного профессионала, привыкшего возить крайне чувствительный груз. От этого я вдруг почувствовала себя то ли инвалидкой, то ли многодетной матерью.

– Жаль, что не удается помогать всем и каждому, – сказал Нир. – Я готов просить за любого своего клиента. Поверь, просто так в эту машину не попадают. Счастливчиков тут не бывает в принципе – разве что случайно, когда я кого-нибудь беру на тремп, как вот вас сейчас.

– Но ты за всех и не просишь, да?

– Не прошу, – с сожалением признал он. – Смотри, Батшева, нехорошо слишком надоедать Создателю. Наверняка у Него много таких ангелов, как я. Чересчур частые просьбы – это тоже свинство. Поэтому я стараюсь не рисковать, обращаюсь только в самых очевидных случаях, два раза в месяц, не чаще.

– И что же, всякий раз получается?

– Нет, не всякий. Думаешь, Творец, не глядя, подмахивает любую просьбу? Он тоже кое-что проверяет. Бывает, моя просьба остается безответной. Но я не жалуюсь. Ему видней, правда?

– Наверно, – улыбнулась я.

Ангел Нир Шаашуа успел разглядеть мою улыбку в зеркальце заднего обзора. Не знаю, как он справлялся со своими ангельскими обязанностями, но шоферил просто превосходно.

– Не веришь, да? Вижу, не веришь…

Я пожала плечами:

– И хотела бы поверить, но трудновато. Ты уж прости, ладно? Я ведь тоже не с золотой ложечкой во рту родилась. Квартал Джесси Каган – может, слышал? Те, кого ты называешь клиентами, были моими соседями. Я с ними в одну школу ходила. И не помню ни одного случая, чтобы кто-то из них выиграл в лотерею. Ни одного, Нир…

– Как же, как же. Джесси Каган… – кивнул он. – Вожу и оттуда, приходится. У меня там радио сперли. И еще дважды колеса порезали.

– Хорошо, что только колеса.

– Тебе вот смешно, а я тогда день потерял… – Нир помолчал, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. – Вообще-то я никогда не рассказываю о выигрышах – кто да где, да сколько. Но, если уж мы заговорили про этот твой чертов район… Просто, чтобы ты поняла, почему я не за всех прошу, а Творец не всем помогает. Возил я как-то одного наркошу из квартала Джесси Каган. Парень лет двадцати двух, а выглядел на все пятьдесят. Звали его Идо, и он реально хотел вылезти из дерьма. Прошел курс реабилитации в деревне Натив Шалем – есть такой поселок недалеко от Хульды, где наркоманов на ноги ставят. Прошел и держался чистым. Я возил его в Натив на семинары для подкрепления. И вот он мне говорит: так, мол, и так, Нир, есть у меня план поступать в университет. Одного только боюсь: сорвусь снова. Мне бы еще один курс взять, если не в Нативе, то где-нибудь в другом месте. Я говорю: «А чего же не в Нативе?» Оказалось, туда не берут на второй курс подряд – слишком большая очередь. А в других таких местах надо платить и немало. В общем, решил я ему помочь. Решил и попросил…

Нир замолчал, печально качая головой. Мы проехали последний светофор у Яффских ворот и остановились у входа на подземную стоянку Мамилы.

– Ну и? – поторопила я ангела. – Творец отказал?

– В том-то и дело, что нет! – с обидой воскликнул Шаашуа. – Три недели спустя заезжаю я за этим Идо, а он аж весь светится. Прямо помолодел лет на двадцать. Смотрю я на него и понимаю: сработало! Получил парень чек. Теперь все у него пойдет как надо. Новая жизнь начнется. Ну что, говорю, Идо, никак повезло тебе в чем-то? А он так вот палец к губам подносит: тс-с, мол, тише, о таких вещах в нашем квартале не говорят, опасно… И что ты думаешь, госпожа Батшева? Через день нашли моего Идо в песках Ришона со шприцем грязного героина в вене.

– Сорвался?

Нир отрицательно покачал головой:

– Убили. Убили его за это проклятую марку. В полиции сказали: передоз, но я-то сразу понял, что к чему. Уж не знаю, сам он проболтался или кто-то из «Гиля» сообщил кому надо. А выигрыш этот потом предъявил хозяин киоска из того же квартала Джесси Каган. Знаешь эти киоски: на прилавке соки, сигареты и шоколадки, а под прилавком дурь, порошки да таблеточки. Таким сволочам лотерея – как манна небесная, бабки грязные отмывать. Выходит, сгубило парня это лотерейное счастье. Не помогло, а наоборот.

– Что же Творец-то не предусмотрел? – спросила я.

Он посмотрел на меня с мукой во взоре:

– Он-то все видит, Батшева. Решил меня проучить, только и всего. Я как раз накануне упрекнул Его: мол, что же Ты, Боже, не все мои молитвы в расчет берешь? Почему только на три четверти исполняешь? Вот Он и показал мне что к чему. Типа, не воображай о себе слишком много. Типа, кто ты вообще, чтобы Творца упрекать? Всего-то ничего – ангел, посыльный на побегушках. Поставили тебя на святую работу, так работай, не заносись, знай свое место, исполняй возложенное, а уж решения оставь за Тем, кто решает. Вот так, госпожа Батшева… Э, а мальчонку-то совсем сморило.

Уставший малыш и в самом деле спал крепким сном. Я поблагодарила Нира, вытащила недовольно хныкающего сыночка наружу и помахала вслед отъехавшему микроавтобусу. Полчаса спустя мы уже мчались домой. Арик отключился едва ли не раньше, чем я пристегнула его к заднему сиденью. Ангел действительно пришелся нам как нельзя кстати: не знаю, чего бы мне стоило целый час тащить уставшего ребенка пешком по такой жаре.

Одно не подлежало сомнению: вряд ли я когда-нибудь повторю подобную глупость. Вот ведь дура… – ладно бы только сама поперлась, так еще и мальчишку потянула. И главное, зачем? «Там на месте и разберешься…» – обещала Теила. Дудки! Ничего я там не поняла, ровным счетом. Все осталось в точности, как было, разве что добавились усталость и раздражение на саму себя, на свою растерянность, панику, внушаемость. Какого, собственно, рожна я принимаю советы от какой-то толстой религиозной клуши? То, что она родила в пятнадцать раз больше детей, чем я, не делает ее умнее.

Впрочем, может быть, пользу следует извлечь именно из такого разочаровывающего итога поездки в Иерусалим. Надо наконец по-настоящему рассердиться, подобрать сопли, умыть морду и жить дальше, решительно и бесповоротно. Да-да, просто жить дальше, не ожидая помощи от призрака покойного Мики Шварца, от потусторонних сил, от Божественного Котеля и от молитв ангела-заступника.

Кстати, об ангеле… Насколько мне помнилось, несколько лет назад крайне неприятный тип по имени Надав Кадури, хозяин расположенного напротив школы киоска напитков и сладостей, действительно выиграл крупную сумму в какую-то лотерею. При этом по кварталу Джей-Эф-Кей ходили упорные слухи, что Кадури выкупил выигрышный билет у какого-то другого счастливчика. Но была ли это лотерея сети супермаркетов «Гиль»? Черт ее знает… Мени Царфати в тот момент только-только загремел в тюрьму, а я осталась одна с малышом, так что меня занимали совсем другие заботы. Запомнилась разве что непонятная фраза моей подруги Шломин, – запомнилась именно из-за своей загадочности.

– Не дай нам Бог выиграть в лотерею, – сказала она тогда. – Лучше уж сразу голову в петлю…

Я не стала выяснять почему. Да и сейчас, если честно, меня нисколько не интересовало происхождение лотерейного билета неприятного киоскера Надава Кадури, по наглому, на глазах у учителей и полиции, толкающего школьникам траву и таблетки. Что уж говорить о наркомане Идо, чей труп, если верить Ниру Шаашуа, нашли со шприцем в вене… В Джей-Эф-Кей подобные находки случались регулярно и мало кого удивляли. Но все это принадлежало к бывшей жизни, которую хотелось забыть, как ночной кошмар. Зачем мне сегодня эти замшелые воспоминания, воняющие канализацией и гнилью мусорных баков? Как тонка, оказывается, перегородка, отделяющая прошлое от настоящего, – даже не перегородка, а пленка. Чтобы прорвать ее, не понадобилось ни пушек, ни таранов: хватило безумных фантазий самозваного ангела. «Забудь! – скомандовала я себе. – Забудь и об ангеле, и о советах толстой клуши Теилы».

Бодро отсалютовав охраннику на въезде в Офер, я вырулила к нашему коттеджу. Арик еще спал, и мне опять стоило немалого труда разбудить его.

– Просыпайся, соня! Мы уже дома. Как я тебя потом буду укладывать вечером?

Малыш повел вокруг осоловелым взглядом.

– Мама, Мики вернулся?

Я вздохнула: вот еще один нежелательный результат иерусалимского вояжа. Теперь придется как-то справляться с детскими надеждами…

– Нет, Арик, не вернулся, и не должен был. Ты ведь знаешь: у него дела в Америке. Вот когда закончит…

– Ясно, ясно, – прервал меня сын. – Ты уже сто раз говорила. Я сам отстегнусь!

– Ладно, – согласилась я. – Ты ведь большой, я совсем забыла…

Оставив мальчишку возиться с ремнем безопасности, я поднялась на крыльцо, и сердце мое упало: дверь была приоткрыта! Кому-то удалось не только справиться с хитроумными замками Мики Шварца, но и отключить сигнализацию! Что теперь делать? Звонить в охрану? Или пока не стоит? Скорее всего, воры уже ушли. А если это не воры? Если те, кто убил Мики, пришли теперь по мою душу? Коли так, то я, считай, труп. Тогда лучше сразу сдаться, просто войти внутрь, чтобы это не случилось на глазах у сына. Перед тем как толкнуть дверь, я обернулась к малышу и постаралась, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно и естественно.

– Арик, оставайся пока в машине! Мама сейчас вернется за тобой…

В доме царила полная тишина. Я стояла возле кухонной стойки с ножами, впервые сожалея, что после гибели Мики убрала оружие из всех потайных мест, где оно лежало специально для такого случая. Дом молчал. Наверно, все-таки воры: забрали украшения из спальни, попробовали вскрыть сейф и смылись… С некоторым усилием переведя дух, я сделала шаг и замерла. Послышался шорох, и из-за спинки дивана показалась взлохмаченная бородатая башка, а вслед за нею поднялось и все остальное. Ноги мои подкосились; я ухватилась за спинку стула, чтоб не упасть. Передо мной стоял Мики Шварц – живой, и, на первый взгляд, невредимый. Он сильно исхудал, осунулся и был похож на бомжа, но уж точно не на призрак покойника.

– Бетти, девочка… – начал было он, но тут послышался пронзительный крик, и Арик шаровой молнией пронесся от двери прямиком в объятия пришельца с того света.

– Мики! – вопил малыш. – Мики вернулся! Я знал, я знал! Ангел так и обещал, что все исполнится! Ангел обещал! И ты вернулся!

Мики поднял на меня озадаченный взгляд.

– Какой такой ангел? Какой такой ангел завелся тут в мое отсутствие?

– Сукин ты сын, Мики Шварц, – выговорила я, обретя наконец дар речи. – С таким гребаным сатаной, как ты, не помогут никакие ангелы.

– Не матерись при ребенке, – сказал он.

8

Мики Шварца спасли врачи публичной нью-йоркской больницы Белвью, привычные вытаскивать из когтей смерти самые безнадежные случаи. Когда неизвестного с двумя пулями в животе привезли туда, он был уже в коме. После операционной его оставили в этом состоянии – и в охраняемом крыле, где обычно лежат преступники, заключенные и пациенты, интересующие полицию. Последняя поначалу держала у дверей палаты двух постовых из опасения повторного покушения, затем сократила это число до одного, а вскоре и вовсе посчитала, что будет проще объявить Джона Доу погибшим, чем тратить на его охрану штатную единицу городского департамента.

Коматозник – он коматозник и есть, никуда не убежит. Человек неизвестный – мистер Никто, без роду-племени, не разыскиваемый никем, кроме наемных убийц, да и сам-то, судя по оружию и по меткости, с которой умудрился завалить известного своей безошибочностью хитмана, принадлежит отнюдь не к миру добропорядочных гражданских лиц. А коли так, то вряд ли кто-либо станет потом обвинять власти за небольшой обман, сделанный в интересах безопасности самого подследственного. Тем более что перспективы его выживания выглядели весьма и весьма сомнительными.

Полицейские попросили администрацию больницы сообщить в участок дату настоящей смерти или, напротив, выхода пациента из искусственной комы и обратились к иным, более насущным проблемам. Дальше Мики боролся за жизнь в одиночку, то есть без присутствия постового за дверью палаты. Боролся – и победил. Несколько недель спустя его вывели из комы. Первыми словами, которые достигли едва пробудившегося Микиного сознания, был адресованный к медсестре вопрос, когда его можно будет допросить. Слегка поразмыслив, Мики решил, что нет особого смысла открывать глаза, если взгляд тут же уткнется в полицейского детектива.

Всю следующую неделю он успешно саботировал попытки вражеского окружения установить хотя бы минимальный контакт, а ночами пробовал вставать с постели.

– Есть вероятность, что он придуривается? – спросил детектив во время очередного неудачного визита к постели пациента.

– Вполне возможно, – ответила медсестра. – Такое бывает…

– А если так, то в состоянии ли он ходить самостоятельно?

– Вряд ли, – усомнилась девушка. – Швы еще не затянулись.

– Знаете, завтра я пришлю сюда полицейского, – помолчав, сказал детектив. – Пускай посидит у двери. На всякий пожарный.

В этот момент Мики Шварц понял, что чересчур засиделся в гостях – вернее, залежался. Той же ночью он сбежал – если можно применить это слово к человеку, способному еле-еле ковылять, придерживая обеими руками свежие шрамы на животе. Имитировав тревожный вызов к соседу по коридору, он подождал, пока мимо пронесутся обе дежурные ночные сестры и, пройдя мимо опустевшей вахты, спустился в обычное крыло. Мики надеялся, что в суматохе приемного покоя ему удастся раздобыть одежду и обувь, но ночь, как назло, выдалась спокойной. Получилось лишь стащить из каптерки зеленый халат, больничные штаны и матерчатые бахилы. Присев передохнуть на стуле, он проверил содержимое медсестринского кошелька, который ему удалось попятить из сумочки на вахте. Денег там как раз хватило на такси до Квинса.

– Что же ты даже не переоделся, браток? – полюбопытствовал водитель.

– Кому браток, а кому доктор Слуцкий, – сурово отвечал Мики. – У врачей нет времени переодеваться. Срочный вызов. Осложнения с родами на дому.

Видавший виды нью-йоркский таксист с сомнением хмыкнул, что заставило Мики выйти на значительном расстоянии от знакомого мне складского хранилища, где его подстрелили почти месяц тому назад. Остаток дороги он проделал пешком – по стеночке, по стеночке, от фонаря к фонарю. Думал, что не дойдет, но дошел. Как говорится, вернулся прямо к месту преступления – другого пути к спасению Мики просто не видел. До своей заветной ячейки он добрался уже в полубессознательном состоянии и отлеживался там еще некоторое время.

Наверняка по дороге его видели многие глаза и видеокамеры, включая ту, что над входом в хранилище. К счастью, побег больничного пациента, объявленного мертвым, не значился в списке полицейских приоритетов. В ячейке хранились деньги, документы, одежда и даже немного еды: галеты и шоколад. Более-менее придя в себя, Мики покинул убежище, добрался на поезде до Чикаго и уже оттуда благополучно вылетел в Европу.

Перед рейсом он зашел в интернет-кафе и пробежался по новостям. Движение ЖПЧ и другие организации защиты прав и свобод животных с глубоким прискорбием сообщали о трагической кончине выдающейся активистки прогрессивного движения камрадки Кэндис Дорсет. Сопутствующие полицейские пресс-релизы просили граждан помочь в поисках молодой иностранной практикантки, которая, возможно, могла бы пролить дополнительный свет на случившееся, но бесследно исчезла – как видно, под впечатлением ужасной гибели своей любимой наставницы.

– Тут я окончательно взбодрился, Бетти, – сказал Мики, – и дальнейший путь проделал в настроении лучше некуда. В общем, считай, что ты-то меня и вылечила… Давай выпьем за тебя еще раз!

Мы лежали рядом в постели, потягивая вино и отмечая праздник нашей нежданно-негаданной встречи, насколько это позволяли устрашающие шрамы на Микином животе.

– Мики, – сказала я, – не думаю, что нам следует продолжать ездить в Америку. Вряд ли я вынесу твою вторую смерть. Одной с меня хватило на всю оставшуюся жизнь.

– Откуда такие мрачные настроения, девочка? – удивился он. – Вот же я, на месте, у тебя под боком, никуда не делся. А что касается Америки, ты даже не представляешь, как они быстро там забывают – особенно свои неудачи. Кроме того, официально я мертв, следовательно, и охотиться не на кого. В общем, выждем месяц-другой, максимум полгода, и можно продолжать как ни в чем не бывало.

– А полиция? Ты ушел оттуда каким-то чудом, разве не так? Если бы они посадили полицейского у твоей палаты на день раньше… Если бы в твою палату заглянули той же ночью… Если бы не поленились искать тебя на уличных камерах… Если бы ты задержался в хранилище еще на пару дней… Если бы у тебя воспалились раны… Если бы тебя опознали в аэропорту… Видишь, как много «если»? Тебе просто сказочно повезло, дурачок. Обломись хотя одна из этих удач, и ты сейчас сидел бы в тюрьме или лежал на кладбище.

Мики поморщился.

– Брось, Бетти. Это пустые страхи. Говорю ж тебе: я для них никто, Джон Доу. Поэтому полиция даже не почесалась, когда я смылся из Белвью. Если бы знали, сколько трупов на мне висит, разговор был бы совсем другой. Но они не знали и не узнают. Все, проехали, забудь. Можно спокойно жить дальше…

В тот момент у меня не было желания продолжать спор – просто потому, что мой воскресший партнер сильно нуждался в отдыхе. Но я не собиралась уступать. С меня хватит. Отныне мы будем жить обычной простой жизнью, нормальной семьей. Мики найдет легальную денежную работу – с его связями это не составит труда. Я рожу ему детей. До рекордных надоев Теилы мне точно не дотянуться, но на троих-четверых щеночков хватит. И все – никакой Америки и никаких хитманов. Кончено и забыто. Баста, как говорят сицилийские коллеги.

Утром, когда я отводила Арика в школу, мы встретили Теилу, и он тут же бросился к ней рассказывать о чуде, сотворенном Котелем, записочкой и ангелом. Воспитательница слушала, умильно сложив руки на животе, кивала и поглядывала на меня, всем своим видом говоря: «Ну вот, а ты еще спорила…» Конечно, я не стала возражать – да и как тут возразишь? Последовательность «Котель-записка-ангел-чудо» действительно имела место. Когда я вернулась домой, Мики еще спал, по-детски причмокивая губами. Представляю, как бедняга мечтал об этой кровати, ворочаясь на картонках в душной ячейке хранилища…

Я в одиночестве выпила кофе и открыла комп. Понятия не имею, отчего мне вдруг взбрело в голову заняться именно ангелом Ниром. Наверно, раздражающе подействовал самоуверенный вид Теилы. А может, просто от нечего делать: не возобновлять же былые изыскания по линии хитманов… Так или иначе, мне вдруг очень захотелось разоблачить лгунишку Нира Шаашуа. Доказать самой себе, что никакой он не ангел, а обыкновенный шоферюга, по нахалке занимающий своей колымагой служебные и инвалидные места, в то время как усталые женщины с детьми вынуждены тащиться по жаре через весь Старый город. А уж коли не ангел, то и чуда никакого – совпадение, случайность – и нет причин разбрасываться победными взглядами.

Название фонда, в котором работал ангелок, я запомнила по надписи на борту микроавтобуса: «Подставь плечо». Судя по веб-сайту этой благотворительной конторы, плечо подставлялось посредством центрального тель-авивского офиса и двух вспомогательных предплечий в Хайфе и в Беер-Шеве. Помимо транспортных услуг, фонд покупал инвалидам костыли, коляски и прочие приспособления, проводил душеспасительные беседы с наркоманами, алкоголиками и другими проблемными типами, а также оказывал помощь в изготовлении протезов и специальной адаптации квартир. Чтобы раздобыть фамилии клиентов, мне пришлось залезть в компьютер начальницы – это не составило особого труда. Полчаса спустя передо мной лежал график работы водителя Нира Шаашуа за предыдущие три года – с именами пассажиров и соответствующими адресами. Он действительно мотался по всему центру Страны – от Хадеры до Гедеры. Кроме Нира, на центральный офис работали еще два шофера, и по одному – в филиалах.

Взлом сети дирекции супермаркетов «Гиль» занял куда больше времени, но в итоге пали и тамошние защитные стены. Слегка поблуждав по папкам бухгалтерии и отдела рекламы, я получила список счастливчиков – обладателей денежных выигрышей с самого начала игры «Супермаркет». Оставалось лишь сравнить его с составом клиентов ангела Нира, чтобы получить доказательство моей правоты. Нет, я не ожидала, что совпадений не будет вовсе – не с потолка же Нир взял свою историю. Видимо, кому-то из его увечных пассажиров действительно попалась заветная марка – почему бы и нет? Скорее всего, кто-то и в самом деле выиграл тысчонку-другую, а водитель микроавтобуса настолько впечатлился этим внезапным подарком судьбы, что принялся фантазировать о продолжении праздника.

Я где-то читала, что так и сходят с ума. Сначала человек еще осознает, что речь идет о выдумке, но постепенно фантазия заглатывает его, как питон кролика, и он весь целиком переселяется в воображаемую реальность. Переселяется и живет там, в темном змеином пищеводе, который кажется ему радужным туннелем в долину счастья. Живет, пока питон, переварив его ослепшую душу, не выбрасывает из выходного отверстия мокрую шкурку – пустую оболочку бывшего живого существа. Что-то подобное, наверно, произошло и с маленьким шофером Ниром Шаашуа… – так думала я, заново заваривая кофе, прежде чем взглянуть на результаты программы сравнения.

Но, взглянув на экран, я чуть не выронила чашку. Двадцать четыре! Двадцать четыре совпадения за последние тридцать с небольшим месяцев! Может ли такое быть? Наверняка какой-то сбой… неверно заданные параметры… ошибка в программе… Отставив подальше кофе, я проверила результаты вручную. Нет, все верно – ни сбоя, ни ошибки… Что за ерунда? Экран насмешливо поблескивал перед моей ошеломленной физиономией, как глаза питона перед оцепеневшим кроликом. Неужели и у меня тоже поехала крыша? Хотя почему «тоже»? Согласно реальным данным реальной лотереи, Нир Шаашуа не сходил с ума, не врал и не выдумывал: примерно четыре пятых обладателей крупных выигрышей игры «Супермаркет» были его реальными клиентами, пассажирами микроавтобуса с надписью «Подставь плечо» на борту!

Я допила кофе, поднялась наверх, разбудила Мики и, не дожидаясь, пока партнер протрет глаза, выложила ему всю историю. Он слушал невнимательно, позевывал.

– Ты уверена, что это не случайность?

– Случайность? – повторила я. – Двадцать четыре выигрыша из тридцати одного выпадают на группу, не насчитывающую сотню человек? Ты в своем уме, Мики? Вероятность того, что мы сейчас взлетим, и то больше…

Мики игриво подмигнул:

– Разве этой ночью мы не летали? Не знаю, как ты, а я точно.

– Мики, я ведь серьезно.

– Серьезно? – он с завыванием зевнул. – Если серьезно, то я не верю в ангелов. Что-то в этой лотерее не так, это ясно.

– Но что? Что там может быть не так?

– Откуда мне знать? – Мики пожал плечами и недоуменно воззрился на меня. – И главное, зачем? Какое отношение эта история имеет к нам с тобой? У нас другой бизнес, девочка.

– Я хочу это выяснить, Мики, – стояла на своем я. – И вообще, мне надоело быть Богом-хитманом. Хватит, слышишь? Мы уже говорили об этом вчера.

– Бетти, дорогая, я не умею ничего другого…

– Глупости! Такие люди, как ты, – мечта службы безопасности любой большой фирмы. У тебя связи, у тебя опыт, ты знаешь все хакерские уловки. Кто предотвратит взлом лучше профессионального взломщика?

– Я не взломщик, – улыбнулся он, – я Бог. Ты, верно, забыла…

Забыла? Как бы не так! Я ничего не забыла и нисколько не сомневалась, что будет очень трудно уговорить Мики Шварца отбросить фантазии насчет Бога, а с ними – и ремесло, которым он занимался столько лет. В принципе, можно было уже тогда, в спальне, поставить вопрос ребром: или Бог, или мы с малышом. Но, если честно, я сомневалась в его окончательном выборе. Подобные дилеммы, как оружие Судного дня, вытаскивают на свет, только когда исчерпаны все остальные средства. Поэтому я предпочла ответить своему воскресшему партнеру иным, чисто женским способом, который в нашем с Мики случае пока еще работал безотказно.

Лишь потом, когда мой партнер уже обессиленно возлежал на спине, уставившись в потолок глазами новорожденного теленка, я облокотилась на подушку и, поглаживая его по груди, сказала, что хочу попросить кое о чем.

– Конечно, любимая, проси что хочешь…

– Помоги мне прояснить эту загадку с лотереей, – нежно промурлыкала я. – Ну что тебе стоит? Почему бы не попробовать, Мик? Давай сначала разберемся с ангелом, а уже потом поговорим о Боге. Ты же сам говоришь: надо отдохнуть, подождать годик-другой…

– Годик-другой? – задумчиво отозвался он, не отрывая взгляда от потолка. – По-моему, я говорил: «месяц-другой».

– Неважно, это уже детали, – в том же тоне продолжила я, опуская ладонь ниже. – Спасибо, милый. Я знала, что ты согласишься… Боже мой, эти твои шрамы… Хотя нам они почти не мешают, правда?

– Ох… что ты со мной творишь… – едва слышно отвечал Мики, закрывая глаза.

Большего мне пока и не требовалось. Мой план состоял в том, чтоб хотя бы временно оттащить Мики Шварца от самой идеи продолжения, от этого бесповоротного «я не умею ничего другого», заставить его прерваться, переключиться на иное занятие, иную задачу. Так что «загадка ангела» пришлась тут как нельзя кстати. Без сомнения, Мики видел меня насквозь и прекрасно понимал мои намерения, а потому и к делу приступил весьма неохотно, так что мне приходилось постоянно подгонять его напоминаниями о данном обещании. И все же чем дольше мы шли по следу, тем сильнее просыпался в нем привычный инстинкт охотника.

Но первые шаги мне пришлось делать самой, в одиночку.

– Если уж тебе так неймется, начинай работать, – сказал Мики с оттенком злорадства. – Выбери кого-нибудь из выигравших, езжай к нему, поговори, разнюхай что к чему. С этим ты справишься гораздо лучше меня. Дай бедному раненому партнеру отдохнуть и подлечиться.

С этим уже было трудно поспорить: устрашающие шрамы на Микином животе нуждались хотя бы в относительном покое. Я засела за список. Как и следовало ожидать, клиенты социальных служб оставили в Сети крайне слабый отпечаток – ни тебе Фейсбука, ни тебе Твиттера. К тому же почти никто из них не работал; единственным источником крайне небогатой информации об этих людях были файлы социального страхования. Промучившись целый день, я решила действовать наугад, методом тыка, используя адреса и телефоны из тех же соцстраховских картотек. Первые попытки телефонных контактов, если их можно так назвать, вышли не слишком удачными: какие-то номера оказались наглухо отключенными, где-то никто не отвечал, а там, где соизволили ответить, вешали трубку сразу же после моего «здрасте». Удача сменила гнев на милость лишь под вечер, когда я почти потеряла надежду.

– Привет, – ответил слегка заторможенный, но вроде бы приятный женский голос.

– Ронит Маталон?

– Да…

– Ронит, я так рада, что застала вас дома… – поспешно затараторила я. – Меня зовут Ципи Варди, я продюсер, организую мероприятия и торжества. У меня к вам хорошее предложение, которое вам несомненно понравится. Можно к вам заехать? Скажем, завтра в полдень? Если это удобно… если нет, можно в другой день…

Одним духом выпалив эту тираду, я перевела дыхание и замолкла в ожидании ответа. Ронит не торопилась отвечать.

– Ронит?

– Да…

– Вы слышали – у меня к вам…

– Слышала… – пещерным эхом отозвалась Ронит. – Вы продюсер. Циля Варди.

– Ципи! – жизнерадостно поправила я. – Так мы договорились? Завтра в полдень? У вас?

– Завтра в полдень… – повторила она. – Знаете, госпожа Ципи, у меня не прибрано. Давайте лучше в кафе. Или, может…

«Вот уж нет, – подумала я. – Если уж разнюхивать, то прямо у тебя в гостиной, в ванной, в сортире, на кухне – там-то вся подноготная и живет. Ишь ты, в кафе меня тянет, хитрюга…»

– Что вы, что вы, ни в коем случае! Встреча обязательно должна быть у вас! – воскликнула я. – Дело в том, что сеть супермаркетов «Гиль» организует рекламный выезд в Эйлат для победителей лотереи. Отель пять звезд! Две ночи! Можно взять с собой детей! Представляете? Но для этого нужно сначала сделать парочку фотографий у вас дома. Такое условие, Ронит. Всего две фотки. Для этого необязательно мыть полы. Выберем фотогеничный уголок…

– Вы сказали, что можно взять детей? – в ее голосе наконец послышалось некоторое оживление. – Это правда?

– Да-да, конечно! У вас ведь их двое? Сможете взять обоих! Значит, завтра…

– Подождите, – спохватилась она, словно припомнив что-то. – Я не хочу фотографироваться. И не хочу попадать в газеты. И в рекламу тоже. Не хочу.

– Само собой! – понизив голос до заговорщицкого полушепота, проговорила я. – Никто не хочет. Странное дело: почему-то окружающие уверены, что победители лотерей обязаны с ними делиться. С чего это вдруг, правда, Ронит? Обещаю вам: имена участников будут даны только инициалами, лица затушеваны, полное инкогнито! Таковы правила, так что не беспокойтесь. Ну что, договорились?

– И можно взять детей? В Эйлат? На две ночи?

– Ну да. Значит, вы согласны, – твердо констатировала я. – Я приду к вам завтра часиков в одиннадцать. Ваш адрес…

– Нет, госпожа Ципи. Лучше я встречу вас на углу. Угол улиц Алия и Левински.

– Ну вот, опять… Я же сказала, Ронит…

– Мы там только встретимся, и я проведу вас к себе, – уточнила она. – А то, знаете, там такой район… Трудно найти нужную дверь.

– Окей, тогда завтра в одиннадцать на углу. Договорились. Бай, Ронит! – я так боялась, что она передумает, что отсоединилась, не дожидаясь ответа.

До угла улиц Алия и Левински я добралась пешком, поставив машину в некотором отдалении на более-менее надежной стоянке. В этом бедовом районе не рекомендовалось бросать без присмотра даже такие тачки, как непрезентабельный Микин «шевроле» с его помятыми крыльями и растрескавшимся стеклом фонарей. Ронит уже ждала меня – я узнала ее по фотографии из личного дела службы соцстраха. Лет десять назад она наверняка считалась красавицей: тонкие черты, черные прямые волосы, длиннющие ресницы и огромные зеленые глаза.

Но коктейль из времени и наркотиков старит даже самых красивых. Как и всякий уроженец квартала Джей-Эф-Кей, я умела с первого взгляда различить многолетнего наркомана, а иногда даже и угадать, какое именно зелье он предпочитает. Правда, после выхода из Ливана и возведения пограничных заборов, когда затруднилась поставка травы, гашиша и другой традиционной наркоты, о предпочтениях уже нельзя было говорить с прежней определенностью. Кокс, героин и прочие дорогие продукты откочевали на север Тель-Авива, к привилегированным носам и венам. Здесь же, в южном квартале Неве-Шаанан, закидывались чем придется: в основном, аптечными таблетками, кое-как сварганенным «кристаллом» и дешевой – по несколько шекелей доза – синтетической дурью на основе ацетона и средства для мытья унитазов.

Ронит принадлежала к потребителям второго рода – вернее, второго сорта. Ниже располагались лишь те, кто пробавлялся парами клея и газом старых кондиционеров. Кожа на ее некогда прекрасном лице высохла и одрябла, под глазами виднелись синяки, на шее – сыпь и шрамы от язв, а длинные рукава блузки, не слишком подходящие к жаркой погоде, свидетельствовали о явном нежелании демонстрировать миру изрытые иглой предплечья.

– Ронит? – я протянула ей руку. – Привет, я Ципи.

Она подняла на меня вопросительный взгляд, как видно не сразу сообразив, чего от нее хотят. Бедняжке потребовалось усилие, чтобы припомнить, зачем она вообще притащилась на этот перекресток. Пришлось помочь ей:

– Ципи… Это меня ты ждешь. Привет еще раз.

Моя протянутая рука безответно висела в воздухе, но я и не думала обижаться: время у наркоманов часто течет иначе, чем у прочих людей. Если хочешь чего-то от них добиться, нельзя спешить. Надо позволить им постепенно привыкнуть к новым мыслям, которые медленно-медленно вползают в их заторможенное сознание. Наконец Ронит окончательно вспомнила, в чем дело, и торопливо ухватилась за мою ладонь, добавив ей своей дрожи.

– Да-да, – смущенно проговорила она. – Я знаю. Мы с тобой…

– …идем к тебе домой, – подхватила я. – Как договаривались. Пойдем, сестричка.

Она подчинилась, хотя и с некоторой растерянностью. Мы прошли по Алие в направлении старого автовокзала и свернули направо в один из проулков. Когда-то здесь были ломящиеся от обилия товаров лавки оптового рынка, но затем он то ли переехал в другое место, то ли вовсе загнулся за ненадобностью. Теперь вдоль похожего на вскопанный огород асфальта мостовой тянулись приколоченные к доскам листы гофрированного железа, заросшие грязью и покрытые бессмысленными каракулями, которые не смогли бы сойти даже за подобие того, что обычно называется «граффити». Кое-где листы были отогнуты, открывая то ли проход, то ли лаз в какие-то неведомые норы, где, видимо, хоронились местные обитатели – в том случае, когда у них доставало сил и желания заползти внутрь.

Здесь же, прямо под стенами, валялись на земле те, кого трип застал на полпути в нору, – обернутые в случайное тряпье человеческие отбросы. Судя по исходящей от них вони, эти существа оправлялись, не снимая штанов. Над переулком висел невыносимый запах мочи и экскрементов.

– Ты что, живешь здесь?

– Я? – немного подумав, переспросила Ронит. – Нет, я над рынком… Я ведь предупреждала, что тут не прибрано. Ты сама захотела. Может, пойдем в кафе?

– Ничего, сестренка, – с фальшивой бодростью возразила я. – Не страшно. Я ведь тоже не в Букингемском дворце росла. Давай показывай, куда нам…

Мы вошли в подъезд. На лестничной площадке копошился патлатый, обдолбанный до полубессознательного состояния бомж. Он сжимал в кулаке надтреснутое автомобильное зеркало и отчаянно силился заглянуть в него, но рука всякий раз падала, не дойдя до нужного положения. Бедняга вонял, как дюжина привокзальных сортиров. Ронит наклонилась и подтянула зеркало к носу бомжа.

– Смотри, Влади…

Влади, заросший бородой до самых глаз, замер, уставившись на собственное отражение. Из глаз его полились слезы, а изо рта – непонятная русская речь.

– Смотри, смотри… – ласково повторила Ронит. – Все, хватит? Мы пойдем, Влади. Попробуй дальше сам, ладно?

– Нет! – пробормотал бомж. – Нет! Не надо!

Оставшись без дружественной поддержки, его рука снова упала в недостижимую даль. Влади жалобно взвыл, но мы уже поднимались по лестнице. На следующей площадке не было никого и ничего, кроме нескольких кучек окаменевшего дерьма. Ронит отперла дверь, и мы вошли в ее квартирку – две с половиной комнаты. В привычной обстановке женщина вела себя намного уверенней.

– Ты не думай, тут не всегда было так, – сказала она. – Я ведь живу в Неве-Шаанан с самого рождения. Отец держал лавку внизу, хорошо зарабатывал. Это потом все кончилось – и отец, и лавка, и жизнь. Если хочешь фотографировать, то давай в этом углу.

Ронит напялила широкополую шляпу и повязала платок, так что торчали только глаза – ненормально расширенные зрачки с ярко-зеленым ободком. Я несколько раз щелкнула телефонной камерой.

– Не бойся, не опознают.

Мы уселись в продавленные кресла перед журнальным столиком.

– Вообще-то наркотой здесь всегда баловались, – продолжала хозяйка, – но не так… Было нормально, как везде. Знаешь, по домам, по квартирам. На улицах никто не валялся. Эти конченые – они ведь сначала под мостом кучковались. Знаешь мост Хаагана? Вот там. Попрошайничали на перекрестках, шли под мост, закидывались и там же ложились. Потом просыпались и снова на перекресток. И так до конца. И знаешь, всех это устраивало. Ну кому они мешали там, под мостом?

Я пожала плечами:

– Верно, никому. Ронит, расскажи о…

– А потом какой-то умник решил их выгнать, – перебила меня она. – А куда им идти? В клинику таких уже не берут и в тюрьму тоже. И дома у них нет, как у этого Влади. Почти все тогда были русские, бомжи. Сгорали быстро, года за два, за три. Приходили новые. Куда им таким? Даже в море не утопишь – рыбы трип поймают…

Женщина хрипло рассмеялась. Я опять попыталась свернуть разговор на нужную тему, но она будто не слышала моих вопросов. Прежняя молчаливая заторможенность сменилась безудержной говорливостью.

– Перешли на площадь старого автовокзала – его как раз тогда закрыли. Поставили шалаши, палатки. На улице Фейн-один пристроились, там дом пустой стоял, на слом, вот туда. Его еще Геенной прозвали. В этой Геенне женщины жили, тоже конченые. Эти передком денежку собирали. Мужики в стаканчик, бабы – в передок. Кажется, кто на такую позарится, а ведь находились… – она снова рассмеялась. – Папа тогда еще жив был. Смотри, говорит, Ронитуш, они ведь к нам продвигаются, лет через десять дойдут и до рынка. Как в воду глядел папочка мой покойный… После, когда их выгнали сначала с площади, а потом с переулка Акко…

Я схватила ее обеими руками за плечи и потрясла.

– Стоп, сестричка! Стоп! Хватит!

Ронит непонимающе воззрилась на меня огромными зрачками.

– Не болтай мою голову, там и так все перемешано… – жалобно попросила она. – Знаешь, я бы перекурила для ясности. Хочешь «найс-гая»? У меня есть…

Не дожидаясь ответа, она встала и пошла на кухню, очень кстати оставив на столике свой мобильник. Я в два счета вбила туда прослушку. Ронит вернулась с самодельным бангом, слепленным на скорую руку из полуторалитровой пластиковой бутыли и авторучки с оплавленным в форме раструба концом.

– Извини, есть только такой, – сказала она, набивая в раструб комочек дури из пакетика. – Когда-то был стеклянный, дети разбили… Теперь держу только самопалы. То же самое, ничуть не хуже.

– Где они, кстати?

Женщина щелкнула зажигалкой, глубоко вдохнула заклубившийся в банге дым, помотала головой, выдохнула.

– Кто?

– Дети. Где твои дети?

Она махнула рукой и затянулась еще раз. Комната наполнилась вонью «найс-гая» – самой ходовой и дешевой на сегодняшний день синтетической дури.

– Дети… – повторила Ронит. – Дети… Отняли детей. Социальные службы. Посмотри вокруг. Разве это годится для детей?

– Ты ж хотела взять их в Эйлат?

– В Эйлат должны отпустить, – мечтательно кивнула она. – Сюда их мне не дадут, сто процентов, а в Эйлат отчего же не дать, в гостиницу-то? Приличное место, совсем другое дело…

Ронит снова захлюпала бангом, втягивая в себя вонючий дым. Теперь я поняла, почему она согласилась на встречу со мной. Обещанная поездка в Эйлат показалась ей вожделенной возможностью хоть немного побыть с детьми. Нужно было быть последней свиньей, чтобы обманывать мать-наркоманку этой несбыточной иллюзией. Но мне не хотелось отступать. В конце концов, обман уже произошел, оставалось лишь собрать плоды с его ядовитого куста.

– Слушай, сестричка, давай ближе к теме, – сказала я. – Если хочешь в Эйлат, придется дать то, что они просят.

Она умиротворенно взглянула на меня и протянула банг.

– На, поправься. Это все, что я могу дать.

– Кончай, а? – я взяла у нее бутыль и отставила в сторонку. – Давай рассказывай. Я поставлю на запись. Готова?

– Рассказывать? О чем?

– Обо всем, – твердо проговорила я. – О том, как тебе досталась выигрышная марка. Где ты ее получила, в каком месте, что почувствовала, когда соскребла верхний слой и увидела эти сто тысяч. Как ты их взяла, куда вложила, на что потратила. Как после этого волшебно изменилась твоя нелегкая жизнь, и как ты благодарна сети супермаркетов «Гиль». Валяй, Ронит, все по порядку, времени у нас много. А иначе не видать тебе ни Эйлата, ни детей в Эйлате. Вот так просто. Ну? Включать запись?

В глазах женщины мелькнул испуг.

– Подожди… – она сжала виски ладонями и тряхнула головой, словно стараясь сосредоточиться. – Это вообще обязательно?

– Ага, – кивнула я. – Без вариантов. На фига фирме тащить тебя в Эйлат на встречу выигравших, если ты не можешь ничего рассказать о выигрыше? Сама подумай.

– Подожди… – снова попросила Ронит. – Сейчас. Сейчас… Ладно, включай.

Я положила перед ней свой мобильник.

– Давай, запись идет.

Она откашлялась.

– Значит, так. Мне дали эту марку в супере. Я ее потерла…

– Стоп, – перебила я. – В каком таком супере? Тут поблизости нет «Гиля». Да и чем ты там закупаешься? «Найс-гаем»? Не дури мне мозги, сестричка.

Ронит вскинула на меня смятенный взгляд.

– Подожди, сейчас вспомню. Ах да, вот: я поехала навестить детей. Они в учреждении. Меня туда не пустили, потому что в трипе не пускают, а я всегда в трипе, – она говорила, будто припоминая заученный текст. – Тогда я решила купить сигарет и зашла в «Гиль», он там рядом. Взяла пачку…

– За пачку не дают марок, – возразила я. – Слишком дешево.

– А я взяла блок! – с вызовом парировала она. – Блок «Марлборо»! Как тебе это? Блока «Марлборо» хватит?

«Врет, – поняла я. – Врет самым очевидным образом. У нее грошей на дурь не хватает, а тут блок «Марлборо», да еще и в супере. На черта переться за сигаретами в супер, когда есть киоски?»

– Блока хватит, – произнесла я вслух. – Ты только не злись на меня, сестричка. Мне-то что, но твоя история должна выглядеть настоящей. А иначе…

– Да-да, Эйлат… – часто-часто закивала женщина. – Но моя история настоящая. Она настоящая. Настоящая…

– Да никто и не спорит, конечно, настоящая. Давай дальше. Сколько марок тебе дали за блок?

– Одну… – она немного подумала и спохватилась: – Нет, две. Ага, две. Первая была пустой, а во второй – сто кусков. Я увидела и прямо обалдела. Сто кусков! Это ж какие бабки! Сто кусков…

– Ну и…

– Ну и я вернулась в супер. Подошла к главной кассе. Вот, говорю, проверьте. Они говорят: «Сядь вон там, в сторонке, подожди». Я села ждать. Потом выскочил директор, секретарша, кто-то еще. И все радуются, будто это они выиграли, – Ронит улыбнулась. – Кричат, пританцовывают, руками размахивают. Завели в кабинет, налили кофе, помогли заполнить анкету, заявление, бумаги всякие. Я даже не смотрела, подписывала вслепую. И всё. Не знаю, что еще тебе рассказать.

– Да нет, не всё. Куда потом деньги ушли? Сто кусков – это тебе не шуточки… – я обвела взглядом ее более чем скромную обстановку. – Что-то не видно по этой твоей квартирке. Или у тебя их несколько? Может, ты теперь миллионерка? А, сестричка? Признайся, небось вложила бабки на биржу… все сто тысяч…

Женщина рассмеялась и хлопнула себя по коленям.

– Какие сто тысяч, Ципи? Это ж только на марке написано сто тысяч. А о налоге ты позабыла? Один налог тридцать пять процентов! Грабеж, если вдуматься. Думаешь, эти жалкие пять кусков кого-то спасут? – она стала загибать пальцы. – Вот тебе минус в банке, вот тебе долги, вот первый взнос на реабилитацию, вот…

– Погоди-погоди, – я протестующе подняла руку. – Почему ты говоришь о пяти кусках? Если вычесть из ста тысяч налог, остается шестьдесят пять. Шестьдесят пять, а не пять.

Ронит ошеломленно уставилась на меня, как громом пораженная.

– Что?.. – промямлила она. – А я что сказала? Ясно, шестьдесят пять… Ты вообще будешь курить? Если нет, дай мне.

Я вернула ей банг. Ронит затянулась разок-другой, выпустила из ноздрей струю дыма и расслабленно откинулась на спинку кресла.

– Мне ведь как хотелось… – проговорила она, возведя глаза к потолку и плавно, на балетный манер, помахивая рукой с зажатой в ней зажигалкой. – Хотелось очиститься, и не в дешевом центре, где к кроватям привязывают и куда я уже три раза попадала, а там, где богатеньких промывают. Знаешь, есть такие клиники, платные, надежные. Думала: вот очищусь, сниму квартиру в нормальном районе, найду работу, заберу детей и будем ждать тихо-мирно…

– Ждать? Чего?

– Когда снесут этот крысятник! Видела, какие небоскребы рядом строят? С трехмиллионными квартирами и пятимиллионными пентхаузами. «Нью-Флорентин», «Нью-Шаанан»… Думаешь, эти «нью» потерпят такое соседство? Еще два-три года, и вот эта моя дыра взлетит в цене десятикратно, если не больше! Надо только немного потерпеть. Немного потерпеть…

– И что же тебе помешало?

– Что помешало… – она пожала плечами и снова присосалась к бангу. – Глупость моя помешала. Я ведь думала, что каждый раз возвращаюсь к дури из-за того, что клиника плохая. А оказалось, дело не в клинике. Только зря бабки выкинула. Хотя не такие уж и большие. Мне-то казалось, пять кусков – это много…

Я не стала ее поправлять. Пять так пять.

– Ладно, сестричка, – сказала я, забирая со столика свой мобильник. – Думаю, этого хватит. Только еще один вопрос: помнишь парня по имени Нир Шаашуа?

– Нир Шаашуа?.. – женщина наморщила лоб. – Нет, не помню. А должна?

– Он вроде бы возил тебя на микроавтобусе…

– Ах да! – воскликнула она. – Водила такой маленький. Помню, как же. Все о жизни расспрашивал – как да что, да какие планы. Я тогда посещала собрания бывших наркоманов. Вот он туда и возил, отсюда в Бат-Ям и обратно. Как же, «бывшие наркоманы», фонд «Подставь плечо», ха-ха… Все там употребляли, до единого, ну и я тоже. Само собой…

– Понятно, спасибо, Ронит. С тобой свяжутся.

Я поднялась уходить, но она вдруг схватила меня за руку.

– Когда? Когда свяжутся, Ципи? Знаешь, мне это очень надо. Очень-очень. Не из-за Эйлата, из-за детей. Ты ведь не врешь, правда? Потому что, если врешь, я тебя… я тебя… прокляну! Я тебя прокляну, слышишь?

Чувствуя себя последней сволочью, я высвободила руку.

– Не волнуйся, сестричка. Все будет в лучшем виде. С тобой свяжутся…

Бомж в подъезде все так же силился заглянуть в оторванное автомобильное зеркало. Увидев меня, он умоляюще замычал.

– Что, Влади, так и не отрегулировал задний обзор? – посочувствовала я и перешагнула через беднягу. – Как же ты теперь поедешь? Нехорошо…

– Не-е-т! – жалобно протянул Влади. – Не-е-ет…

Телефон задребезжал, когда я уже шагала по улице Левински. Сработала программа-жучок, установленная мною в мобиле Ронит Маталон, верной потребительницы дешевой синтетической дури. Я отошла в сторонку и стала слушать. Гудки почти сразу сменились высоким мужским голосом.

– Алло?

– Моше? – голос Ронит звучал тихо и неуверенно. – Моше, это Ронит Маталон.

– Привет, Ронит. Как прошло?

– По-моему, все в порядке.

– По-твоему или в порядке? – строго осведомился Моше. – О чем спрашивали?

– Где получила марку, куда потратила деньги. Потом про водилу.

– Про какого водилу?

– Ну, про этого… – замешкалась с ответом Ронит. – Который нас возит. То есть возил. Как его? Нир как-то там.

– Шаашуа, – подсказал Моше. – При чем тут Шаашуа?

– Да ни при чем. Так просто. Уже когда уходила, не под запись.

Моше помолчал, как видно обдумывая неожиданный поворот разговора.

– Моше, ты еще тут? – робко осведомилась женщина.

– Тут, тут, где же еще… – с досадой отвечал Моше. – Одни проблемы от тебя, Маталон. Хорошо, давай по порядку. Что ты ей там наплела?

– Все как договаривались. Что навещала детей, зашла в супер за сигаретами…

– За какими-такими сигаретами?! – закричал Моше. – Кто заходит за сигаретами в супер? В супере закупаются на всю неделю или на шабат! Ты, вообще, думала, когда это говорила?

– Думала! – прокричала в ответ Ронит. – Думала! Я по суперам не хожу, понял? Ты помнишь, как я выгляжу? Ты когда-нибудь видал в суперах таких прошмандовок, как я? Нет! А почему, знаешь? Потому что такие, как я, по суперам не ходят! Понял?! И не ори! Сам придумал про супер, сам себя и вини! Ты думал, она не спросит, что я делала в этом супере, а она спросила! И что я, по-твоему, должна была отвечать? Что Моше Авгин сказал мне говорить так, а не иначе? Так?

– Шш-ш… – примиряюще зашипел ее собеседник. – Извини, неправ. Значит, сигареты. И что она – поверила?

– А почему не поверить? Что в этом такого? Зашла в супер за пачкой, там очередь в кассы, дала без сдачи за целый блок… – она придумывала детали прямо на ходу. – Выглядит нормально, я так думаю.

– За целый блок… – простонал Моше. – Откуда у тебя деньги на целый блок… Ладно, что дальше?

– Дальше – куда потратила. Я сказала: на клинику. Она проглотила и это. А чего не проглотить? Это тоже нормально. Платные клиники дорогие, все бабки и ушли. И все, больше ничего, конец разговора. Доволен?

Моше задумчиво покряхтел.

– Не знаю, – проговорил он наконец. – Будем надеяться, что проскочим. Ох, Маталон, Маталон… На хрена ты вообще согласилась на разговор с нею? Сказала бы «не могу», и делу конец. Так нет – в Эйлат захотелось! Зачем тебе этот Эйлат? Что, в Неве-Шаанан дурь кончилась?

– Не твое дело! Захотелось, и всё, – отрезала Ронит. – Ты мне не хозяин.

– Не хозяин, это верно… – в голосе Моше вдруг послышались низкие угрожающие нотки. – Но не дай тебе Бог проговориться… Знаешь, что за это бывает?

– Не бойся, не проговорюсь.

– Да что я-то, мне бояться пока нечего, – тем же тоном произнес мужчина. – А вот ты бойся. Мой тебе совет: бойся и думай, что говоришь.

– Я думаю, – тихо ответила Ронит. – Все будет в порядке, Моше.

– Хорошо, – сказал он после паузы, завершая разговор. – Иди кури свой банг. И без глупостей, слышишь?

9

Я не знаю, любил ли Мики меня и малыша. Когда имеешь дело с кем-то, кто выбрал своей профессией убийство, трудно поверить в его способность испытывать нормальные человеческие чувства. Убийцы, как правило, склонны к психопатии. Собственно, Мики и не скрывал, что выбирал партнершу из чисто рациональных соображений: криминальное прошлое, отсутствие родни, отчаянная потребность в защите, наличие ребенка в качестве гарантии… А затем выяснилось, что мы еще и хорошо дополняем друг друга: его предусмотрительности, аналитическим способностям и профессионализму не хватало эмоциональной гибкости, качества общения и умения примеривать на себя чужие личины – то есть именно того, чем Бог довольно щедро наградил битую судьбой девушку из Джей-Эф-Кей.

Да, за короткое время нашего знакомства он успел несколько раз вытащить мою задницу из смертельно опасных переделок.

Попросту говоря – спасти, рискуя при этом собственной жизнью и почти потеряв ее. Но при этом я ничуть не сомневалась, что и эти его поступки могли быть продиктованы исключительно практическими нуждами, а вовсе не пылкой жертвенностью во имя любви. Вообще, словосочетание «во имя любви» настолько не вязалось с образом Мики Шварца, что могло вызвать лишь циничную усмешку.

Не спорю, схоронив его – пусть и только виртуально, я присвоила покойнику целую гамму чувств, тосковала и даже мысленно называла его своим мужем. Ничего не поделаешь: люди часто склонны к излишней идеализации ушедших – по той простой причине, что тем уже не выпадет шанса испортить эту прекрасную фантазию. Но теперь, когда Мики воскрес, настало время вернуться с голубых небес на грешную землю. Будь настороже, подруга, чтобы не залезть обеими ногами в смертельный капкан иллюзии. Вы с ним партнеры – не более того. Очень хорошие, удобные, почти идеальные, но всего лишь партнеры. А муж и жена – прикрытие, фальшивая ширма с вывешенными на ней фальшивыми свидетельствами и фальшивой ктубой с фальшивой свадьбы. Может, потом, когда-нибудь, в будущем…

Пока же я предпочитала не задумываться над вопросом, любит ли меня Мики.

В чем не приходилось сомневаться, так это в том, что он любит меня хвалить. Каждая моя удача обычно сопровождалась целым ливнем комплиментов с его стороны – таким неумеренным, что невольно возникал вопрос, кого он тут хвалит – меня или свое гениальное предвидение, побудившее его выбрать столь полезный инструмент по имени Бетти Шварц, некогда известный как Батшева Зоар-Царфати. Вот и отчет о свидании с Ронит Маталон из квартала Неве-Шаанан привел моего партнера в настоящий восторг.

– Ну, видишь?! – восклицал он, бегая по гостиной. – Видишь, какое ты сокровище, Бетти?! Ты ведь, по сути, все выяснила! Как я и думал, никакого чуда: только ловкость рук и банальное мошенничество…

Наконец мне надоело крутить башкой туда-сюда, сопровождая его суматошную беготню. Если честно, сама я не видела за собой никаких заслуг. Каждый человек, родившийся или проживший достаточно много времени в Джей-Эф-Кей, может с легкостью разобраться в деталях поведения торчков-наркоманов. Эти несчастные и рады бы соврать или притвориться, но не располагают требующимися для этого минимальными душевными ресурсами. Поэтому я с самого начала просвечивала бедную Ронит насквозь, лучше любого рентгена. На рентгене видны только кости, я же различала каждое ее сомнение, движение души, причину той или иной заминки. И уж, конечно, точно знала, когда она врет, а когда говорит правду. Вот только что из всего этого следовало?

– Остановись, Мики, а то у меня голова отвалится! – взмолилась я наконец. – И что я такого, по-твоему, выяснила?

– Ну как же? – удивленно вопросил он и бухнулся на диван напротив моего кресла. – Неужели ты не понимаешь? Много! Ты выяснила очень много! Давай разгибать пальцы… Во-первых, эти так называемые «победители» получают марки не от кассиров супера, а от кого-то другого. Во-вторых, им достается в лучшем случае десятина после вычета налога, а все остальное забирает этот «кто-то» – назовем его Икс. В-третьих, у Икса есть прямой доступ к выигрышным маркам. В-четвертых, он специально выбирает самых беспомощных клиентов типа твоей Ронит Маталон. Их легко шантажировать, им можно без помех угрожать, в крайнем случае их ничего не стоит убрать: полиция не станет заморачиваться, расследуя смерть от передозы или от грязной наркоты. И, в-пятых, это не имеет отношения к обычному криминалу, к бандитам. Потому что бандиты предпочли бы продавать марки владельцам киосков, ресторанчиков, мастерских и вообще тем, кому надо отмывать незаконные бабки. Это намного прибыльней. Видишь?

Мики торжествующе помахал растопыренной пятерней. Объяснение шло буквально «на пальцах».

– А почему Икс этого не делает? Почему Икс не продает марки киоскерам?

– О! – он многозначительно воздел вверх указательный палец. – Причина может быть только одна: в отличие от бандитов, у Икса нет возможности наехать на киоскера или ресторатора, которого к тому же крышует тот или иной криминал. Киоскер боится бандитов и боится полиции, но с полным основанием пошлет куда подальше того, кто не принадлежит ни к тем, ни к другим. И не просто пошлет, но еще и наведет на него свою «крышу». Вот Икс и не рискует. Получается, что он почти наверняка не принадлежит к уголовному миру. Этот парень слеплен из другого теста.

– Моше Авгин? Он может быть этим Иксом?

Мой партнер скептически покачал головой:

– Вряд ли… Зачем ему общаться с кандидатами в «победители» напрямую? Лучше подпустить к ним посредника – за долю, само собой. Кого-нибудь, кто знает их более-менее хорошо, чтобы обойтись без неожиданностей. Ты говоришь, что Авгин тоже в списке клиентов твоего шофера? Ну вот тебе и готовый посредник…

Я помолчала, переваривая услышанное. Что ни говори, а Мики действительно умел расставить фишки в образцовом порядке.

– И что теперь?

– Теперь? – с тщательно разыгранным недоумением повторил он. – Теперь, когда ты так здорово прояснила все, что хотела, мы можем со спокойным сердцем вернуться к нашим делам. Ты давно не заглядывала на форум?

Ну да, как же, как же… Этот упрямый прохвост настойчиво подталкивал меня к возвращению к прежним занятиям. Но как раз этого мне хотелось меньше всего.

– Мики, дорогой, – сказала я, глуповато хлопая ресницами, – ты так здорово все расписал. Честно, я в восхищении. Мне такая ясность мысли и не снилась. Но, знаешь, милый, мы ведь еще не закончили с этими марками. И коли уж тебе удалось так лихо разогнуть все пальцы, давай теперь загнем их в обратном порядке. Во-первых, насчет Моше Авгина: может, он и в самом деле посредник, а может, и нет. Надо бы проверить эту твою догадку. Во-вторых, кто таков этот Икс? Он не бандит, но крадет деньги, и немалые. Почему бы нам не тряхануть этого мошенника? В-третьих, неужели тебе не интересно, каким образом ему удается доставать выигрышные марки? Уверена, что насчет этого у тебя нет даже догадок. А значит, в-четвертых, необходимо сначала понять, как эта лотерея работает. И, наконец, в-пятых: кончай дурить мне мозги, господин Мики Шварц! Ты обещал разобраться с этим делом до конца, и будь добр выполнять обещанное!

Я подняла сжатый кулак и подсунула его под нос партнеру. Думаю, мое объяснение «на пальцах» вышло не менее наглядным.

Мики сокрушенно вздохнул:

– Ах, Бетти-Бетти… Если уж ты упрешься, то и трактором не сдвинуть. Понятия не имею, на черта тебе сдалась эта дурацкая лотерея…

– Ты обещал… – напомнила я.

– Обещал, обещал… – с досадой подтвердил он. – Хорошо, попробуем.

Поразмыслив, Мики изложил дальнейший план действий. Он считал преждевременным идти к Моше Авгину, прежде чем мы уясним закулисную механику игры-лотереи «Супермаркет». Каким макаром Икс достает свои выигрышные марки? Крадет? Подделывает? Действует в одиночку или использует сообщников внутри фирмы? А может, мошенники и вовсе работают при негласном одобрении дирекции?

И снова нам помогли Микины связи. Впрочем, даже ему потребовалась целая неделя, чтобы выйти на нужного человека. Само собой, я и не думала его подгонять; напротив, мне хотелось как можно дольше занимать партнера разгадыванием лотерейной шарады. Я почти расстроилась, когда он объявил, что знакомый полицейский полковник устроил ему встречу с начальником службы безопасности сети супермаркетов «Гиль» под предлогом поисков работы.

По легенде, Мики устал от непрерывных деловых межконтинентальных разъездов и интересовался возможностью устроиться на подходящее место в какой-нибудь крупной компании внутри Страны. Встречались, конечно, в дорогом ресторане, и Мики, конечно, платил за всех троих. Вернулся он поздно, изрядно пьяным и каким-то очень растерянным.

Причина этого не слишком характерного для моего партнера смятения выяснилась, пока я раздевала его и укладывала в постель как ребенка. Начальник из «Гиля» с ходу назвал несколько фирм, которые были бы счастливы взять на работу господина Михаэля Шварца.

– Представляешь, Бетти, – запинаясь и глотая слова, бормотал Мики, – оказывается, я очень ценный кадр… Боевое прошлое, международный опыт, языки, знание систем охраны и способов взлома компьютерных сетей… Вот я какой… тут… с тобой сплю… Ты должна гордиться таким вот мужем… который тебе достался…

– Конечно, горжусь, милый, – отвечала я. – Тем более что сейчас ты годишься только на то, чтобы служить объектом гордости. Причем объектом спящим.

Он захрапел, прежде чем я договорила, но это не помешало моему торжеству. Мой план работал! Мики впервые задумался о смене профессии! Я так обрадовалась, что на время забыла об истинной цели встречи с мужиком из «Гиля». Но лишь на время: утром, после того как Мики проспался, постоял под душем и слопал полпачки аспирина, мы вернулись к теме лотереи. Разговор о ней зашел на вчерашнем ужине уже после того, как все трое хорошенько познакомились при посредстве нескольких бутылок вина, обсудили варианты Микиного трудоустройства и выяснили общие футбольные предпочтения. Потом самым естественным образом настала пора поговорить о женщинах вообще и о женах в частности.

Тут-то полицейский и вспомнил об игре. Его супруга, похоже, была одержима собиранием марок примерно так же отчаянно и безрезультатно, как моя приемная мамашка Жаннет. После того как собеседники выразили полковнику всемерное, хотя и приправленное юмором сочувствие, тот приступил к начальнику из «Гиля» с сомнениями относительно честности лотереи: мол, признайся, что это даже не казино, где время от времени срывают банк, а всего лишь рекламная игра, где в принципе не выигрывает никто. Ведь это обман клиентов, не так ли? Обман, на который попадаются только глупые курицы типа наших жен и подруг… Начальник возражал – сначала не меняя шуточной интонации, а затем все серьезней и серьезней.

По его словам, такие разговоры шли с первого дня, поэтому фирма «Гиль» постаралась сделать процесс распределения выигрышей как можно более прозрачным для публики – вплоть до того, что приглашала репортеров и демонстрировала им все стадии и этапы игры, от начала до конца. Поэтому, мол, о каких-либо секретах и тем более о жульничестве не может быть и речи. А затем, умело подталкиваемый Микиными шутками и просьбами окончательно рассеять полковничьи подозрения, начальник службы безопасности сети супермаркетов развернул перед собутыльниками полную картину производства выигрышных марок, которая, впрочем, не была тайной, поскольку уже не раз и не два досконально освещалась в различных телевизионных программах.

Выслушав сбивчивый рассказ страдающего похмельем партнера, я открыла комп и без труда обнаружила в архивах телеканалов репортажи, о которых говорил начальник. Они подтверждали и наглядно иллюстрировали его рассказ, в котором действительно не было ничего секретного. Начать с того, что лотереей заправляла вовсе не сама компания «Гиль», чей директорат справедливо рассудил, что такие деликатные вещи предпочтительно доверить узким специалистам. Каждый должен заниматься своим бизнесом, а бизнесом «Гиля» была розничная торговля продуктами, не более того. Для разработки игры они наняли большую рекламную фирму под названием «Успех» – тамошние профессионалы и придумали полный комплект лотереи «Супермаркет», начиная с общей концепции и кончая самыми мелкими деталями типа размеров марки и вида нарисованной на ней картинки.

Карты-складни и марки тоже изготавливались не абы как, не в лавчонке за углом. Этот крайне ответственный заказ был поручен специализированной типографии под названием «Меллер-1935», которая находилась в Нагарии и занималась исключительно работами такого рода. Именно там печатались билеты почти всех лотерей, проездные талоны, векселя, почтовые наклейки и прочие денежные документы. Типография была основана в 1935 году пожилым беженцем из Германии Йоахимом Меллером. С тех пор она дважды сменила владельцев, но сохранила и название, и безупречную репутацию.

Внешне это заведение напоминало крепость и охранялось ничуть не хуже типографии Госбанка. Вход во внутренние помещения ничуть не уступал предбанникам банковских хранилищ. Пройдя через два тамбура со стальными дверьми, каждая из которых автоматически запиралась при открывании другой, и управившись с кодовыми замками, дополненными отпечатком пальца и анализом глазной сетчатки, посетитель попадал всего лишь во двор, откуда специальные банковские броневики забирали готовую продукцию. Да-да, это в каких-нибудь универмагах им разрешали грузить мешки с наличными прямо с городского тротуара – в «Меллере» броневикам приходилось заезжать вовнутрь тоже через тамбур и выдвижные металлические преграды, способные остановить танк.

Установленные в торце двора массивные ворота вели в святая святых – зал с типографскими машинами. Для того чтобы сдвинуть этот многотонный железный занавес с двумя замками по краям, требовались два человека – каждый со своим ключом, своим кодом, своим указательным пальцем и своей глазной сетчаткой. Коды и ключи постоянно менялись. Поменять указательные пальцы и сетчатку можно было только вместе с их хозяевами, поэтому в типографию принимали лишь особо проверенных людей, просеивая кандидатов сначала через сито государственной службы безопасности, а затем и при помощи более дотошных частных детективных фирм. Обязательные проверки на детекторе лжи практиковались как минимум дважды в месяц. Каждый квадратный сантиметр пространства просматривался несколькими видеокамерами.

Телерепортер, потрясенный таким обидным тотальным недоверием, спросил у одного из печатников, не мешает ли ему столь грубое вмешательство в частную жизнь. В ответ человек рассмеялся: за такую зарплату пусть проверяют хоть ежедневно! По-видимому, платили в «Меллере» и в самом деле очень хорошо, потому что люди обычно работали там смолоду и до пенсии. Из таких мест уходят, как правило, лишь в случае крайней нужды.

Обычные марки – миллионы маленьких билетиков с изображением морковок, колбас и прочих продуктов – печатались по детальному заказу фирмы «Успех»: столько-то огурцов, столько-то шампуней, столько-то стаканов кофе, столько-то бутербродов. В эту же категорию попадало и определенное количество мелких выигрышей – до тысячи шекелей каждый. Сразу после печати на картинки наносился защитный соскабливаемый слой, что сразу делало марки неотличимыми друг от дружки. Затем их загружали в огромный барабан для тщательного перемешивания, после чего ссыпали в жестяные ящики и запирали – причем приехавший принимать готовую продукцию представитель «Успеха» собственноручно ставил на ящик сургучную пломбу. Потом жестянки выносили во двор, грузили в броневик, который также опечатывался в присутствии все того же представителя, и лотерейные марки покидали родную типографскую крепость в сопровождении вооруженной охраны.

Штаб-квартира правления сети супермаркетов «Гиль» находилась в промышленном районе Лода. Там человек из «Успеха» передавал коробки с билетиками начальнику отделу рекламы – не раньше чем они совместно удостоверялись в сохранности пломб и печатей. На этом трепетное отношение к маркам более-менее заканчивалось: их заново перемешивали во вращающихся барабанах, после чего, бесцеремонно черпая совками, ссыпали в простые картонные коробки и распределяли по филиалам, а уже там – по кассам.

Крупные выигрыши – от двадцати тысяч до миллиона – печатались отдельно, в присутствии директора типографии, а также начальника службы безопасности фирмы «Успех» и независимого сменного бухгалтера, которые приезжали в «Меллер-1935» специально по такому случаю. Этим маркам присваивался особый серийный номер, выбираемый генератором случайных чисел. Кроме обычных мер предосторожности, какими обычно метят денежные банкноты, в одну из букв надписи вносился специальный изъян, заметный лишь при сильном увеличении. Место и форма изъяна определялись по тому же случайному серийному номеру при помощи секретного алгоритма, что делало практически невозможной любую попытку подделки.

После нанесения защитного слоя эти марки уже ничем не отличались от миллионов своих сестер с морковками и огурцами. Обычно печаталось от тридцати до пятидесяти таких квитков – всякий раз другое число. Это число записывали на специальном конверте, куда ссыпались заветные билетики. Затем конверт заклеивался особой наклейкой, не повредив которую невозможно было добраться до содержимого. Само собой, все эти операции производились в присутствии ответственной тройки: директора, начальника из «Успеха» и бухгалтера. Они же ставили на конверт свои подписи и печати.

Дальше наступала очередь специального чемоданчика, снабженного механизмом самоуничтожения при попытке незаконного вскрытия. Вынуть оттуда конверт в целости и сохранности можно было одним-единственным способом: введя правильные шестизначные числа в два кодовых замка. Представитель «Успеха» знал только одно из этих чисел, бухгалтер – другое, то есть для открытия чемоданчика требовалось непременное участие обоих. Приковав драгоценную ношу к запястью начальника при помощи стальной цепочки, пара садилась в автомобиль и отправлялась в Лод, где передавала конверт высокопоставленным лицам из дирекции «Гиля», которые проверяли сохранность наклейки и печатей, пересчитывали марки и тут же заботились о том, чтобы смешать их с морем обычных в барабане для перемешивания. Нечего и говорить, что и эта процедура совершалась в присутствии нескольких свидетелей и под контролем видеокамер, взирающих на происходящее с разных углов и направлений.

– Впечатляет, – признал Мики, когда мы уселись на балконе, утомившись от многократных просмотров телерепортажей.

– Это все, что ты можешь сказать?

Он пожал плечами:

– Пока да. Хотя есть и попутные выводы. Подделка, видимо, исключена – слишком сложно обойти эти меры предосторожности. Значит, остается только воровство. Причем воровство незаметное – такое, о котором не узнают ни в полиции, ни в дирекции. Скажем, нет никакого смысла грабить пару с чемоданчиком по дороге в Лод. Допустим, их раскалывают побоями или угрозами и узнают коды замочков. После этого все равно невозможно предъявить выигрышные марки, потому что в дирекции знают их серийные номера.

– А типография? Что мешает им напечатать марки дважды?

– Под таким строгим наблюдением? – с сомнением произнес Мики. – И потом, если серийный номер выигрыша повторится хотя бы один раз, тут же станет ясно, что проблема в «Меллере». Нет-нет, я бы лучше пригляделся к правлению «Гиля», к моменту, когда билетики вытряхивают на директорский стол, пересчитывают и несут перемешивать в барабане.

– Тогда это должен быть кто-то с очень ловкими руками, – заметила я.

– Необязательно, – возразил он. – Не исключено, что в деле замешаны все, кто в этот момент присутствует в комнате. Сколько их там – пятеро? Шестеро? Разве трудно завлечь легкими бабками шестерых человек и найти мертвую зону видеокамер? В общем, я не верю, что марки ворует одиночка. Возможно, нам придется пронумеровать наших Иксов. Икс-один, Икс-два, Икс-три…

Мы рассмеялись. Перед нами лежала позеленевшая после редких дождей пустыня, навевающая удивительный покой плавными линиями своего рельефа, честной открытостью пространств и мягкими оттенками красок. Нам было хорошо вместе – даже учитывая остаточную тяжесть похмельной Микиной головы. И наше партнерство очень походило на этот пейзаж: такое же честное и открытое, без разделяющих рек, без перелесков, в тени которых может прятаться любая неприятная неожиданность, и без ярко раскрашенных рекламных щитов с затейливыми надписями про любовь. За такое стоило цепляться, стоило бороться.

– Что дальше, партнер?

На сей раз Мики не стал возражать, и это само по себе было хорошим знаком. Парень мало-помалу привыкал к новому занятию.

– Дальше… – повторил он. – Дальше – Моше Авгин. Что ты о нем выяснила?

Что я о нем выяснила… Сорокатрехлетний инвалид армии Моше Авгин сильно выделялся среди постоянных клиентов фонда «Подставь плечо». Честно говоря, было не совсем понятно, каким образом он вообще попал в число пассажиров микроавтобуса Нира Шаашуа. Да и зачем человеку общественный микроавтобус, если он владеет новеньким минивэном «пежо», приобретенным с положенной инвалидам значительной скидкой? Старая тельавивская улица Нахлат-Биньямин, где Авгин проживал с женой и двумя дочерьми, находилась в пяти минутах ходьбы от дома Ронит Маталон, но реальное расстояние между ними исчислялось световыми годами – если допустить, что свет хотя бы иногда дотягивается до окна конченой наркоманки.

Со страницы Моше Авгина в Фейсбуке улыбалась множеством фотографий вполне благополучная жизнь семейного человека небедного достатка. Он работал мелким, но уважаемым начальничком в подсобном отделе крупного банка – чем-то средним между завхозом и домоуправом. Судя по чудовищным объемам времяпрепровождения в интернетовских сетях, на работе Моше в основном бездельничал, зато вне службы проявлял кипучую активность в борьбе за права инвалидов: составлял петиции, участвовал в демонстрациях, раздавал интервью и даже время от времени появлялся на телеэкранах как представитель того или иного инвалидно-правозащитного сообщества.

Слушая мой отчет, Мики мрачнел на глазах.

– Пойдем к нему вместе, – сказал он наконец, пролистав сетевую страницу Авгина. – Не нравится мне этот тип.

– Почему? – поразилась я. – Инвалид ЦАХАЛа, уважаемый человек, почти твой ровесник. Может, вы с ним в одной бронемашине сидели.

– Это вряд ли… – процедил Мики. – Тех парней я знаю наперечет. Кто-то жив, кто-то в земле, а кто-то без рук, без ног. И нет никого, кто был бы хоть немного похож на этого фрукта. Инвалид, мать его, борец за права… Говорю тебе, пойдем вместе.

Помню, в ту минуту я немало подивилась этому внезапному проявлению чувств своего партнера. Прежде мне казалось, что я знаю Мики Шварца как облупленного и могу предугадать любую его реакцию – и вот на тебе, такая странная неожиданность. Зачем он настаивал на своем участии в разговоре с Авгином? Неужели Мики боится за меня? Что ж… я совсем не возражала бы против такой приятной трактовки, но в данном случае опасения были слишком безосновательны. Даже если бы Авгин что-то заподозрил, вряд ли он стал бы набрасываться на меня сразу, понятия не имея, кто я и откуда взялась. Тогда почему? Мысленно я оставила эту загадку на потом – просто согласилась и набрала номер мобильного телефона Моше Авгина.

К тому моменту у меня уже был готов неплохой план. Человек, который привык давать интервью, не откажется от еще одной беседы с журналисткой. Так оно и случилось. Я представилась репортером известного интернетовского телеканала, и Авгин сразу заинтересовался – настолько, что почти не задавал вопросов и, не колеблясь ни минуты, соглашался на все мои условия.

– Можно попросить вас об интервью?

– Пожалуйста!

– Тогда где-нибудь в парке?

– Нет проблем!

– Не возражаете, если мы за вами заедем?

– Конечно, заезжайте!

– Может, тогда послезавтра, в обеденный перерыв, прямо с работы?

– Годится!

Стоило ли тратить так много времени на подготовку легенды, если добыча сама шла в наши руки? Честно говоря, меня даже одолели сомнения: а тот ли это Авгин? Нет ли здесь какой-нибудь ошибки? Ведь подобная беспечность свойственна обычно лишь людям, полностью уверенным в своей правоте и непогрешимости. Когда я сказала об этом Мики, он отмахнулся:

– Ты просто еще не встречала таких мошенников. Выкинь эти глупости из головы. Сукин сын просто привык к безнаказанности. Уж я-то знаю таких типов…

Меня озадачили не столько сами его слова, сколько крайне неприязненная интонация, с которой они были сказаны. Казалось, мой партнер заранее невзлюбил инвалида, причем без особых на то оснований. Это удивляло: обычно Мики относился к своим целям с полнейшим равнодушием. Они всегда были для него либо источниками информации, либо мишенями – не более того. Есть ли смысл сердиться на источник или мишень? А тут вдруг ни с того ни с сего… Слегка поразмыслив, я отнесла непривычную раздражительность партнера на счет недавних потрясений. В конце концов, человек довольно долго телепался на грани жизни и смерти – такое не проходит бесследно.

В назначенный день Мики поменял номера на «шевроле», я нацепила парик, и мы отправились в промзону Рамат-Гана. Моше Авгин ждал нас, как и договаривались, на улице, возле банка. Современное многоэтажное здание выглядело внушительно, в отличие от нашего непрезентабельного авто. Когда мы подъехали, на лице инвалида отразилось разочарование: по-видимому, он рассчитывал, что в его честь подадут целый автобус с логотипом CNN и тарелками спутниковых антенн на крыше.

– Садитесь, Моше, – сказала я, открывая заднюю дверцу. – Как видите, сегодня мы не при параде. Наша передвижная студия в ремонте. Но это даже к лучшему. Неформальная атмосфера, знаете ли…

После некоторой заминки он принял мое приглашение, и мы двинули в сторону парка. Я повернулась к Авгину с переднего сиденья и ослепила его хорошо отработанной улыбкой.

– Ну что, наконец-то мы познакомимся воочию, правда, Моше? Итак, я Рита Мизрахи, журналистка-фрилансер, а этот мрачный тип за рулем – мой телеоператор Махлуф Рубинштейн. Он только выглядит букой, но на самом деле у него золотое сердце.

Мики метнул на меня яростный взгляд – партнеру явно не понравилось его новое имя. Зато инвалид мало-помалу оттаивал. На первый взгляд он выглядел совершенно здоровым человеком – и на второй взгляд тоже. Разве что чересчур рыхловат, но и это, как правило, бывает вовсе не от плохой жизни. По крайней мере, все четыре конечности Авгина располагались на местах, изначально отведенных им природой, и ни одна из них не напоминала протез. Оба глаза тоже вроде свои, уши в целости и сохранности, а наголо бритая голова не отмечена бороздами шрамов и следами трепанации черепа.

– Мне так важна тема непозволительно равнодушного отношения общества к инвалидам! – продолжала щебетать я. – Особенно к инвалидам войны, таким как вы, Моше. Вы ведь пожертвовали собственным здоровьем ради жизни и безопасности других, и эти другие просто обязаны…

Он слушал и одобрительно кивал, время от времени вмешиваясь, чтобы дополнить мою хвалебную песню своим высоким тенорком.

Мики молча вел машину; мы въехали в парк, свернули в боковую аллею и остановились. Я вышла, потянулась и окинула местность оценивающим взглядом опытного режиссера, привыкшего смотреть на мир через сложенный из пальцев прямоугольник кадра. Мики иронически наблюдал за мной сквозь лобовое стекло. Наконец я решительно указала на расположенную в некотором отдалении скамейку.

– Там! Отличное место! Прекрасный фон, тишина, и никто не помешает. Моше, обещаю вам, это будет замечательное интервью… Пожалуй, мы предложим его Первому каналу. Махлуф! Что ты застыл, как привязанный? Выноси штатив, камеру… шустрей, Махлуф, шустрей!

«Махлуф» подчинился, что-то еле слышно ворча себе под нос. Я едва удержалась от смеха. Хотел участвовать – пожалуйста, участвуй. В этот полуденный час парк был почти безлюден: дети в школах и детсадах, взрослые на работе. Лишь по близлежащим дорожкам то и дело проносились погруженные в наматывание километров бегуны и велосипедисты. Мы без помех приступили к «работе». Я держала микрофон и задавала вопросы, приосанившийся Моше Авгин с достоинством отвечал, Мики не оставалось иного выбора, кроме как изображать телеоператора Махлуфа Рубинштейна. По хорошо проверенным законам подобных операций, следует сначала хорошенько притомить клиента, надежно усыпить его бдительность и до последнего момента скрывать направление главного удара. Поэтому первые четверть часа я намеревалась посвятить истории жизни господина Авгина и его самоотверженной жертве на благо общества.

Как выяснилось, в первые минуты знакомства я совершенно напрасно искала внешние приметы тяжелых ранений.

– Есть незаживающие раны, которые не видны постороннему взгляду… – скорбно покачивая бритой головой, говорил Моше. – Вот и у меня такая… Вся моя жизнь разделилась надвое: до и после. До того сентябрьского утра и после него. Я вошел в утро того дня одним человеком, а к вечеру вышел из него совсем другим, хотя и понял это далеко не сразу…

Моше Авгину, молодому человеку из тайманской семьи, шел тогда двадцать шестой год. С детства ему плохо давались школьные предметы, поэтому вместо старших классов паренек предусмотрительно выбрал профессиональное обучение, и, когда пришла пора идти в армию, уже считался более-менее квалифицированным электриком. Это определило и характер его воинской службы. Безбедно оттрубив три обязательных года техником на базе ВВС, Моше получил предложение остаться на сверхсрочную. Отказываться не было причин: хорошая работа, надежный заработок, привычная, а потому не слишком обременительная дисциплина.

За год с четвертью до того рокового дня наша армия отступила из Южного Ливана, приведя с собой несколько тысяч «цадальников», бывших союзников – ливанских христиан, которым нельзя было оставаться в родных местах из-за угрозы быть вырезанными вместе с семьями. Цадальники приживались тяжело, тосковали и нуждались в постоянной опеке. В начале сентября сержанта-сверхсрочника Авгина вызвал к себе заместитель командующего базой.

– Случалось тебе бывать в Ахзиве, Моше? – спросил тот. – Море там чистейшее и берег фантастический… Я туда ездил пару раз в домики отдыха. Дорого, но стоит того.

– Нет, не приходилось, – осторожно ответил Авгин, не понимая, к чему клонит подполковник. – Я вообще-то море не люблю.

– Ну и зря… – офицер смущенно почесал в затылке. – В общем, так. Ты ведь арабским владеешь?

– Из семьи. Бабушка до сих пор только по-арабски умеет.

– Вот и прекрасно, – обрадовался заместитель. – Хочу, чтобы ты поехал в Ахзив. Там сейчас устроили реабилитационный центр для цадальников. Надо помочь бывшим союзникам – пообщаться, успокоить, поучить ивриту. Обязать я тебя не могу – потому как работа не по профилю. Но пришла разнарядка, а послать практически некого. Многие бы вызвались – это ж не просто халява, а просто-бомба-какая-халява! Но вот загвоздка: языка не знают. А ты, счастливчик, знаешь. Посидишь там всего две недельки, отдохнешь, развеешься. Люди за это большие деньги платят, а тебе бесплатно достанется. Что скажешь? Соглашайся!

Авгин подумал и согласился. Когда делаешь одолжение заму командира базы, то будто даешь деньги в рост: непременно настанет пора, когда можно будет получить должок назад, да еще и с процентами. К тому же и одолжение-то не Бог весть какое – как сказал сам подполковник, просто-бомба-какая-халява. Не в летнюю жаровню Негева шлют, не в зимнюю грязь Голан, а на курорт, к морю. Но уж отдыхать так отдыхать: Моше раздобыл огромный рюкзак и сложил туда все, что теоретически может понадобиться порядочному курортнику, то есть полдюжины рубашек, столько же комплектов белья, несколько пар обуви, крема, шампуни, бритвенные принадлежности, купальный халат и даже набор для приготовления кофе: любимую джезву, газовую горелку и большой пакет хаваеджа – душистой тайманской приправы.

Когда уходил, на базе смеялись:

– Ты с этим мешком похож на черепаху.

– На две недели еду… – оправдывался Авгин. – И не в кибуцный циммер, а в Ахзив. Это ж просто-бомба-какая-халява.

Пристала к нему эта подполковничья фраза, как военный полицейский к непорядку в форме, – постоянно вертелась на языке, соскакивала с него и к месту, и невпопад. Из поезда он позвонил Саре – своей подруге, с которой они крутили любовь без малого пять лет, из которых вот уже год обсуждали крайне непростой вопрос свадьбы: когда, да где, да сколько гостей, да куда потом ехать… Все это казалось таким непреодолимо сложным, что у Моше возникали реальные опасения остаться неженатым до конца жизни.

– Ты уже там? – спросила Сара.

– Нет, еще не доехал. Думаю, до Ахзива еще минут сорок.

– Тогда чего звонишь? Позвони, когда разберешься.

Они договорились, что сразу по приезде на курорт Авгин проверит возможность принять там еще и его подругу. Отдыхать так отдыхать. Вот тогда это действительно получится просто-бомба-какая-халява. Даже просто-атомная-бомба-какая-халява… Когда Моше закончил разговор, сидевший рядом лейтенант толкнул его локтем.

– Ты что, тоже в Ахзив?

– Ну да, – ответил Моше. – Просто-бомба-какая-халява.

Они тут же познакомились и чесали языками до самой Нагарии. Лейтенанта звали Ави, он был послан к цадальникам из отдела военной разведки и арабский выучил по долгу службы, не абы как, но в целом неплохо для безнадежного ашкеназа. Вообще-то с ашкеназами Авгин не очень дружил – уж больно высокомерны, холодны и ни черта не понимают ни в кофе, ни в еде – но с этим вот Ави сошелся на удивление сразу, хотя, видимо, временно. Такое бывает, когда людей сближает не человеческая схожесть, а преходящие внешние обстоятельства. Тем не менее, из вокзала в Нагарии они вышли рука об руку, хорошими друзьями.

Ави позвонил в Ахзивский центр – оттуда обещали прислать за ними машину.

– Где-то тут было заведение с отличными салатами, – сказал он, закончив разговор. – Пойдем, братан, подзаправимся.

На краю привокзальной площади и в самом деле торчал киоск. Рядом с ним толпился народ – преимущественно солдаты с рюкзаками и китбэгами. За прилавком споро орудовала девушка. Моше взгромоздил на спину свой здоровенный мешок и двинулся вслед за лейтенантом. Навстречу им, расталкивая прохожих, неверной походкой ковылял бородач средних лет. Перед собой он обеими руками держал большую картонную коробку – как видно, тяжелую, судя по тому, как его шатало. Шедший впереди Ави едва увернулся, а вот отягощенный инерцией рюкзака Моше не успел: картонка задела его углом.

– Эй, дядя, поосторожней!

Даже не взглянув на него, бородач проследовал дальше, в сторону вокзала. Моше сделал еще несколько шагов и потерял сознание. Когда он очнулся, мир, включая площадь, киоск, людей и его самого, был совершенно не похож на то, каким был еще минуту тому назад. Взрыв раздербанил и сорвал с Авгина не только рюкзак, но и большую часть одежды – уцелели лишь висевшие на шее идентификационный жетон и свисток. Сквозь дыры разодранных штанин виднелась кровь, в коже армейских ботинок торчали невесть откуда взявшиеся шурупы.

– Живой? – Ави потряс его за плечо. – Можешь подняться?

С помощью лейтенанта Моше встал на ноги. Огромный мешок на спине, принявший на себя взрывную волну и смертоносный град стальных шариков и шурупов, которыми была начинена бомба, спас не только Авгина, но и его приятеля. Другие пострадали намного больше. Отовсюду слышались стоны и мольбы о помощи. Кто-то лежал неподвижно, кто-то поднимал, ронял и снова поднимал руку, наподобие обезумевшего семафора. Раненые, безуспешно пытаясь встать, возились на залитом кровью асфальте. От киоска остались только стены и прилавок, как после сильного взрыва… хотя нет, это ведь и был взрыв… Просто-бомба-какой-взрыв… Прямо перед Моше пучила мертвые глаза оторванная бородатая голова.

– Пойдем, пойдем… – лейтенант подхватил Авгина на плечо и потащил к краю площади, навстречу приближающемуся вою сирен скорой помощи и полицейских машин. – Мы с тобой теперь кровные братья, Моше. Не будь тебя и твоего рюкзака, лежать бы мне сейчас там, на асфальте.

Это была чистая правда: между смертью и лейтенантом стояли в момент взрыва лишь Моше Авгин и его мешок – прежде всего, мешок. Потом уже в больнице, где «кровные братья» лежали в одной палате, Ави много шутил о пользе тайманского кофе: как знать – может быть, именно медная джезва и металл газового баллончика остановили роковой шарик или шуруп по дороге к голове и позвоночнику Моше? Теперь уже не скажешь: джезва и горелка остались на площади вместе с прочим имуществом Авгина. В его новую жизнь из старой перешли у Нагарийского вокзала всего три составляющие: жетончик, свисток и «кровный брат» Ави-ашкеназ.

Моше изложил нам эту историю без запинки – по всей видимости, он рассказывал ее довольно часто и выучил наизусть.

– И ведь нельзя сказать, что Святой, будь благословен, не предупреждал меня, – проговорил он, задорно блестя черными глазами. – Иначе зачем прилипла ко мне эта дурацкая фраза про бомбу? «Бомба! – кричал мне Всевышний. – Там тебя ждет бомба!» Но разве люди когда-нибудь прислушиваются к Его словам?

– Вообще-то Всевышний мог бы выразиться немного яснее, – заметила я. – Неудивительно, что вы плохо его поняли. Кстати, мне тоже кое-что непонятно. Если вас спасла волшебная тайманская джезва…

– …и мешок, – вставил Авгин.

– …и мешок, – поправилась я, – то откуда тогда взялась инвалидность?

– Ага! – торжествующе воскликнул он. – Я ждал этого вопроса, госпожа Рита. Его часто задают нам, инвалидам «боевого шока», или, как это называется по науке, ПТСР – посттравматического стрессового расстройства. Потому что чисто внешне эта травма не сказывается практически никак. Чисто внешне, из моих ног выковыряли с полдюжины шурупов и шариков. Мелкие шрамы от них остались до сих пор, могу показать. Если сможете нащупать под волосяным покровом…

Авгин рассмеялся. Со стороны «Махлуфа Рубинштейна» послышался странный звук, напоминающий зубовный скрежет.

– Нет-нет, я вам верю, – поспешно отказалась я. – Пожалуйста, продолжайте.

Моше кашлянул, словно отмечая возвращение в режим заученного рассказа.

– Сначала я об этом и думать не думал. Ави выписали через три дня, мне стало скучно одному, и я стал проситься на волю. Не в Ахзив – при мысли об Ахзиве мне становилось дурно, – а назад, на родную базу, к привычной работе и привычной жизни. Меня отговаривали, просили полежать еще недельку, но я стоял на своем. Тогда доктора предложили сходить к психологу, но я отказался и от этого. На черта мне психологи? Кто вообще бегает по психологам, кроме психов? Я-то не псих!

Он победно воззрился на меня. Как видно, эта многозначительная пауза входила в историю составной частью, наряду с лейтенантом Ави, жетончиком и свистком. Наверно, Моше ждал от меня какой-то реакции, но я молчала, обеспокоенная новым, еще более громким рецидивом зубовного скрежета у себя за спиной.

– Я ошибался! – с оттенком разочарования провозгласил Авгин. – Да-да, это была трагическая ошибка! Со временем я понял, что просто не могу жить, как прежде. По ночам мне снилась оторванная голова на асфальте. Я видел ее так ясно, что различал каждый волосок в бороде. Мертвые глаза смотрели на меня и вдруг начинали моргать, а изо рта высовывался длинный язык и рос, и рос, и рос, пока не обвивался вокруг моей шеи. Я просыпался с криком, от удушья, и уже не мог заснуть до утра. Любой громкий шум, похожий на взрыв, отключал меня на неделю. Гром грозы, звуковой барьер истребителя, салют на День Независимости, свадебная стрельба в арабской деревне – от всего этого я покрывался холодным потом и забивался в дальний угол. Жена и близкие просто не знали, что со мной делать. Я и сам не знал… И, как вы думаете, кто мне помог?

Я рассеянно пожала плечами. Пора было переходить к главной теме.

– Врачи?

– А вот и нет! – воскликнул Авгин. – Помог все тот же Ави, мой закадычный друг. С ним происходило то же самое, но он довольно быстро обратился к психологам. Знаете, ашкеназы – не то что наш брат-сефард: они не стесняются таких вещей. Ави сказал мне: «Братан, мы с тобой инвалиды ЦАХАЛа. Нам положена помощь, тебе и мне. Я ее уже получаю, теперь получишь и ты». Что сказать? Это оказалось далеко не так просто. Врачебные комиссии не любят давать инвалидность по «боевому шоку». Но Ави – человек со связями. Нажал тут, нажал…

Зубовный скрежет вдруг перешел в львиный рык, и в кадр бешеной шаровой молнией ворвался «Махлуф Рубинштейн». Клянусь, я никогда еще не видела своего партнера таким разъяренным – даже на десятую часть. Он буквально рвал и метал – то есть вырвал у оторопевшего Моше микрофон и метнул куда-то в дальние кусты. Затем Мики схватил Авгина за грудки и потряс. Треснула ткань рубашки, полетели пуговицы. Побледневший Моше ошеломленно шлепал губами, но из Микиной пасти доносился лишь нечленораздельный рык. Казалось, он вот-вот вцепится зубами в горло инвалида. Наконец сквозь звериное рычание стали пробиваться первые понятные слова.

– «Боевой шок»?! – рычал Мики. – Ах ты сука! Вонючий джобник! Какой бой, сволочь? Ты когда-нибудь видел хотя бы один бой? Штурмовал, ходил в атаку? Хоронил братьев? Выносил из-под огня друга с оторванными ногами? Вот он инвалид, а ты – сволочь, гад, дерьмо! Я тебя сейчас зарежу, как свинью… сейчас… сейчас…

Послышался щелчок, и в кулаке «Махлуфа Рубинштейна» откуда ни возьмись возникло лезвие ножа. Моше Авгин задавленно захрипел.

– Нет! – крикнула я. – Перестань!

Мики вздрогнул, метнул на меня потусторонний взгляд и тряхнул головой, будто сбрасывая с нее что-то. По-моему, именно в этот момент он вспомнил, зачем вообще мы приехали в парк. Если бы я вовремя не завопила, Авгин почти наверняка расстался бы с жизнью: профессиональный киллер Мики Шварц никогда не вытаскивал оружие просто так, напоказ. Он еще раз тряхнул свою насмерть перепуганную жертву.

– Говори! У кого ты берешь марки? Ну?!

– Ка… какие марки… – прохрипел Авгин.

– Ты со мной еще в игры играть будешь? – зловеще прищурился «Махлуф Рубинштейн». – Марки лотереи суперов! Кто тебе их дает?! Ну?! Быстро! Считаю до трех: раз…

– Ави! – пискнул инвалид. – Мне дает их Ави…

– Какой Ави? Тот самый лейтенант? Фамилия?

– Нисангеймер… Ави Нисангеймер. Его еще зовут «Нисо».

– А он? Где берет он?

– Где он, не знаю… жизнью клянусь, не знаю, – закатывая зрачки, пробормотал Авгин. – Дочками клянусь… Умоляю…

Мики убрал нож и свободной ладонью взялся за лицо инвалида, сдавив его за обе щеки, так что рот Авгина превратился в отчаянную букву О. Теперь свирепый взгляд «Махлуфа Рубинштейна» сверлил противника в упор, с расстояния двух-трех дюймов.

– Смотри в глаза, сволочь! Я сказал: в глаза! Вот так. Мы сейчас уйдем, а ты посидишь здесь еще с четверть часика, приведешь себя в порядок и поковыляешь домой, в свою прежнюю шкурную жизнь. Считай, что тебе сегодня сказочно повезло: ты и дальше будешь жить, как жил. Понял? Я спрашиваю: понял? Моргни, если да. Вот так, молодец. Ты не расскажешь о нашем маленьком разговоре никому – ни жене, ни детям, ни психологу, ни этому Нисо. Будешь все делать по-прежнему, как делал, понял? Ну, моргни еще разок. Хорошо. Но если ты хоть что-то сделаешь не так… Если ты обмолвишься хотя бы полусловом… Хоть кому-нибудь, хоть что-нибудь… Помни: я знаю, где тебя найти и порезать на тонкие ремешки. Это будут просто-бомба-какие-ремешки. Запомнил?

Мики отпустил насмерть перепуганного Авгина, подхватил штатив и, не оборачиваясь, пошел к машине. Я засеменила следом. Не скажу, что уровень моего испуга равнялся с ужасом, который пришлось пережить инвалиду, но и я отважилась открыть рот, лишь когда мы уже мчались по Аялону.

– Мики, милый, что это было? Я никогда не видела тебя таким…

Он снова тряхнул головой – совсем как там, в парке.

– Боевой шок… Этот гад еще что-то вякает о боевом шоке. Он и в бою-то ни разу не бывал. Ах, Бетти, Бетти… То, что ты видела, и есть боевой шок. Мой личный боевой шок, из Ливана принесенный вместе с убитыми и покалеченными друзьями. Вот они и впрямь инвалиды… – Мики скрипнул зубами, и мне снова стало не по себе. – Только их на разговор о том самом бое не так-то просто вытащить. А если и вытащишь, не договорят, заплачут на середине фразы, а то и на стенку полезут. Так, нога на ногу, как этот фрукт, инвалид боевого шока общаться не станет. Симулянт он, этот Моше Авгин, вот кто. Мошенник, на крови братьев моих жирующий… Если бы не ты, я бы его точно зарезал. На волосок от этого был…

Он сжимал руль так сильно, что белели костяшки пальцев. Я осторожно погладила его по руке.

– Не надо, милый. Сейчас приедем, я тебя лечить буду. Нежно, тихонечко…

Мой партнер снова тряхнул головой. Я вынула из бардачка кляссер с дисками. «Адон олам… – запел Узи Хитман, наш покойный однофамилец, – царил всегда… во тьме времен, до света дней…»

Когда песня кончилась, Мики глубоко вздохнул и покосился на меня почти обычным своим взглядом.

– Кстати, из каких глубин своей больной фантазии ты выудила этого Махлуфа Рубинштейна? Такие сочетания вообще бывают? Только попробуй меня еще раз так назвать. Отшлепаю и поставлю в угол.

Я умоляюще вцепилась в его локоть:

– Правда? Наконец-то! Не хотела тебя смущать, но я давно мечтаю, чтобы ты меня отшлепал. Необязательно делать это в углу, можно и на кровати. Давай отошлем малыша к Теиле и устроим себе праздник. Ну пожалуйста, Махлуф Рубинштейн, очень прошу…

Он расхохотался. Теперь рядом со мной сидел прежний, знакомый каждой своей морщинкой Мики Шварц. Я нажала на кнопку, чтобы вернуть «Адон олам».

«…и Он один, и нет други-и-и-их…» – пел Хитман.

Ведь и в самом деле один, подумала я. Один, и других не надо.

10

Я пристукнула стаканом по стойке и кивнула бармену, чтобы повторил. Он принес очередную порцию пива и тут же отошел. Даже хозяин здесь говорил только со своими. Интересно, сколько дней мне еще придется тут ждать, прежде чем зомби соизволят обратить на меня внимание… За всю предшествующую неделю я услышала всего лишь один вопрос: «Что ты тут делаешь, сестричка?» Спрашивал бармен, но остальные зомби тут же навострили уши. В анархистском баре «Red&Black» не привечали случайных клиентов и чужаков.

– А что, сюда пускают только ашкеназов? – огрызнулась я.

– И все-таки? – осклабился хозяин.

Он был одет в черную футболку с красным Че Геварой на груди. Когда бармен наклонялся, чтобы налить, Че Гевара морщился, как от зубной боли.

– Живу я тут, в соседнем доме. Недавно переехала. Еще будут вопросы? Может, хочешь знать мой рост? Размер груди? Объем задницы?.. Отвали, без тебя тошно…

Он отвалил – и с тех пор я сидела у стойки одна-одинешенька. Думаю, они проверяли меня, решали, как поступить: прогнать или терпеть в расчете, что я не выдержу этого не характерного для обычных баров бойкота и слиняю сама. Что ж, пусть проверяют: однокомнатную конурку в соседнем доме я сняла по-настоящему, для чистоты легенды. Настоящим было и имя: Батшева Царфати, соломенная вдовушка бесследно пропавшего бандита из квартала Джей-Эф-Кей. Чем больше в легенде правды, тем она надежней. А наша с Мики задумка как раз и требовала максимальной надежности.

Ави Нисангеймер, он же Нисо, оказался совсем не тем типом, к которому можно подвалить просто так, в обличье журналистки или восторженной поклонницы. Возглавляемый им анархистский «Союз свободы» славился своими скандальными выходками, битьем витрин, нападениями на солдат и протестами, перерастающими в бои с полицией. Как правило, эта революционная буза оставалась безнаказанной: «Союз» располагал серьезной адвокатской поддержкой, помощью заграничных единомышленников и, видимо, покровителями в прокуратуре. Но при всем при том анархисты старались не зарываться попусту и соблюдали повышенную осторожность.

Поначалу мы с Мики пытались заполучить рандеву с Нисо обычным путем, но сразу наткнулись на глухую крепостную стену: камрад Нисангеймер встречался лишь с несколькими хорошо знакомыми репортерами и игнорировал всех остальных. Нечего было и думать о том, чтобы удаленно залезть в его телефон или компьютер: вопросами безопасности в «Союзе свободы» явно занимались весьма квалифицированные хакеры. Какие секреты охранялись там столь тщательно? Простое бузотерство вряд ли требовало подобной защиты…

Осознав безуспешность простых подходов, Мики предложил более радикальный вариант, а именно похищение и допрос с пристрастием – что-то вроде той обработки на лезвии ножа, которой только что удостоился симулянт Моше Авгин. Но тут уже воспротивилась я. Нисангеймер повсюду ходил в сопровождении двух-трех крепких ребят – как видно, для дополнительной страховки. Если бы речь шла о простой ликвидации сукина сына, я бы не сомневалась, что Мики справится и с ним, и с охраной. Но в том-то и дело, что нам требовался не труп Нисангеймера, а его секреты.

Кроме того, если уж совсем начистоту, я меньше всего хотела быстрого окончания нашего проекта. На скамейке Рамат-Ганского парка передо мной предстал совсем другой, незнакомый Мики Шварц. Вспышка ярости, которую мне пришлось наблюдать, выглядела пугающе бесконтрольной – в точности, как в описаниях симптомов «боевого шока». Собственно, мой партнер и не отрицал этого. А коли так, то, возможно, его тяга к смертельно опасной профессии хитмана – не блажь, а одно из следствий все того же посттравматического расстройства.

Мики – сильный человек, привыкший самостоятельно справляться с любыми проблемами. Он не из тех, кто обращается за помощью к мозгоправу. Ему больше подходит другое: овладеть бедой, связать ее по рукам и ногам, заточить в глубокую темницу на самом дне сознания… Скорее всего, именно так он и поступил. Только вот беда и не думает сдаваться. Беда то и дело распутывает веревки, проползает между прутьями решетки, прокладывает путь наверх и вдруг выскакивает наружу с ножом в руке и дикой свирепостью в глазах.

Что, если Микина профессия – всего лишь способ удержать это чудовище в клетке, придавить его тяжестью угроз, задурить ему башку адреналиновым трипом? Правильно ли я тогда поступаю, отнимая это лекарство у своего партнера? Что предлагаю ему взамен? Скучное безделье на службе в солидной корпорации, где никогда ничего не происходит? Вынесет ли он это или сбрендит через несколько месяцев, и тогда уже точно мало не покажется никому?

Так или иначе, не приходилось сомневаться, что мой первоначальный план требует существенного пересмотра. Я отчаянно нуждалась в дополнительном времени, чтобы подыскать что-то более подходящее. А значит, мой жизненно важный интерес заключался теперь в том, чтобы как можно дольше искать разгадку столь удачно подвернувшейся тайны дурацкой лотереи «Супермаркет». Что бы я без нее сейчас делала, чем отвлекала бы Мики? Поистине, я чувствовала, что начинаю любить эту прежде такую ненавистную игру для домохозяек.

Необходимость подобраться к Ави Нисангеймеру представляла собой бесценную возможность затянуть процесс как минимум на неделю-другую. Для начала я убедила Мики, что наилучшим причалом к «Союзу свободы» будет кабак в квартале Флорентин, где собираются анархисты и куда иногда заходит сам Нисо. Затем мы вместе обсудили детали моей легенды и пришли к выводу, что было бы крайне подозрительным ни с того ни с сего угнездиться в этом заведении. Квартирку по соседству мы сняли именно по этой причине – сугубо для ответа на неизбежный вопрос, какого беса я там сижу каждый вечер. Это просто ближайшая пивнушка – вот почему!

В первые два дня на меня не обращали внимания. Потом я стала ловить на себе вопросительные взгляды. На четвертый вечер чертовы зомби перешли в наступление, выслав ко мне самого пьяного, чтобы хорошенько припугнуть. Но я была готова к такому развитию событий: неспроста мы с Мики так долго репетировали то, что мой партнер называл «обедом из трех блюд». На первое парень получил бутылкой по голове. Главным блюдом стала яичница всмятку, хорошо взбитая моим сапогом, который попал бедняге точнехонько в промежность. А на десерт я продемонстрировала плод упорных трехдневных тренировок: мастерски раскрутила нож-бабочку и, выставив вперед лезвие, пригласила новых желающих. Таковых, к счастью, не обнаружилось, и я, оставив на полу скорчившегося от боли дурачка, вернулась к своему пиву.

Нужно отметить, что моя решительность в немалой степени опиралась на точное знание, что Мики сидит в машине в десяти метрах от кабака и будет счастлив прийти на помощь при первом тревожном сигнале. Но в баре не имели об этом ни малейшего понятия, и отрепетированная боевая ловкость, несомненно, добавила мне немало молчаливого уважения публики. Именно молчаливого: для настоящей победы не хватало самого главного – контакта.

– Что-то нынче пиво жидковато! – крикнула я в спину хозяину, но этот надменный осел даже не обернулся.

Нет контакта… Я уныло уставилась на полный стакан, и тут – о чудо! – кто-то тихонько кашлянул сзади, явно стараясь привлечь мое внимание. Немного выждав, я грозно нахмурила брови и обернулась. Передо мной стоял длинный тощий анархист лет тридцати с небольшим. Я давно заприметила его среди прочих; этот патлатый, неряшливый тип торчал здесь постоянно, но ни разу на моей памяти не заказывал ни еды, ни питья, а подъедался между столами, довольствуясь милостями сердобольных соратников.

– Ты кто? Чего надо? – приветствовала его я в изысканном стиле девушки из квартала Джесси Каган.

Он указал на соседнее сиденье.

– Можно?

– Садись. Этот кабак – не моего папы. И места тоже не мои.

Зомби взгромоздился на табурет.

– Привет. Меня зовут Карподкин.

– А то! – хмыкнула я. – Все вы тут ашкеназы. Ни одной нормальной человеческой рожи. Буржуи хреновы… И что за имя такое собачье – Кара… как?

– Карподкин, – подсказал он. – Вообще-то это фамилия. Был такой знаменитый революционер Кропоткин. Вот и моего деда в кибуце так назвали. Но дура-секретарша при записи перепутала, получилось Карподкин.

– В кибуцах чего только не бывает. Пиво будешь?

– Буду! – радостно кивнул зомби. – А ты кто? И откуда? Тут ведь, знаешь, состав постоянный, а ты вроде как новенькая…

– А я Батшева. Батшева Царфати… Как зовут хозяина?

– Эрнесто.

– Эй, Нестор! – крикнула я. – Пива Карподкину!..

Анархист сделал большой глоток и блаженно вздохнул.

– Батшева… – повторил он. – Хорошее имя. Не революционное, но хорошее. Говорят, ты поселилась тут поблизости. Верно?

– Верно. В соседнем доме, второй этаж. Думаешь, если бы не это, я бы сидела в этой вашей дыре? Батшева Царфати из квартала Джесси-факинг-Каган в такой ашкеназской дыре? Кому рассказать – не поверят.

– Чего же ты переехала?

Я горестно вздохнула.

– Жизнь заставила. Знаешь, кто был моим мужем? Мени Царфати… – я всмотрелась в его бледную физиономию и расхохоталась: – Ты что, не слышал о Мени Царфати? Мени держал в кулаке весь Холон и половину Яффо! Вся дурь шла через него, понял? А потом яффские уделали моего мужика, да еще и на меня свалили. Короче, нет мне теперь жизни в Джей-Эф-Кей. Надо где-то пересидеть. Хоть тут, хоть где…

Излагая свою полуправду-полулегенду, я понимала, что рассказываю ее не ничтожному придурковатому Карподкину, а всему «Союзу свободы». Они все же заинтересовались мною и решили проверить, кто я и откуда. Тем же вечером, выйдя из бара, я заметила за собой «хвост»: анархисты хотели убедиться, что я действительно живу в соседнем доме. Отряженный для слежки зомби, особенно не скрываясь, довел меня до подъезда и подождал внизу, пока я хлопну дверью своей съемной конуры. А назавтра ко мне подсел уже другой парень, посерьезней. Я перешла на следующий уровень, как в компьютерной игре.

Моего нового экзаменатора, наголо обритого молодого очкарика, звали Мени.

– Как твоего бывшего, – улыбнулся он. – Хотя до его славы мне далеко.

Я поняла: за прошедшие сутки зомби успели сгонять в Джей-Эф-Кей и расспросить о Батшеве Царфати. Вряд ли они услышали много хорошего о моем прошлом, но это лишь подтверждало то, что пересказал им Карподкин. Не было никаких оснований и дальше сомневаться, что я именно та, за кого себя выдаю: полукриминальная фреха из проблемного квартала, изгнанная оттуда по подозрению в убийстве собственного мужа. Я смерила очкарика долгим изучающим взглядом.

– Ну, есть и такие, которые уже забыли моего Мени. Взять хоть вчерашнего волосатика. Как его… Балаболкин?

– Карподкин, – поправил меня зомби второго уровня. – Он немного того. Лет десять назад копал туннель в Газу, и его завалило. Пока откопали, слегка двинулся рассудком.

– Туннель в Газу – это умно, – оценила я. – Можно хорошо заработать. Говорят, там нехватка хорошего гашиша.

Он улыбнулся еще шире:

– Честно говоря, у Карподкина были другие цели. Он копал на соединение с борцами за свободу, против оккупантов.

– В смысле – против солдат?

– Ну да, – кивнул очкарик. – Против солдат оккупационной армии. Многие это осуждают. Ты, наверно, тоже?

Я презрительно фыркнула:

– С чего это вдруг? В моем квартале не любят людей в форме. Что менты, что солдаты – один хрен. Нас и в армию-то не берут, брезгуют, гребаные снобы. Ашкеназы, что с вас взять кроме очков…

– Тут другие ашкеназы, – возразил он. – Мы за народ.

– Другие ашкеназы, другие цели… – передразнила я. – Какой народ, парень? Разве вы народ? Это я народ, а вы очкастые болтуны, бездельники и снобы. Копают они на соединение… Тьфу!

Зомби покачал головой, явно впечатленный моей речью.

– Слушай, Батшева, – проговорил он после некоторой паузы. – У нас к тебе предложение. Работенка непыльная, пока что разовая, на трое суток, но потом, может быть, будет еще. Ты ведь сейчас на мели, не так ли? Последние гроши пропиваешь. Да и заняться тебе особенно нечем. А мы платим хорошие бабки. Продолжать?

Я снова смерила его долгим взглядом.

– Продолжай.

– Ты какие языки знаешь?

– Обычные… – я пожала плечами. – Иврит, английский со школы, арабский от бабки… Идишем этим вашим не владею.

Очкарик расхохотался:

– Я тоже не владею. Но это не беда. А работа такая. К нам приехали в гости две девушки из Америки, камрадки.

– Кто-кто?

– Камрадки – это значит «товарищи», вернее, «товарки», – пояснил он. – Надо их сопровождать.

– В смысле трахаться? Не пойдет. Я вообще-то по мужской части.

Зомби снова рассмеялся: моя дремучая наивность пришлась ему явно по вкусу.

– Нет, Батшева, трахаться с ними не придется. Камрадки хотят посетить палестинскую деревню, пожить там денек-другой, принять участие в борьбе.

– В какой борьбе?

– В мирной демонстрации… – он сокрушенно вздохнул. – Против забора, против оккупантов. Ты вообще на какой планете живешь? Не знаешь, что тут у нас происходит?

– Знаю, – осадила его я. – У нас тут пиво пьют. И хрень всякую балаболят про туннель в Газу ради соединения. Давай-ка это… ближе к деньгам. Чего ты от меня хочешь? Уделать американок? Так я на мокрые дела не хожу.

– Не уделать, а наоборот. Охранять. Смотреть, чтобы их не обидели. Объяснять что к чему. Они немного наивные, с местной ментальностью незнакомы. Побудешь с ними два-три денька, только и всего. Оплата – тысяча в сутки. Еда и ночлег за наш счет.

Я взяла минуту-другую на размышление и сочла за благо поторговаться.

– Тысяча долларов – не так много…

– Каких долларов? – выпучил глаза очкарик. – Тысяча шекелей.

– Тогда совсем мало, – твердо сказала я. – Две тысячи минимум. И ваши харчи.

Зомби крякнул с досадой.

– Две тысячи шекелей? – уточнил он. – За сутки? Ты серьезно?

– Серьезно, как нож под лопаткой, – кивнула я. – На меньшее ищите шестерок. А я, может, не туз, но уж никак не хуже дамы. Эй, Нестор! Еще пива!

Очкарик слез с табурета, вынул телефон и отошел в сторонку. Он вернулся минуты через две – как раз когда бармен Эрнесто уважительно подавал мне новый стакан.

– Договорились, Батшева. Завтра я заеду за тобой в девять утра.

– Заметано. Погоди-ка… – я прищурилась наподобие покойного Мени, когда тот тянулся к карману с бритвой. – Не дай тебе Бог обмануть меня, парень. Имей в виду: зарезать крысу за мокруху не считается. Если по-вашему, по-ашкеназски, то это уже будет чистая экология.

Зомби криво улыбнулся: как видно, мое заявление прозвучало достаточно убедительно.

В квартирке меня поджидал Мики, и мне пришлось сделать ему выговор за вопиющее нарушение конспирации и за то, что малыш в очередной раз оставлен на попечение Теилы. Партнер признал свою вину по обоим пунктам, но попросил учесть смягчающие обстоятельства. Учтя обстоятельства сначала на столе, а потом на полу ввиду полной непригодности местной лежанки, мы перешли к делу.

– Я боюсь за тебя, Бетти, – сказал он. – Может, все-таки возьмем Нисо силой? Или вообще оставим этот проект? Ну что тебе так втемяшилась какая-то чертова лотерея?..

– Нечего бояться! – возразила я, принципиально игнорируя другие Микины вопросы и предложения. – Что они могут мне сделать, эти ашкеназы? Я им нужна, милый. Ты видел их девок? Все, как на подбор, истеричные плоские самки, способные лишь трясти плакатами на перекрестках под присмотром полиции. А мне, слава Богу, есть чем потрясти, кроме плакатов. Плюс к тому, у меня криминальный характер и ножичек в кармане – как я понимаю, им остро не хватает именно такого добра. Но это даже не главное. Главное в том, что я – народ. Эти зомби хотят спасать народ, а народа-то у них и нет – одни очкастые снобы. Получается, что Батшева Царфати из квартала Джесси Каган – настоящая находка.

Мики вздохнул.

– Ты не задумывалась, почему они так тщательно тебя проверяют?

– Не знаю. Боятся полиции? ШАБАКа?

– В том-то и дело, что нет. Я тут кое-что выяснил. У этих сволочей такая лапа в прокуратуре и в прессе, что с ними не связываются ни менты, ни ШАБАК. Анархисты опасаются только ребят из «Заслона». Есть такая команда, ребята из боевых частей, в основном из «Голани». Я знаю парня, который там верховодит. Младше меня на десять лет, но встречались на сборах. В общем, они собирают данные о «Союзе» и других таких же конторах. Пробираются туда под видом сочувствующих, делают записи скрытой камерой, а потом публикуют. Телеканалы их не привечают, но есть интернет. Короче говоря, Бетти, это политика. Понимаешь? Политика. Мы с тобой когда-нибудь ввязывались в политику? Учти: это может оказаться опаснее нашей профессии.

Это и в самом деле было что-то новенькое. В политику мы действительно еще никогда не ввязывались… Я обещала своему партнеру хорошенько подумать, стоит ли продолжать, а пока прогнала его домой, к малышу. Чем крепче он привяжется к Арику, тем лучше для будущего. Оставшись одна, я перебралась на тахту и долго лежала без сна, уставив глаза в заросший многолетней плесенью потолок. Политика… Почему бы и нет? Возможно, это как раз та замена, которая подойдет моему Мики.

Прежде всего, мне не верилось, что политика может быть опасней работы наемным хитманом. Какая там вообще угроза? Что не выберут на должность? Что обольют грязью в газете? Подумаешь, от таких несчастий еще никто не умирал. Но не на пустом же месте сам Мики полагал это занятие чрезвычайно опасным? Вообще говоря, уже одно сознание этой опасности – неважно, реальной или надуманной – будет для него бесценным источником столь необходимого ему адреналина. Неужели всемогущий Господь, в неизбывной щедрости Своей, ниспослал нам кардинальное решение всех наших проблем? Или Мики все-таки прав, и нам не следует вступать на совершенно незнакомую почву?

Мучимая сомнениями, я задремала только под утро. Меня разбудил звонок в дверь. На пороге стоял очкастый Мени.

– Ты что, еще не готова?!

– Дай мне две минутки! Всего две!

Я сделала вид, что не удержала простыню на груди, и очкарик тут же переключился с гнева на режим глубокой задумчивости. На улице, к моему великому удивлению, ждал экскурсионный автобус. После вчерашнего разговора с Мени я думала, что мне предстоит путешествовать втроем с двумя девушками. Но нет: в салоне привольно разместились как минимум две с половиной дюжины пассажиров. Кого-то тут я видела впервые; другие, в том числе Карподкин, были завсегдатаями бара «Red&Black». В задней части автобуса громоздились стопки флаеров, а также груда плакатов и четырехцветных арабских знамен.

Мени повел меня знакомиться с американками – двумя блондинками с идиотской американской улыбкой на устах. Одна, чопорная и плоская, как сушеная селедка, внешне напоминала Жаннет, а потому сразу мне не понравилась. Ее звали Рэйчел. Другая, Мира, была, напротив, приятной полненькой хохотушкой. Обе зачем-то постоянно кивали, как болванчики из Чайнатауна, и через два слова на третье вставляли «Really?!», всякий раз придавая этому восклицанию подходящий к конкретной фразе смысл.

– Из какого ты университета? – спросила Рэйчел, когда Мени отошел.

– Джей-Эф-Кей, – призналась я. – А вы из какого?

– О! Really?! В Израиле есть университет имени Кеннеди? – удивилась Мира.

Я добросовестно покивала в ответ.

– А мы из Юсиэлэй! – доверительно кивая, сказала ее сушеная подруга. – Really!

– О! Really?! – воскликнула я. – В Америке есть университет имени Юсиэлэй?

– Really! – сквозь смех отвечали подруги, синхронно качая блондинистыми кочанами.

День предстоял жаркий. Как видно, для лучшей вентиляции с одновременной защитой от жгучего туземного солнца американки надели одинаковые полупрозрачные кисейные блузки. И если у плоскогорно-равнинной Рэйчел не просвечивало ничего примечательного, то внушительные прелести Миры возвышались под легкой тканью, как купола сразу двух вашингтонских Капитолиев – по одному на каждую партию, во избежание междоусобицы. Непривычные к подобной роскоши анархисты прятали глаза – за исключением патлатого Карподкина, который, напротив, принялся прогуливаться по проходу и всякий раз, минуя наш ряд, вздыхал и присвистывал.

Заметив это, подруги возмущенно зашептались, а затем позвали на подмогу меня.

– Басшиба, Басшиба…

– Батшева, – поправила я. – Что случилось?

– Басшиба, кто здесь гендер полиси?

– Никакой полиции, – успокоила я американок. – Ни на тендере, ни на джипе. Здесь только свои.

– Really?! – саркастически возразила Рэйчел. – А это что такое?

Мимо уже в сотый раз дефилировал Карподкин, поедая глазами вашингтонские купола.

– Сексуал харрасмент! – пискнула Мира. – У нас в Юсиэлэй за такое сажают минимум на три года! Я хочу подать заявление в полицию! Прямо сейчас! Кто здесь гендер полиси?

Мне стало жаль Карподкина.

– Ах, вы об этом! – я презрительно отмахнулась. – Не обращайте внимания, он дебил.

Блондинки захлопнули разверстые рты и возмущенно уставились на меня.

– Как можно, камрадка Басшиба? – прошептала Рэйчел. – Неужели у вас в Джей-Эф-Кей еще употребляют Дислово? Really?! Теперь нужно говорить «интеллектуально альтернативный»!

Я мысленно выругалась, обильно используя при этом слова, начинающиеся со всех букв матерного алфавита. Общение с этими американками напоминало хождение по минному полю. Надо было просить не две тысячи, а минимум пять…

– Само собой, камрадка Рэйчел. Really, мы в Джей-Эф-Кей еще слишком отсталые… вернее, как бы это сказать…

– Альтернативно продвинутые, – подсказала Мира.

– Вот-вот, альтернативно продвинутые, – с облегчением подтвердила я. – Знаете, оккупация, подавление свобод…

Подруги сочувственно закивали.

– И все же, – после некоторой паузы проговорила Рэйчел. – Не такой уж он интеллектуально альтернативный, чтобы не нести ответственность за сексуал харрасмент. Really, у нас в Юсиэлэй за это арестовывают без лишних разговоров.

«Да и хрен-то с ним, с этим Карподкиным, – подумала я. – Какого черта я его защищаю? Кто он мне, этот патлатый зомби? Друг? Брат? Пускай жрут…» Но что-то мешало мне бросить своего тель-авивского дебила на съедение американским крокодилам.

– Конечно, конечно, – согласилась я. – И все же, камрадки… Не подумайте, что я его оправдываю, но тут особый случай. Камрад Карподкин стал деби… вернее, приобрел свою интеллектуальную альтернативность во время борьбы с оккупантами. Его завалило песком в туннеле, который он самолично строил для соединения с силами палестинского сопротивления. Пока другие камрады откопали товарища, нехватка воздуха нанесла непоправимый вред… вернее, способствовала появлению у него интеллектуальной альтернативности. Никто не говорит, что это плохо: как известно, все люди равны, но все же следует учитывать конкретные особенности. Предполагают, что оккупанты специально пригнали тяжелый бульдозер, чтобы разрушить туннель камрада Карподкина…

– Бульдозер? – перебила Рэйчел. – Really?!

– Really?! – восторженным эхом повторила Мира.

Подружки тут же погрузились в интенсивное кудахтанье, а я воспользовалась этой паузой, чтобы встать и перехватить дебила, который уже находился на полпути к очередному просмотру.

– Слышь, Карподкин! – для большей убедительности я схватила его за грудки и слегка взболтала. – Кончай шататься тут, как сексуально озабоченный маятник. А иначе не бывать тебе сенатором США, хотя они там не менее альтернативны, чем ты. И это еще самая меньшая из бед, которые тебя ожидают, если не перестанешь глазеть на американские сиськи! Понял, Карподкин?..

Он уставился на меня полоумным взглядом и часто-часто закивал, как будто заразился кивками моих подопечных. Убедившись, что возмутитель спокойствия уселся на свое место и больше не собирается вставать, я вернулась к подругам. Они уже ждали меня, сгорая от нетерпения, чтобы поведать действительно интересную историю.

Оказалось, что мамаша Рэйчел по имени Сара Вайсман с детских лет дружила с некоей Рэйчел Суинки – чрезвычайно активной защитницей прав животных, климата и людей. Они вместе ходили на демонстрации, писали петиции и распространяли очень важные листовки, призывающие к всеобщей любви и резко, до ненависти, осуждающие тех, кто отказывается всеобще любить. А поскольку всеобщая любовь странным образом противоречит любви частной, Сара и Рэйчел торжественно поклялись не предаваться личным любовным утехам до распространения всеобщей любви по всей планете, включая животных и климат.

Начать распространение они почему-то решили с Конго, но там их ждало серьезное потрясение. В разгар проповеди всеобщей любви гориллам местного заповедника, один из молодых самцов деловито прихватил Сару за талию, развернул задом к себе и занялся недвусмысленными приготовлениями к более близкому знакомству. Угрожающие возгласы проводника не помогли, пришлось стрелять. Гибель волосатого друга произвела на девушек неизгладимое впечатление. Вернувшись домой, они немедленно обратились за психотерапевтической помощью, а Сара еще и стала посещать кружок жертв насилия.

Там, в кружке, она и познакомилась с Аароном Коэном, который подвергся грубому насилию со стороны университетского преподавателя: тот абсолютно необоснованно требовал, чтобы юноша не размахивал палестинским флагом в аудитории во время лекции по русский литературе, а делал это за дверью, в коридоре. Аарон не подчинился диктату, профессора-слависта уволили, но травма осталась. Душевные шрамы сблизили молодых людей, и в какой-то момент Сара забыла о клятве двухлетней давности. Результатом этой забывчивости стала беременность, обнаруженная достаточно поздно.

В итоге, когда Рэйчел Суинки пришла к подруге с действенным планом защиты климата от насильственных извержений индонезийских вулканов, Сара была уже на седьмом месяце и не помышляла о поездках дальше чем до клиники своего гинеколога. Рэйчел вернулась два года спустя, травмированная пуще прежнего. Невежественный индонезийский вулкан оказался еще более несговорчивым, чем горные африканские гориллы: девушка едва унесла ноги от потоков огнедышащей лавы, а загрязнение атмосферы тучами пепла превышало все выбросы человеческой цивилизации за два прошлых века, включая и газы, испускаемые безжалостно эксплуатируемыми коровами. К несчастью, насильник-вулкан не подлежал увольнению, а для атмосферы не предусматривался кружок жертв насилия.

Сара успела к тому времени не только родить, но и выйти замуж за Аарона, который, завершив учебу, преподавал в университете гендерное равноправие. Она познакомила подружку с маленькой дочкой, которую назвали Джуди. Ребенок родился слабеньким и болезненным – возможно, из-за неизгладимых родительских травм. Нечего было и думать от том, чтобы оставить девочку без постоянной материнской заботы. Поэтому Сара лишь беспомощно развела руками, когда Рэйчел позвала ее с собой в оккупированную Палестину: после самоотверженных, но не слишком удачных попыток привить всеобщую любовь животным и вулканам настала очередь людей, стонущих под гнетом оккупации.

Вскоре Рэйчел уехала в сектор Газы. Договорились, что Сара присоединится к ней, как только Джуди немного окрепнет. Увы, этим благим надеждам не суждено было сбыться… Сразу по приезде в сектор девушка узнала, что оккупанты сносят приграничные палестинские дома при помощи огромных бронированных бульдозеров. Предлог звучал смехотворно: утверждалось, что эти развалины, где давно уже никто не живет, используются борцами за свободу для стрельбы по оккупационным войскам. Возмущение Рэйчел не знало границ; на следующее же утро она попросила борцов за свободу доставить ее на место событий.

Дальнейшее известно из показаний очевидцев. Отважно преградив дорогу стальному чудовищу высотой с двухэтажное здание, Рэйчел Суинки рассчитывала, что бульдозер остановится. Он бы и остановился, если бы шофер различал в облаке поднятой пыли хоть что-нибудь помимо смутных силуэтов назначенных к сносу халуп. Из-за постоянных обстрелов армейскую технику усиливали броней и мутными пуленепробиваемыми стеклами, что делало изначально плохую видимость из кабины этих гигантских машин и вовсе проблематичной.

Возможно, Рэйчел собиралась отпрыгнуть в самый последний момент, но не успела. Возможно, у нее просто поехала нога на сыпучем песчаном грунте. А может быть, ей надоело уступать, спасаться – сначала от гориллы, потом от вулкана, а теперь вот от бульдозера. Так или иначе, проповедь всеобщей любви завершилась во всех трех случаях неудачно, а в последнем еще и печально. Когда цинковый гроб с телом закадычной подруги прибыл в родную Калифорнию, Сара Вайсман-Коэн пережила настолько серьезный экзистенциальный кризис, что вынуждена была дважды поменять личного психотерапевта.

Ее единственной поддержкой стал муж Аарон Коэн – теперь уже бывший. К тому времени Аарон открыл в себе женщину и сменил пол на кухне, в душе и в теле. Отныне он звался Ариной – в честь замечательного женского образа, наиболее сильно повлиявшего на формирование личности одного из русских поэтов, оставшегося тем не менее неисправимым шовинистом. Приняв это имя, Арина как бы подчеркивала важность возвращения истинных ценностей на законно принадлежащее им место.

– Понимаешь, Басшиба? – возбужденно кивая, тараторила плоскогорно-равнинная Рэйчел. – Моя папа уверена, что настоящие революционные перемены начинаются со смены слов и имен. Она считает, что мы должны переименовать почти все, что видят наши глаза. Мужчин – в женщин, черных – в белых, евреев – в фашистов, Колумба – в расиста, а Эйнштейна – в жалкого плагиатора, укравшего идеи у своей афроамериканской служанки. Поэтому мои родители решили переименовать и меня, свою единственную дочь! Really! Теперь бывшая Джуди зовется Рэйчел, Рэйчел Вайсман-Коэн – в честь безвременно погибшей соратницы моих родителей камрадки Рэйчел Суинки! Я заняла ее место! Понимаешь? Как ты думаешь, там, куда мы едем, будут бульдозеры?

– Н-не знаю… – только и смогла вымолвить я.

Политика? Какая политика, во имя всего святого? Разве дебил Карподкин, копавший туннель в Газу – политика? Разве две эти малахольные идиотки, свалившиеся сюда прямиком с луны и витающие то ли в детских, то ли в злодейских мечтах о всеобщей любви горилл с вулканами, – политика? Кэндис Дорсет, которую я скормила тиграм, Лотта Вотерс, сброшенная мною под поезд… Это уже не политика, это жизнь.

Допустим, ты – хитман, и не думаешь ни о какой политике. Все для тебя очень просто и ясно: жена заказала мужа – таких случаев тысячи. Ты берешь этот обычный, всей своей сутью бытовой заказ и вдруг оказываешься по горло в политике. Тебя нанимают рассчитаться с убийцей брата – и ты в политике уже по самые брови. Ты расследуешь банальное мошенничество в лотерее – и политика засасывает тебя выше макушки. Потому что политика сегодня везде. Она везде, и у нас с Мики при всем желании не получится проскользнуть мимо нее бочком-бочком, по краешку…

Взгляни на себя, сестричка, на обычную девушку из Джей-Эф-Кей, которая никогда не помышляла о таких вещах. Как ты оказалась в этом автобусе, набитом правоверными зомби? Оглянись: они ведь теперь повсюду. Как ты не замечала их прежде? Где они прятались и по какому такому сигналу вдруг полезли из всех щелей, чтобы схватить нас за горло?

– Басшиба… Басшиба…

Погруженная в невеселые мысли, я не сразу расслышала голосок зомби по имени Рэйчел, переименованной дочки зомби-родителей Сары и Арины, ранее звавшейся Аароном.

– Да, Рэйчел.

– Басшиба, мы с Мири подумали и решили, что нельзя оставлять безнаказанным сексуал харрасмент.

– Really?

– Really, – твердо проговорила Рэйчел. – При всей особенности вашего интеллектуально альтернативного камрада. Сейчас не то время, когда…

– Конечно, конечно, – перебила я. – Когда вернемся, непременно дадим делу ход. Насильник получит по заслугам.

Подруги радостно закивали, светясь одинаковыми улыбками. Автобус миновал небольшую сосновую рощу, и за окном пошли мелькать серо-зеленые пригорки Шомрона. Похоже, мы приближались к цели нашего путешествия. И в самом деле, вскоре впереди замаячили осветительные столбы и антенны дорожного блокпоста. Автобус свернул на обочину и остановился. В проходе возник Мени с микрофоном. За его спиной, как Росинант за Дон-Кихотом, переминалась одна из костлявых анархистских дев. Впрочем, с таким же успехом это существо неопределенного пола могло бы считаться не определившимся в своих предпочтениях парнем или трансвеститом: женского в ней было намного меньше, чем в живописной «цыганке» Крейзиканте Сатанаилло, встреченной мною в «освобожденном туалете» конгресса прогрессистов. На очкастой морде этой то ли кобылы, то ли мерина застыло выражение перманентной истерии; сбруей Росинанты, среди прочего, служил раструб громкоговорителя, связанный проводом-поводом с Мениным микрофоном.

– Выходим! – скомандовал Мени.

Анархисты повскакали с мест и, стуча копытами, забегали по проходу. Я тоже невольно ощутила себя частью боевого эскадрона.

– Стоп, стоп! – крикнул Мени и раздраженно дернул за повод, отчего Росинанта вздрогнула, прогремев всеми своими костями. – Инструкция! Сначала инструкция! Во-первых, плакаты. Шесть задних сидений берут плакаты, выходят и выстраиваются в шеренгу перед автобусом. Напоминаю: шеренга – это не в затылок, а плечом к плечу. Плечом к плечу! Во-вторых, флаги. Следующие шесть сидений берут флаги и выстраиваются за плакатами. Операторы не берут ничего, кроме своих камер, и начинают снимать сразу по выходу. Скандируем по команде: сначала я в мегафон, потом вы повторяете хором. Батшева, переведи американским камрадкам.

Но перевода не потребовалось: камрадки, взволнованно щебеча и не прекращая кивать, уже доставали из сумок видеокамеры, включали, проверяли, щелкали кнопками и тыкали пальцами в экранчики, устанавливая правильные режимы сабельной атаки на оккупантов. С грозным ржанием мы высыпали из автобуса и присоединились к двум плакатно-знаменным цепям. В авангарде – ни дать ни взять полководец перед боем – прохаживался озабоченный Мени с Росинантой в поводу. Мира сразу приступила к съемке, а Рэйчел принялась вертеть головой в поисках бульдозера.

К ее глубокому разочарованию, бульдозера не было и в помине, что ставило под вопрос возможность демонстрации глубокой преемственности революционных поколений. Блокпост состоял из нескольких окруженных бетонной стеной и составленных квадратом жилых сарайчиков со сторожевой вышкой посередке. Эта грозная крепость оккупантов находилась, однако, в стороне от шоссе, в то время как на самой дороге в пространстве между полосами располагалась лишь ветхая будка с двумя шлагбаумами, чьи полосатые руки были гостеприимно задраны вверх, салютуя свободному движению в обе стороны. Под будкой, в скудной ее тени, развалившись на пластиковых стульях, скучали два сомлевших от жары резервиста-милуимника. Наш автобус они встретили с тем же воодушевлением, с каким затерянный в бескрайней прерии городок встречает приезд бродячего цирка.

Мени поднес микрофон ко рту. Громкоговоритель крякнул, присвистнул и возвестил:

– …дзабору!

Мне тут же совершенно не к месту вспомнилась д’Жаннет, и настроение порядком испортилось. Наш командир недоуменно посмотрел на микрофон, затем перевел грозный взор на ни в чем не повинную Росинанту, и та подалась назад, испуганно прядая ушами. К счастью, вторая попытка оказалась удачней.

– Нет забору! Нет забору!

Мени удовлетворенно кивнул и по-дирижерски взмахнул свободной рукой. Мы грянули хором согласно инструкции. Милуимники слушали концерт с видимым удовольствием. Как известно, ни один уважающий себя резервист в жизни не заправит гимнастерку в штаны, а уж о таких тонкостях, как шнуровка ботинок, и вовсе говорить не приходится. В наших местах уважение к армейской форме проявляют только срочники, да и то лишь из страха репрессий со стороны лагерного старшины или патрульных из военной полиции. Но парочка возле будки выделялась даже на фоне обычной милуимной расхлюстанности. Думаю, в таком виде их не приняли бы даже в партизанский отряд папуасов.

Сначала они просто хлопали в такт, но потом один из них вскочил и присоединился к нам вторым голосом.

– Нет за-бо-ру! – скандировали мы.

– Нет за-по-ру! – вторил нам он, подтверждая слова отчетливо слышными неприличными звуками.

Понятия не имею, чем их кормили на завтрак, но шутник проявлял поистине незаурядное мастерство в пользовании своим музыкальным инструментом.

– Really?! – послышалось над моим ухом. – Really?!

Кудряшка Мира, припав к экранчику видеокамеры, увлеченно фиксировала соло доблестного бойца оккупационных войск.

– Смотрите, смотрите: он присоединился к нашей борьбе… – бормотала она. – Армия переходит на сторону народа!

Оставалось лишь гадать, какой заряд кончится раньше: в батарейках мегафона или в животе милуимника. Но Мени решил не искушать судьбу: прозвучала новая команда, и мы с облегчением вернулись в кондиционированное чрево автобуса. Резервисты проводили нас приветственными взмахами рук и приглашениями приезжать еще. Без сомнения, наш концерт помог им скоротать томительные часы утренней смены. Но, как выяснилось, это была лишь короткая репетиция главного представления.

Полчаса спустя автобус въехал в большую арабскую деревню и, с некоторым трудом протиснувшись сквозь лабиринт горбатых и узких улочек касбы, остановился перед мечетью. Нас уже ждали: на площади собралось довольно много народу – от шустрых любопытных мальчишек и девчонок до иссохших коричневых стариков и женщин в черных балахонах. По опыту общения с яффскими я хорошо знала, что, при всем уважении к детям и старикам, главным ядром и действующей силой любой арабской толпы всегда является шабаб – компания молодых неженатых парней. Были они и здесь – человек тридцать-сорок, если не больше. По сигналу Мени они разобрали привезенные нами плакаты и флаги. Только теперь я обратила внимание, что некоторые флагштоки толщиною напоминают бейсбольные биты. Шабабники так и держали их – положив на плечо наподобие дубин.

Почти сразу же к нашему командиру выстроилась очередь. Мени достал пачку двадцатишекелевых банкнот и под всеобщий галдеж приступил к раздаче. Сначала уважил пожилых, затем одарил нескольких теток покрепче, а остаток вручил главарю шабаба – нагловатому смазливому парню со сказочным именем Алладин. Те, кому ничего не досталось, понуро побрели домой, а оплаченные нестройной колонной двинулись вместе с нами к цели, известной пока что немногим. Когда вышли за деревню, Мени шепнул мне на ухо, чтобы я лучше смотрела за американками.

– Объясни им, что не надо все время улыбаться. Сама знаешь, здесь это могут понять как приглашение… – он послюнил палец, проверил направление ветра и удовлетворенно кивнул. – Дует сегодня хорошо, в спину.

Алладин и в самом деле активно вертелся в окрестности вашингтонских куполов, усиленно предлагая подругам помощь в преодолении канав и ухабов. В отличие от грубого Карподкина, он избегал прямых взглядов на содержимое Мириной блузки, зато чрезвычайно галантно протягивал крепкую мужскую руку, чтобы даме было на что опереться. При этом как-то само собой получалось, что Мира наталкивается на него то грудью, то ягодицей. Шабабники, ухмыляясь, шли следом, как стая молодых волков за обхаживающим самку вожаком.

Я отвела наглеца в сторонку.

– Не трожь ее.

Алладин усмехнулся.

– А что такое? Американки – моя слабость. Слаще американок только шведки.

– Не трожь ее, – повторила я.

– А то что? Зарежешь? – осклабился он.

Я не стала отвечать, нагнала американок и пошла рядом, загораживая Миру от волчары. В самом деле, ну что я могла ему сделать? Тем более что две эти идиотки не видели ничего дурного в галантности героического борца за свободу Палестины. Напротив, обе пребывали на вершине восторга. Они шли в бой бок о бок с угнетенными палестинцами, принимали прямое участие в протесте против захватчиков! Опасность здесь могла исходить только от оккупантов, от их винтовок, штыков и бульдозеров – особенно от бульдозеров, – которых, увы, пока что не наблюдалось, к превеликому разочарованию Рэйчел.

Колонна поднялась на пригорок, и в слоистом от жары воздухе перед нами возникли красные крыши еврейского поселения. Мени взял микрофон.

– Героические палестинцы! Сестры и братья! Это ваша земля! – прокричал он, указывая в сторону крыш. – И мы все вместе не устанем напоминать об этом подлым оккупантам! Мы против насилия! Это мирная демонстрация! Мы просто пришли напомнить им, на чьей земле они поставили свои незаконные дома! Вперед, братья и сестры! Хочу напомнить еще раз: это мирная демонстрация!

Колонна зашумела и двинулась к поселению. Нас отделяло от него не более полукилометра, когда из ворот выехал армейский джип, неторопливо приблизился и остановился в десятке-другом метров, преградив путь колонне. Из джипа, держа наготове оружие, вылезли молоденький лейтенант и два солдата-срочника. Мени хлопнул по плечу старика в поношенном сером пиджаке поверх выцветшей галабии:

– Давай, Абу-Маер. Как обычно.

Старик выступил вперед. Лейтенант выжидающе смотрел на него из-под каски.

– Это моя земля, – сказал старик по-арабски.

– Не понимаю, отец, – пожал плечами лейтенант. – Извини, не знаю арабского. В чем вообще дело? Кто-нибудь может объяснить?

– Он говорит, что это его земля! – крикнул Мени. – Это его земля!

– Ладно, говорит, – согласился лейтенант. – Только при чем тут я? Пусть говорит это в суде. Если суд согласится, тогда конечно. А пока что дальше хода нет, ни ему, ни вам.

– Это насилие! – крикнул Мени. – Вы насильственно не пускаете людей на их собственную землю. Мы пришли с миром, а вы применяете насилие!

– Какое насилие? – удивился лейтенант. – Мы пока еще просто разговариваем, разве нет?

– Пока еще! – пронзительно, совсем не по-лошадиному завизжала Росинанта. – Вы слышали? Он сказал «пока еще»! Это угроза! Снимайте! Снимайте насилие!

Отовсюду на джип уставились не меньше двадцати видеокамер и телефонов. Из толпы выбежали дети и принялись, как маленькие чертенята, скакать вокруг офицера, стараясь ударить его или доплюнуть до лица. Лейтенант опустил забрало каски и не тронулся с места. Как видно, он привык к подобным представлениям и был хорошо знаком с каждой деталью сценария. Тем временем колонна перестроилась в длинную шеренгу; покинув грунтовку, шабабники двумя флангами охватывали одинокий джип.

Я уже забеспокоилась за солдат, но тут выяснилось, что спокойствие лейтенанта основывалось не только на опыте. С шоссе послышался звук моторов, и на грунтовку свернуло подкрепление: еще три армейских джипа и странного вида машина, напоминающая цистерну ассенизатора.

– Насилие! – снова завизжала Росинанта. – Они применяют насилие! Мы мирная демонстрация, и мы только отвечаем!

Видимо, это было своеобразным сигналом, потому что в солдат немедленно полетели камни. В бригаде наемников под командованием анархистского генерала Мени каждый знал свой маневр. Старики молча возвышались над местностью, как живой укор, адресованный равнодушному миру от лица коренных хозяев этой земли. Пожилые женщины в голос рыдали и то заламывали руки, то воздевали их к небу, призывая аллаха в свидетели творящегося ужаса. Дети мастерски плевались и скакали вокруг солдат, норовя ударить побольнее и спровоцировать на толчок или отмашку. Шабабники, рассредоточившись по обеим сторонам дороги, обрушивали на военных град камней. Анархисты и гости из Европы и Америки качали права и снимали спектакль на видео.

Из подъехавших машин выскочили солдаты в касках и с пластиковыми щитами. Вместе с водителями их насчитывалось человек пятнадцать – явно недостаточно, чтобы сдержать Менин отряд. Но наступление на еврейский поселок явно не входило в планы анархистов: как я поняла, главная цель демонстрации заключалась в производстве эффектных кадров для видеороликов и фотографий. Малые дети против вооруженных до зубов оккупантов. Безутешные матери, благословляющие сыновей на защиту земли и свободы. Униженные, но не сломленные старики. Доблестная молодежь, воюющая булыжниками против танков, пушек и атомных бомб…

Раздался хлопок, и в сторону камнеметателей полетела похожая на банку граната. Упав на землю, она не взорвалась, а покатилась, испуская струйки белого дыма.

– Газы! – душераздирающе крикнул в мегафон Мени. – Они травят нас газами! Снимайте это, снимайте!

Только сейчас я поняла смысл его давешнего замечания о благоприятном направлении ветра: слезоточивый дым относило назад, в сторону солдат, что, впрочем, ничуть не мешало надрывному драматизму съемок. С наветренной стороны к банке тут же подбежали шесть-семь операторов и принялись корячиться, выбирая удобные ракурсы. Обнаружив бесполезность газовых гранат, офицер повернулся, махнул рукой, и вперед выдвинулась белая машина.

– Осторожно! – завопил Мени. – Назад! Скунс-вода!

Над кабиной автомобиля приподнялось жерло водомета, и оттуда хлынула мощная струя жидкости, широким веером охватившая и колонну, и швыряющий камни шабаб. Я в жизни не видела скунса и, само собой, понятия не имела о его запахе. Но если эти зверьки воняют даже вдесятеро меньше, чем обрушившаяся на нас скунс-вода, уже одно это могло бы служить веской причиной не приближаться к ним даже мысленно. Вонь была такой сильной и отвратной, что мне попросту расхотелось дышать. Шабабники побросали камни и пустились наутек. Остальные тоже отступили, с трудом преодолевая тошноту. Мени, как и подобает главнокомандующему, уходил с поля боя последним. Впрочем, рассыпавшуюся колонну никто не преследовал: солдаты страдали от вони не меньше нашего.

Несколько капель скунс-воды на рубашке делали ее абсолютно непригодной для ношения. К этой гадости невозможно было принюхаться или привыкнуть хотя бы в минимальной степени. Зажав носы и хватая ртом вонючий воздух, мы мечтали лишь об одном: как можно скорее сбросить с себя все – желательно вместе с кожей – вбежать под душ и вылить на себя по литру шампуня и ароматизированного мыла. Надо отдать должное командиру анархистов: он заранее подготовился именно к таким последствиям. В деревне нас ждало все необходимое: тотальная стирка, не слишком чистые душевые и просторные арабские балахоны, чтобы прикрыть наготу, пока сохнет одежда. Хотя с последним можно было не спешить – Мени объявил, что мы остаемся здесь на ночлег.

Ранним утром намечалась еще одна демонстрация – теперь против разделительного забора. На ужин принесли питы, оливковое масло, хумус и салат, но мало кто притронулся к еде: мерзкая вонь скунс-воды, угнездившаяся где-то глубоко в носу, лишала людей аппетита. Потом Мени и Алладин устроили совместное собрание анархистов и шабаба с обсуждением итогов сегодняшнего сражения и объявлением детальных планов на завтрашнее. К тому времени уже стемнело. Сидели на матрасах, расстеленных прямо на земле, – на них же предстояло и спать.

Под крышей сарая покачивалась одинокая тусклая лампочка. Ничуть не уставшие деревенские пуще прежнего облизывались на Миру, зато гости, полумертвые от дневных переживаний, откровенно клевали носом, и даже Рэйчел не задала традиционного вопроса о бульдозере. Когда наконец объявили отбой, я отключилась раньше, чем закрыла глаза. Мне досталось место между Росинантой и Рэйчел; Мира легла по другую сторону от подруги.

Проснулась я от шума борьбы и сдавленных криков. Бравый Алладин тащил Миру из сарая наружу. Одной рукой он прижимал ее к себе, а другой зажимал девушке рот. Я приподнялась и заорала что есть мочи:

– Оставь ее, сволочь!

От этого вопля проснулись бы и мертвые, но анархистский сарай даже не пошевелился. Все, включая сердечную подругу Рэйчел, усиленно делали вид, что спят. Мне не оставалось ничего другого как вскочить и броситься на подонка, но я недооценила его силу и настойчивость. Продолжая прижимать к груди свою жертву, араб сильно отоварил меня по виску. Свет лампочки померк перед моими глазами; отлетев на несколько метров, я рухнула на кого-то из анархистов и потеряла сознание.

Не знаю, сколько минут я так пролежала: отсчитывать нокдаун в упорно спящем сарае было решительно некому. Не проснулся даже Карподкин – как выяснилось, я упала прямо на него.

– Карподкин! – завопила я, дергая придурка за патлы. – Вставай, Карподкин! Вставайте вы все, гады! Предатели, скоты! Он утащил Миру! Рэйчел! Мени! Ну помогите же хоть кто-нибудь!

С таким же успехом я могла бы звать на помощь марсиан. Анархисты «спали», плотно захлопнув гляделки, запечатав уши и обеими руками вцепившись в собственную трусливую глухоту. Над моей головой, как висельник на шнуре, раскачивалась голая лампочка, за стенами сарая притаилась чужая враждебная деревня, и во всей округе не было ни одного человеческого существа – лишь звери и зомби, зомби и звери. Я подумала о малыше, о Мики и поднялась на ноги. Возле двери я выбрала из груды плакатов и флагов флагшток-дубину потяжелее и вышла наружу. Я старалась ступать бесшумно – мне могла помочь лишь внезапность, внезапность и безжалостность.

Голое тело Миры белело под луной в нескольких метрах от сарая. Алладин изнасиловал ее прямо на земле. Мне повезло: зверь не ожидал нападения. Он сидел рядом с девушкой, придерживая ее за горло, и вполголоса говорил по телефону – насколько я поняла, приглашал кого-то из друзей-шабабников, дабы заполнить паузу, перед тем как сам он восстановит потенцию для еще одного захода. Я размахнулась и засадила ему дубиной по башке. Послышался хруст, телефон отлетел в темноту. Секунду-другую Алладин сидел неподвижно, и я уже замахнулась для второго удара, но тут он упал на бок.

Той же дубиной я раздвинула Алладину ноги и встала поудобнее. Внезапность и безжалостность. Первое уже сработало, теперь второе. Мира села, подтащила коленки к груди и уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

– Басшиба… – еле слышно пробормотала она. – Басшиба…

Звук от удара был противным, чмокающим. Из-под дубины полетели брызги – на ноги и на лицо Миры, на полу моего балахона. Тело зверя содрогнулось. Я вмазала по его промежности еще разок и протянула дубину американке.

– Хочешь? Советую поквитаться, станет легче. Верь мне, я знаю.

Она отрицательно покачала головой.

– Ну тогда я сама…

Мне казалось важным позаботиться о том, чтобы это животное уже никогда не смогло никого изнасиловать – если вообще останется в живых. По-хорошему следовало бы еще вставить флагшток ему в зад, но мне не хотелось чересчур перегружать нежную американскую душу. Все-таки у нас здесь не какой-то там Стивен Кинг, а реальные ужасы. Бедняжке и так досталось. Мы кое-как прикрыли ее разодранным балахоном и пробрались в сарай. Там дрыхли все так же тяжело и беспробудно. Я грубо сдвинула Рэйчел в сторонку; та перекатилась молча, не открывая глаз.

– Ложись рядом со мной, Мирочка, – сказала я. – Не бойся. Все кончилось. Постарайся уснуть, ладно?

Она часто-часто закивала, даже в таких ужасных обстоятельствах не бросив эту свою привычку. Если бы она сейчас еще сказала «Really?», я точно взвыла бы и полезла на стенку. Но, к моему облегчению, Мира просто легла на бок, подтянула коленки к груди и крепко обхватила их руками. Поза зародыша. Поза зародыша или человека, желающего вернуться в состояние зародыша, чтобы начать жизнь с самого начала, пропустив то, что только что произошло. Я точно знала, что она чувствует сейчас, ведь мне случалось проходить через это – проходить не раз и всякий раз заново, потому что к изнасилованию невозможно привыкнуть, как к вони скунс-воды.

Сейчас она говорит себе: наверно, этого не было. Нет, говорит она, этого точно не было. А если и было, то с кем-то другим, не со мной. Или меня вообще нет. Я всего лишь сон, говорит она, это кошмар, который снится кому-то другому. Так я сама спасалась в доме фалафельщика: представляла, что меня нет. Это помогает, но только временно. Потому что скверная скунс-вода все равно плещется в твоем теле, и выплеснуть ее вон можно только вместе с душой. Мире еще предстоит это узнать. Бедная девочка…

Я не видела ее лица, но уверена, что даже с крепко сомкнутыми веками мы обе не сомкнули глаз. Думаю, что это относилось и ко всем прочим камрадам. Зомби в сарае дрыхли так крепко, что к утру совершенно не выспались. На рассвете за стеной послышались крики, за ними – суета, беготня, шум моторов. Подъезжали и отъезжали автомобили и мотоциклы. Потом, уже после восьми, кто-то позвал от дверей: «Мени, Мени!», и Мени – о чудо! – немедленно проснулся и вышел на зов. И тут же, как по команде, зашевелились остальные. Они переговаривались с фальшивым оживлением и вообще старались вести себя как ни в чем не бывало – разве что избегали смотреть в наш угол, где скорчилась в позе зародыша та, которая всю ночь уговаривала себя, что ее нет – ни наяву, ни во сне. Главнокомандующий вернулся лишь полчаса спустя с корзиной одежды, которая успела высохнуть и снова отсыреть от утренней влажности.

– Разбирайте каждый свои тряпки, – сказал он. – Парни переодеваются снаружи, девушки внутри. И вот еще что: планы поменялись. Мы сейчас едем домой. Ночью на деревню совершено нападение. Пострадал знакомый нам всем камрад Алладин, председатель местной ячейки ФАТХа: сильно избит, с элементами сексуального надругательства над телом. Камрад Алладин жив, но в тяжелом состоянии и сейчас находится по дороге в больницу в Рамалле. В преступлении подозревают еврейских поселенцев – наверняка это их ответ на нашу вчерашнюю мирную демонстрацию. Из Рамаллы едет полиция. Как вы понимаете, жителям деревни сейчас не до нас. В общем, одеваемся и садимся в автобус.

Зомби с признаками мужского пола похватали свои шорты-футболки и вышли. Зомби с признаками женского поспешно оделись и тоже испарились. В углу сарая остались лишь мы втроем: я и американки. Прошло минут пять, прежде чем Рэйчел решилась тронуть Миру за плечо. Та дернулась, как от ожога, но глаз не открыла.

– Мира, надо идти, – убежденно кивая, проговорила охотница на бульдозеры. – Вот твоя одежда. Вставай. Ты должна. Что с тобой такое?

– Что с ней такое? – переспросила я. – Тебе непонятно? После того, что случилось…

Рэйчел оборвала меня резким жестом. Она даже перестала кивать.

– Ничего не случилось! Вы слышите? – она повторила, делая упор на каждый слог: – Ни-че-го не слу-чи-лось! Мира! Вставай! Really? Ты помнишь, зачем мы сюда приехали? Это борьба! Борьба не обходится без жертв. В кого-то стреляют, кого-то давят бульдозерами, кого-то… – Рэйчел проглотила неприятное слово. – Кто-то жертвует чем-то другим. Вставай! Ну!

Мира отпустила коленки и села на своем матрасе. В ее глазах клубилась молочная пустота, движения были неточны и слабы, но она вроде бы действительно вознамерилась следовать указаниям подруги.

– Умница, молодец, – одобрила Рэйчел. – Теперь одевайся. Вот так. Сейчас мы выйдем, сядем в автобус и вернемся в город. Потому что не случилось ничего особенного, кроме возмутительного сексуал харрасмент. Но с этим мы непременно обратимся в полицию. Такие вещи нельзя спускать.

– Ну наконец-то! – выдохнула я. – А то мне в какой-то момент показалось, что ты решила сделать вид, будто ничего не произошло…

Выщипанные брови Рэйчел угрожающе поднялись и нависли надо мной, как стальной нож бульдозера.

– Я? Решила сделать вид? Really? Ты совсем не знаешь меня, Басшиба. Сексуал харрасмент нельзя прощать никому! Мы обязательно подадим жалобу на этого альтернативного интеллектуала. Только напомни, как его зовут… – Кэрпоцкин?

Она произнесла фамилию раздельно, на китайский манер: Кэр-Поц-Кин. Но онемела я, конечно, не от этого. Прошедшей ночью Мира подверглась жесточайшему изнасилованию. Если бы я не вмешалась, ее истязали бы всем шабабом еще несколько часов, что вполне могло закончиться увечьем, а то и смертью. Обо всем этом Рэйчел предпочитала забыть, но в то же время твердо намеревалась пожаловаться на дебила Карподкина, все преступление которого состояло в нескольких нескромных взглядах на Мирину грудь! Уму непостижимо! Самое же странное заключалось в том, что Мира не возражала, а молчаливо признавала правоту подруги. Really?!

Уже сидя в автобусе, я сообразила, в чем дело. Все эти типы, начиная от Лотты Вотерс, Кэндис Дорсет и Крейзи-канты Сатанаилло и кончая Карподкиным, Мени и безумными Рэйчел обеих поколений, жили в каком-то особом, вымышленном, нереальном мире – возможно, именно поэтому они так часто повторяли это свое «Keally». Они, не сговариваясь, вели себя так, будто настоящей реальности не существует. Будто стоит лишь пожелать, чтобы звери стали свободными, вулканы – мирными, люди – счастливыми, туалеты – освобожденными, а Карподкины – вежливыми, и это тут же произойдет само собой. А если не произойдет, то следует приблизить желанное будущее посредством еще одного конгресса, еще одной жалобы в полицию, еще одной клеветы, еще одного поджога, еще одного убийства…

И когда что-нибудь пойдет не так – скажем, туалеты откажутся освобождаться от писсуаров или подонок-союзник потащит насиловать твою подругу, сестру или дочь, – то всегда можно сказать «этого не было», ведь настоящей реальности не существует, а в вымышленной нет и не может быть ни писсуаров, ни насильников, ни вулканов, ни твоих собственных угрызений совести за совершенное тобою преступление или предательство.

Однако, что касается Миры, то, возможно, как раз такой подход поможет ей легче пережить случившееся. Больше всего ей хочется сейчас забыть о реальности, хочется не быть, хочется превратиться в нечто такое, чего нет. А зомби – это именно те, кого нет. Они есть, но их нет – самое то, что нужно бедной изнасилованной девочке, чтобы оклематься. Значит, и мне не следует спорить с Рэйчел – в данном случае она права. Я покосилась вправо – на двух подруг, которые сидели через проход, отвернувшись к окну.

Вряд ли их широко открытые, подернутые молочной дымкой глаза фиксировали при этом хоть что-либо, принадлежащее чужой неприветливой реальности: серо-зеленые холмы, красные крыши поселений, минареты деревень, знакомый блокпост, через который мы пронеслись, не останавливаясь, въезд на скоростную автостраду, пригороды Большого Тель-Авива. Что ж, так тому и быть. Как сказала Рэйчел, не случилось ничего особенного. Отдохнут денек-другой в гостиничном номере, просмотрят отснятый материал, перешлют домой, получат ответные похвалы и к концу недели будут как новенькие. Really.

Американки сошли первыми; Мени отпустил автобус у дверей бара «Red&Black» и попросил меня зайти, выпить по кружке. Мы уселись на почетном месте в углу зала – гигантский шаг вперед, если учесть, что прежде я довольствовалась одиноким табуретом у стойки. Мени выглядел смущенным. Он отсчитал десять банкнот по двести шекелей, помялся и добавил еще пять.

– Будем считать это чем-то между сутками и двумя, хотя ты и работала всего двадцать четыре часа плюс три с небольшим.

Я отрицательно покачала головой:

– Не крути мне мозги, Мени. Ты сейчас добавишь еще штуку. Часть суток – как целые сутки. И не вздумай возражать, в Джей-Эф-Кей таких вещей не прощают.

Криво улыбнувшись, он добавил еще тысячу.

– Хорошо иметь дело с разумным человеком, – заметила я, пряча деньги в карман. – Это все, что ты хотел?

Мени вздохнул.

– Я хочу, чтоб ты знала: у нас жесткая система приоритетов, – сказал он. – Иногда приходится выбирать. Приходится закрывать глаза. Делать вид, что спишь.

Я наклонилась над столом, чтобы быть поближе к его подлой очкастой морде.

– Ты мерзкая сволочь, Мени, сволочь и трус. И все твои дружки тоже мерзкие сволочи. Если бы не я, ее бы затрахали до смерти. Этот гад уже звонил, приглашал дружков. Закрывать глаза? На это вы закрываете глаза, будьте вы прокляты?

Он отвел взгляд.

– Ты многого не знаешь, Батшева. Алладин то еще животное, но без его разрешения мы не смогли бы провести там ни одной демонстрации. В этих деревнях все зависит от местных сильных людей. Алладин был таким человеком. Как я уже говорил, приходится выбирать. Либо борьба с оккупацией, либо защита девушек.

– Девушек? – переспросила я. – Теперь во множественном числе? Значит, Мира не первая? Были и другие?

Генерал анархистов сокрушенно вздохнул. Его звали Мени – в точности, как и моего бывшего. Два Мени – две хренотени, и еще неизвестно, которая из них хреновей. Хотя, нет: в Мени-бандите время от времени проклевывалось что-то человеческое. Я знаю, я с ним жила, ложилась с ним в постель, растила его ребенка. Он был человеком – плохим, жестоким, диким, но человеком. Мени-бандит умел жалеть, умел прощать, умел заступаться за слабых – даже когда это не совпадало с беспощадным криминальным интересом. А вот Мени-анархист казался начисто лишенным нормальных чувств и реакций, свойственных людям. Передо мной сидел зомби, натуральный зомби с молочными бельмами вместо глаз. К моему горлу подкатила тошнота, так что я поперхнулась, проглатывая комок.

– Батшева, погоди судить, – сказал зомби. – Со временем ты поймешь: революция требует жертв от каждого из нас. Думаешь, мне не жалко эту Мари?

– Миру. Ее зовут Мира.

– Мира, Мари… – с досадой отмахнулся он. – Какая разница? Мне жалко всех. Именно поэтому я не могу отвлекаться на мелкие частности. Вот смотри. Представь, что тебе нужно выбрать одну из двух дорог. Одна – короткая и простая. Ее конец так близок, что виден с перекрестка, на котором ты стоишь. Там тебе предстоит взять дубину и замочить скота, который насилует девушку. Другая дорога трудная и длинная – настолько, что ее продолжение теряется в тумане. Ты даже не уверена, что сможешь добраться до конца, что не погибнешь в пути. Но тебе точно известно, что в конце ее – счастье для всех. Для Миры, для Мари, для тебя, для меня, для бармена Эрнесто, для этих вот ребят, для твоих бывших друзей из Джесси Каган – короче, для всех, кто уцелеет. Что ты выберешь?

– Что выберу? – я старательно скопировала самую циничную из ухмылок покойного Мени Царфати. – Выберу ту, где больше заплатят. У меня сейчас туго с бабками.

Зомби рассмеялся. Как видно, ответ пришелся ему по душе.

– Что ж, пока достаточно и этого.

– Хозяин-барин, – сказала я, пожимая плечами. – Деньги твои, ты и платишь. Хотя, честно говоря, не очень понятно, чего вы от меня хотите. Зачем тратить две тысячи на Батшеву, если можно нанять шабабников за двадцать шекелей штука?

– Верно рассуждаешь, – прищурился Мени. – Ясно, что ты птица крупная, не для массовки. Вот что, Батшева: давай пока на этом прервемся. Я позвоню на днях – может, завтра, может послезавтра. Познакомлю кое с кем. Там и масштаб другой, и деньги побольше. Годится?

Я поднялась со стула.

– Хозяин-барин. Звони. Может, я и отвечу. А пока – бывай, Мени. И передай Карподкину: пусть готовится к визиту полиции.

– Полиции? – вытаращился анархист. – За какие-такие грехи?

– Сексуал харрасмент, – бросила я через плечо. – Really.

11

Зомби позвонил через день – сказать, что заходил и не застал меня дома. Я не стала вдаваться в объяснения, но правда заключалась в том, что я вернулась в Офер, к Мики и малышу. Поездка на демонстрацию сильно поколебала крепость моих прежних планов и намерений. Меня подташнивало от мысли, что придется вернуться в бар «Red&Black» и снова увидеть отвратные рожи анархистов. Я словно заглянула в черную адскую нору с копошащейся там липкой мерзостью – заглянула и отшатнулась. Помимо всего прочего, побаливала правая половина головы: давали о себе знать последствия оплеухи, полученной от Алладина. Неудивительно, что Мики, едва взглянув на мой плачевный вид, твердо заявил, что больше не отпустит меня одну. Я не стала спорить: мне и самой не больно-то и хотелось. Мой телефонный разговор с очкастым анархистом Мени соответствовал этим настроениям.

– Где ты сейчас? – спросил он.

– Не твое дело.

Мени помолчал. К тому времени я уже знала, что грубость и очевидная незаинтересованность в продолжении контактов нравятся им больше всего. Видимо, потенциальные шпионы, которые хотели пробраться в «Союз свободы» с целью навредить анархистам, вели себя совершенно иначе. Весь фокус, однако, был в том, что я уже действительно не рвалась туда.

– Не хочешь встретиться?

– С кем? И почём?

Мени хохотнул:

– С очень большим человеком, не чета мне. И пока бесплатно. Но если вы понравитесь друг другу, выше будет только небо. Серьезно. Приходи завтра в бар, часикам к десяти. Придешь?

– Посмотрим, – буркнула я. – Надо выяснить у секретарши насчет моего расписания. Может, втисну твоего большого человека между завтраком с президентом Америки и ланчем у английской королевы. А может, и не получится. Посмотрим.

Зомби рассмеялся и уже начал что-то отвечать, но я отсоединилась. Меня и в самом деле мучили нешуточные сомнения. Идти? Не идти? По всем признакам, таинственной персоной, с которой мне предстояло встретиться в баре, был не кто иной, как Ави Нисангеймер по прозвищу Нисо – тот самый Ави, за чьим секретом мы с Мики охотились с самого начала истории с дурацкой лотереей «Супермаркет». Тот самый супер-дупер охраняемый вождь «Союза свободы», до которого я добиралась с такими сложностями, включая неуютную съемную квартиру, постылое сидение в баре, поездку на демонстрацию и драку с насильником-отморозком. Неужели мы соскочим сейчас, находясь в одном шаге от цели?

– Поговорим кое с кем и решим, – постановил Мики. – Я позвоню одному парню.

Вечером к нам в поселок приехал Зив – высокий ясноглазый командир группы «Заслон», которая, по словам моего партнера, пыталась сопротивляться анархистам и другим левым группам, действующим в Шомроне и Иудее. Я уложила малыша и присоединилась к мужчинам, уже прикончившим бутылку вина под аккомпанемент воспоминаний о совместных подвигах на резервистской службе. Ночь принесла свежесть. Мы сидели на балконе, подставляя щеки прохладному ветру из пустыни. Наконец мне надоело слушать анекдоты из альбома боевого братства.

– Так что, Зив? – вмешалась я, когда они сделали небольшую паузу на очередной глоток. – Что он за человек, этот Нисо? И как твой «Заслон» мешает его анархистам? Спрашиваю, потому что несколько дней назад своими глазами видела их демонстрацию. Честно тебе скажу: демонстрацию видела, а вот заслона – нет. Может, вы где-то за камнем сидели?

Зив смущенно развел руками:

– Мы делаем все, что можем, но, признаться, успехи не слишком велики.

– Что так?

Он покачал головой:

– Даже не знаю, с чего начать. Во-первых, за них и власти, и пресса. Армейские командиры боятся их трогать, солдаты боятся стрелять – даже в воздух. Если ты там была, то видела операторов с хорошими фотоаппаратами и видеокамерами. Те военные, которые попадают в их объектив, часто платят карьерой, а то и садятся в тюрьму. Не дай Бог оттолкнуть восьмилетнего бесенка, когда тот плюет тебе в лицо или дает пинка под зад. Отредактируют запись, приклеят материнский плач – и вот ты уже детоубийца. Полицию вызывать бесполезно – не приезжают. Зато нас задерживают сразу – как говорят, во избежание конфронтации. Вдобавок, у них уйма денег.

Я кивнула:

– Видела, они платят каждому участнику. Как в киношной массовке.

– Это и есть массовка, – подтвердил Зив. – Все роли расписаны. Что мы можем сделать в такой ситуации? Мы тоже снимаем фильм – свой фильм. Потом, если дело доходит до телевидения или до суда, приносим отснятую версию – подлинную, без редакции. Иногда помогает. Где-то снимаем, как ты говоришь, из-за камней, что не так эффективно. Где-то пробираемся внутрь, в банду: посылаем туда своих людей, чтобы вступили в «Союз» и работали под прикрытием. Но в последнее время гады осторожничают, стало трудно внедряться. Случается и такое, что наших раскрывают. Тогда кончается плохо. Если вовремя не вытаскиваем, ребят избивают до полусмерти. Бывает и хуже.

Мы с партнером переглянулись.

– Хуже – это как? – уточнил Мики.

Зив вздохнул:

– Хуже – это когда пропадают бесследно. Было уже два случая. На войне как на войне, братан. Ты ведь знаешь.

– Погоди-погоди, – с оттенком недоверия проговорил Мики. – Как-то в голове не укладывается. Ну, избить – я еще понимаю. Но чтобы идти на мокрое дело только из-за того, что кто-то снимает еще один фильм про демонстрацию… Стоит ли того?

– Демонстрации тут ни при чем, – усмехнулся Зив. – Демонстрации – мелочь, зернышки для прессы и для политиков, чтобы было что поклевать. Есть другая тема – мясо с кровью. Главная тема, которая называется «земля». Захват земли. Отъем земли. Суд за землю. Смерть за землю. Этим и занимается Нисо. Ты, Бетти, видела, как анархисты раздают шабабу, старикам и пожилым теткам по двадцатнику на рыло? Так это дешевка, ерунда. По-настоящему большие деньги идут на взятки, на подкуп, на дорогих адвокатов, на судей. Там уже сотни тысяч, там миллионы. За такое и убить можно.

– И те двое пропавших… – начал Мики.

– …работали с Нисо, – закончил за него Зив. – Да, именно так. Опасное дело, брат. Не мне тебя учить, но, если вы что-то затеваете, лучше подумайте дважды.

Мы с Мики снова переглянулись. «Даже думать забудь! – ясно читалось в его взгляде. – Только через мой труп. Если понадобится, привяжу тебя к фонарному столбу…» Я ответила выражением полной женской покорности на лице и повернулась к гостю, чтобы повторить уже заданный мною вопрос.

– Так что он за человек, этот Нисо?

Зив покачал головой.

– Если одним словом – сволочь. Но умная сволочь. В армии служил в военной разведке, оттуда знает арабский. Не доверяет никому. Все деньги идут только через его руки. Не знаю, откуда у него столько. Европа платит «Союзу» семь-восемь миллионов евро в год, но тратят они раза в два больше. Может, Сорос добавляет? Может, шейхи или американцы?..

– Подожди с деньгами, – остановила его я. – Чего он боится? Что любит?

– Любит женщин, – подумав, отвечал Зив. – Говорят, ни одной юбки не пропускает. Даже к молодым арабкам в деревнях пристает, что и вовсе немыслимо. Там ведь по одному подозрению убивают: честь семьи. Два года назад одна из анархисток обвинила его в изнасиловании. Но как-то отмазался, подлец. Я ж говорю: пресса его любит, полиция не трогает. Опять же, адвокаты… Сначала она заявление забрала, а потом и вовсе пропала. Может, уехала, а может, и хуже того. Чего боится? А ничего не боится. Разъезжает обычно с двумя-тремя телохранителями. Маршруты все время меняются, заранее не угадаешь – от Дженина до Хеврона с заездами в Рамаллу. Рулить предпочитает сам. Где живет, трудно сказать: у «Союза свободы» есть как минимум одиннадцать квартир в разных местах. Крупный зверь.

– Ладно, с этим ясно, – сказал Мики, волевым решением обрывая беседу. – Слушай, Зив, помнишь, перед последним заходом в Саджаийю с нами тусовался старшина артиллеристов? Как его звали?

– Эм-м… По-моему, Амнон Лави.

– Нет-нет. Амнон Лави был из Гивати. А тот…

Я перестала слушать и сосредоточилась на бокале вальполичелла и на своих мыслях. «Любит женщин, – вертелось у меня в голове. – Любит настолько, что польстился даже на плоскую анархистскую доску в очках и кудряшках. Чем не зацепка? У тех двух ребят из «Заслона», которые пропали, и в помине не было такого преимущества. Сволочь, убийца и насильник… Разве мир не станет лучше, если убрать из него такого мерзавца?»

– Бетти! Слышишь, Бетти!

Я так глубоко задумалась, что не с первого раза расслышала Микин голос. Мужчины полагали, что настала пора выпить чаю с печеньем. Не забыв сделать книксен, я отправилась на кухню за чашками и прочими необходимыми причиндалами. Назначение женщины – беспрекословно исполнять волю своего мужа и повелителя. Стоит ли удивляться, что в десять с четвертью следующего дня я, презрев все запреты и несколько преувеличенно покачивая бедрами, входила в зал бара «Red&Black»? Потому что еще не родился на свет человек, который будет командовать девушкой по имени Бетти Шварц, она же Батшева Зоар-Царфати из квартала Джей-Эф-Кей. Ну, разве что один – но ему только недавно исполнилось шесть, зовут его Арик, и рожден он лично мною в муках и радости…

Тем утром я отвела малыша в школу, дождалась, пока Мики уедет в качалку, и сбежала, оставив письмо, в котором обещала вернуться к вечеру. Не могу сказать, что меня вовсе не посещали сомнения; где-то возле Кирьят-Малахи я и вовсе едва не повернула назад. Чтобы было легче, я заставила себя сердиться на Мики. Легко ему говорить: «Брось, оставим это дело»! Это ведь не он безвылазно просидел больше недели в однокомнатной конуре с тараканами. Не он торчал вечерами в скучном анархистском баре, тщетно выжидая хоть какого-нибудь контакта. Не он схлопотал оплеуху, от которой до сих пор побаливает голова. Не он пробил человеку башку, а потом расквасил промежность – те страшные хлюпающие звуки все еще звучали в моих ушах. Ярость прошла, а звуки остались – возможно, надолго. В общем, я уплатила немалую цену за вожделенное приглашение к большому боссу и просто не могла отправить все это коту под хвост.

Войдя, я не стала осматриваться по сторонам, как бедная родственница, а сразу двинулась к своему обычному табурету. Очкастый Мени перехватил меня на полпути.

– Молодец, что пришла! Пойдем… Сюда, сюда…

За стойкой был вход в служебное помещение. В дополнение к табличке, категорически отвергающей посторонних, у двери возвышались два здоровенных телохранителя, подобные столпам филистимского храма, застывшим в ожидании Шимшона. Миновав батарею ящиков и бочонков, мы вошли в небольшую каморку, где едва помещались стол и два стула. На стене светились экраны мониторов внутренней видеосети: зал в нескольких ракурсах, неутомимый Эрнесто – повелитель пивных кранов, улица перед баром, тупичок с мусорными баками позади. Кондиционер в каморке пахал на всю катушку.

Ави Нисангеймер, он же Нисо, он же председатель революционного совета партии «Союз свободы», восседал, как и положено, на главном из двух мест. Он не понравился мне сразу, с полувзгляда. Узенький лобик под черной свиной щетинкой коротко остриженной головы. Крошечные глазки – хитрые, масляные, неприятные. Двойной подбородок. Жирное расплывшееся тело с покатыми плечами. Тщательно оформленная модная небритость. Свистящее астматическое дыхание. Разводы пота под мышками. Казалось, Создатель намеренно собрал в этом типе все отвратное, что только может быть в мужчине.

Не дожидаясь приглашения, я бухнулась на свободный стул и уставилась в потолок.

– Спасибо, Мени, – сказал Нисо. – Можешь идти. И закрой за собой дверь.

– Э, нет! – вмешалась я. – Дверь останется открытой. Знаю я вас, мужиков. И ваши охотничьи рассказы знаю. Поди потом докажи, что ничего не было.

Нисангеймер рассмеялся. Смех был как раз приятным, и голос тоже. Тут Господь явно недосмотрел.

– Это ты зря, Батшева. Всякий знает: с тобой опасно связываться. Одного беднягу чуть не порезала, другому башку пробила, на всю жизнь идиотом оставила. Не то чтобы он до этого отличался умом…

– А, так он выжил? – я с сожалением цокнула языком. – Недоработка.

Мы помолчали. Сукин сын оценивающе ощупывал взглядом мою грудь.

– Могу я спросить о чем-то? – сказал он наконец.

– Попробуй.

– Где ты пряталась эти два дня? Мени тебя искал, не нашел.

«Знает, – поняла я. – Потому и спрашивает, что знает. Что-то типа проверки».

– Вам-то какое дело? Я тебе чем-то обязана? Кто ты такой вообще? Большой-пребольшой начальник?

Нисо пожал плечами.

– У нас нет начальников, Батшева. Анархисты все равны. Просто есть такие, чьих советов слушаются. Ты, само собой, ничем мне не обязана. Но мой тебе совет: лучше ответь на вопрос. Будем считать это рабочим интервью перед приемом на работу. Тебе ведь нужна работа, верно?

Я не стала отвечать сразу. Поднялась со стула, прошлась туда-сюда, повернулась к стене с мониторами, нагнулась к одному из них. Джинсы в обтяжку, сапожки на каблуках… Астматическое дыхание у меня за спиной стало заметно чаще. Мой зад явно произвел на босса неизгладимое впечатление. Когда я снова уселась, Нисо облизал губы. То ли еще будет, сволочь…

– Ладно, – сказала я. – Ты прав: мне нужна работа. А ездила я в Негев к одному богатому папику. Папик помогает мне с ребенком, а я плачу ему как умею, то есть передком. Что тут непонятного?

Маленькие глазки блеснули. Похоже, Нисангеймеру понравилась моя откровенность, особенно упоминание передка. Я уже не сомневалась, что анархисты каким-то образом узнали про дом в Офере и про Мики. Может, следили, а может, в Джей-Эф-Кей уже ходят обо мне новые слухи. Что ж, со стороны мои отношения с партнером должны выглядеть именно так: богатый папик и девушка-изгнанница с ребенком. Непробиваемая легенда.

– Все понятно, – он снова облизал губы. – Тогда давай знакомиться. Меня зовут Ави Нисангеймер, для друзей просто Нисо. И я предлагаю тебе работу. Не разовую, от случая к случаю, а постоянную. Даже больше, чем постоянную: семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. Оплата соответствующая.

– Соответствующая чему?

– Шестьдесят штук в месяц тебя устроят?

Я присвистнула:

– Шестьдесят штук? Ты шутишь? За охрану американок?

– При чем тут американки… – отмахнулся Нисо. – Будешь работать со мной. Ездить по оккупированным территориям, общаться с нужными людьми, воевать с кем потребуется. Дубинкой и ножиком ты работать умеешь, со стрельбой, как я догадываюсь, проблем тоже не будет…

– Не будет, – скромно потупившись, подтвердила я. – Одно непонятно: зачем я тебе понадобилась? Те два лба у двери… – их что, не хватает для охраны?

Он улыбнулся:

– Два лба – это Ами и Тами, как в сказке. Я их меняю время от времени, но имена всегда остаются такими. Очень удобно: тот, кто повыше, Ами, кто пониже – Тами. А ты мне нужна не для охраны, хотя и это не лишнее. У камрада Каддафи был целый отряд красавиц-телохранительниц… – глаза Нисангеймера стали и вовсе масляными, он вздохнул. – Но дело не в этом. «Союзу свободы» нужна народная поддержка…

– А у тебя тут одни ашкеназы и никакого народа, – закончила за него я. – Понятно. Ты берешь меня работать народом.

Нисо удовлетворенно кивнул.

– Ты очень понятливая девушка. К тому же понимаешь по-арабски, что ценно в нашей работе. Нам не хватает как раз таких. Сейчас в мире принято продвигать женщин – желательно, лесбиянок и почернее, а ты…

Он сделал неопределенный жест.

– А я смуглая, то есть почти черная, – снова закончила я, – а за дополнительную плату готова выучиться на лесбу.

– Вот-вот, – никак не реагируя на мой сарказм, продолжил Нисангеймер. – Начнем с тебя, потом добавим еще кого-нибудь. Твои знакомства в квартале Джесси Каган никуда не делись. Сейчас там на тебя злятся – ничего, со временем отойдут. Главное, что ты там своя, умеешь говорить на их языке. Тебе верят, ты сможешь привести их к нам. У меня большие планы на тебя, Батшева. «Союзу» пора становиться настоящей партией, выходить к людям, готовиться к выборам. Хочешь стать депутаткой Кнессета? Со мной это достижимо. Не смейся, я говорю серьезно.

Он и в самом деле не шутил, этот жирный хомяк. Я скептически хмыкнула.

– Ладно, допустим, я поверила. Но это пока красивые фантазии о будущем счастье. Что я должна делать сейчас – сегодня, завтра? Или ты повезешь меня прямиком в Кнессет?

– Не сейчас, Батшева, не сейчас, – покачал головой Нисо. – Сначала поездишь со мной, ознакомишься с нашей спецификой, а потом… Потом посмотрим. Поехали?

Пыхтя, он стал вылезать из-за стола.

– Прямо сейчас? – засомневалась я.

– А чего тянуть? – ухмыльнулся Нисангеймер. – У меня на этот полдень назначено несколько встреч. Или ты очень занята? Решай, Батшева. Либо ты прямо сейчас выходишь отсюда со мной, либо мы оба забываем об этой встрече. Если да, то твоя зарплата идет с сегодняшнего утра. Вот, кстати, аванс…

Он порылся в портфеле и выложил на стол три пачки стошекелевых банкнот. Я подхватила их жестом покойного Мени Царфати и, поочередно перегнув, пролистнула, дабы убедиться, что мне не подсовывают «куклу». Нисо с иронической улыбкой наблюдал за этим «народным» ритуалом. Тридцать тысяч, как с куста. Поистине, эти зомби буквально купались в деньгах.

– Окей, убедил, – проговорила я, запихивая пачки в карманы джинсов. – Поехали. За такие бабки хоть в Кнессет, хоть в преисподнюю.

Мы вышли через заднюю дверь. В переулке приветливо скалился решеткой радиатора перламутровый «Гранд-Чероки». На заднем сиденье высились то ли давешние Ами и Тами, то ли их пробирочные клоны. Нисангеймер сел за руль, и джип стартовал в полнейшую неизвестность – по крайней мере, для меня. Если честно, я впервые пожалела, что отказалась на предложение Мики установить следящую программу в своем телефоне. Масляные глазки главного зомби не предвещали ничего хорошего.

Полчаса спустя мы миновали блокпост, а затем свернули с шоссе на разбитую грунтовку. На месте рессор «Гранд-Чероки», я попросила бы как минимум удвоения зарплаты. Десять минут спустя Нисо съехал с дороги и достал телефон.

– Встречаемся как договорились? – Нисангеймер говорил на иврите, включив бархатные регистры своего голоса. – Чудненько, Муса. Не забудь документы.

Он скорчил гримасу, слушая многословный ответ собеседника и многозначительно косясь в мою сторону. Какие бы цели ни преследовал зомби в этом разговоре, он явно рассчитывал еще и произвести впечатление на меня – в качестве попутной цели. Как на охоте со скидкой: два зайца по цене одного.

– Нет, Муса, так не пойдет. Я же говорил: мы хотим видеть бумаги с печатями. Подписи. Копии паспортов и удостоверений.

Невидимый Муса снова загудел как шмель.

– Ладно, – недовольно проговорил Нисангеймер. – Приезжай.

Он отложил мобилу и повернулся ко мне.

– Ну вот, Батшева, твой первый боевой опыт. Этот Муса – хренов арабон из Аль-Кудса. Оккупанты зовут этот город Иерусалимом, но ты привыкай к правильному имени. Муса – враг. Он торгует земельными участками, и главное для него – выгода. А какие сделки выгодней всего? Ну, подумай…

– Нелегальные, – после паузы отвечала я.

– Умница! – восхитился зомби. – Именно так. Оккупанты готовы платить вдвое-втрое дороже за землю, принадлежащую коренным палестинцам. На этом зарабатывают и хозяева, и посредники – все, кроме борцов за свободу. Борцы за свободу теряют еще один клочок территории. Клочок за клочком, клочок за клочком – ползучая оккупация. Соображаешь?

Я кивнула.

– Опять умница! – еще раз похвалил меня Нисо. – По этой причине власти Рамаллы запрещают палестинцам продавать оккупантам землю. И не просто запрещают, а под страхом смертной казни. Но страх страхом, а жадность перевешивает. Возьми, к примеру, какого-нибудь тупого деревенского арабона. У него три четверти семьи уже свалили кто куда. Кто в Штаты, кто в Бразилию, кто в Аргентину. Тех денег, которые предлагают оккупанты за его несчастный гектар оливок, ему хватит на огромное ранчо в Техасе, или на дом в Нью-Джерси, или на десятки квадратных километров в Патагонии. Оккупанты говорят дураку-арабону: «Никто ничего не узнает, милый Мухаммад. Когда мы подадим в земельную контору бумаги на новое владение, ты будешь уже далеко с миллионами долларов на счету. Только продай – подпись тут, подпись там, и дело в шляпе…» Тут-то я и выхожу на сцену.

– С гитарой и микрофоном?

Зомби рассмеялся.

– Насчет микрофона ты не ошиблась, но вместо гитары – скрытая камера. Дело в том, что арабон сидит в своей деревне, а оккупанты – в своем поселении. Первый жаден до денег, вторые – до земли. Они и рады бы найти друг друга, только вот как? Эти миры не пересекаются. Они если и видят друг друга, то через оптический прицел. Что это значит?

– Нужен посредник, – догадалась я.

– Именно! – воскликнул он. – И не один, а два. Кто-то с арабской стороны, кто-то с оккупантской. Дело тонкое, сама понимаешь. Надо знать юридические тонкости, нужно уметь вникнуть в документы, часть которых – сто пятидесятилетней давности, еще с турецких времен. Нужны спецы, причем спецы подпольные, работающие под прикрытием, тайно, без рекламы, без вывески на дверях офиса. Муса, с которым я только что говорил, – такой человек. Занял свободную нишу, сукин сын… Новенький в нашем деле, осторожничает. Имя, скорее всего, вымышленное. Говорит, что из Восточного Аль-Кудса, но не исключено, что тоже врет. Наша задача сейчас – прощупать его хорошенько, понять, оценить, записать.

Нисангеймер открыл ящичек сбоку от сиденья.

– На, возьми… – он протянул мне шапку-бейсболку. – В шапке видеокамера и микрофон. Смотри: включаешь здесь длинным нажатием, выключаешь так же. Главное – смотри на объект, не верти головой. Справишься?

Я повертела в руках чудо-шапку, примерила, опробовала кнопку, кивнула – мол, справлюсь, без проблем. Нисо нажал на газ, джип вырулил на грунтовку и заковылял дальше на встречу с «новеньким» Мусой. Ами и Тами все так же безмолвно торчали на заднем сиденье. Их жирный босс чертыхался, объезжая выбоины, и обильно потел: как видно, с его потовыми железами не справлялся даже мощный автомобильный кондиционер. В салоне «Гранд-Чероки» воняло, как в парижском метро: тошнотворной смесью пота и одеколона.

– Хорошо, что ты женщина, – вдруг сказал Нисо. – Когда на встречу с человеком приходят два мужика, это выглядит угрожающе. Лучше всего общаться один на один, но тогда трудно записывать, потому что приходится одновременно и разговаривать, и фиксировать камеру на объекте. А это неестественно: люди, когда беседуют, редко смотрят друг на друга в упор… Я имею в виду – постоянно. Обычно всегда вертишь головой, поглядываешь по сторонам… то потупишься, то призовешь в свидетели всемилостивейшего Аллаха. И так далее. Хорошей съемки не получается, а нам нужна хорошая.

Я хмыкнула:

– А когда глазеет женщина, это, стало быть, нормально?

Нисангеймер ухмыльнулся.

– Хочешь – верь, не хочешь – не верь, но проверено практикой. Психология, Батшева, я на этом собаку съел… Арабоны женщину за человека не держат. Когда выходит еще один мужчина, это угроза, это воин, это еще две руки с оружием. А когда выходит женщина, это секретарша, любовница, жена, дочь. Ты уж извини – отсталое средневековое сознание. Мне нужна рядом женщина, но женщина-воин. Не истеричка, не мямля. Я ведь до тебя пробовал нескольких. Не получалось. Ну, ты их видела в баре: чуть что – нюни распускают, а вида крови и вовсе не выносят… – он скорчил плаксивую рожу и стал канючить: «За что ты его так… он же человек… он же представитель угнетенного народа…» Тьфу, дуры! Ты, кстати, как к арабам относишься?

– Плохо, – немного помолчав, ответила я. – Я знаю в основном яффских. Для Батшевы Царфати это враги. Замочили моего благоверного, а потом на меня же и свалили. Ты уж прости за откровенность. Знаю, что ты за них…

– Ничего подобного! – горячо возразил Нисангеймер и заерзал на сиденье, обдав меня облаком вони. – По мне так пусть хоть завтра исчезнут к чертовой матери. Я не за арабов, Батшева! Я против оккупации! Я за свободу! Понимаешь? Анархисты – армия мировой революции, против тюрем, границ, стен и заборов. К несчастью, не все это понимают правильно. Знала бы ты, как мне надоели очкастые истерички из «Союза»… Арабы то, арабы сё… Гроша ломаного не стоят – ни в деле, ни в постели. Тьфу!

Он снова брызнул слюной, покосился на мою грудь и облизнул мокрые губы-подушки. Как видно, на меня вождь анархистов и в самом деле строил далеко идущие планы – как в деле, так и в постели.

– Этот посредник… – проговорила я, вертя в руках бейсболку. – Ты сказал, что он новенький. Значит, был кто-то до него?

Нисангеймер приосанился.

– Был да сплыл… Тут уже папа Нисо позаботился, чтобы сукин сын получил по заслугам.

Предыдущего посредника звали Абу-Халиль – «папа Нисо» произносил его имя с тем же удовольствием, с каким, наверно, людоед продевает веревку сквозь отрезанные уши только что съеденного врага, чтобы завялить на солнце и потом употребить с пивом. От своего приятеля в министерстве обороны Нисангеймер узнал, что одна из богатых арабских семей, проживающая на территории автономии в районе Шхема, мало-помалу переселяется в Аргентину, распродавая при этом свои земельные владения. Их главным представителем в этой эпопее был некий Абу-Халиль, израильский араб, подрядчик и торговец недвижимостью из города Ум-эль-Фахм. Нисо познакомился с ним, представился адвокатом с большими связями в кругах поселенцев и намекнул на возможность хорошо заработать: евреи предлагали за те же участки в пять-шесть раз больше, чем арабы.

На такие огромные суммы трудно было не клюнуть. Неудивительно, что Абу-Халиль и его клиенты забыли осторожность – тем более что «папа Нисо» обещал сохранять строжайшую секретность при обращении с документами. Некоторое время спустя посредник принес Нисангеймеру бумаги на продажу сразу нескольких больших участков от четырех разных хозяев. Потом все четверо исчезли – одновременно и бесследно, пока до семей не дошли слухи, что их арестовали и держат в так называемой «яме Абд-эль-Хакима» – тюрьме службы безопасности в Рамалле.

В Шхем оттуда вернулся лишь один, но и тот харкал кровью целый месяц, пока не умер. Трое других, по словам тех, кто выдавал семьям их уже зашитые в саван тела, погибли в результате несчастного случая: накурились гашиша и упали с крыши семиэтажного здания.

– Все трое? – спросила одна из вдов.

– Все трое, – подтвердил человек из службы полковника Абд-эль-Хакима. – И я не советую вам открывать и смотреть. Когда падаешь с такой высоты, не только ломаются кости, но и вылетают зубы. А иногда даже вырываются ногти и выдавливаются глаза.

Абу-Халиль бросился к Нисангеймеру за объяснениями. Тот погоревал вместе с ним, объяснил случившееся утечкой из гражданской администрации и предложил какое-то время работать без документов.

– Понимаешь, Батшева, – пыжась от самодовольства, продолжал Нисангеймер, – арабон есть арабон, дурак от рождения. После того как Абд-эль-Хаким… – он, кстати, мой хороший приятель, потом с ним познакомишься… – после того как Абд-эль-Хаким отправил в ад тех четверых, любой понял бы, что предателям нельзя иметь дело с папой Нисо. Но этот идиот, вместо того чтобы бежать от меня без оглядки, рассказал о своем родственнике, который решил обменяться участками с оккупантами из соседнего поселения. Видишь ли, его участок был рядом с поселением, а еврейский – рядом с деревней. Абу-Халиль попросил меня помочь – без бумаг, без ничего, на честном слове. Пусть, мол, махнутся на пробу участками, на годик-другой или даже лет на пять-десять, а потом посмотрим.

Зомби прыснул, забрызгав меня слюной.

– Не буду тебе рассказывать, что Абд-эль-Хаким сделал с ними обоими – с дураком Абу-Халилем и с его родственником, любителем меняться…

– Погоди-погоди, – удивилась я. – Ты же сказал, что Абу-Халиль был израильским арабом? Как же он попал в Рамаллу?

– Как попал? – переспросил Нисангеймер. – А на что, спрашивается, мои Ами и Тами? Скрутили и отвезли, невелика проблема. Полиция дернулась туда-сюда, сделала вид, что ищет, и перестала. Кого волнует пропажа одного арабона? Жене сказали, что он, наверно, сбежал в Иорданию. Что они сделали туда запрос. Сделали и забыли, потому как ответа все равно не будет.

Он рассмеялся все тем же приятным смехом. Впрочем, меня тошнило уже и от смеха – тошнило по-настоящему, до блевоты. Мне удалось сдержаться лишь потому, что мы как раз подъехали к месту встречи. С превеликим облегчением вывалившись из джипа, я глотнула горячий, но чистый воздух и поскорее напялила шапку-шпионку, чей козырек очень удачно закрывал верхнюю половину лица. Бедняга Абу-Халиль, чересчур полагавшийся на свое израильское гражданство… И не он один – скорее всего, те два парня из «Заслона», о которых рассказывал Зив, «пропали» точно таким же образом. Страшно представить, что с ними сделали в «яме» рамалльского изувера.

Муса опаздывал. Нисо, нервно поглядывая на часы, расхаживал взад-вперед и обливался потом. Ами и Тами неподвижно восседали на заднем сиденье. Я дышала. Иными словами, каждый занимался своим делом. Минут через десять на дороге показался мальчишка на велосипеде. Поравнявшись с джипом, он молча бросил на капот записку и поехал дальше. Нисангеймер развернул бумажку, прочитал написанное и выругался.

– Чертов арабон! Садись, Батшева!

– Что, отменил? – поинтересовалась я, порадовавшись в душе за проницательного Мусу.

Зомби с досадой покачал головой:

– Нет. Играет в конспиратора, сучий потрох. Надо проехать дальше, свернуть налево и до конца.

«Дальше, налево и до конца» привело нас в широкую чашу выработанной каменоломни. Справа и слева высились двадцатиметровые ступенчатые стены, исполосованные зубьями экскаваторных ковшей. Муса поджидал посредника возле своего «лендровера», который мало чем уступал нашему богатому джипу. Он тоже приехал не один: вглядевшись в лобовое стекло, я различила внутри еще как минимум две головы.

– Включай камеру! – скомандовал Нисангеймер. – И помни: для него я Ави.

Мы вылезли наружу, в жаркое белое безмолвие. Муса оказался кряжистым солидным мужчиной лет шестидесяти, с красноватым лицом, светлыми волосами и синими глазами. На иврите он говорил намного лучше, чем мы с Нисо по-арабски.

– Ты говорил, что приедешь один, – сказал Нисо, когда они обменялись первыми приветствиями.

– Ты тоже подстраховался, – белозубо улыбнулся араб. – Девушка и еще двое в машине…

– Секретарша не в счет, – отмахнулся Нисангеймер. – Я без нее как без рук. Столько дел, еле справляюсь. Зачем ты меня сюда притащил?

Муса доверительно наклонил голову:

– Здесь как-то уютней. Я ведь тоже захватил секретарей. Двое в машине и еще один на стене, отсюда не видно. У него наверху офис.

«Умно, – подумала я. – Этот Муса, или как его зовут по-настоящему, совсем не фраер. Заранее выбрал место с хорошим обзором и посадил там стрелка, на всякий случай. Очень умно».

– Не доверяешь, значит, – укоризненно проговорил Нисо. – Не беда. Доверие зарабатывается делами. Перейдем к делу?

Они принялись прощупывать друг друга, как в покере, где каждый старается распознать карты противника и при этом не раскрыть свои. Нисангеймер хотел выведать номера выставленных на продажу участков и имена их хозяев; Муса всеми силами уклонялся от какой-либо конкретики. Зомби обильно потел, его рубашка намокла хоть выжимай, и я с ужасом думала, что мне еще предстоит сидеть рядом с ним всю обратную дорогу. Если, конечно, нас не подстрелит «секретарь» Мусы из своего верхнего «офиса». Зато на медном лице посредника не выступило ни единой капельки пота. В этой пылающей адским жаром каменоломне он чувствовал себя как дома.

– Ави, ну зачем тебе номера, если ты еще не знаешь, нужна ли эта земля твоим клиентам? – вполне резонно удивлялся араб. – У каждого вашего поселения свои цели, свои задачи. Эти хотят расшириться, эти переносят забор, эти думают насадить виноградник, этим надо поставить ульи. Сначала выясни, кому что нужно, а я скажу, доступно ли это и почем.

– Муса, хабиби, мы что, с тобой в песочнице играем, куличики лепим? – кипятился «Ави». – Мои спонсоры работают со всеми поселениями сразу – их я здесь и представляю. Речь идет не о миллионах, хабиби. Речь идет о миллиардах. Не сразу, само собой, но на протяжении лет. Мы обеспечиваем твоим клиентам, а значит и тебе, не только очень большие деньги. Мы даем им защиту, помощь в устройстве в другой стране по их выбору, надежные документы, новые имена. Полный комплект. Я тебе – полный комплект, ты мне – полный список. Дай мне список участков, и я найду покупателя на каждый из них.

Они спорили так примерно с четверть часа. Потом Муса сдался: махнул рукой с выражением «эх, была не была» и, отойдя к «лендроверу», выудил оттуда сложенный вчетверо бумажный лист. Мое сердце сжалось: «Неужели отдаст список? Что теперь будет со всеми этими людьми?»

– Вот! – сказал Муса, поднимая над головой бумагу, как величайшую ценность. – Видишь, как я тебе доверяю? Смотри! От сердца отрываю! Но в руки не даю, смотри из моих!

Он бережно развернул листок на раскаленном капоте джипа. Я не рискнула подойти ближе, но по недоуменной реакции Нисангеймера было ясно, что это совсем не то, чего ожидал зомби.

– Что это, Муса? – тихо проговорил он, выпрямляясь и уставив в араба ненавидящий взгляд. – Ты что, издеваешься? Где номера участков? Где имена?

Муса поморгал невинными синими глазами.

– Как это, Ави? Я ж тебе показываю. Это карта. Полная карта моих клиентов. Там отмечены все районы, где продаются участки. Точно то, чего ты хотел. Номеров нет, это верно, зато есть общая картина. Теперь ты видишь, что я тоже не куличики леплю…

Нисангеймер по-бычьи мотнул головой. Араб шагнул в сторону, уклоняясь от брызнувших капель пота и не забыв прихватить с капота свою драгоценную карту.

– Ты зря потратил мое время, Муса! Мое время – это деньги! – выкрикнул зомби и, не оборачиваясь, двинулся назад, к нашему джипу с сидящими там наготове Ами и Тами.

Нельзя было не оценить предусмотрительность Мусы, который так хорошо подготовился к встрече. Если бы не стрелок на стене карьера и не спутники на заднем сиденье «лендровера», неподдельная ярость моего босса вполне могла бы вылиться в действия, крайне неприятные для арабского посредника. Я поспешила вернуться в машину. Нисангеймер развернулся, подняв тучу белой пыли, и мы намного быстрее, чем следовало бы, двинулись обратной дорогой.

– Что было на бумажке? – осторожно спросила я, когда гневное пыхтение слева немного поутихло. – Вряд ли это попало на камеру: слишком далеко, а подходить не хотелось, чтоб не заподозрил.

– Правильно сделала, что не подошла! – злобно выпалил Нисо. – Там все равно было нечего снимать. Полуслепая карта с полуслепыми пятнами и никакой информации. Тьфу, подлый арабон! Он просто посмеялся над нами! Ты видела его глаза и волосы? Небось, бабка в молодости стояла на углу рядом с казармой ирландских стрелков, продавалась всем по очереди. Проститутки чертовы… вот и этот Муса недалеко ушел. Но скользкий, сволочь, ох, какой скользкий! Видела, как он вертелся? Ужом, ужом… тьфу! Ну ничего, поймаем и этого. Попомни мое слово! Поймаем, еще как поймаем…

Так он бухтел, брызгая слюной и потом, пока мы не выбрались наконец на асфальт. Там стало полегче – по крайней мере, меня уже не кидало на ухабах к отвратному потному борову. Ами и Тами по-прежнему молчали, как сказочные истуканы – один повыше, другой пониже. Часам к двум «Гранд-Чероки» въехал в Рамаллу. Нисангеймер загодя прилепил на ветровое стекло пластиковую рамку с пропуском, который поистине волшебным образом действовал на арабские блокпосты: едва вглядевшись в эту бумагу, солдаты отскакивали от джипа, как горох от стенки.

Машина остановилась возле нового двухэтажного здания.

– Выходим! – скомандовал Нисангеймер и добавил, не оборачиваясь: – Вы тоже.

Последняя команда адресовалась Ами и Тами; вчетвером мы миновали открытое офисное пространство с десятком-другим чрезвычайно занятых клерков и поднялись к кабинетам начальства. Нисо кивнул секретарше, неуловимым движением пальца оставил в приемной телохранителей и толкнул дверь. В кабинете, тыкая пальцем в клавиатуру, сидел молодой парень. Увидев нас, он выскочил из-за стола – как мне показалось, с явным облегчением.

– Нисо! Что новенького?

– А вот сейчас и узнаем, – отвечал ему Нисангеймер, выталкивая меня вперед. – Это Батшева, моя новая помощница. Знакомься, Батшева: этого молодого, но очень перспективного человека зовут Насер Хаджауи. Председатель правозащитного движения «Бээцем», личность известная в Европах и Америках, восходящая звезда мировой политики. Будь он свободен, я бы уже сегодня вас поженил. Но парня, черт возьми, уже захомутали!

Оба рассмеялись, затем Нисо повернулся ко мне.

– Ну что, Батшева, раздевайся.

– Что? Что ты сказал?

Он ухмыльнулся.

– Я говорю: раздевайся! Пока только шапку. Давай-ка посмотрим, что ты там наснимала.

Я сдернула с головы бейсболку и отдала Насеру. По всем признакам, процедура была хорошо знакома восходящей звезде мировой политики. Насер ловко вылущил из шапки электронный чип, вставил его в компьютер, и мы втроем уставились на экран. К моему удивлению, фильм вышел довольно качественным – и звук, и изображение. Вшитая в бейсболку аппаратура наверняка стоила немалых денег.

– Ну что, Насер? – нетерпеливо проговорил Нисангеймер по окончании просмотра. – Скажи мне, что ты знаешь этого типа.

Парень с сожалением развел руками:

– Увы, нет. Откуда он вообще взялся? Что ты о нем знаешь?

– В том-то и дело, что почти ничего! – с досадой признался зомби. – Разве что имя Муса. Но и оно наверняка вымышленное. Я надеялся, что ты что-нибудь подскажешь. Не хочется идти к Абд-эль-Хакиму с пустыми руками. Подумай, Насер, поспрашивай у своих. Он ведь заметный сукин сын. Блондин, синие глаза, рост выше среднего, ездит на «лендровере». Много ли у вас таких?

– Почему обязательно у нас? – возразил Хаджауи. – Разве он не может быть вашим гражданином? Как покойный…

Он замялся, искоса взглянув на меня.

– При ней можно, – успокоил соратника Нисангеймер. – Как покойный Абу-Халиль? Ну да, тоже вариант. Черт бы его побрал, этого Мусу… Может, позвоним Гаю?

Они принялись названивать по телефону, извлекая из памяти и обсуждая все новые и новые номера. Связи этой пары охотников за головами поистине впечатляли. Судя по разговорам, «восходящей звезде мировой политики» и зомби-анархисту отвечали самые разные абоненты из Рамаллы и Аммана, из Тель-Авива и Иерусалима: журналисты, партийные функционеры, чиновники министерств обороны и даже люди из соперничающих служб безопасности.

Охоте на синеглазого Мусу были рады поспособствовать десятки людей – кто-то копался в правительственных базах данных, кто-то обещал проверить системы спутникового слежения, кто-то запускал программы распознавания лиц…

Результаты ожидались не сразу – через час-другой. Секретарша правозащитника принесла еду. Мы втроем устроились в кабинете, Ами и Тами – в приемной. Потом Нисангеймер и Хаджауи затеяли игру в шеш-беш, а я бездумно глазела в окно на улицу и столики кофейни напротив. Телефон начал поставлять ответы лишь ближе к вечеру. Удача явно сопутствовала синеглазому: с каждой беседой Нисо мрачнел все больше и больше. Когда стало темнеть, он поднялся из кресла.

– Довольно, едем домой. Абд-эль-Хакиму этого мало. Придется копать дальше.

Правозащитник сочувственно пожал плечами:

– Может, этот Муса согласится на встречу где-нибудь в городе или в деревне? Скажем, в Наблусе или в Сусии? Сколько, ты говоришь, у него людей?

– В карьере было минимум трое… – уныло отвечал Нисо. – Но он вряд ли согласится на Сусию. А уж о Наблусе и вовсе забудь. Осторожный, черт. Нет, Насер, надо копать дальше. Идем, Батшева.

– Погоди, брат, – остановил его Хаджауи. – Ты ничего не забыл?

Нисангеймер вздохнул, покачал головой и, рывком водрузив на стол свой портфель, выудил оттуда две пачки банкнот. Хозяин кабинета взглянул и закряхтел.

– Ничего не поделаешь, Насер, – правильно поняв его, сказал Нисангеймер. – Этот день у нас у всех не слишком удачен. Больше нет. Ты пока копай на этого Мусу, ладно?

Хаджауи разочарованно почесал в затылке:

– С такими лопатами много не накопаешь…

– Мне что, забрать назад? – поднял брови Нисо.

– Нет-нет, зачем же? – правозащитник неуловимым движением сгреб пачки в ящик стола. – Дело обычное: когда медок, а когда и лучок… Салям алейкум, брат.

Когда мы уже сидели в машине, Нисангеймер зло стукнул ладонями по рулю:

– Видала, Батшева? Денег ему мало, подлому арабону!

– Кому, Мусе?

– При чем тут Муса? – с еще большей досадой возразил зомби. – Я говорю о фрукте, от которого мы только что вышли, о Насере. Только и знает, что тянуть из меня доллары. И все они так. Думаешь, Абд-эль-Хаким лучше? То же самое! Дай ему за это, дай ему за то, дай ему просто так. А ведь мы общее дело делаем, Батшева. Общее! Против оккупации, за свободу. Ну ладно, Абд-эль-Хаким мне помог не так давно, решил одну важную проблему. Ему как бы положено, хотя всему есть предел. Но этот-то Насер чего пыжится? Двадцати тысяч ему мало! Совсем обнаглели, суки-арабоны…

Он булькал от возмущения, как чайник на плите, до самого Тель-Авива. На заднем сиденье возвышались две безмолвные башни – Ами и Тами. За окном джипа промелькнула третья – диспетчерская – башня, в одиночку охраняющая небо аэропорта и наверняка более разговорчивая, и мне вдруг остро захотелось улететь. Улететь отсюда, и неважно куда – в Цюрих, в Париж, в Мадрид, пусть даже в опасный для нас нью-йоркский Джей-Эф-Кей – лишь бы подальше от булькающей в тридцати сантиметрах от моего локтя жирной отвратной мерзости. Подальше от хозяина страшной рамалльской ямы Абд-эль-Хакима, подальше от восходящей правозащитной звезды Насера Хаджауи, подальше от продажных чиновников министерств, подальше от синеглазого Мусы, которого они наверняка найдут рано или поздно. Подальше от политики – в чистый высокоморальный мир заказного убийства.

– Поедем ко мне, – вдруг сказал Нисангеймер. – Покажу тебе свою холостяцкую берлогу. У нас был трудный день, Батшева. Мы с тобой заслужили право немного расслабиться.

Он погладил меня по колену влажной подушкой ладони. Я вздрогнула от омерзения. Зомби приподнял брови – так же, как час тому назад в кабинете правозащитника.

– Что такое, девочка? Мы ведь уславливались на двадцатичетырехчасовой рабочий день, помнишь? Или ты еще не поняла, что мы с тобой будем дружить не только джипами, но и кроватями? Я ведь обязан спать с секретаршей, а иначе кто ж меня за начальника посчитает? Деньги утром взяла? Взяла. Теперь будь добра отработать. И не вздумай выкобениваться. Я тебе не глупый арабон, меня дубинкой не возьмешь. Правда, Ами и Тами?

Башни согласно промолчали. Молчала и я, лихорадочно прокручивая в голове варианты спасения. Позвонить Мики точно не получится. Физическое сопротивление тоже бесполезно: у них шесть сильных мужских рук, а у меня всего лишь две женские, и никакого оружия. Вот если бы удалось добраться до квартиры рядом с баром – там под журнальным столиком прилеплен скотчем пистолет… Я выдавила из себя циничную ухмылку.

– Нехорошо это, Нисо, неуважительно. Разве так поступают с честными девушками – сразу тащат на флэт? После первого свидания принято проводить домой, поцеловать на крылечке, дождаться, когда тебя пригласят на чашечку кофе, а уже потом… Я ж не против, дурачок. Но давай сделаем это красиво. Обещаю, не пожалеешь. Сначала ко мне.

Я улыбнулась еще раз – улыбкой проститутки, склонившейся к опущенному автомобильному окну потенциального клиента. Нисангеймер облизнул губы. Мне приходилось видеть много отвратных двуногих особей, но этот тип, без сомнения, был рекордным экземпляром по части отвратности. Зомби молчал, обдумывая мои слова, а я с замиранием сердца ждала, куда мы свернем с автострады.

– Думаешь, мне не хочется, чтобы получилось красиво? – проговорил он и снова облизнулся. – Просто не всегда получается. Но если ты согласна…

– Сначала ко мне, – твердо повторила я. – Если тебе нужна причина, то вот она: я люблю делать это со вкусом. Есть, знаешь ли, такие интересные игрушки… Бьюсь об заклад, что ты не держишь такое у себя дома. Я права?

– Гм… какие… о чем ты… – промямлил зомби.

– Ну вот! Значит, сначала ко мне!

Минуту-другую я наблюдала, как похотливое воображение борется с доводами разума и побеждает нокаутом.

– Ладно, – сдался он. – Но только без глупостей…

Нисангеймер принял решение как раз вовремя, чтобы успеть свернуть в направлении квартала Флорентин. Мы вышли возле моего подъезда. Ами и Тами остались в джипе. Руки дрожали, и я долго возилась с ключом. Мною вдруг овладела паника; когда мы вошли, я даже не стала зажигать свет, а сразу бросилась к столику – нашаривать оружие. Наверно, это было моей главной ошибкой. Стоило и дальше какое-то время играть роль, и лишь потом, по возможности усыпив бдительность зомби, лезть за пистолетом. А так получилось, что жирный мерзавец ждал подвоха и подготовился к нему. Он подхватил меня сзади, сдавил так, что стало трудно дышать, толкнул на кровать и навалился сверху.

– Это твои игрушки? – хрипел он, брызгая мне в лицо слюной. – Сейчас поиграем. Тебе понравится.

Я едва дышала, руки ослабли, тело вдруг превратилось в бессильную тряпку. Опять? Опять это? В ноздрях вдруг возникла и затопила весь мир отвратительная вонь фалафельного горелого масла. Как тогда, в подвале у Жаннет… За что мне это, за что?

Боров, придавивший меня, вдруг хрюкнул и обмяк. Я раскрыла глаза. На меня смотрел Мики. Мики, мой любимый партнер. Схватив Нисангеймера за шиворот, Мики перевалил его на пол, присел рядом со мной и вздохнул.

– Ну что, довольна?

– Мики… – я обхватила его за шею, прижалась. – Мики… Как ты здесь оказался?

– А где еще? – недоуменно спросил он. – Где еще тебя искать? Ты ведь ничего не оставила, никаких координат. Да еще и мобилу отключила. Не стыдно? И что это за туша?

– Нисангеймер… – я помотала головой, чтобы хоть немного прийти в себя. – Теперь мы можем его допросить.

Мики покачал головой.

– Это вряд ли.

Он поднатужился и перевернул Нисангеймера на живот. Под левой лопаткой вождя анархистов торчала рукоятка ножа. Мы и в самом деле уже не смогли бы допросить его: Нисо был теперь мертвее самого мертвого зомби.

– Что ты наделал?

– А что? Надо было смотреть, как он тебя изнасилует?

Я не ответила. Мертвый Ави Нисангеймер оставлял нас в тупике, без продолжения, без реальной возможности разобраться с загадкой лотереи «Супермаркет». Столько стараний, столько пережитых отвратных гадостей – и все впустую… Я чувствовала себя измятой. Измятой оболочкой воздушного шарика, из которого вышел весь воздух.

– Не переживай, Бетти, – сказал Мики, поглаживая меня по плечу. – Все как-нибудь устроится. Всегда устраивалось. Главное, что мы с тобой целы, живы-здоровы. Но эту тушу придется убрать. Мы снимали квартиру на твое реальное имя, нельзя оставлять здесь труп.

Я уставилась на него тусклым равнодушным взглядом. Наверно, это все-таки был шок, оставшийся от очередного фалафельщика…

– Бетти, девочка, ты меня слышишь?

– Слышу, – кивнула я. – Внизу «Гранд-Чероки». Но он пока занят. На заднем сиденье двое. Телохранители, Ами и Тами. Тебе помочь?

– Потом поможешь, – мой партнер достал пистолет и навинтил глушитель. – Жди меня здесь.

Десять минут спустя мы с превеликим трудом спускали по лестнице и грузили в джип мертвую тушу Нисангеймера. При этом Мики ужасно матерился и упрекал жестокую эгоистичную меня, которая вполне могла бы подыскать менее тяжелого насильника на его надорванную спину. В результате на заднем сиденье образовался небольшой штабель из трех мертвецов. Ами и Тами лежали рядком под боссом и по-прежнему молчали – теперь уже без шансов когда-либо заговорить. Потом мы вернулись в квартиру и прибрались там в первом приближении: стерли отпечатки, сняли простыни и забрали все лишнее, включая так и не пригодившийся мне ствол под журнальным столиком. Работа – лучший способ прийти в себя; когда мы вышли на улицу, я почти пришла в норму.

– Наш «шевроле» за углом, – сказал Мики. – Я поведу джип, а ты поедешь за мной. Эй! Эй, Бетти! Ты меня слышишь?

Мне пришлось снова встряхнуться, чтобы ответить. Как видно, настоящего прихода в норму следовало ждать несколько позже.

– Познакомься, Мики, это Ами и Тами, – сказала я. – Ами тот, что повыше.

– Подлиннее.

– Что? – не поняла я.

– Теперь он не повыше, а подлиннее, – сказал Мики. – Кончай блажить, Бетти. Иди садись в «шевроле» и езжай за мной. Я знаю очень удобное, абсолютно неофициальное кладбище в песках Пальмахима. Ты ведь, наверно, как и я, в нежные годы копала песочек на пляже? Ну вот, вспомним детство золотое.

– В нежные годы меня насиловали, Мики, – сказала я. – Правда, без песочка, и на том спасибо.

На слове «спасибо» меня наконец-таки вытошнило. Сильно, бурно, безудержно – за весь этот грязный, отвратительный, воняющий убийством, фалафельным маслом и нисангеймерским потом день. Вытошнило – и сразу полегчало.

Домой мы приехали утром, часов в шесть.

12

Через неделю, которая слиплась для меня в один медленный тягучий день, нас навестил Зив, командир «Заслона» – самодеятельной и наивной группы сопротивления, и мы снова сидели на балконе перед пустыней. Где-то между второй и третьей бутылкой Зив вдруг произнес: «Кстати…» – и замолчал, отчего сразу стало ясно, что следующие слова окажутся совсем некстати.

– Чего там, братан, говори, – подбодрил его Мики. – Здесь все свои, исключая, может, летучих мышей. Но эти тоже не проболтаются.

– Кстати, исчез Ави Нисангеймер, – с выражением неловкости проговорил Зив. – Как сквозь землю провалился вместе с двумя телохранителями. В прессу пока не попало, но полиция уже открыла дело. Ходят слухи, что бедуины сбывают в гаражи запчасти со спиленными номерами.

– Запчасти от Нисангеймера или от телохранителей? – уточнил Мики.

Зив рассмеялся. Вовремя сказанная шутка – лучшее средство от смущения.

– От джипа «Гранд-Чероки», на котором они ездили.

– Ох уж эти бедуины, короли пустыни… – покачал головой Мики. – Все-то у них идет в дело.

– Короли пустыни – верблюды, – возразила я.

Мики укоризненно воззрился на меня поверх бокала.

– Вы плохо учились в школе, госпожа Шварц. Верблюды – корабли пустыни. Корабли, а не короли.

– Ах да, верно…

Балкон объяла тишина, нарушаемая лишь дальним треском моторов – по-видимому, бедуинских квадроциклов, нынешних катеров пустыни. Первым нарушил молчание Зив – как видно, он ни за что не хотел слезать с затронутой темы.

– У него тетка – судья, президент окружного суда.

– У кого – у верблюда? – удивился Мики.

– Ребята, хватит, а? – взмолился гость. – Я ведь почему спрашиваю. Вы не так давно им интересовались. Потом с ним ездила новая секретарша – мои ребята видели. По описанию очень похожа на Бетти. Может, вам что-то известно? Что-нибудь ценное для «Заслона». Я имею в виду документы, списки, планы, информацию о наших пропавших парнях. Если у бедуинов оказался джип, то мог оказаться и портфель, с которым Нисангеймер не расставался. Телефон тоже очень пригодился бы – с его контактами, эсэмэсками и перепиской. Возможно, он где-то еще ходит по рукам. Хорошо бы успеть перехватить раньше полиции.

– Почему ты думаешь, что наша ленивая полиция станет его искать? – спросила я. – Подумаешь, человек пропал на неделю! Может, он в Рамаллу уехал или в Дженин. Может, в Иорданию перебрался. Как я понимаю, возможности у него были большие. Насколько мне известно, в участке заявления о пропаже принимают только через десять дней, да и те быстро кладут под сукно.

Зив отрицательно помотал головой:

– Не тот случай, Бетти. Я ж говорю: его тетка, Далия Ольшенблюм, президент окружного суда, кандидатка в Верховный, большая шишка. Такая, если захочет, поставит на уши и полицию, и ШАБАК. Говорю тебе точно: Нисангеймера будут искать, сколько потребуется, пока не найдут. Племянник судьи, да еще и борец против оккупации – это тебе не двое наших бойцов, на которых наплевать всем, кроме нас и родственников.

Мы помолчали.

– Хорошо, Зив, – сказал Мики после долгой паузы, – я попробую разнюхать по своим каналам. Но многого не жди. Бедуины редко делятся своими секретами. А что касается Бетти, то твои ребята ошиблись: она в жизни не встречалась с этим типом. Так им и передай, чтобы прекратили распространять дурацкие слухи. А то ведь как бывает: кто-то сдуру сболтнет, а кому-то потом расхлебывать. Передашь?

– Передам, – кивнул командир «Заслона». – Но ты тоже разузнай, ладно?

Проводив гостя, мы вернулись на балкон.

– Что ты так смотришь? – с досадой проговорил мой партнер. – Мы проверили этот чертов портфель. Там не было ничего, кроме денег.

– А телефон? Почему ты не позволил мне забрать телефон?

Мобильники Нисо и его спутников, а также автомобильную систему слежения мы отключили в центре Тель-Авива, куда подъехали специально для этого. Мики резонно не захотел, чтобы их последними координатами стали окрестности съемной квартиры в квартале Флорентин. Сейчас и опустошенный портфель, и разломанные телефоны покоились вместе со своими мертвыми хозяевами в песчаной могиле под дюнами Пальмахима.

– Почему-почему… Потому что опасно – вот почему! А кроме того, можешь быть уверена: мобила этого подонка была защищена пуще серверов ЦРУ. Это тебе не дешевый телефончик наркоманки из Неве-Шаанан, куда можно влезть одним щелчком.

Я не стала возражать ввиду очевидной Микиной правоты. Нам и в самом деле нечего было сказать симпатичному ясноглазому Зиву. Похоронив анархистов, мы оставили «Гранд-Чероки» возле бедуинской деревни, промышляющей кражами автомобилей с целью их последующей разборки на запчасти. Вряд ли красавец джип с пятнами крови на заднем сиденье просуществовал в целости и сохранности дольше трех-четырех часов.

Да, сказать было решительно нечего, хотя и очень хотелось бы помочь самоотверженной команде «Заслона» в их безнадежной борьбе с зомби-анархистами, зомби-палачами, зомби-«правозащитниками», зомби-полицейскими и зомби-судьями. Тем не менее что-то мешало мне оставить разговор с Зивом в прошлом. Что-то мешало, цеплялось, царапалось, лезло из памяти, как из колодца, и никак не могло выбраться наружу. Но что? Что? Я снова напряглась, попыталась вспомнить и снова потерпела неудачу.

– Ну что ты вздыхаешь? – сказал Мики, неправильно истолковав мой вздох разочарования. – Думаешь, мне не хочется ему помочь? Не забывай, Зив мой брат-голанчик, таких не бросают.

Я подошла, обняла его:

– Все нормально, партнер. Не расстраивайся.

Он по-детски уткнулся носом в мою шею. Тоже мне – хитман, наемный киллер, Бог-вседержитель…

– Знаешь, Бетти, мне годами снились дурные сны, – вдруг тихо проговорил Мики. – Началось после армии, еще до того, как я начал… ну, ты понимаешь… заниматься этой профессией. Снилось, будто я куда-то еду и непременно с приключениями. То вдруг обнаруживаю, что забыл дома паспорт. То ищу остановку автобуса и никак не могу найти. То вдруг обнаруживаю, что безнадежно опаздываю. Общим было одно: паника, жутчайшая паника. Просыпался среди ночи в холодном поту и тут же начинал уговаривать себя. Мол, успокойся, ничего страшного. Ну, опоздаешь, ну пропустишь рейс, автобус, поезд… – поедешь на следующем, никто от этого не умирал. Закрывал глаза – и снова то же самое. Не то купе, не та гостиница, забытое место стоянки, неверное направление, не успеваю, не успеваю…

– Бедный ты мой, бедный… – я погладила его по щеке, как малыша.

Мики слегка отстранился, в глазах его стояли слезы.

– И вот что я тебе скажу: эти сны прекратились. Их больше нет. И это сделала ты, Бетти. Я наконец доехал, куда надо. Слышишь? Я доехал до тебя.

– Помню-помню, – улыбнулась я. – Доехал, причем не просто так, а на «ягуаре».

– Погоди, я серьезно. Помнишь, ты говорила, что пора уже перестать заниматься этим… ну, ты понимаешь. В общем, я думал об этом две последние недели. Особенно после пьянки с тем начальником отдела безопасности супермаркетов. Я ведь ничем не хуже этого дурачка. Может, мне действительно попробовать устроиться…

– Стоп! – воскликнула я. – Что ты сказал?

– Что я ничем не хуже…

– Нет-нет, до этого!

Мики недоуменно пожал плечами, но мне уже не требовался ответ. В моем сознании наконец-то всплыла та ускользающая тень, за которой я безуспешно гонялась прежде. Всплыла и перестала быть тенью, обретя плоть, кровь и, главное, имя. Имя высокопоставленного работника рекламной фирмы «Успех» – того самого, кто наряду с независимыми бухгалтерами доставлял конверт с выигрышными марками из Нагарии в Лод. Йонатан Ольшенблюм.

– Мики, дорогой Мики, – сказала я. – Мы с тобой только что нашли человека, который крадет выигрыши лотереи «Супермаркет». Он носит ту же редкую фамилию, что и судейская тетушка покойного сукиного сына Ави Нисангеймера, и это начальник службы безопасности компании «Успех» господин Йонатан Ольшенблюм! Конечно, надо еще проверить, но, учитывая упомянутую редкость…

Не тратя больше времени на разговоры, я бросилась к компу. Так и есть! Мне не пришлось слишком долго рыться в Сети, чтобы установить родственные связи дюжины привилегированных кланов – из тех, чьи отпрыски носят генеральские погоны, занимают кабинеты верхних этажей ведущих компаний, ректорствуют в университетах, пишут обвинительные заключения в прокуратуре, председательствуют в судах и определяют политику новостных каналов – короче говоря, правят Страной.

Наиболее толстый корень интересующего меня генеалогического древа звался Муки Клоридором. В армии он дослужился до генерала, а затем десантировался в министры водного хозяйства. Его старший сын Даниэль не дотянул до Генштаба лишь потому, что предпочел делать легкие миллионы на тяжелых оружейных сделках. Дочерям Эсти и Далии военная карьера не светила, а потому заботливый папа пристроил их на юридический. Получив адвокатские лицензии, сестры вышли замуж. Эсти – за Мордехая Нисангеймера, молодого прокурора, чей отец заседал к тому времени в коллегии Верховного суда, а Далия – за Авраама Ольшенблюма, который уже тогда метил на должность генерального директора министерства финансов.

Внуки тоже не отставали. Поддерживая и подпирая друг друга, эти местные аристократы даже не взбегали, а взлетали по карьерным лестницам. Имена братьев и сестер, кузенов и кузин жирного вождя анархистов Ави Нисангеймера по прозвищу Нисо были выгравированы на табличках самых разных ключевых кабинетов – в министерствах и судах, университетах и армейских штабах, ведущих адвокатских конторах и директоратах крупнейших фирм. На ветвях этого и еще одной сотни подобных ему генеалогических дерев висела вся наша Страна – без малейшего преувеличения. Судя по перекрестным бракам и составу публики на семейных торжествах, в этот закрытый клуб пускали только своих – проверенных, надежных, крепко повязанных родственными, деловыми, приятельскими узами. Эта вросшая во все поры общества элита не подлежала замене или исчезновению – она могла только выродиться, наподобие египетских фараонов.

Йонатан Ольшенблюм, двоюродный брат и ровесник Нисо, принадлежал к этой группе душой и телом. Его относительно невысокая должность объяснялась, видимо, шалостями и скандалами прошлых лет. Паренек имел обыкновение подваливать в клубах к незнакомым девушкам и, улучив момент, добавлять в их коктейль хитрые ингредиенты, от которых бедняжки отключались до утра следующего дня, чтобы проснуться в постели Йонатана и пожалеть о самом факте своего появления на свет.

Какое-то время это сходило ему с рук, но затем подлец стал добавлять к скучной процедуре изнасилования волнующие элементы садизма, и, после того как очередная его жертва попала в больницу с серьезными кровотечениями, полиция вынуждена была начать следствие. По стечению обстоятельств, потерпевшая тоже принадлежала к элитному кругу, поэтому скандал почти сразу попал в газеты – я нашла в Сети с полдюжины гневных статей на эту тему. Казалось, Йонатан неминуемо сядет в тюрьму, но вскоре медийный шум вдруг утих, как по мановению волшебного жезла. Наша весьма разговорчивая и гораздая на утечки полиция тоже почему-то приумолкла, два года неслышно толкла воду в ступе, а затем и вовсе закрыла дело.

Могущественная родня защитила своего человечка, но вынужденно зачислила его в подгруппу привилегированно-отверженных, то есть тех, кому по тем или иным причинам уже не бывать генералами, судьями и директорами. Для таких отмеченных непоправимыми общественными клеймами персон система подыскивала не столь влиятельные, малозаметные, но хорошо оплачиваемые должности. Так серийный насильник и садист Йонатан Ольшенблюм получил синекуру начальника отдела безопасности, а нанявшая его рекламная фирма «Успех» – заказы от крупных клиентов. Судя по тому, с какой легкостью я залезла в почтовый сервер этой компании, специалист из Ольшенблюма был никакой.

На фотографиях поражало его внешнее сходство с покойным Нисангеймером: такой же низкий лобешник, маленькие глазки, отвислые щеки, двойной подбородок и жирный загривок. Они даже стриглись одинаково – коротким щетинистым бобриком. Скажу больше: вся их родня и – шире – весь круг привилегированных семейств с самого начала показался мне скопищем жирных зомби, воняющих потом, насилием и убийством. Наверно, я ошибалась. Даже наверняка – ведь я регулярно видела этих людей на экранах телевизоров и компьютеров. Там они, напротив, выглядели подтянутыми, благообразными, улыбчивыми интеллигентами.

И все же, все же… Теперь я ничего не могла поделать с исходящей от них вонью горелого фалафельного масла. Не знаю, что на меня напало. Я сидела перед компом до самого утра. Утром, когда, подремав часа полтора, я встала с постели, Мики смотрел на меня с тревогой. Он сказал, что отвел малыша в школу и что мне срочно надо выпить кофе. Я кивнула и снова открыла компьютер. Это продолжалось неделю; вонь только усиливалась, и я не знала, как с нею бороться. Все это время меня трудно было назвать примерной матерью и полезным партнером. Потом Мики надоело, он отнял у меня комп, усадил напротив и взял мои руки в свои – крепкие надежные руки Мики Шварца, профессионального хитмана и Божьего заместителя.

– Бетти, я знаю, что с тобой, – сказал он. – Со мной тоже такое случалось. Это натуральный посттравматический шок. Не как у симулянта Авгина, а настоящий. Ты, главное, не молчи. Просто открой рот и говори. Пожалуйста.

Я посмотрела вниз – мои руки в его ладонях казались такими слабыми и беспомощными, что хотелось плакать.

– О чем говорить?

– Неважно о чем – просто говори.

Я открыла рот – попросить, чтобы отстал от меня с этими своими штучками, тоже мне, психиатр нашелся – и вдруг завыла абсолютно неожиданно для себя самой. Завыла, как, видимо, воют на луну гиены – отверженные, ненавидимые и презираемые всем миром поедатели мертвечины. Мики не удивился. Он обнял меня, прижал, зашептал что-то утешительное. Потом стало легче, я легла спать, и вони почти не чувствовалось. Проснувшись, я обнаружила, что Мики спрятал комп и ни за что не соглашается отдавать. Вечером, уложив Арика, мы сели на балконе перед пустыней и бутылкой вина.

– Я думал, что знаю, чего ты хочешь, но сейчас уже не уверен, – сказал Мики после того, как мы молча выдули по два бокала. – Серьезно, Бетти. Разве не ты говорила, что надо заканчивать с нашим занятием? Что нам не настолько нужны деньги, чтобы носиться по всему миру, ликвидируя подлых мужей и стервозных жен. Что настала пора найти приличную работу в офисе, пять дней в неделю с восьми до четырех тридцати. Ведь говорила, так? И вот, я согласен. Согласен! Объясни теперь, почему ты даже не дослушала, когда я завел этот разговор неделю назад? Не дослушала, вскочила и побежала к своему дурацкому компу… Думаешь, решение далось мне легко? В чем вообще дело?

– Мики, Мики, Мики… Дорогой мой Мики… – пропела я.

– Уже страшно, – усмехнулся он.

– Как ты себе это представляешь, милый? Хитман Мики Шварц в кабинете, в комнате заседаний, на корпоративной вечеринке. Хитман Мики Шварц, принимающий на работу программиста. Хитман Мики Шварц, увольняющий…

– Хватит! – оборвал меня он. – Как-как… так и представляю. Почему тот тип из «Гиля», с которым я сидел в ресторане, может, а я нет? Что я, хуже? И почему ты сейчас думаешь об этом иначе, чем раньше?

Я встала, подошла к нему вплотную, наклонилась близко, зрачки в зрачки.

– Потому что я видела тебя, Мики, там, с Авгином, – я произнесла это очень тихо, почти прошипела. – Видела твои глаза, когда ты схватил его за грудки. Слышала, как ты рычал диким зверем. Как ты едва не зарезал его – просто так, без причины. Сам-то ты это помнишь?

Он отвел взгляд. А что он мог возразить?

– Мы с тобой инвалиды, Мики, – все тем же едва слышным шепотом продолжила я. – У тебя посттравма, у меня посттравма, мы оба сумасшедшие, и это не лечится. Нам очень повезло найти друг друга, но мы можем слететь с катушек в любой момент. Скажи, как человек с такими скользкими катушками будет сидеть пять дней в неделю в кабинете по восемь с половиной часов, улыбаться, извиняться, егозить и елозить, а в оставшиеся два дня жить нормальной семьей, ездить за продуктами в супер, посещать синагогу, а в День независимости жарить шашлыки с соседями? Сколько ты так протянешь, Мики? Месяц? Два? Мой прогноз: не больше десяти дней. Мы с тобой заведомо неспособны жить нормально, потому что мы с тобой ненормальны – вот так, просто. Ты не в состоянии выжить без своего проклятого адреналина, потому что только так – страхом – глушится другой страх, намного более страшный, который живет внутри и от которого не избавиться. Скажешь, я не права?

Мики молчал. Я бы не удивилась, если бы он в тот же момент взял меня за горло и придушил. Возможно, я бы даже обрадовалась, не знаю. Одно несомненно: это желание наверняка промелькнуло в его голове. В его сумасшедшей на всю голову голове.

– И что же нам делать? – хрипло вымолвил он. – Что ты предлагаешь?

Не знаю, что со мной сделалось. Я в жизни не произносила речей, если не считать сказок, которые мне приходилось придумывать Арику перед сном – он предпочитал их любым книжкам. Но тут я открыла рот, и из меня полилось. Думаю, это тоже был вой, похожий на давешний, только теперь я выла словами.

Я выла о том, что мне обрыдло чувствовать себя изнасилованной. Что это чувство захлестывает мою душу, как волна грязи из-под колес проехавшего автомобиля, всякий раз, когда я вижу изнасилование или даже просто узнаю о нем. Что я не могу избавиться от этого зверя, что он сильнее меня и продолжает расти – расти и требовать действия. Что в моих ноздрях постоянно копошится мерзкая вонь горелого фалафельного масла и нисангеймерского пота. Что раньше я думала, будто дело только во мне – маленькой девушке из Джей-Эф-Кей, впервые изнасилованной в восемь лет, но теперь поняла, что ошибаюсь. Теперь я вижу, что изнасилование наползает на весь мир вокруг меня, что мне трудно дышать от вони насильников, от всех этих мерзавцев обоих полов и бесполых вообще – от Лотты Вотерс и Ави Нисангеймера, от Кэндис Дорсет и Абд-эль-Хакима, от Йонатана Ольшенблюма и Крейзиканты Сатанаилло. Что я не успокоюсь, пока не очищу воздух от мерзостного присутствия этой хищной орды, этого нового потопа. Что если девушка из Джей-Эф-Кей действительно хочет, чтобы ее перестали насиловать, то она должна выбраться из своего квартала и подрасти до размеров города, страны, мира.

– Вот чего я хочу, Мики! Вот чего я хочу! – кричала я, перегнувшись пополам и уперев в коленки сведенные судорогой руки. – Вот чего я хочу!

Он не перебивал, слушал молча, отрешенно. Потом покачал головой:

– Ну да. Так и оно и бывает: берешь волчонка – получаешь волчицу.

Я бухнулась в кресло. Силы кончились вместе со словами и пришел страх. Каким будет ответ? Хорошо мне было орать, но что случится теперь? Одна, без партнера, я в жизни не справлюсь. Точнее, не справлюсь с жизнью… Как, впрочем, и он без меня. Мы оба отчаянно нужны друг другу – вот только понимает ли это Мики? Мужчины часто ведут себя как малые дети…

Мики встал, облокотился на перила и уставился в ночную темноту пустыни – живую, шевелящуюся, полную движения, осторожных шорохов, тихого посвиста, охотничьих засад, внезапных нападений, погонь и поединков. Поединок – от слова «едят». Съешь ты или съедят тебя. Тебя, твоего издыхающего от голода детеныша, продолжение твоей жизни. Я подошла, тихонько коснулась его плеча.

– Ты понимаешь, во что мы ввязываемся? – не оборачиваясь, проговорил он.

«Мы»! Он сказал «мы»! Я едва удержалась от того, чтобы тут же броситься к нему на шею. Такое чересчур эмоциональное действие было бы неверно чисто тактически.

– Одно дело – приехать, застрелить заказанную сволочь и тут же смыться домой через четыре страны и шесть аэропортов, меняя документы в каждом, – все тем же спокойным размеренным тоном продолжал Мики. – И совсем другое – то, чего хочешь ты. Тут придется идти против всесильных организаций и государственных контор, против враждебной прессы, против огромных денег. По сути, против всех, без каких-либо союзников. Ты это понимаешь?

– Понимаю, милый, – отвечала я, поглаживая его по руке. – Но почему же без союзников? Разве Зив и его ребята из «Заслона» – не союзники? И я уверена, что если немножко поискать, то…

– Зив! – перебил меня он. – Бетти, ты ведь слышала его рассказы. У него элементарно нет ни гроша. Не на что купить бинокли! Когда у «Заслона» крадут машину, требуется несколько месяцев, чтобы наскрести деньги на новую. Вернее, не «новую», а «другую» – такую же развалюху, как прежняя. А ведь надо еще платить информаторам, давать взятки мухтарам и чиновникам, покупать электронику, дроны, прослушку… Где взять на это на все?

Я обняла его за плечи и заглянула в глаза.

– Мики, пожалуйста… Ты действительно думаешь, я болтаю просто так? Такой ты знаешь свою Бетти – легкомысленной дурочкой? Не обижай меня, партнер… На самом деле, деньги сейчас лежат у нас под ногами и ждут, пока мы нагнемся и поднимем их. Лотерея «Супермаркет» – неужели забыл? Уверяю тебя, на первое время этого вполне хватит и Зиву, и нам. Ну что? Мы в деле?

В уставившихся на меня круглых глазах вспыхнули веселые огоньки.

– Ты сумасшедшая, Бетти. Еще больше, чем я. А уж я-то «ку-ку» с дипломом и лицензией особо отмороженного. Ладно, давай попробуем. Показывай, что ты там накопала…

Полтора месяца спустя мы с Мики сидели в машине неподалеку от крепостных ворот типографии «Меллер-1935». Это был наш второй визит в Нагарию. Во время предыдущего нам удалось выяснить, что прикованный к запястью Йонатана Ольшенблюма дипломат с марками действительно постоянно пребывал в поле зрения сопровождавшей его независимой бухгалтерши – начиная с выезда из типографии и вплоть до прибытия в штаб-квартиру сети супермаркетов в Лоде. За одним небольшим исключением: ровно посередине дороги машина заехала на бензозаправку скоростной Шестой автострады, и Ольшенблюм, оставив попутчицу на пассажирском сиденье своей «тойоты», поспешно проследовал в туалет. Он пробыл там не более пяти минут – нормальное время для того, чтобы управиться с малой нуждой, особенно если учитывать неудобства, связанные с невозможностью отстегнуть мешающий процессу чемоданчик.

Мики сразу заявил, что сукин сын подменяет конверт именно там, в кабинке туалета, но мне хотелось полной уверенности. Кроме того, желательно было исключить вариант сговора Ольшенблюма с бухгалтершей – ведь в этом случае они могли бы без помех обтяпывать свои делишки прямо в автомобиле, во время движения, и тогда визит в туалет – простая случайность. Ну, приспичило человеку, бывает. И хотя во время моих сетевых раскопок выяснилось, что сопровождающих бухгалтеров меняли раз в три месяца, что почти исключало вероятность сговора, перед вторым выездом в Нагарию я настояла на установке прослушки в салоне «тойоты». Мики пожал плечами, назвал меня перестраховщицей, но спорить не стал. На его вкус, вполне хватило бы видеокамер в каждой из трех кабинок мужского туалета бензозаправки.

Зато теперь на фоне в виду мощных ворот средневекового замка старины Меллера я чувствовала себя во всеоружии. По этой типографии и впрямь можно было проверять часы. Ровно в одиннадцать тридцать из входной двери вышли два поджарых охранника в одинаковой униформе и с пистолет-пулеметами «Микро-Узи» наготове. Мики, как и я, видел это представление уже во второй раз, но снова не смог сдержать улыбки. Настороженно оглядевшись по сторонам, охранники заняли позиции сбоку от ворот. Затем предостерегающе замигала лампочка, тяжелые створки дрогнули и стали медленно вползать в стену.

«Тойота» величественно выехала на улицу. Рядом с Ольшенблюмом сидел мужчина: по-видимому, произошла плановая смена бухгалтера. Мы немного подождали и двинулись следом, догнав их на выезде из Нагарии. Я включила приемник прослушки. Судя по разговору в салоне, сопровождающий действительно был новеньким. Жесткие меры безопасности внутри типографии и готовые к бою «Узи» охранников произвели на беднягу неизгладимое впечатление. Он явно дрейфил, и Ольшенблюм снисходительно успокаивал партнера. На Шестом шоссе Йонатан заговорил о здоровье, пожаловался на давление и на таблетки, которые вынужден принимать.

– Я тоже иногда принимаю, – отвечал бухгалтер. – Ничего страшного.

– Ничего-то ничего, а вот мочевой пузырь страдает, – хмыкнул Ольшенблюм. – Как приму, так вынужден бегать в туалет каждые полчаса. Вроде перед тем, как выехали, сходил, а теперь опять хочется. Не знаю, как дотерплю. У тебя, случаем, нет такого побочного эффекта?

– Бывает, – согласился бухгалтер. – Но зачем терпеть? Остановись на обочине.

– На автостраде никак нельзя, опасно, – возразил Ольшенблюм. – Да я и не могу, когда смотрят.

– Погоди-погоди, – после некоторого молчания вспомнил сопровождающий. – Тут же скоро будет заправка…

– Да, верно! – с радостью подхватил Ольшенблюм. – Подождешь меня в машине? Спасибо, друг! Жутко неловко, но сам понимаешь…

– Понимаю, чего ж тут не понять…

Я посмотрела на Мики – он улыбался.

– Видишь, как он их разводит, Бетти? Сами предлагают остановиться. Говорю тебе, все делается в туалете. Готовься смотреть кино. Ставлю на крайнюю кабинку – ту, что дальше от входной двери.

Мой партнер не ошибся. После того как Йонатан Ольшенблюм вбежал в крайнюю кабинку туалета, его движения были быстры, точны и экономны – нехарактерно для такого с виду неповоротливого толстяка. Водрузив дипломат на колени, он щелкнул замочками и секунду-другую прислушивался к окрестным шумам. Потом распахнул чемоданчик, достал из нагрудного кармана плоскую, похожую на пенал коробочку, вынул оттуда скальпель и, тщательно срезав с конверта наклейку безопасности, вытряхнул выигрышные марки в пустое отделение пенала. На следующем этапе Ольшенблюм заменил исходные марки конверта другими, отсчитав нужное их число из другого отделения пенала.

Сидя в «шевроле» под стеной заправки, мы напряженно наблюдали за развитием событий.

– Одного не понимаю: как он восстановит наклейку? – азартно бормотал Мики. – Ее ведь нельзя вернуть просто так. Ах, вот оно что! У него есть запасные! Но откуда? По идее, они должны быть только в типографии. Вот жучила…

И действительно, вместо срезанной наклейки Ольшенблюм аккуратно установил новую, точно такую же, только не поврежденную. Затем пенал отправился назад в нагрудный карман, чемоданчик еще раз щелкнул замочками, и наш герой, не забыв спустить воду, покинул туалетную кабинку по дороге к «тойоте». На все про все ушло три минуты пятьдесят шесть секунд. Мы с партнером остались на заправке: дальнейшая слежка уже не имела смысла.

– Одного не понимаю, – сказал Мики задумчиво. – Откуда он знает код второго замка, закрытого бухгалтером? Думаю, это нам придется выяснить в личной беседе.

– Ага, причем прямо сегодня, – кивнула я. – Прошлый раз после успешной операции господин Ольшенблюм снимал девочек в ночном клубе на улице Дизенгоф. Будем надеяться, что у него это традиция.

В одиннадцать, хорошенько выспавшись и приодевшись, вернее, прираздевшись в традиционном для этого заведения стиле «сними меня поскорей», я уже восседала за стойкой. Из-за особенностей биографии у меня не получилось тесного знакомства с этой стороной тель-авивской жизни. В приюте девочкам не разрешали бегать по клубам, и мы вырывались туда тайком, от случая к случаю. А потом мое раннее замужество и вовсе закрыло такую возможность: вряд ли в те времена в радиусе тысячи километров нашелся бы смельчак-самоубийца, который решился бы приставать к жене самого Мени Царфати, короля квартала Джей-Эф-Кей.

Наверно, поэтому я чувствовала себя не в своей тарелке. Голова побаливала от чересчур шумной музыки, мелькания световых пятен и паршивого кармельского вина, выдаваемого за дорогое бордо. К тому же мне приходилось то и дело отшивать желающих спасти девушку от одиночества при помощи коктейля из водки, колы, льда и поспешного траханья в туалете. Хорошо хоть бармен здесь выглядел дружелюбным – не в пример мрачному Эй-Нестору Че Геваре из анархистской норы в квартале Флорентин. Судя по его откровенно гейскому виду, мы вполне могли бы поболтать, как две подружки, – по крайней мере, в течение одного вечера.

– Ты тут новенькая? – бросил он, пробегая мимо с двумя бокалами пива.

Я кивнула ему вслед. Назад парень бежал уже с клювастой бутылкой виски наперевес.

– Кого-то ждешь?

Я кивнула в противоположном направлении. Учитывая условия, нашу беседу следовало признать весьма содержательной.

Йонатан Ольшенблюм появился лишь в первом часу, когда я почти отчаялась дождаться его и собралась уходить. Чтобы захомутать этого жирного малопривлекательного борова, хватило одной улыбки. Спустя пять минут после его прихода мы с ним уже сидели рядом и обменивались репликами. Для начала он в точности повторил партию бармена.

– Ты тут новенькая?

– Уг у.

– Кого-то ждешь?

– Тебя, – честно ответила я.

Ольшенблюм рассыпался дробным мелким смешком. Из-за громкой музыки приходилось говорить, приближая губы почти вплотную к уху собеседника. От этого борова воняло в точности как от его не менее свинского кузена, покойного Ави Нисангеймера. По-моему, они даже пользовались одними духами.

– Ну коли так, давай знакомиться… – он выставил вперед пухлую ладошку-подушку. – Меня зовут Моше Коэн. А тебя?

– Да ты че? – воскликнула я, проигнорировав подушку. – Я ведь тоже Моше Коэн. Наверно, мы родственники.

Он снова рассыпал свои противные смешки. К сожалению, они были прекрасно слышны даже на фоне клубного шума. Видимо, самая гадкая гадость работает на каких-то особых частотах.

– Шутишь, да? Моше – мужское имя!

– Папа очень хотел мальчика! – проорала я ему в ухо.

Мы еще несколько минут обменивались такой же дурацкой ерундой, потом он спросил, чем меня угостить. Я пожала плечами:

– Давай для начала попробуем то же, что и ты.

Это «для начала» явно понравилось Ольшенблюму.

– Я за рулем, – сказал он. – Пью только колу.

– Так не похудеешь, – не удержалась я.

К счастью, жиряга не обиделся. А может, рассчитывал отыграться на мне потом.

– Так что? Две колы?

Я кивнула. Симпатичный бармен принес два одинаковых стакана, сопроводив их предостерегающим подмигиванием в мой адрес. Из него точно вышла бы очень неплохая подружка. Потом на нас наткнулся какой-то неловкий пьянчуга, который долго извинялся перед Ольшенблюмом и лез к нему обниматься, а тот отмахивался, не зная, как избавиться от пьяного дурака. После этого мы посидели еще с четверть часа, и я отправилась в туалет, чтобы дать Ольшенблюму долгожданную возможность зарядить наркотиком мою колу, что он и сделал почти сразу же. Впрочем, к тому моменту его движения уже утратили точность; сукин сын был на полпути к потере сознания, потому что вышеупомянутый «неловкий пьянчуга», а точнее, мой партнер Мики Шварц, довольно ловко дал мне возможность всыпать в стакан толстяка примерно то же, чем Ольшенблюм собрался отключить меня, только в существенно больших количествах.

Когда я вернулась, боров сильно клевал носом.

– По-моему, тебе надо на свежий воздух, милок, – сказала я. – Вставай, я тебе помогу.

Он попробовал что-то ответить, но не смог, так что я даже испугалась, не слишком ли сильно его траванула. К счастью, толстяк слушался беспрекословно и пока еще был в состоянии самостоятельно передвигать ноги. Он отключился лишь позже, в машине, после того как мы с Мики в четыре руки запихнули его на заднее сиденье.

Как уже сказано, жертвы этого мерзавца просыпались голышом, в синяках и с разной степенью повреждения внутренних полостей. Поэтому я испытывала сильнейшее искушение заставить его пережить схожие утренние впечатления. Но тут уже воспротивился Мики, сказав, что намеченные мною психопатические действия в корне противоречат нашему рабочему плану. В итоге мне пришлось удовольствоваться лишь малой частью желаемого: Ольшенблюм пришел в себя неповрежденным, хотя с кляпом во рту и в чем мать родила – если, конечно, у зомби бывают матери. Голый человек всегда чувствует себя неуверенно в компании одетых – особенно если те мирно завтракают в тенечке, а он привязан к колючему цитрусовому дереву, сажаемому здесь в защитных целях по краям делянок и именуемому арабским словом «хушхаш».

Видимо, я и впрямь бухнула в стакан слишком много порошка, потому что сукин сын пробудился лишь в одиннадцатом часу. С другой стороны, у нас было достаточно времени, чтобы с удобствами устроиться в самом сердце апельсиновой рощи, расположенной рядом с дорогой на Явне. Вокруг ссорились, мирились и радовались жизни птицы, над головой сияла меж ветвями чистейшая голубизна, солнце еще не включилось на всю катушку, и все это великолепие благоухало ароматом деревьев – тонким, дразнящим, но не слишком назойливым по причине несезона.

Придя в сознание, Ольшенблюм дернулся было, но тут же пожалел об этом, приструненный безжалостными шипами хушхаша. Поняв, что лучше не двигаться вовсе, он умоляюще замычал. Я присела перед ним на корточки и вытащила кляп.

– Привет, Моше. Или как тебя? Давай попробуем познакомиться еще раз, но теперь по-настоящему. Советую тебе, начиная с этого момента, говорить только правду. Потому что у моего напарника есть хороший детектор лжи. Махлуф, покажи нашему гостю свой детектор лжи.

– Опять Махлуф? – недовольно откликнулся Мики. – Чуть что – Махлуф…

– Да ладно, не капризничай, – успокоила его я. – Просто покажи.

Мики покопался в сумке, вытащил портативную дрель и немного пожужжал ею.

– Глянь-ка, работает, – сказала я Ольшенблюму. – Значит, батарейка заряжена. Так что, Моше? Как тебя зовут?

– Кто вы? – выдавил он.

– Ай-я-яй, так не пойдет, – огорчилась я. – Махлуф, помоги Моше вспомнить.

Мики включил дрель и приблизил вращающееся сверло к жирной ляжке борова.

– Нет! – выкрикнул тот. – Не надо! Я Ольшенблюм! Йонатан Ольшенблюм! Кто вы? Что вам от меня надо? Денег? Я могу дать вам денег! Сколько вам надо?

Я ободряюще кивнула.

– Ну вот, молодец. Можешь ведь, когда хочешь. Теперь давай рассказывай. С самого начала.

– С как-какого начала?

– Ну не с библейского, само собой, – улыбнулась я. – Рассказывай про лотерею «Супермаркет». Знаешь такую?

– Я… что… – промямлил он. – Кто вы?

Удрученно вздохнув, я достала телефон и продемонстрировала гостю видеозапись его манипуляций в туалетной кабинке.

– Как тебе такое кино, Йонатан? Хотя какое же это кино? Это ведь настоящий сериал, правда? А здесь только последний эпизод – один из многих. Но ты, как вежливый гость, расскажешь нам весь сюжет, так ведь? Расскажешь с самого начала, чтобы мы, не приведи Аллах, чего-нибудь не упустили. А то Махлуф ужасно обидится. Давай, свинья, начинай, я слушаю.

Он сглотнул слюну, кивнул и тут же сморщился от укола шипов.

– Лучше не шевели членами, жиряга, – по-дружески посоветовала я. – Кроме, конечно, губ и языка. Этот хушхаш настоящий зверь. Ну, поехали…

Ольшенблюм всхлипнул и начал рассказывать. Это было похоже на исповедь. Видимо, его уже давно мучило подспудное желание рассказать, поделиться, но он боялся кому-либо довериться. Зато теперь, принужденный к откровенности, этот подонок испытывал настоящее облегчение. Слова прямо-таки хлестали из него нескончаемым потоком. Он жаловался на семью, бросившую его в беде, задвинувшую на заштатную тупиковую должность без славы, перспектив и авторитета – его, который ничуть не хуже братьев, сестер и кузенов разных степеней родства. Почему же им достаются лавры, известность, влияние, а ему – ничего? Он, кстати, и в школе учился лучше такого-то, и такой-то, и таких-то…

– Давай про лотерею, – сказала я на середине списка никчемных родственников, нагло обошедших Ольшенблюма на жизненной скаковой дорожке.

– Я про нее и говорю… – пробормотал толстяк и продолжил в том же духе.

Похоже, он действительно искал не столько легких денег, сколько возможности доказать свою несправедливо похороненную значимость – если не всему миру, то хотя бы самому себе. И когда фирма «Успех» получила заказ на разработку рекламной лотереи, Ольшенблюму удалось придумать безупречный план, который действует до сих пор. По долгу службы именно ему как начальнику отдела безопасности было поручено удостовериться в надежности всех этапов процесса изготовления и доставки марок. К примеру, именно он получал из типографии наклейки для регулярной проверки невозможности их незаметного снятия. Новые наклейки – новые проверки, а с ними и постоянная возможность подмены.

Суперзащищенный дипломат с цепочкой для перевозки он тоже заказывал сам, попутно позаботившись о том, чтобы, помимо случайных кодов, вводимых сопровождающими бухгалтерами, замочки открывались еще и специальным мастер-шифром. Технические проблемы были, таким образом, успешно решены; единственная загвоздка заключалась в поиске союзников, которые помогли бы реализовывать выигрыши. Сначала Ольшенблюм пытался действовать в одиночку, предлагая марки хозяевам мелких бизнесов, которые нуждались в отмывке незаконных доходов.

– Но я быстро понял, что это не путь, – уныло проговорил он.

Я усмехнулась:

– Дай догадаюсь. Первый же клиент обманул тебя, так? Марку взял, а платить не стал. Вор у вора украл. Верно?

Ольшенблюм, забывшись, кивнул и снова сморщился.

– Мне было просто нечем надавить на мошенника. У него ведь крыша, бандитская защита, а я один, без друзей. Только ты зря называешь меня вором. Я ни у кого не ворую. Эти марки все равно достаются кому-то случайному. Сети суперов плевать, кому именно. Они выделили определенную сумму денег, эта сумма ушла. Все законно, жаловаться не на что.

– Хорошо, не вор, – смягчилась я. – Всего лишь садист и насильник. Но так уж и быть, эту тему мы пока оставим и вспомним о ней лишь в самом крайнем случае. Давай дальше. Ты стал искать кого-нибудь с армией – такой же, как у бандитов. Чтобы защитили в случае чего. Чтобы могли надавить на клиента. Так?

– Так…

Тут-то Ольшенблюм и вспомнил о своем двоюродном братце Ави Нисангеймере по прозвищу Нисо. У Нисо была армия анархистов, были телохранители, были свои люди в полиции, прокуратуре, Генштабе и министерствах, были деньги от заграничных спонсоров, и была нужда в еще больших деньгах. Он подходил идеально, лучше не придумаешь. Кроме того, в детстве они дружили и до сих пор встречались на всевозможных семейных торжествах. По общему мнению, руководство местной партией анархистов рассматривалось Нисангеймером лишь как промежуточный этап к будущему карьерному взлету на европейские и мировые высоты.

Выслушав робкую вступительную речь двоюродного брата, Нисо заинтересовался, расспросил о деталях, и тут же на месте кузены пришли к деловому соглашению. Ольшенблюм отвечал за похищение марок, Нисангеймер – за все этапы реализации.

– Какую долю он оставил тебе?

Жирный жук поморгал глазками. Он уже сообразил, что попал к новым хозяевам, и рассматривал мой вопрос как начало будущей торговли. Соврать? Не соврать?..

– Десять процентов после вычета налогов…

– У нас будешь получать пять, – жестко постановила я. – Завтра Махлуф пришлет к тебе своего парня, отдашь все марки ему.

– А как же Ави?

– Ави пошел на повышение… – я ткнула пальцем вверх и наклонилась к его противной, мокрой от пота морде. – Пойми, Йонатан, у нас совсем другой масштаб. Другие задачи. Ты ведь способен на большее, правда? На большее, чем мелкая роль подручного Нисо.

Я сказала это наобум, на чистой интуиции – просто чтобы сыграть на непомерных амбициях этого поганого ничтожества, но неожиданно попала в самое яблочко. В крохотных, заплывших жиром глазках вспыхнул азартный огонек.

– Я знаю… – почти восторженно прошептал он. – Ави тоже говорил о выходе в Америку и в Европу. Там ведь такие же лотереи, только на два порядка богаче. Ави говорил…

– Ну вот видишь, – подхватила я. – Рада, что ты такой понятливый. Махлуф, оставь нашему партнеру расписку.

Мики подошел, заклеил Ольшенблюму пасть, а затем без паузы вонзил дрель в его ляжку. Брызнула кровь, полетели куски кожи и мяса. Ольшенблюм замычал, изогнулся, закатил глаза и потерял сознание. Мики вынул сверло и вытер его о землю. Я принесла воды, чтобы привести подонка в чувство.

– Зачем? – простонал он, когда Мики сорвал скотч с его рта. – Мы же с ней договорились…

– С нею – да, со мной – еще нет, – уточнил Мики. – Мне важно, чтобы ты знал, как больно тебе будет, если выкинешь хотя бы один фортель. Хотя бы один. И учти: сейчас я сверлил тебя тоненьким сверлышком и только в мясо. В следующий раз будет большое сверло и будет кость, а это намного, намного больнее. Понял? Ответь: понял?

– Пооо-нял…

– Вот и славно. Теперь слушай. Сейчас мы разрежем веревки. Вот пакет, там бинт, вата, йод. Сделаешь себе перевязку и можешь вставать. Торопиться не надо, лучше сделай все тщательно. Слева под деревом в тридцати метрах по этой меже твои шмотки. Оденешься и шагай в ту же сторону, куда сейчас уйдем мы. Там, не доходя до шоссе, увидишь свою «тойоту». Ключи в кармане штанов. Понял?

– Д-да…

Мики достал нож и разрезал веревки. Ольшенблюм со стоном отодвинулся от зловредного колючего хушхаша. Когда мы отошли на двадцать-тридцать шагов по меже, я обернулась. Он по-прежнему сидел на земле, низко опустив голову.

– Не слишком мы его, Мики?

– Выживет, – уверенно отвечал партнер. – И вообще, кто из нас двоих собирался засунуть ему кактус в деликатное место?

– Гм, в самом деле… – хмыкнула я. – Ты, как всегда, оказался прав, милый.

– А еще я говорил тебе, что задушу, если еще раз назовешь меня Махлуф.

– Хорошо, Махлуф. Слушаю и повинуюсь, Махлуф. Но не забывай, что теперь это еще и пароль. Тот, кто придет к Ольшенблюму за марками, а потом передаст их Авгину, придет именно от Махлуфа. Кто это, кстати, будет? Зив?

Мики пожал плечами:

– Не знаю. Обсудим с ним.

«Шевроле» плавно катил по скоростному шоссе в сторону нашего дома.

– Милый?

– Да, девочка.

– У меня из головы нейдет то, что он сказал напоследок.

– Напоследок? – удивился Мики. – Напоследок он только стонал и плакал.

– Нет-нет, перед этим. Про выход на лотереи Америки и Европы. Представь, как было бы красиво наложить лапу еще и на те огромные бабки. Это ж такой «Заслон» можно выстроить – просто дух захватывает… В мировом масштабе!

Видимо, у партнера и в самом деле захватило дух, потому что он рассмеялся только после очень продолжительной паузы.

– Все-таки ты та еще сумасшедшая, Бетти Шварц. Все дома умалишенных, вместе взятые, в подметки тебе не годятся.

– Почему? Ты ведь сам говорил, что у Бога нет времени на наших больших и малых сволочей. Что иногда мы должны брать на себя Его дело.

Мики сокрушенно покачал головой:

– Вот именно – иногда. Иногда, а не в мировом масштабе. И я не говорил о больших сволочах. Ты, я вижу, не понимаешь, во что мы ввязываемся. Нас раздавят, девочка. У них сила, а нас двое.

– Нас не двое, – как можно тверже ответила я. – Нас большинство. Нормальных людей намного больше, чем зомби. Главное – начать. Кто-то должен начать. Может, Бог только этого и ждет – ждет, пока мы перестанем жевать сопли и начнем сопротивляться по-настоящему. Ну а если раздавят, значит, так тому и быть. На все Божья воля.

– На все Божья воля? – саркастически хмыкнул Мики. – Мы ведь только что установили, что у Него нет на нас времени. Ты уж реши что-нибудь одно. Вот она, женская логика…

Он покосился на мою окаменевшую морду и счел за благо свернуть возражения. То-то же. Что ни говори, а из мужчин получаются только служебные боги для «подай-принеси» и «помоги-подсоби». Решать так или иначе приходится нам, женщинам.

Мы ехали с опущенными окнами, не включая кондиционера. Снаружи тянулись светло-бежевые просторы Негева с его белыми городками, пыльными рощицами и кучками выцветших до серости бедуинских шатров. Мою правую щеку гладил горячий воздух пустыни, полный запахов солнца, горькой соленой почвы, верблюжьих колючек и сухих, упрямых до жизни трав. Но к этой восхитительной воплощенной чистоте то и дело примешивалось другое: вонь горелого фалафельного масла, нисангеймерского пота, резких духов Крейзиканты Сатанаилло, паршивого винища тель-авивских клубов, одуряюще сладкого кофе рамалльских упырей. И я точно знала, что не смогу с этим смириться. Просто не смогу.

Бейт-Арье, 2021

Copyright © Алекс Тарн

Content

Алекс Тарн
Девушка из JFK

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12