Митрополит Иларион (Алфеев)

Святые наших дней

ДОПУЩЕНО К РАСПРОСТРАНЕНИЮ

ИЗДАТЕЛЬСКИМ СОВЕТОМ РУССКОЙ

ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ

ИС Р21-102-0049

© Митрополит Иларион (Алфеев), 2021

© Издательский дом «Познание», оформление, 2021

Предисловие

В пятнадцать лет я очень сильно влюбился. Настолько сильно, что отступили на второй план все другие привязанности, симпатии и интересы: моя избранница просто вытеснила их из моего сердца, полностью заняв его собой, и я твердо решил связать свою жизнь только с ней.

Моей избранницей стала Церковь. С тех пор и поныне она остается главной любовью моей жизни. Ей я отдал сердце, ей посвятил лучшие годы. И она отблагодарила меня такими щедрыми дарами, о каких я даже и мечтать не мог до того, как встретил ее.

В то время Церковь была не такой, как сейчас. Сегодня о ней говорят, пишут, ее показывают по телевидению, о ней рассуждают в интернете и социальных сетях. А тогда о ней не знал почти никто. Не было ни интернета, ни социальных сетей, были только газеты и несколько государственных телевизионных каналов, но в них Церковь либо полностью отсутствовала, либо о ней лгали.

Сейчас в любом книжном магазине есть отдел «Религия». А тогда религиозной литературы в принципе не было в открытом доступе. В школьных и районных библиотеках непременно присутствовала антирелигиозная литература, но ни Библии, ни Евангелия, ни иной духовной литературы не было. Они, конечно, в небольших количествах печатались – на машинках, на ксерокопировальных аппаратах. Но делалось это тайно, подпольно. И распространялась такая литература исключительно в «самиздате».

Был еще «тамиздат» – книги, изданные на западе и доставленные нелегально в Советский Союз: в основном Новые Заветы или другие книги зарубежных издательств. Но раздобыть такие книги было еще сложнее, чем самиздатские перепечатки.

Вся гигантская машина государственной пропаганды работала на то, чтобы вложить в умы людей несколько устойчивых стереотипов: 1) религия – это отмирающее явление; 2) в церковь ходят только бабушки; 3) наука доказала, что Бога нет. Тезис о коренном противоречии религии и науки вдалбливался в умы и в школе, и в высших учебных заведениях.

Вся верхушка общества состояла в партии, вся молодежь – в комсомоле, дети среднего школьного возраста были пионерами, а младшего – октябрятами. И на всех уровнях атеистическое мировоззрение было обязательным. Те, кто открыто исповедовал свою веру, были обречены на то, чтобы становиться изгоями в обществе, пронизанном атеистической пропагандой сверху до низу. Чаще же всего верующие просто скрывали свою принадлежность к Церкви, тщательно прятали ее – даже от близких.

В тех условиях найти «дорогу к храму» было непросто. И, тем не менее, в конце 70-х годов происходило, пусть и подспудно, то религиозное возрождение, которое приобрело массовый масштаб в конце 80-х. Это было целое движение, охватившее, прежде всего, читающую и думающую интеллигенцию. К православной вере, как правило, приходили не сразу и не прямо, а окольными путями: через увлечение различными философскими течениями, альтернативными марксизму-ленинизму, в том числе русской религиозной мыслью. Так пришла к вере моя мама, профессиональный журналист и писатель.

Мне было одиннадцать лет, когда я был крещен. И сразу началась для меня новая жизнь. Это была встреча с таинственным, закрытым, ранее совершенно не известным миром. Стали появляться в моей жизни священнослужители – люди, которые жили в другой реальности. Еще недавно я и не подозревал о существовании этого параллельного мира, и вдруг он не просто вошел в мою жизнь, но стал занимать в ней все более существенное место, отодвигая на второй план остальные увлечения и интересы.

Встреча с Церковью стала главным событием моей жизни. Я учился в музыкальной школе, и предполагалось, что я стану профессиональным музыкантом. Но знакомство с Церковью перевернуло все мои представления о мире и жизни, о настоящем и будущем. К решению посвятить жизнь Церкви, а не музыке меня подвигло, прежде всего, общение со священнослужителями и монахами – теми, кто избрал Церковь своей невестой, решив отдать ей всю жизнь без остатка.

Есть люди, самим присутствием своим на земле свидетельствующие о Царстве Небесном. Таких людей очень немного, и не каждому на своем жизненном пути доводится встретить хотя бы одного. Но если кому посчастливилось такого человека увидеть, память о встречах с ним никогда не изгладится из сердца. Мне посчастливилось встретиться с такими людьми, и о них я хотел бы рассказать в этой книге.

Я не случайно назвал ее «Святые наших дней». Часто думают, что святость – это феномен прошлого, что в наше время быть святым невозможно. Но я своими глазами видел святых, общался с ними. И они будут появляться в книге в том порядке, в каком они появлялись в моей жизни.

Из тех шести людей, о которых пойдет речь, четверо уже причислены к лику святых, двое пока нет. Но для меня все они были и остаются носителями подлинной святости, их имена для меня священны. Встречи с ними определили мой жизненный путь, оставили неизгладимый след в моей душе, во многом сформировали мое мировосприятие. Они были выразителями всего самого светлого, радостного, глубокого и прекрасного, чем мы обладаем в нашей Святой Православной Церкви. Каждый из них нес свое послушание, свой крест и свой подвиг, и ни один не был похож на другого. Но все они были похожи на Христа – такого, каким Он раскрывается нам при чтении Евангелия.

Общение с ними укрепляло во мне желание служить Церкви. Мир, в котором они жили, становился моим миром, и мне хотелось в этом мире остаться. Наверное, мне очень повезло, потому что в юности я почти не встречал в среде священнослужителей отрицательные примеры. А если и встречал, то они не затемняли в моем сознании тот светлый, незамутненный и неземной образ Церкви, который глубоко вошел в мое сердце.

Архимандрит Кирилл (Павлов)

В Троице-Сергиеву лавру мы с мамой начали ездить вскоре после моего крещения. Вставать надо было ни свет ни заря, идти до метро по темным московским переулкам, ехать несколько остановок на метро до Ярославского вокзала, потом полтора часа на электричке. От нее идти пешком через унылый советский городок, некогда называвшийся Сергиевым Посадом, а в советское время получивший имя Загорск в честь революционера Загорского.

Троице-Сергиева лавра.

1970-е гг.

Внутри лавры атмосфера была совершенно иной, чем в городе. Здесь было красиво, чисто, ухоженно. Вся жизнь лавры подчинялась ритму богослужений. Рано утром совершался братский молебен у мощей преподобного Сергия в Троицком соборе, потом богослужение продолжалось в Трапезном или ином храме. А после богослужения, часов с восьми-девяти утра начинал принимать посетителей духовник лавры архимандрит Кирилл.

Чтобы попасть к нему, надо было прийти затемно. Обычно еще во время братского молебна у ворот, ведущих на территорию, где проживали монахи, начинала собираться толпа, которую потом запускали внутрь. Люди проходили в небольшую прихожую, заваленную коробками с одеждой и продуктами. Там могло одновременно находиться до двадцати человек: кто-то сидел, кто-то стоял. Ожидание иногда длилось долгие часы, так как с каждым батюшка беседовал не спеша. Однажды (это было 29 октября 1982 года) мы с мамой прождали там десять часов, прежде чем смогли увидеть отца Кирилла на двадцать минут.

Из прихожей – ее называли «посылочной», так как там складывали ящики со всякой всячиной (продуктами, одеждой, обувью, церковной утварью) – дверь вела в небольшую келью, сплошь увешанную иконами. Здесь на стульчике сидел отец Кирилл. Он приветливо встречал каждого посетителя, молился вместе с ним, а потом терпеливо его выслушивал. Отвечая на вопросы, он обычно был очень немногословен. Часто прямо во время беседы углублялся в молитву, а советы давал простые и незатейливые.

Троице-Сергиева лавра.

1970-е гг.

У него был удивительный взгляд: простой, прямой, мягкий, добрый и кроткий. Весь его иконописный облик свидетельствовал о постоянном присутствии в нем Христа.

Мне было лет двенадцать или тринадцать, когда я впервые увидел отца Кирилла. Мы с мамой приехали к нему не потому, что были какие-то проблемы, требовавшие решения, а просто чтобы увидеть святого человека.

Игумен Кирилл (Павлов) в своей келье.

Троице-Сергиева лавра

С пятнадцати лет я стал регулярно ездить к нему. Главный вопрос, который меня в то время интересовал, это как подготовиться к монашеству и священству. К тому времени я уже твердо решил для себя, что хочу посвятить жизнь Церкви. И вот отец Кирилл терпеливо своими кроткими советами готовил меня к этому служению.

Он подарил мне мои первые четки и научил по ним молиться. Произносить Иисусову молитву, говорил он, надо полностью: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». Стремиться к тому, чтобы произнести большое количество молитв – сто, двести, пятьсот, тысячу – ни в коем случае не следует. «Лучше пять слов сказать умом, чем тьму слов языком», – эти слова апостола Павла он часто напоминал в связи с Иисусовой молитвой. И советовал произносить по десять-пятнадцать молитв, но не спеша, с вниманием.

Он говорил, что во время молитвы нельзя отвлекаться, а надо всегда иметь Спасителя в сердце. Но как можно не отвлекаться от молитвы? Как бороться с посторонними помыслами? К тому времени я уже был достаточно начитан в аскетической литературе. Читал, например, «Метод священной молитвы и внимания» – сочинение, приписываемое Симеону Новому Богослову, а также другие писания из «Добротолюбия» о методе соединения молитвы с дыханием. Там говорится, что при молитве Иисусовой надо сесть на низкий табурет в темном углу, опустить голову и произносить про себя молитву, часть на вдохе, другую на выдохе, закрыв глаза и направив внимание в сердце.

Отец Кирилл не одобрял этот метод и говорил, что молиться надо просто, не думая о дыхании, а думая о Христе. В молитве, говорил он, не надо искать никаких ощущений, не надо пытаться узреть Божественный Свет, который видел Симеон Новый Богослов, а надо просто беседовать со Христом.

Когда я спрашивал его о молитвенном правиле, он говорил, что нужно утром читать утренние молитвы, а вечером вечерние, но не забывать каждый день читать хотя бы по главе из Апостола и из Евангелия. При этом он всегда напоминал о том, что лучше иметь короткое, но постоянное молитвенное правило, чем длинное, но совершаемое только иногда, под настроение.

Обычно он не отпускал посетителей с пустыми руками. Кто-то уходил от него с иконкой, кто-то с четками, кто-то с книжкой. В наше время всего этого хватает с избытком, а в те времена каждый такой предмет воспринимался как святыня, как драгоценность. И у отца Кирилла на подоконнике всегда лежал запас таких маленьких подарочков, которые он вручал каждому из приходивших. Еще часть подарков извлекалась из сложенных вдоль стены «посылочной» ящиков, коробок, пакетов и мешков.

Игумен Кирилл (Павлов) у мощей прп. Сергия Радонежского.

Фото из архива смотрителя Троицкого собора лавры игумена Корнилия (Мороза)

То, что особенно привлекало к нему, была его способность любить всех людей. Даром бескорыстной и жертвенной любви к ближнему обладают далеко не все священники и духовники. Отец Кирилл в полной мере обладал этим даром, и любовь его изливалась на всех. Никто не уходил от него не утешенным, не умиротворенным, не окрыленным, не получившим новые силы на продолжение жизненного подвига. И это при том, что отец Кирилл никогда не говорил чего-либо экстраординарного или неожиданного.

Поражала его память. Он, например, помнил, о чем шла речь на предыдущей встрече, даже если она состоялась несколько месяцев назад. За эти месяцы через него прошли тысячи людей, но он всех их носил в памяти, потому что для каждого в его сердце было свое место.

Архимандрит Кирилл с паломниками.

1990-е гг.

«Жить – не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем мое почтение». Эти слова преподобного Амвросия Оптинского я впервые услышал от отца Кирилла. Они были созвучны его мирному и кроткому внутреннему устроению, его незлобию и простоте. В то же время он с почтением относился к каждому приходившему и общался с ним как бы на равных, будь то пятнадцатилетний школьник или убеленный сединами старец.

Еще одно редкое качество отличало отца Кирилла от многих: смирение. Оно проявлялось в его взгляде, в его походке, жестах, в том, как он разговаривал с людьми. Господь говорил: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим». Эти слова часто вспоминались при общении с отцом Кириллом. Он был кроток и смирен сердцем, и рядом с ним люди успокаивались, обретали внутренний мир и тишину.

Перед уходом в армию я приходил за благословением к отцу Кириллу. В это время советские войска воевали в Афганистане, и угроза попасть туда висела над каждым призывником. Я этого боялся, а еще больше этого боялась мама. Она всех просила молиться обо мне, включая тогдашнего ризничего лавры иеромонаха Варсонофия, ныне митрополита Санкт-Петербургского.

Но отец Кирилл успокаивал, говорил, что все будет хорошо. И по молитвам всех, кто за меня переживал, моя армейская служба прошла благополучно: я служил в военном оркестре пограничных войск на окраине Москвы, в непосредственной близости от дома.

Виленский Свято-Духов монастырь.

Фото 1970-х гг.

Когда после армии я решил уйти из консерватории и поступить в монастырь, я снова поехал к отцу Кириллу. У меня не было колебаний относительно выбора пути: я твердо знал, что хочу быть священником и монахом. И не было вопроса, куда ехать: Виленский Свято-Духов монастырь я хорошо знал, ездил туда еще школьником и поступить хотел именно туда. Отец Кирилл все эти намерения радостно одобрил и благословил меня на монашеский путь. Но мама и тогда сильно за меня переживала. Когда я уже уехал в Литву, она пришла к отцу Кириллу, чтобы поделиться беспокойством о моей судьбе. Ведь неудачно женившись, можно потом развестись и жениться еще раз, а из монашества обратного пути нет. Может быть, не стоит так спешить?

– Если есть призвание к монашеству, не надо откладывать. За чистоту Бог дает благодать, – ответил отец Кирилл.

– Но ведь ему всего двадцать лет. Как угадать, есть призвание или нет?

– А вот если ему в монастыре будет все нравиться, и он будет всем нравиться, значит, там ему и место. А если нет, Бог Сам укажет.

Архиепископ Виленский и Литовский Викторин (Беляев)

Так все и получилось. Я приехал в монастырь, мне там все нравилось, и все были мне рады. Владыка Викторин, архиепископ Виленский и Литовский, которого я знал еще до армии, встретил меня приветливо, я даже был некоторое время его келейником. И когда полгода спустя меня постригли в монашество и нарекли Иларионом, на душе было радостно и светло. Никаких колебаний или сомнений в правильности выбора у меня не было ни в тот момент, ни впоследствии.

Апостол Павел говорит: «Всегда радуйтесь». И отец Кирилл, каким я его запомнил, всегда был радостным. Говорят, он мог быть и строгим, но я никогда его таким не видел. Он был носителем какой-то особой, внутренней и тихой радости, которая передавалась через его взгляд, улыбку, через произносимые им очень простые слова.

За все годы нашего общения я не помню, чтобы он сказал что-нибудь яркое или запоминающееся. Смысл общения вообще состоял не в том, чтобы от него что-то услышать. Вполне достаточно было просто посмотреть на него, побыть возле него.

Архимандрит Кирилл (Павлов)

Есть такой рассказ из жизни древнего египетского монашества. Однажды к преподобному Антонию Великому пришли посетители, и каждый задавал вопросы. А один сидел и молчал. Преподобный говорит ему:

– А что же ты ничего не спрашиваешь?

Тот отвечает:

– Отче, мне достаточно смотреть на тебя.

Что-то похожее я испытывал, когда приезжал к отцу Кириллу. Было совершенно очевидно, что это святой человек, который пребывает в непрестанном присутствии Бога. Его общение с Богом не могли нарушить даже толпы людей, окружавшие его повсюду, суетившиеся вокруг него, когда он шел на службу или возвращался со службы, а потом до позднего вечера сидевшие в его приемной. Его внутренняя молитвенная сосредоточенность без всяких слов передавалась каждому, кто с ним соприкасался.

В те годы я не задумывался о том, как отцу Кириллу удалось достичь святости. Лишь впоследствии я узнал о его жизненном пути, о том, что он был ветераном войны, об испытаниях, выпавших на его долю. Он редко рассказывал о себе, а если его спрашивали, отвечал кратко, не вдаваясь в подробности.

Детство и юность

Иван Дмитриевич Павлов, будущий архимандрит Кирилл, родился 8 октября 1919 года, в день памяти преподобного Сергия Радонежского, в деревне Маковские Выселки Рязанской области.

Своим названием деревня обязана селу Маково, находящемуся от нее в двух километрах. Там до сих пор стоит церковь в честь Рождества Богородицы, которая не закрывалась в советское время. В ней Иван был крещен. А в бывшем имении графа Дмитрия Толстого, известного государственного деятеля эпохи Александра II и Александра III, располагалась начальная школа, куда маленький Иван ходил пешком через лес.

Родители его – Дмитрий Афанасьевич и Прасковья Васильевна – были крестьянами, имели пятерых детей. Вместе с родителями, глубоко верующими людьми, маленький Иван посещал храм. У него даже был духовник – местный священник отец Иоанн.

В некоторых источниках говорится, что Иван в двенадцать лет осиротел, жил в семье брата, воспитывался бабушкой. В действительности его мать умерла в 1952 году, а отец в 1963-м. Необходимость переезда к старшему брату была связана с тем, что в селе Маково не было средней школы, а старший брат к тому времени стал учителем в селе Троица Рязанской области. Сюда и переехал Иван, чтобы дальше учиться.

Храм Рождества Богородицы в селе Маково

20-е годы были временем разгула воинствующего атеизма. Священников арестовывали и расстреливали, храмы закрывали. Репрессии в отношении духовенства начались сразу после октябрьской революции, и уже в ленинскую эпоху российская земля обагрилась кровью многих мучеников. В 1922 году основатель советского государства писал в связи с кампанией по изъятию церковных ценностей: «…Мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий… Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Первый духовник Ивана Павлова протоиерей Иоанн Кузьменко

Архимандрит Кирилл с братом Адрианом, сестрой Анной и родными. Маково.

1980-е гг.

При Сталине гонения на Церковь только ужесточились. Несмотря на декларацию о лояльности, подписанную митрополитом Сергием от лица Русской Церкви в 1927 году, Сталин настаивал на том, что «партия не может быть нейтральной в отношении религиозных предрассудков, и она будет вести пропаганду против этих предрассудков потому, что это есть одно из верных средств подорвать влияние реакционного духовенства, поддерживающего эксплуататорские классы и проповедующего повиновение этим классам». Сталин считал, что меры по ликвидации духовенства, принятые при Ленине, были недостаточны: «Подавили ли мы реакционное духовенство? Да, подавили. Беда только в том, что оно не вполне еще ликвидировано».

Изъятие церковных ценностей

Борьба с религией велась на всех фронтах. Огромными тиражами печаталась и распространялась антирелигиозная литература. Священнослужителей обвиняли в том, что они являются эксплуататорами народных масс, приспешниками мирового империализма, выразителями интересов кулачества, противниками коллективизации и других проектов советской власти.

От своих соратников по партии Сталин требовал «связать широкую массовую антирелигиозную кампанию с борьбой за кровные интересы народных масс и повести ее таким образом, чтобы она, эта кампания, была поддержана массами». Но поскольку массы не спешили оказывать поддержку воинствующему атеизму, были изобретены разнообразные карательные меры, применявшиеся и к духовенству, и к простым верующим.

Советский антирелигиозный агитационный плакат.

1920-30-е гг.

Детям в школе внушали, что Бога нет, а человек произошел от обезьяны. Религиозные предрассудки объявлялись несовместимыми с советским строем, детей заставляли писать сочинения на антирелигиозные темы. В декабре 1928 года газета «Правда» публиковала следующие директивы: «Школа должна пропитать всё воспитание детей элементами антирелигиозности, помогая ребенку освобождать себя от влияния Церкви, которое проводится через семью и теми многочисленными средствами, которые находятся в распоряжении религиозных организаций».

Советский антирелигиозный плакат.

1930 г.

Для борьбы с религией была создана всероссийская организация – Союз воинствующих безбожников. В сентябре 1929 года газета «Безбожник» по итогам второго съезда этой организации писала: «Не должно быть ни одного предприятия, ни одного совхоза, колхоза и части Красной армии без ячейки Союза воинствующих безбожников, не должно быть ни одной школы без такой ячейки, не должно быть ни одного пионерского отряда без детской группы безбожников».

Неудивительно, что в условиях разгула воинствующего атеизма двенадцатилетний крестьянский мальчик мог отойти от Церкви. В селе, куда переехал Иван Павлов, все еще действовал Троицкий храм с приделом во имя преподобного Сергия Радонежского. Но к тому времени Иван уже не ходил в храм. Сказалась и атмосфера, царившая в семье брата, где в Бога не верили, и атеистическое школьное воспитание, и антирелигиозная пропаганда, развернутая по всей стране.

Даже в наше время, когда нет гонений на Церковь и атеизм никому не навязывается, можно наблюдать, как дети, воспитанные в вере, именно в возрасте одиннадцати-двенадцати лет перестают ходить в храм. Причины могут быть разные: ослабление влияния родителей, усиление влияния сверстников, переход от возраста, в котором все воспринимается на веру, к возрасту, в котором человек начинает все подвергать сомнению. Так или иначе, из всех возрастных категорий та, которая охватывает молодежь от двенадцати до двадцати пяти лет, оказывается самой далекой от Церкви.

В 1934 году Иван поступил в Касимовский индустриальный техникум, который окончил четыре года спустя по специальности «техник-технолог по холодной обработке металлов резанием». По распределению попал на завод в поселок Катав-Ивановский Челябинской области. Однако работать ему там пришлось всего лишь год с небольшим.

В 1939 году в стране ввели всеобщую воинскую повинность, и Иван Павлов был призван на срочную службу. Его отправили на Дальний Восток, где шла необъявленная война между СССР и Японией. Время от времени вспыхивали боевые действия. В 1938 году войска обеих сторон понесли большие потери в боях на озере Хасан, а в 1939-м – на реке Халхин-Гол.

Вид Катав-Ивановска.

Фото нач. ХХ в.

После Халхин-Гола отношения между СССР и Японией в некоторой степени нормализовались, и 13 апреля 1941 года две страны подписали пакт о нейтралитете сроком на четыре года. В отличие от пакта Молотова-Риббентропа, этот пакт не был нарушен и сохранял свое действие вплоть до апреля 1945-го.

Несмотря на напряженную приграничную обстановку, рядовому Павлову не пришлось принимать участия в боевых действиях на Дальнем Востоке. Его служба проходила спокойно, и в октябре 1941-го он должен был демобилизоваться.

Война

Все изменилось с началом Великой Отечественной войны. Ее Иван Павлов встретил в селе Барабаш Хасанского района, где служил солдатом в 96-м саперном батальоне 92-й стрелковой дивизии 10-й Краснознаменной армии. В воскресный день 22 июня 1941 года он с другом был в увольнении. Они сидели на берегу залива Петра Великого и вдруг увидели, как вокруг началась беготня. Поднялись на набережную, а там кричат: «Война, война!»

Уже в сентябре его воинскую часть отправили в Москву. Добираться до столицы пришлось два месяца. Приехали в сильные морозы. Москва в это время находилась на осадном положении, немцы захватили подмосковные города Клин, Солнечногорск, Яхрому, до границ Москвы им оставалось 17 километров, до стен Кремля – 29.

В городе, между тем, полным ходом шла комплектация воинских частей для отправки на разные участки фронта. Ивана Павлова отправили на Волховский фронт, где он попал в противотанковый расчет.

Москва.

1941 г.

Советская армия оказалась не готова к войне. Одной из главных причин этого были массовые репрессии в армии, инициированные Сталиным. В период с 1936 по 1938 годы из 767 высших руководителей армии и флота было репрессировано 503 человека, то есть 65 процентов всего командного состава, в том числе расстреляно 412 человек. Гитлер знал, что советская армия обезглавлена и ослаблена, когда принимал решение о нападении.

Кроме того, в самый неподходящий момент руководством страны были затеяны реформы в армии. В мае 1941-го была предпринята реформа бронетанковых войск, в результате которой прямо перед началом войны были сформированы новые танковые и моторизованные дивизии, не успевшие пройти подготовку. Аналогичная реформа военной авиации привела к созданию новых формирований, для которых не хватало персонала, в том числе наземного. В результате самолеты стояли под открытым небом, не защищенные ангарами, и это давало немцам возможность бомбить их до того, как они успевали взлететь.

Значительная часть военной техники была устаревшей или непригодной для ведения боевых операций. Так, например, на вооружении имелось большое количество старых самолетов, а из числа более новых истребителей основная модель – МиГ-3 – была не приспособлена к бою на низкой высоте. Для этих истребителей не хватало летчиков, способных ими управлять.

До последнего момента Сталин не верил в то, что Гитлер может напасть, несмотря на донесения разведчиков, предупреждавшие об этом. В частности, знаменитый впоследствии Рихард Зорге неоднократно доносил о готовящемся нападении, указал даже его дату. Но Сталин наложил на это донесение матерную резолюцию и сдал его в архив.

Иван Павлов с сестрами.

1943 г.

Причины неготовности Советского Союза к войне с Германией продолжают обсуждаться в научной литературе. Но те, кто столкнулся с немецкой военной армадой в первые месяцы войны, вряд ли знали об этих причинах. Одним из них был Иван Павлов, будущий архимандрит Кирилл. Много лет спустя, беседуя с братией Даниловского монастыря, он со свойственной ему простотой отвечал на вопросы о том, с чего для него началась война:

– Страшно было?

– Страшно… Мы ж не обстреляны были. Первый раз поехали, только сошли с эшелона – налетели немецкие коршуны – весь состав раздробили.

– Это где было?

– Это было на Волховском фронте, недалеко от Тихвина – станция Хвойная. Только-только мы сошли с эшелона, нас в лес отвели – а немецкая разведка уже узнала. Сразу, моментально – бомбят, только щепки летят. Немецкий бомбардировщик, как коршун, летает над головой и из пулемета строчит. Людей – и мирских, и военных – расстреливает в упор. Сразу – и убитые появились, и раненые. Зима была, снег кровью обагрился…

– Наши бойцы в регулярных войсках были верующими?

– Не… Молодежь – нет.

– А как они воспринимали войну?

– Знаете, в армии в этом отношении подковывали солдат. Недаром каждый день занятия были, политминутки. Политруки работали, настраивали на защиту Отечества от немецких захватчиков.

– А те, кого призвали в день войны, были верующими?

– Ну, из тех были верующие – потому что там уже старички такие пришли.

– Как они войну воспринимали? Как попущение Божие?

– Я не знаю, что у них было на уме. Некоторые мечтали – лишь бы в больницу попасть, отдохнуть там. Так ни одна болезнь не брала. Переходы ведь по 70 километров делали пешком – недоедали, не спали… Плетутся, бедняжки, обессиленные.

– Недавно книга вышла, в которой доказывается, что мы сами хотели напасть на Германию, а Гитлер нас опередил.

– Нет-нет. Все-таки мы неподготовленные вступили в войну. Я был очевидцем, как наши «ястребки», «яки», встречались с «мессершмитами» – наши самолеты падали за раз: загораются и падают. И «яки» боялись: появлялся «мессершмит» – они все врассыпную.

– Немецкие самолеты хорошие были?

– Хорошие. Бронированные, маневренные, а наши – что самолеты, что танки – фанерные…

– А как же так получилось – ожидали, что будет война, и не подготовились?

– Наверное, слишком много думали о себе. Хотели шапками закидать. Мол, не допустим врага на свою землю, а будем его бить только на его территории. Людям вселили такую самонадеянную мысль – и почивали на лаврах.

Самолеты Ил-2.

1941 г.

Волховский фронт был сформирован в декабре 1941 года для противостояния сначала 16-й, потом 18-й немецким армиям группы «Север». В апреле 1942 года в боях у станции Бологое Иван Павлов был ранен, его эвакуировали в госпиталь в Кировскую область. Ранение спасло ему жизнь, так как батальон, в котором он служил, вскоре отправили очищать минные поля, и никто из 400 бойцов с задания не вернулся.

После выздоровления он был направлен на Сталинградский фронт, куда прибыл в июле 1942-го.

Сталинградская битва.

Фотохроника. 1942 г.

Сталинградская битва была одним из самых ожесточенных и кровавых сражений Великой Отечественной войны. Она началась 17 июля 1942 года и в первые четыре месяца имела оборонительный характер. С 19 ноября советские войска перешли в наступление. В общей сложности битва длилась двести дней и ночей, охватила территорию более 100 тысяч квадратных километров при протяженности фронта от 400 до 850 километров. С обеих сторон в битве участвовало более 2 миллионов солдат. По масштабу боевых действий Сталинградская битва превзошла все предшествовавшие сражения истории.

Карта боевых действий под Сталиградом.

1942 г.

В начале Сталинградской битвы Иван Павлов служил в 9-й мотострелковой бригаде, которая при подходе немцев к Дону атаковала их с севера и захватила село Орловка, перекрыв им снабжение боеприпасами и продовольствием. 7 сентября Павлов снова был ранен:

– Мы стояли в обороне Сталинграда, примерно в километрах 20-25 от города. В один из воскресных дней августа месяца 1942 года, когда немецкие бомбардировщики в количестве около тысячи самолетов налетели на город, – картина была очень-очень страшная. Город был весь охвачен пожаром, огонь, клубы черного дыма поднимались до облаков. Нас сняли с обороны. Я в это время был ранен.

И вновь ранение спасло ему жизнь, так как его бригада потом воевала в самом городе, понесла большие потери и была переформирована.

Когда 11 октября Иван вернулся на фронт, он был зачислен в 254-ю танковую бригаду. Ожесточенные бои велись в самом городе. Дрались за каждую улицу, за каждый дом.

Символом несокрушимости советских войск стал «дом сержанта Павлова» – жилой дом, который в течение 58 дней удерживала группа солдат несмотря на налеты авиации, минометный и артиллерийский обстрел. В некоторых источниках можно прочитать, что архимандрит Кирилл был тем самым сержантом Павловым, который руководил обороной дома. Однако в действительности это был его однофамилец, которого звали Яков Федорович.

Дом сержанта Павлова.

Наше время

Немецкий генерал Г. Дёрр, участвовавший в боях за Сталинград, впоследствии вспоминал: «За каждый дом, цех, водонапорную башню, насыпь, стену, подвал и, наконец, за каждую кучу мусора велась ожесточенная борьба, которая не имела себе равных даже в период Первой мировой войны с ее гигантским расходом боеприпасов. Расстояние между нашими войсками и противником было предельно малым. Несмотря на массированные действия авиации и артиллерии, выйти из района ближнего боя было невозможно. Русские превосходили немцев в отношении местности и маскировки и были опытнее в баррикадных боях за отдельными домами: они заняли прочную оборону».

Сержант Я. Ф. Павлов

Иван Павлов участвовал в боях, которые велись внутри города:

– Началась артподготовка. Сколько было огня! От Сталинграда вообще ничего не осталось. Ни одного уцелевшего дома, все было в руинах, – вспоминал он впоследствии. – Кто там не был, тот ничего не знает. Порой это было хуже ада. Пережить такое крайне тяжело…

Тяжесть борьбы с внешним врагом усугублялась постоянным наличием внутреннего врага среди военнослужащих.

– Враг был прямо перед тобой, но рядом все время появлялись новые люди, и ты не знал, не был уверен в них. Это и было хуже ада. В аду все страдают одинаково, там не выслужишься. Ад – это и страшное духовное страдание здесь, на земле…

Кто эти «новые люди», о которых со свойственной ему сдержанностью и немногословностью вспоминал отец Кирилл? Возможно, это те, кто был способен совершить предательство и перейти на сторону врага. А может быть, те сотрудники советских карательных органов, которые были приставлены к каждому воинскому подразделению, чтобы следить за поведением военнослужащих и, в случае чего, доносить об их неблагонадежности.

Бои в Сталинграде.

1942 г.

Существовали и заградотряды – специальные подразделения, которые располагались позади атакующих с тем, чтобы в случае их бегства с поля боя отлавливать их или расстреливать. По состоянию на 15 октября 1942 года в советской армии было сформировано 193 заградотряда, из них 16 действовали на Сталинградском фронте. По официальным данным, в период с 1 августа по 1 октября 1942 года по Сталинградскому фронту было задержано 15649 человек, из них арестовано 244 человека; расстреляно 278 человек; направлено в штрафные роты 218 человек; направлено в штрафные батальоны 42 человека; возвращено в свои части и на пересыльные пункты 14833 человека.

Об участии красноармейца Павлова в одном из эпизодов Сталинградской битвы известно из его боевой характеристики. В начале января велись ожесточенные бои в районе хутора Цыбенко. Здесь проходили две немецкие оборонительные линии. Немцы придавали стратегическое значение этой позиции и старались всеми силами ее удержать. Но 12 января 1943 года позиция была взята советскими войсками. Иван Павлов в этой операции был подносчиком мин и, согласно характеристике, «своевременно обеспечивал расчет, который уничтожил до 90 солдат и офицеров противника, 3 немецких миномета, 4 автоматчика».

Подносчик перебрасывает комплект боеприпасов.

1941–45 гг.

В течение двух месяцев зимы 1942–43 года бойцы 254-й танковой бригады, в их числе Иван Павлов, прятались в траншеях под толстым слоем снега. Разводить костры было строго запрещено, чтобы не вызвать огонь противника на себя:

– Два метра снег. Вкапывались лишь на метр, так и мерзли, закутавшись в шинели, да еще в трофейные, немецкие. Еду подвозили только ночью, остывшую, мерзлую. Как выжили?.. Чудом Божиим!

В феврале Ивана Павлова как отличившегося в боях представили к вступлению в партию, и 5 февраля он стал кандидатом в члены ВКП(б). Но вступить в партию ему было не суждено: Бог распорядился иначе.

Сталинградская битва считается переломным сражением Великой Отечественной войны: с нее началось отступление немецко-фашистских войск. Но она оказалась переломной и в судьбе Ивана Дмитриевича Павлова. К апрелю 1943 года основные бои в городе закончились, и город представлял собой груду руин, усеянную множеством разлагавшихся тел. Советские солдаты патрулировали город и хоронили трупы.

Армия была деморализована, настроение у многих было подавленное. Общее депрессивное состояние коснулось и Ивана:

– После окончания боев воцарилась мертвая тишина. Зима, мы несли посты и разбирали трупы – отделяли немцев от наших и хоронили в братских могилах.

Но на руинах одного из домов с ним произошло чудо, о котором он сам впоследствии неоднократно рассказывал:

– Однажды среди развалин дома я поднял из мусора книгу. Стал читать ее и почувствовал что-то такое родное, милое для души. Это было Евангелие! Я нашел для себя такое сокровище, такое утешение! Собрал я все листочки вместе – книга разбитая была, и оставалось то Евангелие со мною все время. До этого такое смущение было: почему война, почему воюем? Много непонятного было, потому что сплошной атеизм был в стране, ложь, правды не узнаешь. А когда стал читать Евангелие – у меня просто глаза прозрели на все окружающее, на все события… Я шел с Евангелием и не боялся. Никогда. Такое было воодушевление! Просто Господь был со мною рядом, и я ничего не боялся.

Личное дело по приему красноармейца Ивана Павлова в партию в феврале 1943 г.

Встреча с Евангелием перевернула жизнь молодого солдата, изменила его отношение ко всему происходившему вокруг. Почти сразу же он решил круто изменить свою жизнь:

– Вспомнил, что у нас в церкви служил батюшка, что были гонения и храмы закрывали. Подумал: «Может быть, есть еще школы, где готовят священников?» Тогда дал себе обет: «Если останусь живым, посвящу себя на служение Богу, пойду учиться».

Анкета вступающего кандидатом в члены ВКП(б) Ивана Дмитриевича Павлова от 6 февраля 1943 г.

С Евангелием в руках и с вновь обретенной верой в душе Иван продолжил военную службу. Но теперь уже никак нельзя было вступать в партию. В беседе с монахами Даниловского монастыря отец Кирилл рассказал и об этом:

– А как вас в партию принимали?

– В партию?

– Был такой момент в вашей биографии?

– Чуть-чуть… Половина… Я был не полным партийцем – половинным.

– Кандидатом?

– Кандидатом. Не мог отделаться, защитить себя, мотивировку найти… Я ничего не делал, ни прошений не писал, ничего. Они наметили нас пять человек – дескать, победили под Сталинградом, молодые, дисциплинированные – политрук поручился, прошение написал задним числом. Без меня меня женили.

– А как же вам удалось все-таки избежать вступления в партию?

– Путем мытарства… Гоняли меня. Зайти просто было, а выйти – стоило жизни. Это просто Господь спас.

– А то бы всё? «Могилевская» губерния? По закону военного времени?

– Да-да.

– Но вы же им твердо сказали?

– Твердо, непоколебимо. Проникся духом – всё.

– Как они это восприняли?

– Меня мытарили. Вывели в политотдел корпуса, там полковник старый, татарин, меня так чистил – ой! Пугал, такие каверзные вопросы задавал. Потом говорит: «Да ты засиделся… Тамбов тебе?» Говорит старшине: «Завтра 34-я танковая бригада на передовую едет, его – туда, автоматчиком!» Господь спас. Меня старшина наш повел туда. Ну, автоматчик на танке – это, конечно, смерть. А начальник штаба выходит: «За что его к нам? Чем он провинился?» Он говорит: «За религиозные убеждения. Верующий». А тот отвечает: «У нас таких своих полно. Не надо, голубчик, веди его обратно». Отказался.

– А что, у них действительно было много верующих, что они не знали, что с ними делать?

– Вот не знаю – так он ответил. Повел меня обратно в нашу роту, где я был…

– Вы рассказывали, что в Сталинграде нашли Евангелие.

– Видимо, чтение Евангелия меня и подтолкнуло к мысли выйти из партии. Душа прямо требовала стать снова свободной, чистой. Какой-то гнет, груз лежал на ней. А выйду, думалось, значит, облегченный буду, радостный…

– Вы крест носили?

– Потом уже носил, а вначале нет, не разрешали – проверки были…

Тамбов в годы Великой Отечественной войны

После Сталинграда участникам боев раздавали награды. Иван Павлов из-за отказа вступить в партию награду не получил. Но и в танковую бригаду не попал, а отправили его в составе группы из шестнадцати солдат в совхоз в Павлодарской области убирать арбузы, бахчу и подсолнечник. Так у него появилась месячная передышка.

Покровский храм Тамбова – единственный действовавший храм города в годы войны

В какой-то момент он оказался в Тамбове, где имел возможность посетить только что открытый храм и увидеть, какое значение имеет вера для людей несмотря на гонения предвоенных лет:

– И когда стали открывать храмы, такой был подъем в народе. Народ шел в храмы… После Сталинградской битвы, когда мы прибыли в тамбовские леса на отдых, в один воскресный день я пошел в Тамбов. Там открыли единственный храм. Собор весь был голый, одни стены… Народу – битком. Я был в военной форме, в шинели. Священник отец Иоанн, который стал впоследствии епископом Иннокентием Калининским, такую проникновенную проповедь произнес, что все, сколько было в храме народа, навзрыд плакали. Это был сплошной вопль… Стоишь, и тебя захватывает невольно, настолько трогательные слова произносил священник.

После передышки – снова на фронт. В составе Третьего Украинского фронта красноармеец Иван Павлов освобождал украинские города, затем через Молдавию прошел в Румынию, участвовал в боях возле озера Балатон, где получил ранение.

Епископ Калининский Иннокентий (Леоферов)

Эти бои велись в марте 1945 года и были очень ожесточенными: за одну неделю советские войска потеряли более 32 тысяч человек, из них более 8 тысяч убитыми. Рассказывал он об этом периоде своей жизни без подробностей:

– Наш самоходный полк прошел Румынию, попал в Венгрию, сильные бои были возле озера Балатон. Потеряли 20 самоходок, но мне с Евангелием было не страшно… Дошел до Австрии.

В Австрии красноармейца Ивана Павлова застала новость об окончании войны.

Существует некая путаница относительно того, в каком звании он ее закончил. Иногда его называют сержантом или лейтенантом. На сайте «Подвиг народа» есть две карточки с именем «Павлов Иван Дмитриевич» и краткой биографией, включающей информацию о том, что он стал архимандритом Кириллом. На одной карточке он обозначен как лейтенант, на другой как младший лейтенант. При этом на второй карточке имеется фотография человека, совсем не похожего на будущего архимандрита Кирилла, с погонами младшего лейтенанта и грудью, усыпанной наградами, включая звезду Героя Советского Союза. Такой звезды архимандрит Кирилл не имел. А на вопрос о своем воинском звании он сам дал исчерпывающие ответы:

– А какое у вас звание было, когда война началась?

– А никакое – рядовой…

– А закончили войну вы кем – генералом?

– Нет, рядовым…

– Ну, что же, батюшка, вас за все время войны не повысили ни разу в звании?

– А я не хотел.

– А вас, что, спрашивали?

– Если б хотел – я бы мог.

Великая Отечественная война закончилась 6 мая 1945 года, в день памяти великомученика Георгия Победоносца. Но не для всех. Часть военнослужащих перебросили на дальневосточный фронт, чтобы воевать с Японией. А Иван Павлов оказался на Западной Украине, где отражал атаки бендеровцев. Лишь в декабре 1945 года он демобилизовался, отдав, таким образом, службе в армии семь лет.

Говоря о причинах победы, архимандрит Кирилл обычно указывал на два, с его точки зрения, решающих фактора – во-первых, изменение религиозной политики советского государства во время войны и ослабление гонений на Церковь; во-вторых, выдающуюся роль маршала Жукова:

– Собственно, победа, видимо, и далась нам ради того, чтобы правительство открыло храмы. После этого в корне изменилось положение на фронте. Даже Жуков в своих мемуарах на это внимание обращает. Он говорит, немецкие генералы в начале войны такие стратегические планы строили, а с 1943 года те же самые генералы стали делать ошибки, ляпсусы – такие, что приходилось только удивляться. А это очень просто. Господь всегда, когда хочет наказать, отнимает разум. Поэтому, когда Господь решил спасти Россию, Он отнял у немецких генералов разум – они стали делать просчеты. А наши умудрились. Тот же Жуков – искуснейший полководец… Как в свое время Господь воздвиг Суворова, Кутузова, так в годы Великой Отечественной войны Он воздвиг Жукова.

Московские духовные школы

После демобилизации Иван Павлов приехал в Москву. Зашел в Елоховский собор и спросил в свечном ящике, есть ли у Церкви учебное заведение, где готовят священников. Оказалось, что есть: недавно открылось. Но надо было ждать до сентября, и он устроился на дровяную базу, где вместе с ним работали заключенные.

Елоховский кафедральный собор.

Москва, 1950-е гг.

Богомольцы перед распятием в годы войны.

Елоховский кафедральный собор, Москва

Открытие в Москве учебного заведения для подготовки священнослужителей стало возможным после встречи Сталина с тремя митрополитами в 1943 году. Вскоре после этой встречи в Церкви были созданы Богословско-пастырские курсы и Богословский институт, которые разместились в Новодевичьем монастыре. Вот как все это выглядело:

– Размещалась тогда наша школа в двух помещениях в Новодевичьем монастыре. В Лопухинском корпусе в верхнем этаже мы занимали четыре комнаты: первая – 35-40 квадратных метров, и вторая, примерно равная ей – там находились первый и второй курсы Богословского института; рядом небольшая комната – учительская, и четвертая – квартира ректора. Богословско–пастырские курсы размещались в нижнем этаже, там же была и кухня. Питание для тех, кто жил в общежитии, было двухразовым: утром – завтрак, потом, в зависимости от времени окончания занятий – обед. Студентам полагалась рабочая карточка, на которую и получали это питание. Завтракали и обедали за теми же столами, за которыми проходили уроки – это обязывало быть аккуратными в отношении своего «рабочего места». Общежитие находилось в Успенском храме, в кладовых, напротив главного входа в трапезную. Там была большая комната, 84 квадратных метра, из нее была отделена фанерной перегородкой небольшая комнатка для воспитателя, а остальное место занимали койки студентов.

Лопухинский корпус Новодевичьего монастыря.

1960-е гг.

Это описание принадлежит митрополиту Волоколамскому Питириму (Нечаеву), который поступил на Богословско-пастырские курсы в 1944 году. Проректором института и курсов был тогда Сергей Савинский, выпускник Киевской духовной академии, который после революции состоял в обновленческом расколе. Среди преподавателей тоже некоторые в свое время прошли через обновленчество, а многие через лагеря и тюрьмы.

Будущий митрополит Питирим (Нечаев) в годы преподавания в Московской духовной академии.

1950-е гг.

В прошении на имя инспектора семинарии Иван Павлов излагал причины, побудившие его стремиться к получению духовного образования: «Прошу зачислить меня в состав учащихся для допущения сдачи испытаний на 1-й курс начальной богословской школы, так как у меня было и есть желание учиться в духовной семинарии, и быть Христовым служителем, и потрудиться на этом добром поприще для блага и добра верующих, ибо я сам это испытал на себе, будучи без духовной пищи и во время учебы и фронта. Я всегда ощущал себя невеселым, чего-то мне не хватало. И я не знал, чем себя утешить, и только когда у развалин одного дома в 1943 году я нашел Евангелие и стал его читать, то я стал ощущать приток жизнерадости и всего того доброго и скромного, чего некогда ожидал в своей душе. И у меня тогда появилось желание пойти учиться в духовную школу, хотя и не знал, есть ли они или нет. Обязанности пастыря я уважаю и ценю как один из добрых и полезных трудов, хотя и понимаю, что труд тяжелый. Прошу допустить меня до приемных испытаний».

Протоиерей Николай Чепурин.

Портрет из собрания Церковно-археологического кабинета МДА

Иван Павлов сдавал вступительные экзамены в сентябре 1946-го. Боялся, что провалится, усердно молился. Но так как он хорошо знал Евангелие, то написать сочинение на евангельскую тему оказалось для него несложно, и он был зачислен.

К этому времени Богословский институт был преобразован в Московскую духовную академию, а Богословско-пастырские курсы – в Московскую духовную семинарию. Ректором стал протоиерей Николай Чепурин, который до того долгие годы провел в сталинских лагерях.

Архимандрит Тихон (Агриков) и архимандрит Кирилл (Павлов).

Троице-Сергиева лавра

Архиепископ Сергий (Голубцов)

Об атмосфере в духовных школах этого периода отец Кирилл вспоминает так:

– Мы занимались в классах Новодевичьего монастыря, в храме. Надо сказать, что обстановка тогда была нелегкая: после войны разруха, была карточная система.

И еще одно его свидетельство:

– Время было непростое, напряженное. Потому что, хотя разрешить разрешили духовные школы, но слежка велась за семинаристами – смотрели за каждым шагом. Сколько сажали людей!.. Были соглядатаи, стукачи. Приходилось быть осторожным.

Среди обучавшихся в Московских духовных школах этого времени были и будущие старцы, и будущие архиереи: архимандрит Тихон (Агриков), архимандрит Иоанн (Крестьянкин), архиепископ Сергий (Голубцов), упомянутый митрополит Питирим (Нечаев). Но был, например, и Евграф Дулуман, который через несколько лет после окончания Московской духовной академии публично отречется от веры и станет профессиональным работником антирелигиозного фронта.

Период между окончанием войны и смертью Сталина в 1953 году обычно рассматривают как относительно благополучный для Русской Православной Церкви. На самом же деле государство по своему характеру оставалось атеистическим, антирелигиозная пропаганда не прекращалась ни на минуту, а Церковь, несмотря на временные послабления, продолжала фактически находиться в гетто и жила своей, закрытой от общества жизнью.

Иван Павлов (справа) в годы учебы в Московской духовной семинарии

В 1948 году Московская духовная академия и семинария переехали в Троице-Сергиеву лавру. Иван Павлов окончил семинарию в 1950-м, а академию в 1954 году со степенью кандидата богословия за сочинение «Учение о таинствах в творениях Отцов Церкви I–II веков христианства».

Студент Московской духовной академии Иван Павлов

Семь лет обучения в Московских духовных школах были для Ивана Павлова временем полного погружения в православное богословие. Как и на фронте, он продолжал ежедневно читать Евангелие, но теперь мог познакомиться с обширными толкованиями на него святителя Иоанна Златоуста и других древних Отцов Церкви. Он основательно изучил Ветхий Завет, догматическое богословие, историю Церкви и другие дисциплины, входившие в семинарский и академический курс.

Иван не отличался выдающи-мися интеллектуальными способностями и не стремился к тому, чтобы стать академическим богословом. Его интересовало прежде всего практическое молитвенное делание, и душа его тяготела к монашеству. В характеристике, полученной им по окончании академии, отмечалось, что он «на протяжении всего времени его занятий в Московских духовных школах был безупречного поведения. Его трудолюбие и прилежание в занятиях, его дружественное, по-товарищески отзывчивое обращение с сокурсниками всегда и всеми отмечались как основные черты его характера».

Экзаменационная сессия в академии завершилась 15 июня 1954 года. В этот день Иван Павлов написал прошение наместнику Троице-Сергиевой лавры архимандриту Пимену (Извекову), будущему Патриарху Московскому и всея Руси: «Имея давнее влечение к иноческому образу жизни, я имею сердечное желание в настоящее время после окончания духовной академии поступить в обитель преподобного Сергия и нести все послушания, какие будут на меня возлагаться. Поэтому прошу Вас, отец наместник, принять меня в число послушников братии Троице-Сергиевой лавры».

Троице-Сергиева лавра

Прошение было удовлетворено, и он стал послушником лавры. 25 августа 1954 года наместником лавры архимандритом Пименом он был пострижен в монашество с наречением имени Кирилл в честь преподобного Кирилла Белозерского, день памяти которого (22 июня) совпадает с днем начала войны.

Митрополит Вениамин (Федченков)

8 октября того же года, в день памяти преподобного Сергия Радонежского и в свой 35-й день рождения, монах Кирилл был рукоположен в сан иеродиакона в Успенском соборе лавры. Рукополагал его митрополит Ростовский и Каменский Вениамин (Федченков) – иерарх с яркой и необычной биографией. В годы революции он занимал должность епископа армии и флота в «Вооруженных силах Юга России», которыми командовал белогвардейский генерал Врангель, а после революции оказался в эмиграции. Долгие годы служил во Франции, потом в Америке, а после войны вернулся в Советский Союз. Он был автором множества богословских и исторических трудов, включая книгу мемуаров, в которой рассказал о революции и о своем участии в Белом движении. Под конец жизни он был многими почитаем как старец.

Иеродиакон Кирилл (Павлов)

Митрополит Иоанн (Разумов)

30 ноября 1954 года в Трапезном храме Троице-Сергиевой лавры иеродиакон Кирилл (Павлов) был рукоположен в сан иеромонаха другим выдающимся иерархом – епископом (впоследствии митрополитом) Псковским и Порховским Иоанном (Разумовым).

Дальнейшая жизнь архимандрита Кирилла небогата внешними событиями. Внешняя канва его биографии вполне соответствовала обычной «карьере» лаврского монаха: через пять лет после рукоположения возведен в сан игумена, а еще через шесть – в сан архимандрита.

Игумен Кирилл (Павлов)

Однако смысл монашеской жизни он видел не в продвижении по служебной лестнице, а в непрестанном внутреннем предстоянии Богу, в молитвенном ходатайстве за ближних и помощи им советом и любовью. Не должности и сан, а этот особый дар – носить в сердце множество людей и предстательствовать за них перед Богом – сделали его уникальным явлением в истории Троице-Сергиевой лавры и в целом Русской Православной Церкви.

К середине 1960-х годов отец Кирилл получил широкую известность в качестве духовного наставника, к которому стекалось множество верующих. Люди шли к нему на исповедь и просто на беседу – чтобы получить от него духовный совет или наставление, чтобы найти помощь в решении внутренних и внешних проблем. Его дверь была открыта для посетителей днем и ночью, но главное – для каждого было открыто его сердце.

Популярность молодого священника не осталась незамеченной за стенами лавры. К тому времени в самом разгаре была очередная волна гонений на Церковь. В отличие от сталинского периода, когда священников физически истребляли, а храмы взрывали, теперь гонения приобрели иной характер. Была сделана ставка на «отмирание» религии как «пережитка прошлого». А дабы помочь этому отмиранию, власти инициировали мощную пропагандистскую кампанию в прессе. Нападкам подвергались иерархи и выдающиеся пастыри.

Не обошла газетная кампания и отца Кирилла. В загорской газете «Вперед» в 1964–65 годах вышло несколько посвященных ему статей, где он обвинялся в безнравственном поведении, а окружавшие его лица – в мракобесии и кликушестве. Одна из статей так и называлась: «Кликуши отца Кирилла».

Ответом на эту кампанию со стороны пастыря была молитва – универсальный ответ христианина на все посылаемые ему испытания. В Великом посту 1964 года он произнес проповедь «О необходимости молитвы среди искушений», в которой говорил о страданиях Спасителя на Кресте:

– При этом воспоминании само собою возбуждается усердие и пламенение к молитве, возникает сознание необходимости для нас молитвы и уверенность в ее благоуспешности. Необходимость высшей помощи, а вместе и молитвы – для испрашивания этой помощи у Бога – с наибольшей силой осознается душой христианина, когда он с особой ясностью и живостью представляет, с одной стороны, тяжесть и опасность искушений, посещающих его на пути земной жизни, и особенно в трудные минуты крестоношения, и, с другой стороны, крайнюю немощь нашего обреченного на это крестоношение естества.

Для многих людей к тому времени отец Кирилл стал учителем молитвы, в том числе для монашеской братии. И в 1965 году он был назначен духовником Троице-Сергиевой лавры. Для такой должности 46 лет – достаточно молодой возраст; обычно ее занимают пожилые, умудренные опытом монахи. Но к духовническому служению отец Кирилл был подготовлен всей предшествующей жизнью, включая семь лет армии, семь лет обучения в духовных школах и одиннадцать лет монашеской жизни в Лавре. А потому безропотно принял на себя крест этого служения.

Архимандрит Кирилл (крайний справа) с братией Лавры

Оно стало для него именно крестоношением, потому что предполагало постоянное многочасовое общение с братией. Практически каждый день во время богослужения он исповедовал монахов. Происходило это, как правило, в алтаре. Монахи выстраивались в очередь и по одному подходили к духовнику. Он внимательно выслушивал каждого и нередко вообще ничего не говорил, а просто читал разрешительную молитву. Иногда же давал простые советы, исходившие из собственного духовного и жизненного опыта.

Казалось бы, что может быть притягательного в духовнике, который молча выслушивает исповедь, а потом прочитывает разрешительную молитву? Но это молчание отца Кирилла было иной раз красноречивее любых слов. Он не говорил лишь бы сказать что-нибудь, не говорил общих слов и банальностей. Если монах приходил к нему регулярно, он не считал нужным каждый раз что-нибудь произнести в назидание. Достаточно было того, что он молился за кающегося и сочувствовал ему, и всякий, кто у него исповедовался, это ощущал.

Епитимии, то есть наказания за совершённые грехи, отец Кирилл налагал редко, и они не бывали строгими. Он мог посоветовать монаху читать некоторое количество Иисусовых молитв по четкам, или совершать земные поклоны, или читать Евангелие. Но это было не столько наказание за исповеданные грехи, сколько напутствие и совет относительно дальнейшей духовной жизни.

Будучи духовником монашеской братии, отец Кирилл никогда не отказывал в исповеди студентам семинарии и академии, располагающихся в стенах Троице-Сергиевой лавры. Обычно они приходили к нему на исповедь в один из лаврских храмов, а на первой седмице Великого поста он сам приходил в храм Московской духовной академии.

Среди студентов есть как монашествующие и женатые, так и еще размышляющие о жизненном выборе. Отец Кирилл никого из семинаристов не склонял к монашеству или к браку, но выслушивал каждого и помогал ему принять собственное решение.

Это было характерно в целом для духовнического метода отца Кирилла. Он никому не навязывал свою волю и не навязывал какое-либо решение. Если человек искал решения какой-то жизненной ситуации, отец Кирилл помогал ему сделать самостоятельный выбор. Он не был сторонником того, чтобы принимать решения за своих духовных чад.

В этом он отличался от некоторых других духовников, считавших необходимым брать жизнь духовных чад под тотальный контроль вплоть до решения за них вопроса о вступлении в брак или принятии монашества. О таких духовниках говорится в постановлении Священного Синода от 28 декабря 1998 года: «Некоторые священнослужители, получившие от Бога в таинстве Священства право на духовное руководство паствой, считают, что таковое право означает безраздельную власть над душами людей… Некоторые духовники объявляют незаконным гражданский брак или требуют расторжения брака между супругами, прожившими много лет вместе, но в силу тех или иных обстоятельств не совершившими венчание в храме. Случается, что духовник настаивает на расторжении брака между супругами, когда один из супругов не принадлежит к православной вере. Иные монашествующие духовники запрещают своим духовным чадам вступление в брак и принуждают их к принятию монашества на том основании, что монашество якобы выше брака. Некоторые пастыри-духовники не допускают к Причастию лиц, живущих в “невенчанном” браке, отождествляя таковой брак с блудом; запрещают своим духовным чадам вступление во второй брак на том основании, что второй брак якобы осуждается Церковью: запрещают супружеским парам развод в том случае, когда в силу тех или иных обстоятельств семейная жизнь становится для супругов невозможной. Имеют место случаи, когда пастырь “не благословляет” тому или иному из своих прихожан жениться или выйти замуж по любви, но предлагает “по послушанию” вступить в брак с лицом, рекомендованным самим пастырем».

Описанный здесь тип духовного руководства прямо противоположен тому, который на протяжении своего долгого служения практиковал отец Кирилл. Очень часто к нему приходили с конкретным вопросом, а он вместо ответа спрашивал:

– Что ты сам думаешь? Как ты видишь решение?

И человек начинал рассуждать, а отец Кирилл мягко подталкивал его к какому-то решению, которое должно было созреть внутри вопрошавшего, стать его собственным, а не навязанным извне.

Архимандрит Кирилл (справа) за богослужением в Троице-Сергиевой лавре

Даже в тех случаях, когда отец Кирилл давал конкретный ответ на конкретный вопрос (например, принимать ли человеку ту или иную должность), он не требовал исполнения своей воли, но предоставлял каждому право поступить так, как тот считает нужным. При этом те, кто не послушался его, очень часто впоследствии раскаивались. Но он не укорял их за непослушание, а просто помогал дальше идти по жизни.

Если к отцу Кириллу приходил семинарист за благословением на монашество, он внимательно испытывал серьезность его намерений, и только убедившись в ней, давал свое благословение. То же самое касалось благословения на брак. Если же семинарист колебался в выборе пути, то отец Кирилл советовал ему читать Евангелие, молиться о том, чтобы Господь Сам его вразумил, и не спешить с принятием решения.

Архимандрит Кирилл за богослужением

Чтение Евангелия отец Кирилл считал необходимым для каждого христианина, будь то монаха или мирянина. Не следует забывать о том, что и в 60-е, и в 70-е, и в 80-е годы Евангелия не было в открытой книжной продаже. У отца Кирилла всегда был запас Евангелий, изданных за границей, которые он раздавал тем, у кого их не было. Сам он всегда носил с собой потрепанное Евангелие и иногда доставал его из кармана даже во время богослужения, чтобы прочитать несколько строк. С того момента, когда он нашел Евангелие на развалинах дома в разбомбленном Сталинграде, он вообще не расставался с этой книгой.

– Когда мы молимся, мы беседуем с Богом, а когда читаем Евангелие, то Господь беседует с нами, – говорил отец Кирилл.

Архимандрит Кирилл с посетителями и паломниками

Иными словами, в молитве мы задаем Богу вопросы, а в Евангелии получаем от Него ответы. У отца Кирилла диалог с Богом через молитву и чтение Евангелия никогда не прекращался, и всем своим духовным чадам он советовал:

– Читайте как можно больше Евангелие!

Архимандрит Кирилл с посетителями

В 80-е и 90-е годы отец Кирилл по вечерам читал Библию для всех желающих. Происходило это так: «Чтение начиналось в девять вечера и длилось около часа. Затем на некоторое время чтения переместились в помещение под Трапезным храмом. На чтения приходили все желающие: студенты духовной школы, преподаватели, братия лавры. С приближением времени все собирались, и келейник или сам отец Кирилл приглашал. Произносилась молитва, все рассаживались. Отец Кирилл садился в кресло и начинал читать. Встречающиеся малопонятные места он пояснял. Присутствующие могли задавать вопросы, если им было что-то непонятно. Около десяти вечера чтение заканчивалось, все вставали, и отец Кирилл произносил молитву. Келейник приносил после этого бутерброды. Так заканчивалось чтение».

День отца Кирилла обычно начинался рано утром, а заканчивался глубоко за полночь. Он всегда участвовал в братском молебне в половине шестого утра. Затем шел на литургию и либо служил сам, либо молился, вынимал частицы из просфор за здравие и за упокой. Часто во время литургии он исповедовал братию, а продолжал исповедь на вечернем богослужении.

Архимандрит Кирилл с богомольцами

По окончании утренней службы он начинал принимать людей, и это продолжалось почти до обеда. Перед общим братским обедом, в котором отец Кирилл всегда участвовал, он читал дневное молитвенное правило. А после обеда снова возвращался к людям. Вечером опять богослужение, потом ужин в келье, а затем прием посетителей до одиннадцати вечера. После этого еще приходили монахи на беседу.

Те, кто посещал его в вечернее время, рассказывают, что иногда он так уставал, что мог задремать во время разговора. Бывали у него и редкие выходные, когда он никого не принимал, а отсыпался в келье.

С годами его слава росла, и к нему стали относиться как к прозорливому старцу. Некоторые ехали к нему, чтобы получить предсказание на будущее. Отец Кирилл всегда отвергал попытки увидеть в нем оракула. Своим смирением и беззлобием он обезоруживал тех, кто ожидал от него чего-то большего, чем он мог или хотел дать. Но именно через его простые и смиренные советы обнаруживалась та духовная мудрость, которая могла полностью преобразить жизнь человека, в корне изменить его отношение к окружающему миру, заставить его отказаться от многолетних вредных привычек.

Однажды к нему пришел высокопоставленный чиновник, имевший слабость к алкоголю. Отец Кирилл сначала сказал:

– Давай помолимся.

И стал читать молитвы, обернувшись к пришедшему спиной. А того человека вдруг прошибла дрожь, он вспомнил всю свою жизнь и впервые испытал раскаяние в совершённых грехах. Потом он исповедовался отцу Кириллу и услышал от него короткое наставление:

– Больше не пить ни капли.

С этого момента тяга к алкоголю покинула его раз и навсегда.

Архимандрит Кирилл и Святейший Патриарх Пимен

Такие перемены случались с приходившими к отцу Кириллу постоянно. Его проповедь была, по словам апостола Павла, «не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы». Он говорил немного, но то, что говорил, было всегда в точку. И то, чего другие не могли добиться годами внушений и самовнушений, он добивался молитвой, за которой следовало простое и безыскусное наставление, воспринимавшееся посетителем как немедленный призыв к действию и исполнению.

Будучи на протяжении многих лет казначеем лавры и имея постоянный доступ к деньгам, отец Кирилл в личной жизни был бессребреником. Но посетителям он нередко помогал деньгами, так как к нему приходило много нуждающихся. Деньги на благотворительную помощь он черпал не из монастырской казны, а из пожертвований состоятельных людей, посещавших его. Это была своеобразная касса взаимопомощи, подобная той, которая создалась в свое время у святого Иоанна Кронштадтского.

Кроме того, через отца Кирилла постоянно тек поток духовной литературы. Помимо Евангелий, это были молитвословы, а также перепечатанные на машинке или размноженные на ксероксе творения Отцов Церкви. Некоторые его духовные чада по его благословению занимались перепечаткой духовных книг, а он потом эти книги раздавал людям.

Отца Кирилла часто называют «духовником трех Патриархов», имея в виду, что у него исповедовались Патриархи Алексий I, Пимен и Алексий II. Приезжали к нему на исповедь и многие архиереи, и наместники монастырей, и настоятели приходов. Священнослужителю, особенно иерарху, иной раз непросто бывает найти духовника, перед которым можно открыть самые сокровенные тайники сердца, которому можно рассказать о том, что более всего беспокоит и тяготит. Но перед отцом Кириллом не боялись исповедоваться даже самые высокопоставленные служители Церкви, потому что каждого он покрывал отеческой любовью.

Проповеди отца Кирилла

Одна из проповедей отца Кирилла называется «О силе смиренного и кроткого слова». Она посвящена преподобному Сергию Радонежскому. Проповедник напоминает о том, что «преподобный имел обычай каждую ночь дозором обходить кельи братии и легким стуком в окно или дверь напоминать празднословящим, что для инока есть лучшее занятие – как проводить свободное время. И наутро осторожными намеками, прямо не обличая виновного, тихими и кроткими своими речами он вызывал у провинившихся раскаяние без всякой досады. Благодаря своему кроткому слову преподобный вызывал из глубин людских сердец добрые чувства и располагал их к себе».

Даниил Черный. Прп. Сергий Радонежский.

Икона

Таким же – смиренным и кротким – было и слово самого отца Кирилла. На протяжении нескольких десятилетий он проповедовал за Божественной литургией в храмах Троице-Сергиевой лавры. Его проповеди отличались простотой и безыскусностью. Он не принадлежал к числу ярких проповедников, способных поразить слушателей оригинальностью мысли или красотой языка. Но за его простыми поучениями стоял огромный духовный опыт, и всякий, кто слушал его, чувствовал это.

Архимандрит Кирилл у мощей прп. Сергия.

Троице-Сергиева лавра

Тема смирения проходит лейтмотивом через многие проповеди и поучения отца Кирилла. Он напоминал о том, что первой в списке блаженств стоит заповедь «Блаженны нищие духом»: «Прежде других заповедей Господь говорит о необходимости стяжания нищеты духовной, тем самым показывая, что без смирения нельзя быть истинным христианином… Ублажая нищих духом, смиренных, Господь усвояет им Царство Небесное. Еще в этой жизни смиренные духом уже предвкушают сие Царство, то есть ощущают мир своей совести и то благодатное утешение, которым Царство Божие характеризуется… Полное же наслаждение нищие духом ощутят в будущей жизни, вступив в ничем уже не прерываемое общение со Христом».

Кто такие нищие духом? «Это смиренные духом люди, смиренно думающие о себе в глубоком убеждении, что у человека ничего нет собственного, а всё, чем пользуется он, есть дар Божий; что силы душевные и телесные мы имеем от Бога и поэтому без Бога, без Его благодатной помощи не можем исполнять и заповедей Божиих, не можем делать добро, не можем быть угодными Ему. Так сознающие свою зависимость от Бога ничего себе не присваивают, но все свои преимущества, внутренние и внешние, приписывают Богу и, благоговея пред Ним, Подателем всех даров, самих себя почитают за ничто».

Смирению и нищете духовной противоположна гордость. Из-за гордости денница ниспал с неба, и Адама и Еву к грехопадению привела гордость. А что привело к падению еврейский народ? «Гордость, превозношение своей мнимой праведностью. Гордые и самонадеянные иудеи считали себя ближе всех других людей к Богу, они воображали себя богатыми по душе и потому достойными блаженства. “Мы семя Авраамово”, – говорили о себе иудеи, своей кичливостью закрывая для себя врата Царства Небесного. Заглядываясь на свои мнимые достоинства, они не видели своих недостатков, которые день ото дня всё больше и больше возрастали в их душах».

Сродни смирению другая христианская добродетель – кротость. Об этой добродетели отец Кирилл говорит много и вдохновенно: «Кроткий человек никогда не платит злом за зло, обидой за обиду; не сердится, не возвышает в гневе голоса на согрешающих и обижающих. Кроткий, будучи укоряем, не укоряет, терпя злострадания и напасти от других, не грозит мщением, но предоставляет мстить за себя Судии Праведному. В многосложной земной человеческой жизни встречаются разные обстоятельства, которые требуют, чтобы человек, не считаясь со своим личным спокойствием, всей душой встал на защиту правды и закона. И вот в этом случае и открывается высокое достоинство кроткого человека: в том, что он умеет превосходно защищать святую правду и честь без всякого раздражения и страстного волнения. Кроткий человек умеет искусно обличать нарушителей правды, не оскорбляя их. И когда они, движимые собственной злобой, осыпают его укоризнами, он великодушно принимает их и не отвечает тем же; ударяемый в одну ланиту, он всегда готов бывает, по заповеди Христа, подставить и другую».

Кротость отнюдь не тождественна природному мягкосердечию и тихости характера. Та кротость, которая делает человека блаженным, это «не дар природы, но плод веры и любви к Господу Иисусу Христу, смиряющей гордость нашего ума и смягчающей жестокость нашего сердца». При всей привлекательной внешней скромности «нет и не может быть истинной кротости там, где нет сознания грехов и душевных немощей, где нет чувства умиления и сокрушения и нет частых благоговейных воззрений на святую жизнь Спасителя нашего Иисуса Христа».

Интерьер Успенского собора Троице-Сергиевой лавры

Бывает кротость ума, кротость сердца и кротость уст и языка. Первая есть не что иное как «вера в Божественное Откровение, когда человек с младенческой простотой принимает слово Божие и полагает его в основание своей внутренней и внешней жизни». Вторая есть «послушание, когда человек, отвергая собственную волю, со всей готовностью покоряется воле Божией и свято исполняет заповеди Небесного Отца; удерживает нечистые порывы своего гнева и ярости, сохраняет благое расположение ко врагам и обидчикам, прощая наносимые ему обиды». А третья – «смиренное молчание, когда человек, убегая празднословия и срамословия, противных любви христианской, хранит благоговейное и спасительное безмолвие».

В своих проповедях отец Кирилл постоянно призывает читать Евангелие. И не просто читать, но сверять с ним свою жизнь: «С того времени, когда Божественный Страдалец, Господь наш Иисус Христос пролил на Голгофе Свою Божественную бесценную Кровь за спасение всего мира, на земле было положено основание христианской веры. Учение Иисуса Христа, известное нам из Евангелия, стало быстро распространяться по всему миру. И люди, которые приняли Христа, уверовали в Него как в Сына Божия, приняли и Его учение, стали называться христианами. И в настоящее время многие миллионы людей считают себя христианами и, значит, признают Евангелие первою книгою в мире. Книгою, в которой содержится учение Господа нашего Иисуса Христа о том, как надо жить здесь, на земле, чтобы сподобиться после смерти, за гробом, вечной блаженной жизни, а также и в этой жизни еще – земного благополучия. Но что удивительно, к прискорбию нашему, очень немногие следуют тому, что написано в Евангелии. Большинство даже не берут Евангелие в руки и не проверяют себя по Евангелию».

Когда отец Кирилл говорил о тех, кто не читает Евангелие, он переходил на обычно не свойственный ему обличительный тон: «Брали ли вы в свои руки святое Евангелие с той целью, чтобы проверить, по тому ли пути вы идете, какой в нем указан Господом нашим Иисусом Христом? Если вы этого не делаете, то вы совершаете роковую ошибку, гибельную для вас. Этим вы показываете, что вы ни во что цените Божественную Кровь, пролитую Господом на Кресте, и ни во что вменяете возвещенное Им святое Евангелие, которое есть путь, истина и жизнь для всего мира в целом и в частности для каждого человека. Как нет ни одного имени под небом, данного нам, которое могло бы нас спасти, кроме имени Иисуса Христа, так нет и другого учения во всем мире, которое бы указывало прямой путь для достижения вечного блаженства и земного благополучия, кроме учения евангельского».

Архимандрит Кирилл на богослужении.

Троице-Сергиева лавра

Слово Божие обладает особой животворной силой. Об этом отец Кирилл говорит, используя образы, взятые из Евангелия: «Без слова Божия мы не могли бы вести и жизни действительно нравственной. Только слово Божие ясно определяет, в чем состоит существо и совершенство истинно нравственной жизни. Слово Божие есть то духовное, Божественное семя, от которого зачинается и возрастает духовный человек… Нага и безобразна, мертва и безжизненна сама по себе земля, но бросьте в нее семена, и пусть оросится она дождевыми каплями, согреется лучами солнечными – и она украсится многообразными, золотистыми цветами, плодами и злаками. Мертва и безобразна сама по себе греховная наша природа падшего человека, способная только к взращиванию греховных помыслов, чувств и неправд от самой юности до престарелого возраста. Но когда посеется на ней живое семя слова Божия и благовествования Христова, когда оросится она благодатью Христовой и согреется дыханием Пресвятого Духа, тогда возникает в ней новая жизнь. Она облекается, как приятною зеленью, одеждою святых помыслов, благоговейных чувств, намерений и желаний; она благоухает цветами благих дел и плодов Святого Духа: любовью, радостью, миром, долготерпением, благостью, милосердием, верою, кротостью, воздержанием».

Архимандрит Кирилл (Павлов).

1980-е гг.

Слово Божие сравнивается с водой, которая дает жизнь всему живому: «Нам известно, что без воды всё умирает. Где нет дождей, где не текут реки, там не произрастает никаких деревьев и растений, но всё бывает покрыто песком, и такие места называются пустынями. Одним видом своим наводят они на душу человека страх и отчаяние. Такое значение в нашей жизни и жизни растительного мира имеет вода вещественная. Но есть еще и вода живая, небесная, которая еще нужнее и которую Господь заповедует всем искать. Вода эта есть прежде всего благодатное учение Христово: когда оно принимается душой, то дает душе блаженство и жизнь. Напротив, когда в душе нет сего учения, тогда душа томится, сохнет, каменеет и вся человеческая жизнь становится похожей на пустыню, где для человека только страх, или скорбь, или терзание».

Для отца Кирилла это не просто образы. Он на собственном опыте пережил спасительную силу Евангелия. Когда после Сталинградской битвы его душа была опустошена и он не находил ответов на жгучие вопросы бытия, именно Евангелие оросило почву его сердца живительной влагой, дало ответы на все вопросы, дало силы продолжать жизнь и ничего не бояться. И его сердце стало той доброй почвой, в которой семя слова Божия дало обильные всходы.

Из всех евангельских заповедей на первое место отец Кирилл ставил заповедь о любви. Он говорил: «Любите же всех людей от искреннего сердца, любите и врагов ваших. Обуздывайте свое самолюбие, влекущее вас к вражде и мстительности, не увлекайтесь гневом, ненавистью и местью. Кто мстит врагу, тот подливает масло в огонь – усиливает раздор и ненависть и таким образом сам становится причиной великих беспорядков и для себя, и для других. Кто мстит врагу, тот доказывает, что он христианин только по имени, а не по существу, вовсе не сын Всевышнего и что ожидают его в будущей жизни не награды, а наказания. Помолимся Господу, чтобы Он Сам Своею благодатью даровал нам этот дар – всепрощающей любви».

Любовь – это дар Божий. Ее невозможно приобрести путем тренировки, самовнушения, самодисциплины, ее нельзя извлечь из собственного сердца. Она подается человеку в ответ на его горячую молитву, как и другие духовные дары.

В молитве отец Кирилл видит ключ ко всем добродетелям: «Помня неизменно благодеяния Божии, мы должны всегда и за всё прославлять Его святое имя, и эта наша благодарность Господу должна выражаться в возношении к Нему молитвы благодарения, молитвы искренней, сердечной и чистой. И на благодарного человека Господь взирает с благоволением и любовью, исполняет его благие прошения и ниспосылает ему новые милости».

Молитва заключается не во внешних действиях, а в постоянной обращенности ума и сердца человека к Богу: «Господь главным образом требует от нас служения не телесного, но духовного; равно и молитва должна быть не телесная и внешняя, но сердечная, духовная. Молитва ведь не только поклоны да поклоны. Стать пред иконой дома или в храме Божием и класть поклоны – это отнюдь не есть настоящая, истинная молитва. Это не более как одна наружная принадлежность молитвы, равно как и чтение молитв печатных также опять не есть молитва. Господь требует от нас более всего и прежде всего служения духовного, сердечного: ведь Бог – это Дух, а поэтому, если хочешь, чтобы молитва была приятна Богу, молись Ему и дома, и в церкви от всего сердца».

Троице-Сергиева лавра.

1970-е гг.

На высших ступенях молитвы «человек достигает высочайшего духовного состояния и забывает все житейское и не чувствует, чтó вокруг него творится». Говоря об этом, отец Кирилл очевидным образом опирается на собственный духовный опыт, как и говоря на другие темы. Но в пример он приводит, конечно, не себя, а преподобного Серафима Саровского, который молился, работая в огороде, и зачастую даже не чувствовал, как лопата падала у него из рук.

К молитве нельзя относиться формально: «Поэтому, если кто ставит целью своей прочесть определенное число печатных молитв и положить столько-то поклонов и в этом полагает исполнение своего молитвенного правила, тот пусть знает, что хотя и исполнил наружно долг христианский, но по существу всё равно не молился. Телесная молитва без внутренней – то же, что тело без души: это мертвая молитва, не доходящая до Бога… Не слова, от уст исходящие, умоляют Бога, и не голос наш нужен Богу, а воздыхание сокрушенного сердца. Молитва без внимания всё равно что светильник без елея или кадильница без фимиама».

Что должен делать человек, чтобы его молитва была услышана Богом? Во-первых, требуется «живое и твердое убеждение в том, что Бог – везде, всё видит, всё знает, что Он премудр, всесилен и всемогущ, что Он, кроме того, благ, милосерд и любвеобилен». Во-вторых, «когда обращаемся мы с каким-либо прошением к Богу, следует иметь смиренное сознание своего недостоинства, своего бессилия и немощи, своего ничтожества и окаянства, а не думать о себе, что мы что-нибудь значим пред Богом, чем-нибудь заслуживаем Его милость к себе. Все подобные гордые помышления нужно отгонять от себя, ибо именно они-то и бывают причиной того, что Бог не исполняет наших прошений». Наконец, в-третьих, мы не должны питать вражды и злобы по отношению к ближнему, если хотим, чтобы наши молитвы были услышаны.

Что делать, если молитва все-таки остается неуслышанной? Не ослабевать и продолжать молиться. Приводя в пример неправедного судию из евангельской притчи, отец Кирилл говорит: «Господь желает, чтобы мы просили Его, и любит сие. Чем дольше Его просят, тем щедрее Он бывает; чем дольше Он медлит, тем больше дает. В то время когда Господь не посылает нам просимого, Он как бы готовит, как бы определяет, как лучше наградить нас. Наша неотступная просьба столько же приятна Богу, сколько людям она противна: из нее Бог видит, что мы усердно желаем просимого и что мы не хотим получить этих благ ни от кого другого, кроме Бога».

Молиться надо не только Богу, но и Богородице: «Итак, дорогие, видите, есть у всех, живущих на земле, любящая, светлая, всемогущая Мать. Она – стена нерушимая, надежда ненадежным, Она – радость всем скорбящим. И когда вы страдаете, мучаетесь, когда вам поистине трудно и тяжело жить, когда вы находитесь на краю гибели, когда вы теряете надежду и впадаете в отчаяние, вспомните, что у нас, несмотря на всю грязь, нечистоту нашей жизни, есть крепко любящая Мать! Верьте, что лишь воззовете вы к Ней, как Она сейчас же придет, да и идет уже к вам с помощью, утешением, облегчением и спасением! Только позовите Ее, только скажите Ей со слезами, с упованием, с верою: “не имамы иныя помощи, не имамы иныя надежды, разве Тебе, Владычице! Ты нам помози, на Тебе надеемся и Тобою хвалимся, Твои бо есмы раби, да не постыдимся!” И не сомневайтесь, что Она, услышав ваш скорбный вопль, придет к вам, отрет ваши слезы, облегчит страдания и избавит вас от опасности, гибели, от злой тоски и уныния».

Паломники и прихожане в Троице-Сергиевой лавре.

1970-е гг.

Полемизируя с мнением протестантов о том, что святым не следует молиться, потому что человек не нуждается в посредниках для общения с Богом, отец Кирилл говорит: «Правда, что мы могли бы обращаться со своими молитвами непосредственно к Богу. Но Господь внушает нам обязанность обращаться молитвенно к Его святым, тем самым научая смирению и неотступности в молитве. В силу нашей греховности или же когда наша молитва к Богу бывает не такой, какой она должна быть (то есть когда она расслабленная, бездушная, холодная, так что ею мы могли бы только оскорбить Господа), мы и обращаемся не прямо к Богу, а к славным угодникам Его, чтобы они вознесли за нас молитвы к Нему и по их предстательству Он помиловал бы нас, грешных. Обращение с молитвой к святым нисколько не бесчестит имени Божия, напротив, Сам Господь научает нас так поступать».

Архимандрит Кирилл совершает панихиду на кладбище.

1990-е гг.

В нашей молитве нуждаются не только живые, но и усопшие. Об этом часто говорит отец Кирилл в своих проповедях: «Большинство людей отходят в вечность с грехами, не успев по неожиданности смерти или по болезни и немощи очистить себя от них, так что они оказываются виновными пред Правосудием Божиим. И мы в то же время знаем, что в будущем будет только два места пребывания людей: ад и рай. Сами за себя не очищенные от грехов усопшие уже не могут возносить молитв, они не могут и помочь своему положению. Вся надежда возлагается ими только на оставшихся на земле живых. Они могут помочь им и изменить их участь в будущей жизни. Если бы пред нашими очами отверзлись вдруг врата вечности, то мы увидели бы, как миллионы душ протягивают свои руки к живущим на земле, безмолвно прося их помощи в облегчении своей участи в потустороннем мире… Пусть наша общая молитва сольется в единый плач ко Господу о помиловании их, тогда и они, услышав эту молитву о себе, почувствуют нашу о них заботу и любовь к ним и преисполнятся к нам взаимной любовью».

Архимандрит Кирилл на крыше храма в родном селе

Сам отец Кирилл никогда не упускал возможности помолиться за тех, кого он знал. Ежегодно он совершал паломничество к могилам своих родителей. Бывая в отпуске в Крыму, он посещал местные кладбища и совершал на них панихиды. В частности, 30 сентября, в день памяти мучениц Веры, Надежды и Любови, он совершал панихиду на кладбище в селе Лавровом неподалеку от Алушты, где была похоронена простая женщина по имени Любовь, у которой он когда-то останавливался. Узнав о приезде старца, многие собирались в этот день на кладбище, и по окончании панихиды он, по своему обыкновению, раздавал всем иконки, крестики, календари, книжечки и даже конфеты и шоколадки.

Архимандрит Кирилл.

1980-е гг.

Высоко ценя подвиг монашеской жизни, отец Кирилл считал, что спастись и достичь святости можно и живя в миру. Об этом он часто напоминал в своих проповедях: «В числе прославляемых Церковью святых есть люди всех стран и времен, всякого сословия и положения, всякого звания и состояния, чина, пола и возраста: есть цари и простолюдины, господа и слуги, духовные и миряне, воины и граждане, крестьяне и ремесленники, мужья и жены, юноши и девы, богатые и бедные, знатные и незнатные, ученые и неученые, – и все они так же жили на земле, как и мы. Все святые… так же, как и мы, имели плоть и были немощны. Они, подобно нам, зачинались и рождались во грехах, чувствовали движение плотских страстей и похотей и подвергались часто еще большим искушениям и обольщениям, нежели мы. Однако они, невзирая ни на какие искушения и соблазны, мужественно противостояли им, не поддавались злым порывам души и тела своего, охраняли себя от грехов и пороков, преуспевали в добродетелях и достигали высокого нравственного совершенства и спасения».

Ключ к спасению лежит не в том или ином положении, которое занимает человек в Церкви, не в наличии или отсутствии священного сана или монашеского пострига, а в исполнении воли Божией. По этому поводу он приводил слова преподобного Нифона: «Чадо, место не спасет человека и не погубит; одни лишь дела спасают и погубляют. Нет пособия ни от святого сана, ни от святого места тому, кто не исполняет заповедей Божиих… Кто говорит, что нельзя спастись в миру с женою и детьми, тот льстит своему безумию и порокам… Сын Церкви Христовой! Не соблазняй ума твоего: на всяком месте обретается спасение Божие, если исполняешь волю Господа твоего. Господь в объятия Свои принимает душу праведную равно с престола и от сохи, из алтаря и с поля брани. Итак, живет ли кто в мире, да не отчаивается. Согрешит ли – покаянием может опять приблизиться к Богу. Каждый пусть исполняет добродетели своего звания, которое Бог возложил на него, – и спасется».

Таким усердным исполнителем воли Божией был сам отец Кирилл. Потому и слова его звучали убедительно для тех, кто их слышал. Каждое его слово оплачено подвигом его собственной жизни. И из творений святых Отцов он цитировал то, что было созвучно его духовному опыту.

Последние годы

В 90-е годы здоровье отца Кирилла стало ухудшаться, он уже не мог выдерживать тот график, по которому жил в лавре, и перестал справляться с беспрерывным потоком посетителей. По приглашению Святейшего Патриарха Алексия II он переселился в Патриаршую резиденцию в Переделкине, где ему был отведен отдельный флигель. Пока были силы, он продолжал принимать посетителей, но уже не в таком количестве, в каком это было возможно в лавре.

Архимандрит Кирилл совершает Божественную литургию.

Конец 1980-х гг.

4 декабря 2003 года отец Кирилл перенес тяжелый инсульт и с этого дня оказался прикован к постели. Началось его медленное и долгое угасание. В первые годы после инсульта он еще мог разговаривать, мог даже пошутить, подбадривал окружающих. Потом стал лишь кратко отвечать на вопросы. А под конец глаза его сомкнулись, и только дыхание свидетельствовало о том, что он еще жив.

Архимандрит Кирилл (Павлов).

1980-е гг.

Он скончался 20 февраля 2017 года на 98-м году жизни. Его отпевание в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры совершил Святейший Патриарх Кирилл в сослужении двух десятков архиереев и нескольких десятков священнослужителей. Пришли проститься со старцем и тысячи мирян из числа его духовных чад – те, чья жизнь изменилась благодаря встрече с ним.

Никогда еще ни один лаврский монах не удостаивался такого торжественного отпевания. Оно скорее напоминало пасхальную службу, чем заупокойную.

Похоронили отца Кирилла у стен Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры. И народная тропа к его могиле не зарастает.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Во времена моего детства на весь Советский Союз было всего около пятнадцати монастырей. Один из них – Псково-Печерский – славился своими старцами. Мы с мамой решили его посетить, чтобы увидеть знаменитого на всю церковную Россию старца, отца Иоанна (Крестьянкина). Попасть туда можно было на поезде Москва-Таллин, который делал остановку на станции Печоры Псковские рано утром.

Михайловский собор в Псково-Печерском монастыре

Впервые мы приехали в Печоры, когда мне было лет тринадцать. Поселились в городской гостинице. Каждое утро шли по утоптанному снегу к монастырю. Около шести часов растворялись монастырские ворота, и мы оказывались в каком-то волшебном царстве, отделенном от внешнего мира высокими глухими каменными стенами. В этом царстве, наполненном неземной тишиной, все было необычно, возвышенно, чудесно. Даже воздух казался иным. Долгие монастырские службы, монашеское пение, колокольный звон, иноки в рясах и черных клобуках, бесшумно передвигавшиеся по зимнему снегу – все это производило неизгладимое впечатление.

Псково-Печерский монастырь.

Фото сер. ХХ в.

«Печерским» монастырь называется по аналогии с Киево-Печерской лаврой и в связи с тем, что монастырь построен на месте «Богом зданных пещер» – подземных проходов, высеченных не человеческими руками, а десницей Божией. Как и в Киевской лавре, здесь есть свои ближние пещеры общей длиной около 15 метров, и дальние – длиной около 200 метров. Издревле пещеры использовались для захоронения умерших, причем из-за особого температурного режима или по иным известным Богу причинам тела похороненных там монахов и мирян не подвергаются тлению.

В Псково-Печерском монастыре я подружился с известным иконописцем отцом Зиноном. Правда, познакомились мы с ним еще раньше, когда он жил в Троице-Сергиевой лавре. Но именно в Псково-Печерском монастыре, где он поселился после отъезда из лавры, состоялись самые запоминающиеся мои встречи с ним.

«Богом зданные пещеры»

Его келья представляла собой нечто совершенно особенное. Это был стоявший на вершине холма («на горке»), расположенный вдали от других монашеских келий деревянный дом, основную часть которого отец Зинон приспособил под иконописную мастерскую. Все в этом доме было устроено в древнерусском стиле. Посреди дома стояла большая русская печь. Чай пили только из самовара, который разогревали, конечно же, дровами. Отец Зинон, увлекавшийся в то время старообрядчеством, ходил в подряснике и лаптях, а на молитву надевал короткую старообрядческую мантию с красной окантовкой. Молитвы он читал только по до-никоновским, «неправленым» книгам.

«Богом зданные пещеры»

В мастерской отца Зинона, помимо икон, уже написанных или еще не законченных, было много всяких интересных вещей. Например, он показывал мне большую коллекцию драгоценных камней. Использовались эти камни исключительно для украшения икон. Отец Зинон очень настаивал на том, что в икону не могут вправляться камни искусственные или дешевые. Богу нужно отдавать все самое лучшее, говорил он. Не допускалось вообще ничего искусственного. Все краски – только натуральные, из камней и минералов, на яичном желтке.

Под руководством отца Зинона я написал свою первую и последнюю икону – святого великомученика Пантелеимона. Этому предшествовало несколько занятий, на которых отец Зинон показывал, как пользоваться кистью, как наносить левкас на доску, как делать рисунок, как дробить разноцветные камни и минералы, превращая их в порошок, как пользоваться яичным желтком для изготовления пигментов из этого порошка. Сама икона писалась по древнерусскому образцу, который сначала наносился на левкас в виде черно-белого рисунка углем. Затем надо было наносить краски – сначала самые темные, затем более светлые. Заключительные штрихи нанес на икону сам отец Зинон.

«Богом зданные пещеры»

Он был подлинным профессионалом. Я несколько раз приходил к нему в Покровский храм, где он делал роспись, и был свидетелем того, как он пишет. Однажды он при мне нарисовал на сводах храма огромный круг. Сделал он это при помощи кисти, насаженной на трость пятиметровой длины. Без циркуля, просто аккуратно ведя линию тростью, которую держал в правой руке. Ничего подобного я в жизни не видел.

Архимандрит Зинон (Теодор)

Более всего поражала в отце Зиноне его абсолютная нацеленность на то, что он считал эталонным. При этом его вкусы менялись. В то время он увлекался древнерусской иконой XV–XVI веков. Потом увлекся Грецией, Афоном и византийской иконографией XI–XIV веков. Потом уже и о византийской иконе стал отзываться критически, а эталонными стал считать синайские иконы VI века. Ну а дальше оставалось увлечься только живописью римских катакомб и фаюмским портретом, что и произошло, но намного позднее того времени, когда я с ним познакомился. Художественные интересы отца Зинона, таким образом, смещались все дальше и дальше в глубь веков. И каждый раз это смещение акцентов сказывалось на его собственном стиле.

Архимандрит Зинон за работой

В своей книге «Беседы иконописца» отец Зинон говорит: «Часто церковные люди считают, что древняя икона, древнее пение – это для специалистов, даже, может быть, светских, а в Церкви они ни к чему. Более того, и среди монахов, которые должны быть профессиональными хранителями наследия, можно услышать такое мнение. Когда я просил, чтобы открыли роспись алтарной преграды в Успенском соборе Псково-Печерского монастыря, созданную еще при преподобном Корнилии в XVI веке, которая сохранилась довольно хорошо, ни за что не соглашались, говорили: “Старушки не поймут”. То же самое и с древними знаменными распевами. Сейчас музыканты стали ценить их и исполнять, а раньше они считались варварской музыкой. Те, кто был воспитан на итальянских образцах, не понимали и не принимали их. Сегодня церковные люди тоже часто не понимают этих распевов. Тут, наверное, типично русская черта, о которой еще протопоп Аввакум писал: “Как у нас что положено, так во веки и лежи!” К чему привыкли, того никак не сдвинуть».

Архимандрит Серафим (Розенберг).

Фото сайта Псково-Печерского монастыря

Эти рассуждения задолго до появления книги «Беседы иконописца» я слышал, так сказать, в живом исполнении – от самого автора. Часами он мог рассказывать о древней иконе при свете свечи, в полумраке своей кельи-мастерской, за чашкой чая, который кипел в самоваре. Кстати, никакого электрического света в этой мастерской не было: отец Зинон не признавал ничего, кроме дневного света, а по вечерам – огня лампады или свечи.

Отец Зинон познакомил меня с одним из монастырских старцев – отцом Серафимом (Розенбергом), который по происхождению был немецким бароном. За ним, тогда уже тяжело больным, отец Зинон трогательно ухаживал, выводил его на прогулку, по воскресеньям и праздникам причащал.

Игумен Адриан (Кирсанов).

Фото сайта Псково-Печерского монастыря

Архиепископ Гавриил (Стеблюченко), в 1975-88 гг. наместник Псково-Печерского монастыря

Другим известным старцем, с которым я познакомился, был игумен Адриан (Кирсанов). Он практиковал так называемую «отчитку» – изгнание бесов из одержимых. Бесноватые со всего Советского Союза в больших количествах стекались к нему. Их поведение очень напоминало то, как вели себя бесноватые, описанные в Евангелиях: они падали на землю, бились в судорогах, испускали пену. Женщина могла говорить или кричать мужским голосом, так что создавалось вполне реальное впечатление, что ее устами говорит кто-то другой. Особенно активными бесноватые становились в тот момент, когда появлялся игумен Адриан: они вели себя непредсказуемо и агрессивно, кричали на разные лады, бросались на священнослужителя. Зато, когда появлялся наместник монастыря архимандрит Гавриил, все стихали.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Этого наместника я хорошо помню. Он был могучего телосложения, с густой черной бородой и коротко подстриженными усами. Носил рясу, сшитую на греческий манер, что по тем временам было редкостью, а концы наметки на клобуке[1] у него были фиолетовые, что было еще большей редкостью. Вид у него был грозный и устрашающий. Появлялся он неизменно с посохом в руке, и при его появлении народ бросался врассыпную.

В общении с монастырской братией, включая почтенных старцев, наместник мог быть груб и резок. Ему ничего не стоило в летнее жаркое время поднять нижним концом посоха низ подрясника у пожилого архимандрита, так чтобы под ним обнаружились голые старческие ноги, и сказать при этом:

– Ты что, Елеазар, опять без штанов?

Самым известным и почитаемым из всех старцев обители был отец Иоанн (Крестьянкин). Как и отец Кирилл в Троице-Сергиевой лавре, он был духовником не только монастырской братии, но и множества паломников. Ради того, чтобы увидеть его, чтобы получить его благословение или совет, тысячи людей со всей страны стекались в Псково-Печерский монастырь. Перед дверью его кельи всегда сидели посетители, а когда он шел в храм на богослужение, паломники окружали его плотным кольцом.

Впервые я увидел его в один из сумрачных и морозных дней. Как обычно, на монастырском дворе толпились люди, преимущественно женщины, одетые в теплые пальто и шерстяные платки. Выражение их лиц, сумрачное и озабоченное, вполне соответствовало погоде. Вдруг я заметил, как из дверей братского корпуса вышел – скорее даже выбежал – пожилой монах невысокого роста, в черной рясе и скуфье, укутанный черным шарфом. Как только он появился, толпа ринулась ему навстречу: люди бежали, обгоняя друг друга, спеша получить его благословение. Лицо старца сияло, подобно весеннему солнцу, и на лицах людей засветилась радость.

Это и был отец Иоанн. Он оказался совсем не похожим на отца Кирилла. Тот – среднего роста, очень худой, почти изможденный, с глубоко посаженными глазами и впалыми щеками, жидкой, но длинной прямой бородой и прямыми волосами. Этот – меньше ростом, довольно полный, подвижный, всегда в очках, с короткой густой бородой и пышными усами, вьющимися белоснежными волосами, ниспадающими на плечи. Тот – задумчивый, немногословный, всегда погруженный в глубокую молитвенную тишину. Этот, наоборот, подвижный, динамичный, много и громко говоривший. Мог и резкое слово сказать, и голос повысить. Но все делал с любовью, для каждого находил доброе слово, каждого умел обласкать, утешить, духовно укрепить. Очень любил шутить и почти постоянно улыбался.

Отец Кирилл, беседуя с посетителем, почти никогда к нему не прикасался. Лишь иногда мог взять сидящего рядом за локоть. Отец Иоанн, наоборот, все время либо держал посетителя за руку, либо клал ему руку на плечо и так с ним разговаривал, а иногда даже вплотную придвигал свое лицо к лицу собеседника и упирался лбом ему в лоб. Такая необычная манера общения была связана отнюдь не с его сильной близорукостью, а с тем, что он хотел быть как можно ближе к собеседнику – не только видеть, но и осязать его.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Между двумя старцами, в то же время, было много общего. Прежде всего, то, что оба они являли любовь по отношению к каждому, кто к ним обращался. Эта любовь была у отца Кирилла более сокровенная, выражавшаяся во взгляде, улыбке. У отца Иоанна, наоборот, она постоянно прорывалась наружу, искала выражения в словах, жестах, прикосновениях.

И тот, и другой помазывали посетителя освященным маслом, но один делал это тихо и как бы с осторожностью, другой, наоборот, быстро и энергично. От отца Иоанна всегда исходила какая-то необыкновенная энергия, передававшаяся всем, кто с ним соприкасался. Как и отец Кирилл, он каждому посетителю давал с собой иконки, антидор (освященный хлеб), снабжал его духовной литературой, которой тогда так не хватало.

Советы отца Иоанна были простыми и здравыми. Не припомню случая, чтобы я когда-либо приехал к нему для решения тех или иных жизненно важных вопросов или проблем: как правило, я приезжал за духовным советом или просто для беседы.

Не мог я не поделиться с ним своими планами относительно служения Церкви. В пятнадцатилетнем возрасте я твердо знал, что хочу стать священником, размышлял и о монашеском пути. Отец Иоанн одобрял эти намерения и советовал молиться словами псалма: «Скажи мне, Господи, путь в оньже пойду, яко к Тебе взях душу мою».

Когда по окончании службы в армии я решил поехать в Литву, чтобы поступить в монастырь, я сначала попросил на это благословение у отца Кирилла, а потом и у отца Иоанна. У меня не было сомнений в правильности избранного пути, и я не спрашивал отца Иоанна, например, жениться мне или принимать монашество, служить Церкви или оставаться в миру. В то же время я испытывал трепет перед высотой священнического служения и потому нуждался в духовном укреплении, в молитве и благословении старца. Он дал это благословение без колебаний, сказав:

– Ты нужен Церкви.

Когда год спустя я приехал к нему уже иеромонахом, он прежде всего подарил мне свою маленькую походную епитрахиль голубого цвета и такого же цвета поручи.

Архимандрит Иоанн на богослужении

Мне тогда только исполнился двадцать один год, и меня очень вдохновлял литургический аспект служения священника, но пугала духовническая деятельность. Помню, как после рукоположения я две недели подряд служил литургию, и это были благодатные и счастливые дни. А потом меня поставили исповедовать людей, и это было подобно схождению во ад. Ко мне, молодому человеку, вдруг стали один за другим подходить люди и рассказывать о таких грехах, о существовании которых я даже не подозревал.

Этим новым для меня опытом я поделился со старцем. И он дал простые советы, которые очень помогли. После беседы с ним я понял, что священник не должен пытаться взвалить на себя тяжелую ношу людских грехов: он, как говорится в чине исповеди, только свидетель, который выслушивает исповедь и ходатайствует о согрешившем перед Богом. И он не должен пытаться сразу же дать ответы на все вопросы.

Особенно опасно увлекаться духовничеством для молодого, начинающего священника: оно может его внутренне надломить, если он почувствует себя учителем до того, как учительская и духовническая харизма будет дана ему свыше. Священный сан дает человеку право совершать церковные таинства, включая исповедь. Но сам по себе он не делает его ни духовником, ни, тем более, старцем. Путь священника – это долгое восхождение от силы в силу, от одного духовного возраста к другому. И молодой священник не должен пытаться перепрыгнуть через те ступени духовного роста, через которые должен пройти.

Как и отец Кирилл, отец Иоанн всегда подчеркивал, что каждому человеку Богом дарована свобода, и никакой духовник, никакой старец не может ее нарушить. Все ответственные решения человек должен принимать сам и за благословением приходить тогда, когда решение внутри уже созрело, когда нет колебаний, сомнений. В своих письмах отец Иоанн говорит: «Никто за нас не может решать наших жизненно важных вопросов, и даже в прежние времена старцы не командовали наследием Божиим. Обдумывать, на что брать благословение, должен сам человек… Приказов в духовной жизни быть не может». То же самое он говорил священникам в устных беседах.

Отец Иоанн был пламенным молитвенником и ревностным совершителем богослужений. Его служение было вдохновенным, молитва проходила через него, заполняя все его существо, глаза его были устремлены к небу, ничто земное его не отвлекало. Возгласы он произносил громко и внятно. Иногда он даже как будто приподнимался на цыпочки, словно готовый воспарить в небеса. Невольно вспоминались рассказы о другом всероссийском светильнике – святом праведном Иоанне Кронштадтском, которого отец Иоанн глубоко почитал.

Жизнь до ареста

Отец Иоанн прожил долгую жизнь, которая началась в Российской Империи, а закончилась в Российской Федерации. При этом основная часть его жизни пришлась на 72-летнюю эпоху существования Советского Союза, когда Церковь была гонима и притесняема. В полной мере он испытал на себе тяжесть гонений со стороны богоборческой власти, став одним из исповедников веры.

Он родился 29 марта 1910 года в Орле в благочестивой православной семье. Иван Крестьянкин был восьмым ребенком в семье Михаила Дмитриевича и Елизаветы Илларионовны Крестьянкиных. Назвали его в честь преподобного Иоанна Пустынника, в день памяти которого он родился. Крестили его на третий день по рождении в храме Илии Пророка на Воскресенской улице, где жили Крестьянкины.

Ваня Крестьянкин.

1920 г.

С младенчества Ваня был слаб здоровьем и страдал сильной близорукостью. Однажды, когда младенец был почти при смерти, мать задремала над его колыбелькой и увидела во сне прекрасную девушку, в которой узнала великомученицу Варвару. Она спросила, указывая на младенца:

– А ты мне его отдашь?

Елизавета Илларионовна сразу проснулась, а младенец с этого момента стал выздоравливать. До конца дней отец Иоанн будет особенно почитать святую Варвару, веря, что она спасла его от смерти в младенчестве.

Отец Вани умер от воспаления легких, когда ребенку было два года. Мать осталась одна с пятью детьми, из которых Ваня был младшим.

Елизавета Илларионовна, мать архимандрита Иоанна (Крестьянкина)

С детства он очень любил храм и церковную службу, дома делал себе «кадило» из консервной банки, «епитрахиль» из полотенца и «служил», воспроизводя по памяти то, что слышал в церкви. Мать участвовала в этих «службах».

Храм Илии Пророка на Воскресенской улице.

Орел. 1910-е гг.

Когда Ване было шесть лет, он стал прислуживать в алтаре церкви Илии Пророка – той самой, где его крестили. Знакомый гробовщик сшил для него стихарь из парчи, которой обивали гробы, и в этом стихаре мальчик пономарил в храме, помогая настоятелю протоиерею Николаю Азбукину. Уже тогда Ваня понял, что хочет посвятить жизнь Церкви и стать священником и монахом. Однако исполнения этой мечты придется еще долго ждать.

Ване было семь лет, когда произошла февральская революция, а вслед за ней – октябрьская.

Епископ Серафим (Остроумов)

В период между двумя революциями было принято решение о выборности епископата, и многих ранее назначенных Синодом архиереев отправили на покой, а вместо них на кафедрах появились новые, выбранные духовенством и народом. В августе 1917 года съезд духовенства и мирян Орловской епархии избрал на Орловскую кафедру епископа Серафима (Остроумова) – высокообразованного архиерея, до того бывшего наместником Яблочинского монастыря в Польше и ректором Холмской духовной семинарии.

Однажды, когда епископ Серафим ехал по городу, семилетний Ваня Крестьянкин побежал за экипажем. Увидев бегущего мальчика, владыка попросил кучера остановить экипаж и позвал Ваню к себе. Тот с замиранием сердца сел рядом с архиереем. Узнав, как зовут мальчика, он предложил ему прислуживать в алтаре за архиерейскими богослужениями. Тот, конечно, был в восторге и с радостью согласился.

Начало иподиаконского служения Ивана Крестьянкина совпало с большевистской революцией. Сразу же начались гонения на Церковь. Избранный на Московский Патриарший престол святитель Тихон (Беллавин) 19 января 1918 года выступил с открытым обращением, в котором предал анафеме всех, кто совершает кровавые расправы и участвует в разграблении церковного имущества. После этого в Москве, Петрограде и ряде других городов прошли многотысячные крестные ходы, которые должны были продемонстрировать пришедшим к власти большевикам силу православной веры. Такой крестный ход прошел и в Орле: на улицу вышло 20 тысяч человек, то есть треть населения города. Во главе крестного хода шел епископ Серафим, а рядом с ним семилетний иподиакон Ваня.

Вскоре после этого владыку отправили под домашний арест. По всей Орловщине шли расстрелы духовенства, осквернения мощей, разгромы и разграбления церквей. В архиерейском доме произвели обыск, епископу запретили вести переписку, епархиальное собрание разогнали.

Но владыку Серафима аресты не пугали. Он был деятельным архиереем, произносил пламенные проповеди, призывая народ вернуться к жизни по законам Божиим, противостоял большевистскому произволу и насилию, защищал Церковь от обновленцев, призывал священников к активной просветительской деятельности: «У народа нашего похищают самое дорогое – его веру… Имя Христа в поругании… – писал он в 1918 году, – а мы молчим и ничего не делаем, чтобы протянуть этому народу руку помощи и дать ему, в особенности молодежи, разобраться в происходящем».

Для детей и молодежи владыка создавал религиозно-просветительские кружки. Детский кружок в архиерейском доме посещало до двухсот детей в возрасте от четырех до двенадцати лет, владыка сам беседовал с ними. По его инициативе создавались также кружки для обучения детей различным ремеслам. Некоторых детей он привлекал к участию в богослужении.

Епископ Николай (Никольский).

1925 г.

В течение всего пребывания епископа Серафима в Орле Ваня Крестьянкин находился рядом с ним. За богослужением он носил архиерейский жезл, в нужный момент подавая его епископу. А во внебогослужебное время был келейником архиерея, то есть помогал ему по дому. Владыка Серафим стал первым наставником Вани на духовном пути. «Умнейший, добрейший, любвеобильнейший», – так охарактеризует его отец Иоанн, вспоминая о нем на старости лет.

В двенадцатилетнем возрасте Ваня познакомился с еще одним архиереем – викарным епископом Елецким Николаем (Никольским). Ему он поведал о своем желании стать монахом. Но тот предсказал ему, что сначала он окончит школу, потом будет на светской работе, потом примет сан и только после этого монашество. Так все впоследствии и произойдет.

Теперь уже два архиерея стали наставниками мальчика. Оба они относились к нему с отеческой любовью, словно провидя его большое будущее. Однажды, когда у Вани был день рождения и мама накрывала на стол, владыка Серафим неожиданно, без предупреждения, пришел к ним домой. В подарок принес фотографию, на которой он был изображен вместе с владыкой Николаем, к тому времени уже находившимся в заключении. И надписал: «От двух друзей юному другу Ване с молитвой, да исполнит Господь желание сердца Твоего и да даст Тебе истинное счастье в жизни». Эту фотографию отец Иоанн сохранит на всю жизнь.

В 1922 году в связи с кампанией по изъятию церковных ценностей по всей стране прокатилась новая волна репрессий, инициированная Лениным. Под предлогом сопротивления изъятию церковных ценностей в пользу голодающих или под иными надуманными предлогами начались массовые аресты и расстрелы духовенства. Арестовали и епископа Серафима. Его приговорили к семи годам заключения и строгой изоляции. Отсидев два года, он вышел на свободу, но в 1926 году был вновь арестован и выслан из Орла. Далее его переведут в Смоленск, вновь арестуют, отправят в концлагерь. 8 декабря 1937 года его расстреляют в Катыни.

Вторая половина 20-х годов ознаменовалась массовым закрытием храмов в Орле. Из остававшихся действующими часть присоединилась к обновленческому расколу.

Иван Крестьянкин в 1929 году окончил школу и поступил на работу бухгалтером. Однако вскоре его уволили, узнав о его религиозных убеждениях. Другую работу в Орле он найти не мог и отправился в Москву. Здесь он устроился счетоводом в Московский областной союз потребительских обществ. Свою религиозность он не скрывал, но и не афишировал. Это помогло ему пережить трудные 30-е годы, когда репрессии против верующих стали особенно жестокими.

Иван Крестьянкин.

1934 г.

В соответствии с постановлением советского правительства от 15 февраля 1930 года «О борьбе с контрреволюционными элементами в руководящих органах религиозных объединений» местным органам власти было предписано усилить контроль за руководителями религиозных общин, выявлять в этих общинах лиц, «враждебных советскому строю». По всей стране прокатилась очередная волна закрытия храмов, арестов духовенства. Многих приговаривали к двум-трем годам лишения свободы или высылки в «места отдаленные», в частности, в Казахстан.

Но самые массовые репрессии постигли Церковь в годы Большого террора 1937–38 годов. 30 июля 1937 года вышел оперативный приказ НКВД № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». В преамбуле документа говорится: «Материалами следствия по делам антисоветских формирований устанавливается, что в деревне… осело много в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших активных участников антисоветских вооруженных выступлений…» В число категорий, подлежащих репрессиям, приказ включает «наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содержатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вести там активную антисоветскую подрывную работу», а также «все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне». Приказ устанавливает две категории репрессируемых: подлежащие расстрелу и подлежащие заключению на срок от восьми до десяти лет. Приказом также устанавливается конкретное количество лиц, подлежащих репрессии, для каждой республики СССР и для каждой области внутри РСФСР. В частности, для Московской области (включая Москву) установлена квота в 5 тысяч лиц первой категории и 30 тысяч второй, итого 35 тысяч. Операция, согласно приказу, должна была начаться 5 августа и завершиться в четырехмесячный срок. В общей сложности репрессии подлежало 266.230 человек.

Сотрудники НКВД на занятиях по стрельбе.

1930-е гг.

Расстрелы и репрессии по разнарядкам, в соответствии с заранее прописанными цифрами – до такого еще не додумался ни один диктаторский режим. По сравнению с ленинскими неконкретными указаниями («чем большее число удастся нам расстрелять, тем лучше») это был несомненный и значительный шаг вперед в конкретизации задач, стоящих перед карательной системой, аналогов которой по жестокости и масштабу репрессий не было в предшествующей мировой истории.

Установление квот на количество репрессируемых заставляло карательные органы работать с утроенной энергией, так как недобор мог привести к репрессированию самих исполнителей. Антисоветские элементы выискивались повсюду, в том числе, конечно, в среде духовенства, и не только в деревнях, но и в городах. Следственные дела при этом фабриковались «на коленке», свидетельские показания собирали с крайней поспешностью, никакой видимости судебного процесса не было, приговор выносился «тройкой» НКВД и сразу же приводился в исполнение.

На пленуме ЦК ВКП(б) в октябре 1937 года был поднят вопрос об опасности религиозных организаций для предстоящих выборов в Верховный Совет СССР. В связи с этим пленум предписал НКВД «в ближайшие дни обеспечить оперативный разгром церковного и сектантского контрреволюционного актива». Работа по выявлению антисоветского элемента среди духовенства стала еще более интенсивной.

Репрессии против верующих, как и против других категорий граждан, контролировались лично Сталиным. Так, например, получив копию письма редактора газеты «Звезда» о деятельности Церкви в Белоруссии, Сталин написал резолюцию наркому внутренних дел Ежову: «Надо бы поприжать господ церковников». Вскоре вождь получил от наркома отчет о проделанной работе, согласно которому в период с августа по ноябрь 1937 года было арестовано 31359 «церковников и сектантов», из них митрополитов и епископов – 166, «попов» – 9116, монахов – 2173, «церковно-сектантского кулацкого актива» – 19904. Из их числа приговорено к расстрелу 13671 человек, из них епископов – 81, «попов» – 4629, монахов – 934, «церковно-сектантского кулацкого актива» – 7004.

Комментируя эти цифры, Ежов писал Сталину: «В результате наших оперативных мероприятий почти полностью ликвидирован епископат Православной Церкви, что в значительной мере ослабило и дезорганизовало Церковь… Вдвое сократилось количество попов и проповедников, что также должно способствовать разложению Церкви и сектантов».

Убиение праведников в Бутове.

Клеймо иконы Собора новомучеников и исповедников Российских

Операция, на реализацию которой отводилось четыре месяца, была продлена еще на год. Чекистам понравилось убивать, запах крови пьянил. Первоначально намеченные квоты при этом были многократно превышены, карательные органы работали ударными темпами. Точное число репрессированных в 1937–38 годах остается неизвестным, и подлинные масштабы сталинского террора против собственного народа, включая духовенство, можно понять лишь по отдельным фактам.

Так, например, на одном только Бутовском полигоне с августа 1937 по октябрь 1938 года расстреляли 20761 человека. Но расстреливали и в Коммунарке, и в других местах. Всего за этот период в Москве, по данным НКВД, расстреляли не менее 29200 человек, то есть в шесть раз больше намеченной в приказе № 00447 квоты по Москве и области.

Священнослужители составляли заметную часть приговоренных к «высшей мере социальной защиты», как тогда официально именовался расстрел. В одном только Бутово было расстреляно 374 священнои церковнослужителя Русской Православной Церкви.

Иван Крестьянкин.  1939 г.

Протоиерей Александр Воскресенский

Под конец карательной операции НКВД Русская Церковь была практически полностью разгромлена. На всей территории СССР оставалось около ста действующих храмов и всего четыре правящих архиерея. Монастыри и духовные школы были закрыты, большинство храмов либо ликвидировано, либо отдано под нужды светских организаций.

Репрессии 1930-х годов обошли стороной Ивана Крестьянкина, так как он не был ни священнослужителем, ни активным церковным деятелем. Все эти годы он посещал московский храм в честь святого Иоанна Воина в качестве простого прихожанина, общался с настоятелем храма протоиереем Александром Воскресенским – одним из немногих московских священников, не подпавших под маховик репрессий. Вокруг этого священника сложилась группа единомышленников и духовных чад, среди которых был и Иван. Они собирались в небольшой комнате на колокольне и за чашкой чая беседовали о духовных предметах.

Митрополит Сергий (Страгородский)

Митрополит Алексий (Симанский)

Когда началась война, Иван, которому шел тридцать первый год, не был призван в армию из-за близорукости. 9 октября 1941 года немцы взяли Орел, куда в 30-е годы Иван наведывался, чтобы навестить больную мать. Но к этому моменту она уже скончалась.

В годы войны религиозная политика советского государства изменилась. Массовые репрессии духовенства были приостановлены, кое-где даже стали открываться храмы. Это было связано, не в последнюю очередь, с тем, что немцы позволяли открывать ранее закрытые храмы на оккупированных территориях, тем самым надеясь вызвать к себе симпатии населения. Кроме того, с первого дня войны Церковь ярко заявила о себе как о силе, способной сплачивать людей, воспитывать в них патриотические чувства.

Митрополит Николай (Ярушевич)

Именно Местоблюститель Патриаршего Престола митрополит Сергий (Страгородский) был первым, кто 22 июня 1941 года обратился по радио к народу с горячим призывом встать на борьбу с врагом: «Православная наша Церковь, – говорил он, – всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг. Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: “Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя”. Душу свою полагает не только тот, кто будет убит на поле сражения за свой народ и его благо, но и всякий, кто жертвует собой, своим здоровьем или выгодой ради Родины… Положим же души своя вместе с нашей паствой. Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнь свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей. Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины». Обращение заканчивалось пророческими словами: «Господь нам дарует победу».

На следующий же день в Ленинграде по благословению митрополита Алексия (Симанского) начался сбор средств в Фонд обороны и советский Красный крест. По всей стране в немногих остававшихся открытыми храмах служились молебны о даровании победы советскому воинству, собирались средства на военные нужды.

Эта позиция Церкви не осталась незамеченной, и уже с середины июля 1941 года в газете «Правда» – официальном органе коммунистической партии – стали публиковаться сведения о патриотической деятельности духовенства. В январе 1943 года митрополит Сергий инициировал сбор средств на создание танковой колонны имени Дмитрия Донского: для этой цели был открыт специальный счет, что фактически означало получение Церковью права юридического лица.

В сентябре 1943 года, когда Сталин готовился к переговорам с англичанами и американцами об открытии второго фронта, в Советский Союз должна была прибыть делегация из Великобритании во главе с архиепископом Йоркским С. Ф. Гарбеттом. И тут обнаружилось, что у Церкви с 1924 года, когда скончался Патриарх Тихон, нет своего Патриарха, а у многолетнего Местоблюстителя Патриаршего престола митрополита Сергия нет резиденции в Москве. Чтобы показать англиканам товар лицом и создать у них иллюзию свободы вероисповедания в СССР, нужно было в срочном порядке избрать Патриарха и дать ему приличную резиденцию, в которой он мог бы принять высокопоставленного гостя.

И вот поздно вечером 5 сентября трех митрополитов – Московского Сергия, Ленинградского Алексия и Киевского Николая – пригласили в Кремль к Сталину. Глава советского правительства высоко оценил патриотическую деятельность Церкви и дал иерархам возможность высказаться относительно основных церковных нужд. Были поставлены вопросы: о проведении Архиерейского Собора для избрания Патриарха, об открытии новых церквей и духовных школ, об издании ежемесячного журнала, об организации производства церковной утвари. На все просьбы следовал положительный ответ Сталина.

Архиереи-участники Собора 1943 г.

Был поставлен и деликатный вопрос о возвращении священнослужителей из лагерей, тюрем и мест ссылки. Сталин пообещал разобраться в каждом конкретном случае.

Для дальнейшего взаимодействия был создан Совет по делам Русской Православной Церкви во главе с полковником НКВД Г. Г. Карповым, которого Сталин представил иерархам. А для проживания будущего Патриарха Сталин определил бывшую резиденцию германского посла в Чистом переулке. Она была передана Церкви вместе со всей мебелью.

Уже 8 сентября в этом здании состоялся Архиерейский Собор, на котором митрополит Сергий был избран Патриархом. 12 сентября в Богоявленском Патриаршем Соборе состоялась его интронизация. А 20 сентября Патриарх Сергий принимал в своей резиденции в Чистом переулке архиепископа Йоркского и сопровождавших его лиц.

Интронизация Святейшего Патриарха Сергия.

1943 г.

Пропагандистский эффект от этой акции был достигнут. По возвращении в Великобританию архиепископ Гарбетт писал: «Не может быть никакого сомнения в том, что церковная служба ничем не ограничена… Само государство, бесспорно, является нерелигиозным. Но со всеми этими оговорками имеются, несомненно, миллионы русских, обращающихся к Богу за помощью, наставлением и утешением в их горе и боли. Сталин является мудрым государственным деятелем, который признает, что Церковь больше не поддерживает старый режим. Она лояльно принимает существующий строй. Она душой и телом стала помогать общенародному делу. Она возносит молитвы и трудится во имя победы. И сделала она это сразу, без малейшего колебания, в первый же день, как была объявлена война».

Патриарх Московский и всея Руси Сергий (Страгородский)

Изменение положения Церкви в Отечестве сказалось на многих верующих людях. В их числе был и Иван Крестьянкин. В июле 1944 года он уволился со светской работы и поступил псаломщиком в храм Рождества Христова в Измайлове. Там в это время служили трое священников почтенного возраста, самому старшему – настоятелю протоиерею Михаилу Преферансову – исполнилось восемьдесят два года. Молодой псаломщик приглянулся духовенству и прихожанам, в Патриархию посыпались письма с просьбой рукоположить его в сан диакона.

14 января 1945 года, в праздник Обрезания Господня и день памяти святителя Василия Великого, управляющий делами Московской Патриархии митрополит Крутицкий и Коломенский Николай (Ярушевич) совершил диаконское рукоположение Ивана Крестьянкина. Начиналась для отца Иоанна новая жизнь – та, о которой он мечтал с детства. Отныне он служитель алтаря, имеет право прикасаться к престолу и участвовать в совершении Божественной литургии наряду со священниками.

Храм Рождества Христова в Измайлове

Диаконом он прослужил недолго – всего девять месяцев. За это время произошло много важных событий в жизни Церкви и страны. 2 февраля на смену почившему Патриарху Сергию был избран новый Патриарх – им стал митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий (Симанский). 9 мая закончилась война, страна вступила в период послевоенного восстановления. А Церковь залечивала раны, нанесенные не только войной, но и предшествовавшими годами жестоких гонений.

Поместный Собор 1945 г. Избрание митрополита Алексия (Симанского) Патриархом Московским и всея Руси

7 октября диакон Иоанн Крестьянкин сдал вступительные экзамены в недавно открытую Московскую духовную семинарию, куда поступил на сектор заочного обучения. А 25 октября в Богоявленском соборе в Елохове Святейший Патриарх Алексий рукоположил его в сан священника. Теперь уже он мог самостоятельно совершать литургию, крестить, венчать, отпевать, проповедовать в храме, совершать исповедь, посещать верующих на дому и преподавать им святые таинства.

О первых днях своего священнического служения отец Иоанн вспоминал так:

– В послевоенное время народу в храмах на службах была тьма. Начнешь службу в семь часов утра, а закончишь где-то в пятом часу. И все это время на ногах стоишь. По окончании входишь в алтарь, закрываешь завесу, в изнеможении опускаешься на стул и тотчас впадаешь в забытье. А уже через полчаса раздается звон к вечерней службе. Вскакиваешь как ни в чем не бывало, полный бодрости и сил. Будто и не стоял на ногах весь день… Вот тогда-то я и понял, что Господь дает силы для служения Ему… И живое рвение к служению ходатайствовало обо мне перед Богом и людьми как о духовнике, а в то послевоенное время это было очень ответственно, серьезно и даже опасно. Но я отдавался этому служению полностью.

Отец Иоанн Крестьянкин в день священнической хиротонии.

25 октября 1945 г.

Почему служение священника в послевоенное время было опасно? А потому, что потепление во взаимоотношениях между Церковью и советским государством, начавшееся во время войны, долго не продлилось. Вскоре после войны возобновились аресты духовенства. И хотя репрессии более не носили массовый характер, государство продолжало жестко контролировать Церковь и следить за тем, чтобы ее влияние не росло.

В этой связи особое внимание государственных органов привлекали те священники, которые приобретали популярность у народа. А отец Иоанн был именно таким. Его яркие проповеди, его неутомимость в совершении богослужений и треб, его открытость к общению со всеми желающими – все это сделало его популярным и востребованным. К концу 1940-х годов за ним, тогда еще достаточно молодым, установилась слава «прозорливого» священника, наделенного даром изгонять бесов и исцелять болезни.

Косвенным свидетельством этого является донос, написанный на него одним из священников, служивших вместе с ним: «О Крестьянкине как о “прозорливом” “святом” человеке и “исцелителе” мне приходилось слышать как от верующих, так и от сослуживцев. Кроме того, я сам видел, как он в церкви села Измайлово в августе месяце 1948 года проделывал какие-то движения с чашей в руке над женщиной, которая была больна. Своими молитвами он как бы исцелял ее от болезней… Часто в церковь приезжают неизвестные лица и спрашивают, в том числе у меня: “Где тут батюшка Иван, который бесов изгоняет?” Причем к Крестьянкину как к “прозорливому” неоднократно в 1949 году приезжала неизвестная мне женщина из города Ленинграда. Во время служб в церкви Крестьянкин делает какие-то особые неестественные движения руками, поднимает кверху голову, читает с особой интонацией молитвы и этим всем воздействует на верующих, в частности на малоустойчивую молодежь, разжигая религиозный фанатизм».

Эти слова свидетельствуют о том, что слава отца Иоанна вышла за пределы Москвы: о нем знали даже в северной столице. Довольно точно, хотя и в отрицательном и даже издевательском ключе, доносчик передает стиль совершения отцом Иоанном богослужений. Этот стиль он сохранит до конца дней.

А вот цитата из другого доноса: «Проповеди Крестьянкина привлекали большое количество верующих, которые становились его почитателями. Все его проповеди и беседы носили характер призывов к верующим об укреплении веры, он объяснял религиозные канонические правила и молитвы и всем своим поведением выдавал себя за праведника, призванного укреплять веру в народе».

Здесь уже говорится о проповедническом даре отца Иоанна, который тоже не мог не остаться незамеченным.

Тучи над отцом Иоанном сгущались. В течение 1949 года в Измайловском храме сменился весь клир, кроме него. Новые сослуживцы и стали теми, кто снабдил следственные органы необходимой информацией. Три доноса были написаны на него до ареста – в апреле 1950 года. Еще два свидетельских показания были добыты следователями уже после того, как он был арестован.

Арест, следствие и лагерь

Его взяли в ночь с 29 на 30 апреля 1950 года и отправили сначала в тюрьму на Лубянке. О своем аресте и первой ночи, проведенной в тюрьме, он впоследствии вспоминал так:

– Когда меня взяли в тюрьму, оформление там долгое и тяжелое – водят туда-сюда, и не знаешь, что ждет тебя за следующей дверью. Обессиленный бессонной ночью и переживаниями первого знакомства с чекистами, я совершенно измучился. И вот завели меня в какую-то очередную камеру и ушли. Огляделся: голые стены, какое-то бетонное возвышение. Лег я на этот выступ и уснул сном праведника. Пришли, удивленно спрашивают, неужели ты не боишься? Отвечать не стал, но подумал: а чего мне бояться, Господь со мной.

Священник Иоанн Крестьянкин.

Фото из следственного дела

Сведения о пребывании отца Иоанна в заключении были собраны много лет спустя и вошли в посвященную ему книгу «Школа молитвы». В ней рассказывается о том, что с Лубянки отца Иоанна перевели в Лефортовскую тюрьму, оттуда в Бутырскую. Следствие по его делу длилось пять месяцев, за это время его допрашивали восемь раз. Протоколы допросов сохранились и дают достаточно полную картину тактики следствия. Оно было с самого начала нацелено на то, чтобы найти доказательства вины священника.

Следует отметить, что по сравнению с репрессиями 1937–38 годов репрессии 1950-х годов имели иной характер. Во-первых, они были не массовыми, а избирательными. Во-вторых, не было квот на количество репрессируемых. В-третьих, соблюдалась некая видимость законности процедуры следствия. Если в 1937–38 годах человека могли арестовать, допросить и сразу же по приговору «тройки» расстрелять, так что весь процесс укладывался в несколько дней, то теперь велось формальное следствие, которое могло продлиться несколько месяцев. В-четвертых, наконец, следствие теперь заканчивалось, как правило, не расстрелом, а тюремным сроком.

Бутырская тюрьма.

Фото середины ХХ в.

Следствие по делу отца Иоанна Крестьянкина длилось пять месяцев. Первый допрос был посвящен выяснению его отношений с сослуживцами по храму. На втором допросе ему было предъявлено обвинение в антисоветской пропаганде и агитации. Согласно составленному следователем протоколу, он категорически отрицал свою виновность:

– В мое сознание никогда не входила мысль, чтобы сан священника использовать для проведения антисоветской агитации среди верующего населения, и не думаю, чтобы верующие, которые посещали церковь, где я совершал богослужение, могли показать, что я когда-либо при отправлении религиозных обрядов допускал антисоветские выпады. Я прошу следствие это мое заявление проверить путем допроса моих сослуживцев по церкви, настоятеля, священника и диакона, которые всегда присутствовали при отправлении мною богослужения и в отношении меня ничего предосудительного сказать не могут.

Однако следователь был готов к такому развитию событий:

– Вот вы сами просили допросить ваших сослуживцев и были уверены, что они подтвердят вашу невиновность. Мы допросили их, и они дали показания против вас.

И началось чтение «свидетельств», из которых отец Иоанн понял, что о его пастырской работе следственные органы хорошо осведомлены.

На третьем допросе ему предъявили обвинение в антисоветской агитации. Согласно протоколу, он ответил так:

– Виновным себя признаю в том, что я как священник, исполняя религиозные обряды и в частности при произношении мною с церковного амвона публичных исповедей, при которых разъясняются «заповеди закона Божьего», и при чтении так называемых проповедей, где освещается история религиозных праздников или текст содержания Евангелия, допускал такие высказывания, которые по своему содержанию носили антисоветский характер и прихожанами церкви могли быть восприняты как антисоветские проявления, хотя сознательного намерения проведения антисоветской агитации среди верующих у меня не было.

Нужно иметь в виду, что протокол писал советский следователь, поэтому то, что мог говорить священник (если он это действительно говорил), переводилось на язык, понятный самому следователю и предполагаемым читателям протокола. Отсюда такие выражения как «публичные исповеди» или «так называемые проповеди»: они, конечно, не могли прозвучать из уст священника.

После третьего допроса наступил перерыв:

– По замыслу ли следственного дела или стечением обстоятельств, а скорее милостью Божией между третьим и четвертым допросами больше месяца меня никуда не вызывали, – вспоминал впоследствии отец Иоанн. – Я был один, молился. Иногда в мое уединение вторгался колокольный звон, извещая о начале Божией службы, Бог был рядом со мной и в этом мрачном безбожном месте.

На четвертом допросе отец Иоанн изменил тактику. Если раньше он в основном отрицательно отвечал на обвинения следователя, то теперь он рассказывал о том, как приводил к вере молодых людей, крестил их, как не советовал родителям отдавать детей в пионеры, а молодежи вступать в комсомол, как совершал крещение на дому.

То же повторилось на пятом допросе. Вот как его признания звучат в изложении следователя:

– Не отрицаю, действительно за время моей службы священником в Измайловской церкви города Москвы с 1945 года и до последнего момента мне удалось значительное количество молодежи приобщить к религии и Церкви. В своих проповедях и исповедях я доказывал необходимость веры в Бога, при этом не останавливался перед клеветническими измышлениями о том, что в нашей советской действительности якобы имеет место бытовое разложение, падение нравов и человеческой морали. Во всех таких случаях я свои проповеди прикрывал Священным Писанием из Евангелия и творениями так называемых святых отцов. В результате всей системы моей проповеднической работы среди молодежи, проживающей в окрестностях измайловской церкви, заметно возросло стремление к религии и вере в Бога. В церкви во время богослужения можно было видеть большое количество верующих в возрасте 16–20 лет, усердно молящихся Богу. Кроме того, когда мне становилось известно, что среди верующих из числа молодежи есть лица, не исполнившие в свое время религиозные обряды крещения или венчания, предлагал последним совершить эти обряды, и мои предложения всегда принимались. Я крестил много молодых девушек и юношей, в том числе и комсомольцев, в возрасте от 15 до 20 лет, соблюдая при этом все, что относится к этому акту.

Священник Иоанн Крестьянкин

Такая откровенность обвиняемого была связана с тем, что после ознакомления с доносами сослуживцев и месячного пребывания в тюремной камере он, очевидно, принял для себя решение идти по пути исповедничества до конца. И он не искал возможностей смягчить предстоящий ему приговор. Кроме того, он понимал, что все, что он когда-либо говорил в проповедях и частных беседах, уже известно следователю, причем известно в тенденциозном изложении осведомителей, которые один за другим обвиняли его в антисоветской настроенности.

Вот диалог священника-осведомителя со следователем, ведущим дело отца Иоанна:

– Что вам известно о политических настроениях Крестьянкина?

– Крестьянкин настроен антисоветски. Перед верующими он выдает себя за «прозорливого» и «исцелителя», и поэтому верующие говорят о нем как о «святом».

– Какими фактами вы можете подтвердить антисоветские настроения Крестьянкина?

– На протяжении 1949 года, читая проповеди в церкви села Измайлово, Крестьянкин неоднократно в моем присутствии высказывал перед верующими клеветнические измышления на советскую действительность. Антисоветские измышления Крестьянкина сводятся к следующему: «В древние времена христиане строили свою жизнь на любви друг к другу, к своим ближним, к Христу, а в настоящее время вся наша жизнь проходит в пороках. У нас повсюду обман, ложь и предательство. Люди без стыда и совести предают друг друга. Нет больше святой семьи. Мы видим нравственное падение женщин и девушек, которые ведут развратную жизнь. Молодежь наша развращена. У нас поругано и обесчещено таинство Брака и акт рождения детей. Мы видим повсюду пьянство и распущенность. Какое падение морали и нравов! И все это потому, что сеется безбожие, что люди забыли Бога. Не обольщайтесь земными благами, не бойтесь жизненных испытаний. Будьте твердыми в вере, несмотря на то что вам ставятся всякие преграды».

Седьмой допрос отца Иоанна был посвящен произнесенной им проповеди в Неделю о блудном сыне. Сразу три свидетеля усмотрели в этой проповеди антисоветский смысл:

– Вы среди верующих измайловской церкви рассказывали проповедь о «блудном сыне». При этом возводили клевету на советскую действительность.

– Я категорически это отрицаю. При чтении мною верующим проповеди о «блудном сыне» я руководствовался только историей Священного Писания христианской веры и клеветы на советскую действительность не возводил…

– Допрошенный нами по этому вопросу свидетель показал, что ваша проповедь о «блудном сыне» носила антисоветский характер. Вы признаете это?

– Нет, не признаю. Я хорошо помню, что ничего клеветнического в этой проповеди на советскую действительность сказано не было.

Далее зачитываются показания свидетеля. На вопрос, подтверждает ли он их, отец Иоанн отвечает:

– Ознакомившись с показаниями свидетеля по вопросу моей проповеди о «блудном сыне», я признаю то, что действительно я ее верующим читал в феврале 1950 года, где говорил, что история «блудного сына» такова, что когда он оказался вынужденным добывать себе пропитание своим трудом, то попал в немилость таких людей, которые имели достаточно всех видов питания, чтобы создать ему лучшие условия жизни, но их скупость и жадность к обогащению доходила до того, что этот «блудный сын» вынужден был питаться домашними отходами вместе с животными. Рассказав эту историю из Священного Писания, я призывал верующих к тому, чтобы они не уподоблялись тем богатым людям, которые поставили «блудного сына» в положение животного. И здесь же рассказал, что надо признать, что среди верующих христиан есть нехорошие люди, которые в тяжелые года военного времени, когда народ отдавал все свое последнее на нужды войны, имея запасы продуктов, продавали их по высоким ценам населению и наживались, таким образом, на народной нужде. Вот существо моей проповеди. Никаких обобщений и клеветы на советскую действительность здесь не было.

О том, в какой атмосфере проходили допросы и что им предшествовало, сохранилось свидетельство самого отца Иоанна:

– На допросы, как правило, вызывали по ночам. Накануне кормили только селедкой, пить не давали. И вот ночью следователь наливает воду из графина, а ты, томимый жаждой и без сна несколько суток, стоишь перед ним, освещенный слепящим светом ламп.

На девятом допросе, если верить протоколу, отец Иоанн выразил желание окончить четвертый курс Московской духовной академии, а потом поступить в Почаевский монастырь. Так он ответил на дежурный вопрос о том, есть ли у него какие-нибудь ходатайства перед следствием.

Но его ждал не монастырь и не академия. Ему было предъявлено обвинение в том, что «будучи враждебно настроенным к советскому строю, проводил антисоветскую агитацию. Клеветнически отзывался о государственном строе, обрабатывал советских граждан в реакционном направлении».

По приговору суда его отправили на семь лет в Каргопольлаг – концентрационный лагерь строгого режима, расположенный в поселке Ерцево Коношского района Архангельской области. Он прибыл туда 14 октября 1950 года, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Спустя девять дней, в пятую годовщину рукоположения в сан священника, он написал близким: «Я по милости Божией жив и здоров. Памятный для меня день провел в духовной радости и мысленно-молитвенном общении со всеми вами. Слава Творцу за все Его благодеяния к нам недостойным!»

В декабре, когда его в числе других арестантов конвоировали к месту заключения, произошло событие, о котором он впоследствии вспоминал так:

– Мост через бурлящий глубоко внизу поток был редко настлан шпалами, на которые наросли гребни льда. Очевидно, по этому настилу частенько проходили пополнения новых насельников. Конвой с собаками шел по трапу рядом с этим зловещим мостом. Заключенные, уставшие от долгого пути, с котомками за плечами прыгали по шпалам. Двое шедших впереди до меня сорвались на глазах у всех, но это не обеспокоило охрану. Это были плановые убытки. Река принимала жертвы в свои ледяные объятия. Я прощался с жизнью. Зажмурив и без того невидящие глаза (очков-то не было), позвал на помощь святителя Николая, он уже не раз спасал меня. «Господи, благослови!» И оказался на другом конце настила на твердой земле. Сердце приникло к защитнику. Он, только он перенес меня, даруя жизнь.

Лесоповал в Каргопольлаге

По прибытии в пункт назначения все заключенные были обриты наголо. Но волос и бороды священника не тронули. Так и ходил он впоследствии среди заключенных с бородой и длинными вьющимися черными волосами.

Рассказы отца Иоанна о времени, проведенном в лагере, напоминают «Записки из Мертвого дома» Достоевского. Вот, например, как он рассказывает о том, как впервые за несколько месяцев смог помыться в арестантской бане:

– Получив неподъемную деревянную шайку и обмылок, все стали смывать с себя поты тюремных скитаний. Я это мыло и воду использовал, чтобы намылить голову. Подхожу к баку с водой, возле него страж из уголовников. Прошу: «Дайте водички?» – «Не положено». Неожиданно из соседнего бака слышу голос, в нем, оказывается, кто-то моется. «Батя, ты чего там? Иди сюда!» – это вор в законе голос подал. Иду. «Давай шайку, – начерпал, – используешь, приходи еще». Так я первый раз помылся. Остальным пришлось ходить намыленными до следующей бани.

Нары внутри лагерного барака

В течение первого года отец Иоанн работал на лесоповале. Это была тяжелая физическая работа, начинавшаяся в шесть утра. Лес валили, пилили и разделывали на лютом морозе. Некоторые не выдерживали тяжелых условий и умирали.

Большинство заключенных были уголовниками, некоторые относились к категории политических. В бараке заключенные ночевали на трехъярусных нарах. Священник становился свидетелем и драк, и поножовщины, и убийств. Матерная ругань висела в воздухе.

Но воспоминания отца Иоанна об этом времени окрашены не столько горечью, сколько юмором. Он совсем не идеализирует себя:

– Получив посылку от духовных чад, я раскладывал ее содержимое на паечки под матрасом по числу нуждающихся в настоящий момент в утешении. И как радовали меня потеплевшие, а иногда и слезой просветлившиеся глаза, доселе пугающие мрачной непримиримостью к жизни и людям. Но однажды в посылке оказался единственный свежий помидор. Разделить его было невозможно, отдать целиком стало жалко. Полюбовавшись им, я скрылся под одеяло и надкусил помидор. И тотчас послышались возгласы: «Кто-то ест свежие помидоры!» Для меня же исчез и аромат, и вкус. Давясь, я заглотил помидорину, чтобы скорее исчезло о ней всякое напоминание, заодно и угрызения моей совести.

Письмо отца Иоанна из лагеря духовным чадам

Однажды он лежал на третьем ярусе тюремных нар тяжело больной и помышлял о скорой смерти. Но произошло неожиданное:

– Внизу в бараке шла своя жизнь. Вдруг в нос ударил пряный запах домашнего уюта и забот – так могла пахнуть только колбаса домашнего приготовления. В голове промелькнула мысль: «Вот съел бы такую сосисочку и непременно бы поправился». И не успел я еще освободиться от навеянного ароматом помысла, как услышал голос: «Иван Михайлович, а Вы не съели бы сосисочку?» И Богом данное угощение действительно оказалось целебным. На другой день я был уже на ногах.

В лагере у отца Иоанна стало ухудшаться зрение. Об этом он писал близким: «Состояние моего зрения требует все более и более строгого режима. Пишу и читаю только с помощью лупы, так как никакими очками моя близорукость не корректируется. Но при всех моих скорбях я постоянно благодушествую и преизобилую духовной радостью, делясь ею со всеми ищущими ее. За все благодарю Господа, укрепляющего и утешающего меня, раба Своего».

Письма последующего периода, несмотря на тяжелые условия лагерной жизни, наполнены радостью: «Радуюсь и благодарю за все нашего Спасителя. Радости и скорби – наши постоянные спутники жизни, посылаемые нам от Господа, которые надлежит нам принимать с благодарностью и полной покорностью во всем Его Святой воле, спасти нас хотящей…»; «Слава Всевышнему за все Его благодеяния».

В марте 1952 года отца Иоанна переводят с лесоповала на работу в бухгалтерию. Условия жизни становятся менее суровыми. У священника появляется возможность читать книги, и он просит духовных чад присылать их ему. Но только те, что напечатаны очень крупным черным шрифтом, так как читать их ему очень трудно, даже с лупой. Также он просит прислать ему «крестики со шнурочками, один из них серебряный, иконки малого размера, венчики и молитвы разрешительные, жидкость для удаления татуировки». Это уже для заключенных.

Вот как вспоминает об отце Иоанне один из его сокамерников:

– Я прочитал Библию – всю, от начала до конца. Эту книгу книг дал мне Иван Михайлович Крестьянкин… Познакомился я с ним весной 1951 года, когда отца Иоанна сняли по состоянию здоровья с общих работ. Помню, как он шел своей легкой стремительной походкой – не шел, а летел – по деревянным мосткам в наш барак, в своей аккуратной черной куртке, застегнутой на все пуговицы. У него были длинные черные волосы… была борода, и в волосах кое-где блестела начинающаяся седина. Его бледное тонкое лицо было устремлено куда-то вперед и вверх. Особенно поразили меня его глаза – вдохновенные глаза духовидца. Он был чем-то похож на философа Владимира Соловьева, каким мы знаем его по сохранившимся портретам. Иван Михайлович – так звали его в нашем лагерном быту, так звал его и я – поселился рядом со мной, на соседней «вагонке». Мы быстро и прочно сблизились. Одно время даже ели вместе, что в лагере считается признаком взаимной симпатии. Когда он говорил с вами, его глаза, все его лицо излучали любовь и доброту. И в том, что он говорил, были внимание и участие, могло прозвучать и отеческое наставление, скрашенное мягким юмором. Он любил шутку, и в его манерах было что-то от старого русского интеллигента. Много и подолгу беседовали… Любовь к Богу и к людям – вот что определяло все его поведение, светилось в его глазах, вот о чем говорил он весь, летящий, устремленный вперед…

В сентябре 1952 года из-за плохого зрения отец Иоанн был освобожден от должности бухгалтера и отправлен в дезинфекционную камеру, где занимался выжиганием паразитов из рабочей одежды заключенных.

В октябре он пишет духовным чадам: «Радуюсь и скорблю вместе с вами. Действенность святых молитв всех своих духовных детей я постоянно ощущаю душой и сердцем. Благодаря молитвам Церкви мой внутренний мир наполнен одной Божией любовью, а душа, постоянно стремясь к вечности, все переносит с радостью и покорностью во всем воле Божией, хотящей всех нас спасти и привести в Царство Небесное. Никогда ни о чем не беспокойтесь! Бодрствуйте и не унывайте! Молитесь и за все воздавайте благодарностью Господу».

И еще одно письмо с выражением радости и благодарности Богу: «Я благодушествую и радуюсь, за все благодарю Господа, осыпающего меня грешного Своими бесконечными милостями. Слава Ему Человеколюбцу за все-все! Ни в чем не имею недостатка: во всем ощущается Святая Промыслительная десница Божия и беспредельная любовь верных чад Его ко мне, убогому узнику. Любви Его несть предела!»

Похороны И. В. Сталина

В ноябре его перевели в землянку, которую он вместе со своим сокамерником благоустроил и превратил в некое подобие монашеской кельи. После двух лет пребывания в общих камерах с заключенными это было существенным улучшением жилищных условий.

Почти три года отец Иоанн, находясь в лагере, не причащался. Но весной 1953 года двое его духовных чад, по благословению митрополита Николая (Ярушевича), передали ему Святые Дары, вложенные внутрь освященного хлеба. Впервые после долгого перерыва он смог принять Тело и Кровь Спасителя.

Той же весной умер Сталин. Вспоминает свидетель:

– Я встретил отца Иоанна около нашего барака, он, как всегда, не шел, а словно летел, в его руках была газета. «Вот, смотрите, Сталин в гробу – мечта русского народа». Услышав это, я подумал: кто-кто, а Иван Михайлович знает свой народ. И он не мог быть равнодушен к происходящему в мире, в своей стране, но дела земные он понимал в каком-то высшем смысле, смотрел на них в отношении к Богу и вечности.

Мемориал памяти заключенных на месте лагеря Гаврилова Поляна

В сентябре 1953 года отца Иоанна отправили в инвалидный лагерь Гаврилова Поляна, расположенный неподалеку от Куйбышева. Отец Иоанн впоследствии вспоминал:

– Помню, как вели нас – колонну арестантов в Куйбышеве, навстречу детишки маленькие. Еще всех букв не выговаривают. Воспитательница молоденькая им говорит про нас: «Вот, детки, враги народа идут», – а они глазенки таращат, повторяют: «Вляги, вляги», – а сами так ласково на нас смотрят, улыбаются.

В Гавриловой Поляне климатические условия были значительно лучше, чем на севере. Территория лагеря была ухоженной, дорожки вымощены камнем, перед бараками клумбы с цветами. И прекрасный вид на Волгу и Жигулевские горы. Но бытовые условия оказались еще хуже, чем в Каргопольлаге. Жили в бараках на двести человек, в жуткой тесноте, спали на двухъярусных кроватях, чаще всего на голых досках. Заключенных одолевали клопы и вши.

И здесь, как и в Каргопольлаге, отец Иоанн быстро превратился во «всеобщего духовника». Об этом свидетельствует А. Левитин-Краснов, известный диссидент, бывший диакон-обновленец, одновременно с отцом Иоанном оказавшийся в Каргопольлаге, а потом вслед за ним доставленный в Гаврилову Поляну:

– Здесь много было религиозных людей. Много колоритных типов. Прежде всего духовенство. Наибольшей популярностью пользовался среди заключенных отец Иоанн Крестьянкин. Человек по натуре веселый, добродушный, несказанно мягкий. Он священник и инок с головы до пят… В лагере возил на себе, впрягшись в санки, воду. Много молился. Все лагерное население к нему сразу потянулось. Всеобщий духовник. Начальство без конца его допекало и грозило тюрьмой. Приставили к нему специального наблюдателя – толстого здорового придурка из проворовавшихся хозяйственников. Запомнилась мне на всю жизнь почти символическая картина. Сидит на скамейке хозяйственник, читает газету. А за его спиной по площадке, окаймленной кустарником, бегает взад и вперед отец Иоанн. Только я понимаю, в чем дело. Это отец Иоанн совершает молитву. Он близорукий. Глаза большие, проникновенные, глубокие. Несколько раз, приходя в барак, заставал его спящим. Во сне лицо дивно спокойное, безмятежное. Как ребенок. Не верится, что это взрослый мужчина. Гуляя с ним по лагерю, у него исповедовался. Чистый, хороший человек.

Весь 1954 год отец Иоанн провел в Гавриловой Поляне. А в феврале 1955-го, на праздник Сретения Господня, его неожиданно освободили. Этот день запомнился ему навсегда:

– Яркий морозный день, снег празднично искрился на солнце и поскрипывал под ногами. У ворот «учреждения» стоит белый конь, запряженный в розвальни, упругий, весь – готовность к движению, к свободе.

Завершая повествование о пребывании отца Иоанна в заключении, автор книги «Школа молитвы» пишет: «Самым дорогим и ценным приобретением этих пяти лет была для отца Иоанна молитва. Она стала его дыханием, сердцебиением, жизнью. Постепенно в ней он стал слышать моментальный ответ на любое свое мысленное обращение к Богу. Отец Иоанн иногда вспоминал, как зарождалась и вызревала в нем молитва за эти годы. Он укрывался под одеялом на третьем ярусе своей вагонки; уходил молиться в заброшенный барак, ища уединения… замирал в молитве о бесчинствующих, когда рядом лилась кровь. Но однажды, в самый разгар очередного вражьего разгула в бараке, он почувствовал, что молитве ничто не мешало. Она сокрыла его непроницаемым облаком. “Глас хлада тонка” потрясающим впечатлением вошел в душу и осенил ее неземной тишиной и миром. С этого момента самодвижная молитва запульсировала в сердце иерея Иоанна».

Своим опытом внутренней молитвы отец Иоанн редко делился. Но однажды, когда в его присутствии долго и много рассуждали о молитве Иисусовой, он сказал:

– Чтобы говорить о ней и понимать, о чем говоришь, надо повисеть на кресте, да еще и не знать, сойдешь с него или тебя будут снимать.

После освобождения

После выхода из заключения отец Иоанн явился за назначением к митрополиту Николаю (Ярушевичу), и тот благословил ему ехать в Псково-Печерский монастырь. Это был один из двух действовавших в то время в России мужских монастырей.

Отец Иоанн прибыл в монастырь 9 апреля 1955 года. Но первое пребывание его здесь оказалось совсем недолгим. Уже 14 мая того же года он получил указ о назначении приходским священником в Троицкий собор Пскова. С сожалением он расставался с монастырем, который успел полюбить и где надеялся принять долгожданный монашеский постриг.

Священник Иоанн Крестьянкин.

Псков, 1955 г.

Во Пскове его ждала активная приходская работа – такая же, к какой он привык в Москве. Иначе он просто не умел. И вскоре за священником, только что вышедшим из заключения, началось пристальное и пристрастное наблюдение.

Чиновникам из Совета по делам религий не нравилась чрезмерная активность батюшки. Вот что писал о нем уполномоченный Совета по Псковской области: «Прежде всего, отличается от всего духовенства фанатичностью. Служит в соборе третьим священником. В соборе четыре священника и служат понедельно, но Крестьянкин проводит в соборе все время. Не ограничиваясь только проповедничеством во время богослужения, проводит беседы с отдельными верующими, которые к нему обращаются; от себя не отпускает до тех пор, пока его не поймет собеседник».

Здесь же дано красочное описание рабочего дня священника: «В рождественское богослужение он служил раннюю литургию с 5 часов утра. После окончания, давая крест, он каждого поздравлял с великим праздником. После окончания ранней, вместо того чтобы идти домой, остался сослужить позднюю. Из собора ушел последним, около 3 часов дня, а в 4 часа опять пришел в собор для подготовки к вечерней службе. Иногда даже забывает поесть».

Троицкий собор Пскова.

1958 г. Фото Г. Гроссмана

Советский чиновник, конечно, слегка путается в показаниях: священник не мог отслужить раннюю, а потом сослужить на поздней. Но он мог на поздней остаться в алтаре, помогать другим священникам, исповедовать. Чиновника искренне удивляет «фанатизм» священника: целый день в храме, даже поесть забывает. Такое поведение совсем не приветствовалось в тот период, когда власть в очередной раз взяла курс на свертывание активности религиозных организаций.

Митрополит Псковский Иоанн (Разумов)

Вновь над отцом Иоанном стали сгущаться тучи. Друзья из Москвы предупредили его, что против него готовится новое дело, и, если он не хочет снова попасть «туда, где уже был», ему лучше исчезнуть из Пскова. В марте 1956 года отец Иоанн подал Псковскому епископу Иоанну (Разумову) прошение о выходе за штат по состоянию здоровья и получил от него отпускную грамоту.

Следующие десять лет он провел в Рязанской епархии. За это время сменил пять приходов. Сначала был назначен вторым священником Троицкого храма села Троица-Пеленица, в декабре 1959 года переведен на приход Космы и Дамиана в село Летово, с июня 1962 года служил настоятелем Воскресенского храма в селе Борец, затем – Никольского храма в селе Некрасовка. В феврале 1966 года назначен настоятелем Никольского храма в Касимове.

Храм Космы и Дамиана в Летово

Ни на одном месте не давали задержаться деятельному батюшке. Это было связано с политикой властей, не позволявших популярным священникам долгое время проводить на одном месте – не только в крупных городах, но даже в деревнях и селах.

Время служения отца Иоанна в Рязанской епархии пришлось на пик так называемой «хрущевской оттепели», для Церкви обернувшейся новой волной гонений. Существует мнение о том, что 1943–53 годы были «золотым десятилетием» во взаимоотношениях Церкви и государства, а гонения на Церковь, инициированные Хрущевым, следует рассматривать в русле его политики по развенчанию культа Сталина. Якобы сталинское сближение с Церковью воспринималось как один из аспектов культа личности, а потому необходимо было поставить Церковь на место.

Никольский храм г. Касимова

Эта точка зрения является упрощенной и по существу неверной, как и представления о том, что Сталин в последние годы жизни чуть ли не вернулся к православной вере. Изменение политики государства в отношении Церкви в годы войны имело вынужденный характер, и потепление длилось отнюдь не до смерти Сталина. После Межправославного совещания 1948 года, на которое Сталин возлагал надежды как на одно из средств расширения своего влияния в мире и которое воспринял как не оправдавшее эти надежды, наступило резкое похолодание. Если бы 1943–53 годы действительно были «золотым десятилетием», ни отца Иоанна (Крестьянкина), ни других священнослужителей не посадили бы в тюрьму в это время.

Причины усиления гонений на Церковь при Хрущеве следует искать не в развенчании им культа личности Сталина, а в том, что советская власть, по сути, и не прекращала этих гонений. В своей политике по отношению к Церкви советская власть была последовательной, начиная с Ленина. И лишь временные тактические цели вынуждали ее иногда ослаблять маховик гонений.

Хрущев, как и его предшественники, был убежденным атеистом. Но у него еще был идеологический пункт, который определял его политическую программу: он намеревался осуществить переход от социализма к коммунизму. А в новом, коммунистическом обществе, которое он хотел построить за двадцать лет, религии места быть не должно.

Н. С. Хрущев

Надо сказать, что хрущевские гонения качественно отличались от сталинских. Там была сделана ставка на физическое истребление духовенства и полный разгром церковной структуры. Здесь основной упор делался на идеологическое ослабление Церкви, минимизацию ее влияния на общество. А церковную структуру, частично восстановленную после войны, предполагалось демонтировать постепенно путем уменьшения числа епископов за счет их естественного вымирания. Иными словами, престарелые архиереи, часть которых прошла через лагеря и тюрьмы, доживали свой срок, а когда они умирали, власти препятствовали назначению новых архиереев на их места.

А. Осипов после снятия сана

При Хрущеве возобновилось закрытие храмов, монастырей и духовных семинарий. Усилилось финансовое давление на духовенство: некоторых священников стали облагать такими налогами, которые многократно превышали их доходы. Усилилось уголовное преследование верующих, в том числе по статье «тунеядство». Имели место случаи изъятия детей из семей верующих.

Наконец, именно при Хрущеве были проведены спецоперации по публичному отречению от веры нескольких церковных деятелей. Один из них, профессор Ленинградской духовной академии протоиерей Александр Осипов, был завербован органами, которые тщательно готовили его к отказу от веры. Когда это состоялось, он превратился в профессионального атеиста, разъезжавшего по всей стране с лекциями о вреде религии и Церкви.

Нет ничего удивительного в том, что отец Иоанн Крестьянкин, будучи человеком деятельным и популярным, находился под постоянным наблюдением властей. Ему не только не разрешалось покинуть черту оседлости, то есть приближаться к Москве ближе, чем на сто километров, но и внутри этой черты не позволялось долгое время задерживаться на одном месте. И, тем не менее, он и в этот период сохранял свою неизменную жизнерадостность, и каждое новое место служения воспринимал как данное ему от Бога пространство для проповеди.

Троицкий храм с. Троица-Пеленица

В каждом приходе, на который его назначали, отец Иоанн заботился не только о внутренней жизни прихожан, но и о внешнем благолепии храма. В Троицком храме села Троица были восстановлены и освящены новые престолы, сделана новая роспись. В Летове силами священника и прихожан был сделан полный внешний и внутренний ремонт храма, благоустроена территория. То же происходило и в следующих местах служения.

Во время пребывания в Летове отец Иоанн подвергся разбойному нападению: грабители проникли в церковный дом ночью, стащили священника с кровати, избили, а затем, связав ему руки жгутом, оставили умирать в бессознательном состоянии. Но он не умер. На следующее утро его нашли, развязали, а днем он уже служил благодарственный молебен.

Никольский храм с. Некрасовка

Переводили отца Иоанна все дальше и дальше от областного центра. После Борца, расположенного в нескольких часах езды от Рязани, была Некрасовка, находившаяся еще дальше – на границе с Мордовией.

С. Ямщиков

Воспоминания об этом периоде служения отца Иоанна Крестьянкина сохранил известный искусствовед Савелий Ямщиков, который в 1964 году работал в экспедиции в Рязанской области, составлял описи уникальных икон, находящихся в действующих церквах. Однажды он приехал в деревню Некрасовка. Долго ждали, пока выйдет священник, стали даже сомневаться, не хочет ли он от них скрыться: «Но в какой-то момент нам навстречу из врат храма удивительной легкой походкой – как будто не шел он, а парил в воздухе – с доброжелательной улыбкой вышел сияющий радостный батюшка. Глаза его искрились любовью, как будто к нему приехали не чужие незнакомые люди, но его близкие родственники… Осведомленность и просвещенность сельского батюшки тогда меня поразили… Мы провели в Некрасовке три удивительных, незабываемых дня. Для тогда еще совсем молодых людей встреча с отцом Иоанном была грандиозной находкой и важным уроком. Он поразил нас своим тактом, элегантностью, доброжелательностью. Это несмотря на тяжелые испытания, через которые ему довелось пройти по жизни… На первый взгляд он был воздушным, нереальным, ангельским человеком, но на самом деле все, чем он жил, чему учил, было посвящено сохранению мощи нашей веры и силы нашей Церкви».

Последним местом служения отца Иоанна в Рязанской епархии стал Никольский собор города Касимов. Вскоре после приезда он тяжело заболел. Исход болезни был не очевиден, угроза смерти была реальная. В этот момент рядом с ним находился духовник Глинской пустыни, к тому времени вторично закрытой властями, схиигумен Серафим (Романцов). 10 июня 1966 года он постриг отца Иоанна в монашество, исполнив его давнее заветное желание. После этого отец Иоанн пошел на поправку.

В Касимове он прослужил всего лишь год, но этого было достаточно для того, чтобы его запомнили как деятельного и трудолюбивого священника, который успел привести храм в порядок и наладить в нем духовную жизнь.

30 января 1967 года отец Иоанн подал на имя Патриарха Алексия прошение, в котором сообщал о своем монашеском постриге и просил благословения на пребывание в Псково-Печерском монастыре. Патриарх дал благословение, и 16 февраля отец Иоанн простился с Касимовым.

Псково-Печерский монастырь

Бог ведет Своих избранников одному Ему ведомыми путями. Отец Кирилл (Павлов) прошел через четыре с половиной года войны и семь лет учебы в духовных школах, прежде чем стал насельником Троице-Сергиевой лавры. А отцу Иоанну (Крестьянкину) пришлось пять лет священствовать в Москве, пять лет пробыть в заключении и двенадцать лет служить на приходах Псковской и Рязанской епархий, прежде чем он обрел свою обитель – Псково-Печерский монастырь.

Архимандрит Алипий (Воронов)

В межвоенный период территория, на которой монастырь находился, принадлежала Эстонии, именно поэтому он избежал разграбления и закрытия. Ко времени приезда в монастырь отца Иоанна в братии состояло около 60 человек во главе с наместником архимандритом Алипием. Бывший фронтовик, наместник не боялся советской власти, мог быть груб и резок с ее представителями, особенно если видел в их действиях посягательство на монастырь и его жизненный уклад. Человеком он был разносторонним, коллекционировал живопись, сам писал иконы.

Поначалу отец Иоанн хотел затвориться в монастыре, вести строгую монашескую жизнь, с людьми не общаться. Но скоро к нему начали приезжать бывшие прихожане – из Москвы, Пскова, из приходов Рязанской области, где он ранее служил. Быстро слава доброго батюшки вышла за пределы круга его старых знакомых, и нескончаемый поток верующих потянулся в Псково-Печерскую обитель к любвеобильному старцу.

Архимандрит Иоанн на ступенях Михайловского собора.

70-е гг.

Каждый день его ждал народ, и, когда он выходил из кельи и шел на службу, окружал плотным кольцом. То же повторялось на обратном пути. Он останавливался, разговаривал то с одним, то с другим паломником, на ходу давал советы, благословения, отвечал на вопросы. А во внебогослужебное время принимал людей в келье, подобно тому, как это делал отец Кирилл (Павлов) в Троице-Сергиевой лавре.

К отцу Иоанну обращались как к старцу, но он всячески уклонялся от чести именоваться старцем:

– Старцев сейчас нет. Все умерли, все там, – говорил он, показывая на Богом зданные пещеры. – К ним и обратиться надо, они и помогут. Не надо путать старца и старика. И старички есть разные… Но старцы – это Божие благословение. И у нас нет старцев больше.

Иеромонах Серафим (Романцов)

А народ все шел и шел. В письме духовнику иеромонаху Серафиму (Романцову) отец Иоанн жаловался на нехватку времени для исполнения монашеского правила: «Монашество мое замерло, ничего не вычитывается, пятисотница[2] забыта… Все, по неразумию своему, пытаюсь строить чужие избы, а своя душевная храмина остается в небрежении. Каждый день собираюсь начать исполнение положенных монашеских обязанностей, но каждый день Господь посылает на моем пути столько унывающих, болящих и скорбящих, что пройти мимо них я не могу, всех жаль».

А духовник ему отвечал, что Оптинские и Глинские старцы «народ принимали и монашеского правила не оставляли», и предлагал ему распределить время так, чтобы его на все хватало – и на молитвы, и на духовные беседы. «По силе возможностей людей наставляй и утешай – и себя спасай», – заключал отец Серафим.

Среди лиц, постоянно толпившихся вокруг отца Иоанна, было много простых людей, главным образом женщин – бедных, обездоленных, нуждавшихся в утешении. Но в 70-х годах к нему потянулась и интеллигенция, в том числе та, которая приходила в Церковь, пройдя сначала через увлечение йогой и индийскими гуру, через антропософию Штейнера и теософию Блаватской. В общении с этими людьми пригодились не только исключительные человеческие качества отца Иоанна, его доброта и отзывчивость, его способность одарить любовью и радостью самого унылого и отчаявшегося человека, но и его эрудиция. Он никогда не пытался блеснуть познаниями в области литературы или философии, но они были у него немалые, и при необходимости он ими пользовался в беседах с такими людьми.

Архимандрит Иоанн с паломниками и богомольцами

Со взрослыми он любил разговаривать, как с детьми, и самые высокопоставленные или высокоумные люди рядом с ним превращались в детей, чувствовали себя детьми возле доброго дедушки. Его даже называли Доктором Айболитом, по аналогии с героем фильма «Айболит-66», который был внешне на него похож – тоже имел пышные усы и небольшую клинообразную бородку.

Молодежи в церкви тогда было немного, и, если приезжали молодые люди, отец Иоанн, несмотря на свою близорукость, их замечал:

– А это кто к нам приехал? Такие молодые да симпатичные.

Подзывал к себе, спрашивал, откуда они. Интересовался, где остановились. И если оказывалось, что они еще не успели где-то остановиться, громко спрашивал окружающих:

– Кто их возьмет, кто?

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

И обязательно находилась местная жительница, которая брала их в дом.

По благословению отца Иоанна было организовано подпольное книгоиздательство. Изготовление запрещенных книг – а к их числу относились любая религиозная литература – осуществлялось в Москве на ксерокопировальных аппаратах. В свободном доступе этих аппаратов не было: использовались те, которые стояли в госучреждениях. Проникать туда надо было ночью, подкупая сторожей или нанимаясь сторожами, заниматься копированием под постоянным страхом ареста, выносить отксерокопированные листы незаметно, а затем сшивать их вручную или на простеньких станках, переплетать и наносить на переплет золотым тиснением название книги.

Указ о возведении отца Иоанна (Крестьянкина) в сан игумена.

1970 г.

Сотни и тысячи экземпляров книг изготавливались таким способом, расходились по рукам верующих, а иной раз попадали и в руки неверующих, которые благодаря этой литературе приходили к вере. Особый акцент делался на святоотеческую литературу: творения аввы Дорофея, Иоанна Лествичника, Варсануфия и Иоанна, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова, Добротолюбие, а также на сочинения епископов Феофана Затворника и Игнатия (Брянчанинова). Но перепечатывалась и более современная литература, например, «Основы древнецерковной антропологии» А. Позова.

Архимандрит Иоанн на богослужении в Псково-Печерском монастыре

Конечно, продолжал использоваться и менее опасный, но значительно более трудоемкий способ книгоиздательства: перепечатывание книг на пишущей машинке. Но при таком способе можно было изготовить лишь пять экземпляров, из которых только три были читабельными.

В 1975 году скончался наместник обители архимандрит Алипий. На его место был назначен 35-летний архимандрит Гавриил. Нового наместника часть монастырской братии восприняла в штыки. Десять монахов ушли из монастыря, написав письмо Патриарху с жалобой на грубое и деспотичное поведение наместника. Приезжала комиссия из Москвы, но оставшаяся братия смиренно приняла волю священноначалия, и наместник был оставлен в должности. Ушедшие не вернулись.

Отцу Иоанну наместник поначалу запретил принимать людей, а потом и вовсе потребовал, чтобы он покинул монастырь и уехал служить на приход. Но тот отказался, сославшись на старческие немощи и на письменное благословение Патриарха Пимена пребывать в Псково-Печерском монастыре до конца жизни. Была даже попытка отправить старца на Афон, но она не увенчалась успехом. Со временем возобновился и прием отцом Иоанном посетителей.

На рубеже 70-х и 80-х годов популярность отца Иоанна была так велика, что большинство паломников приезжало не столько в монастырь, сколько к нему. Многие известные лица посещали отца Иоанна, а наместнику не считали нужным даже навести визит вежливости. Это не могло не раздражать его. Но с пребыванием в монастыре старца он, в конце концов, вынужден был смириться.

Был, правда, в монастыре еще один центр притяжения: упомянутый игумен Адриан, который «отчитывал» бесноватых. Между отцом Иоанном и отцом Адрианом были добрые отношения. Они не мешали друг другу, не воспринимались как конкурирующие силы, поскольку публика, интересовавшаяся отцом Адрианом, была особого сорта и, как правило, держалась особняком. А вот от наместника доставалось обоим старцам, и время от времени то один, то другой, то оба сразу впадали в немилость.

Шествие отца Иоанна в крестном ходе на праздник Успения Божией Матери.

1970 г.

Архимандрит Гавриил, вероятно, не по своей воле притеснял старцев. За их деятельностью следили власти, которым не нравилась их популярность, постоянное столпотворение вокруг них. Монастырь, превратившийся в «очаг мракобесия», был у них бельмом на глазу.

Господь наделил отца Иоанна даром прозорливости. Неоднократно сбывалось то, что он предсказывал тому или иному человеку. Известно много случаев, когда людям пришлось горько сожалеть о том, что они не послушались его совета. В то же время, он пресекал попытки увидеть в нем оракула и возмущался, когда к нему обращались, как к гадалке, желая узнать от него будущее.

На протяжении многих лет отец Иоанн вел обширную переписку. Каждый день он получал письма от людей, делившихся с ним своим горем или радостью, просившим у него совета по духовным или житейским делам. Он вникал в жизненные обстоятельства людей и от своего многолетнего опыта давал им рекомендации, как поступить в той или иной ситуации.

В силу близорукости для ведения переписки он пользовался помощью секретаря. С 1981 года секретарские обязанности выполняла Татьяна Смирнова, которая пришла к нему, еще будучи студенткой. Она сортировала письма по степени срочности или значимости: от папки «Скорая помощь» (письма, требующие неотложного ответа) до папки «Капризы» (письма, на которые можно не спешить с ответом). К каждому полученному письму отец Иоанн относился вдумчиво, иногда его ответ превращался в целый трактат на богословские или нравственные темы. Некоторые корреспонденты переписывались с отцом Иоанном в течение многих лет.

Значительную часть, примерно две трети адресатов писем отца Иоанна составляют женщины. Обращались они к нему и по духовным вопросам, и по семейным, и по житейским. Среди оставшейся трети немало священнослужителей, которые искали совета у батюшки или просто просили молитв. Некоторые письма адресованы семейным парам, а некоторые имеют коллективного адресата и предназначены для распространения среди верующих.

Позднее, уже в 2000-е годы, часть этих писем была опубликована, и православные читатели смогли оценить объем его корреспонденции, глубину, с которой он раскрывал затрагиваемые темы. По объему и разнообразию эпистолярного наследия отца Иоанна (Крестьянкина) можно сравнить с другим выдающимся подвижником – святителем Феофаном Затворником.

Проповеди отца Иоанна

Произнесение проповедей за Божественной литургией было той частью пастырского служения, к которой отец Иоанн всегда тщательно готовился. Свои проповеди он писал заранее, а потом произносил по написанному тексту, лишь иногда отклоняясь от него. Читал он очень выразительно, то повышая, то понижая голос, кивая головой и жестикулируя. Проповеди его иногда были очень длинными и могли продолжаться по тридцать-сорок минут.

Архимандрит Иоанн беседует с посетителями.

Фрагмент фото

В начале его проповеднической карьеры, когда он еще служил в Москве, произошел случай, о котором он сам впоследствии рассказывал. Ему надо было подготовить проповедь о любви, и, дабы никто ему не мешал, он заперся в комнате и не отвечал на периодически повторявшийся стук в дверь. Вечером, выйдя в коридор, он увидел соседку, которая смущенно сказала:

– Иван Михайлович, верно, вас не было дома, а мне не на что было хлеба купить, и я так вас ждала, чтобы занять копеечку.

Архимандрит Иоанн проповедует в Михайловском соборе Псково-Печерского монастыря

Отец Иоанн так и не смог произнести написанную проповедь, потому что совесть обличала его. Слова должны соответствовать делам, и, если человек говорит, но не делает, его слово будет, по выражению апостола Павла, «медью звенящей» и «кимвалом звучащим». Урок был усвоен на всю жизнь.

В центре проповеди отца Иоанна, как и в центре всей его духовной жизни, всегда стоял Христос, искупивший человечество Своей крестной смертью: «Все мы без исключения причастны к этой смерти. Нашего ради спасения смертью почил Христос, Сын Человеческий. Крестной смертью Сына Божия попрана смерть, и милость Божия даруется людям. Смерть вещает о беспримерном деле, яже сотвори Бог – Святая Троица. Гроб, заключив в себе источник жизни, стал живоносным и несет безмолвную проповедь, и человечество призвано услышать ее, чтобы жить. Слово о любви Творца к Своему творению звучит в этой проповеди, любви к грешному и неблагодарному человеку».

Какое завещание оставил людям умерший на Кресте Иисус? «Кратко оно может быть выражено всего тремя словами: молитва, покаяние, любовь! Забыть это завещание – значит отвергнуть свое спасение. Уклонившись со спасительного пути, мы не сможем оправдаться ни неведением, ни непониманием, так как премудрость Божия жертвенным служением Спасителя указала людям определенный и простой ориентир, который всегда, как компас, указывает направление жизни: правда и ложь, истина и заблуждение, добро и зло, жизнь и смерть. Путь Божий и путь вражий! И не изыщем мы иного среднего варианта, где бы свет и тьма соседствовали и мирились друг с другом. И отношение ко Христу, который есть Путь, Истина и Жизнь конкретно свидетельствует о выборе жизненного пути человеком».

Рядом со Спасителем, когда Он умирал на Кресте, стояла Его Пречистая Матерь, Которую Он вручил попечению Своего любимого ученика: «С тех далеких времен материнская любовь Царицы Небесной помогает нам спасаться, бороться против своих грехов и стремиться к благодати. Мать же ищет в богодарованных чадах только дорогие черты Сына своего. И что не сделает Она для них! Она и падшего восставит, заблудшего отыщет, умершего душой воскресит. Материнскую любовь Царицы Небесной и попечение о нас грешных хорошо знают все христиане».

Отец Иоанн на Святой горе в Псково-Печерском монастыре.

1970 г.

Ходатаями за нас являются и святые. Они «при земной жизни своими великими подвигами приближаются к Богу», а после их блаженной кончины Господь зримо для нас прославляет их в святых мощах. Поэтому «мы обращаемся к прославленному святому, молимся перед ракой с его мощами, просим себе помощи в тех или иных наших делах и получаем просимое».

Отец Иоанн напоминает о том, что православная вера – не просто интеллектуальная убежденность в истинности догматов, но и жизнь по заповедям Божиим. Он говорит о пяти основах православной веры: «Основу этой веры составляет сердечная, глубокая, живая вера в Живого Триипостасного Бога – Творца неба и земли, Вездесущего, Всевидящего, Всемилостивого… Второй основой нашего Православия является вера в Иисуса Христа как Сына Божия и Искупителя мира. Вера в то, что Он вместе со Святым Духом (и не без участия Отца Небесного) и призывает, и освящает, и просвещает, и умудряет нас ко спасению, соединяясь с нами в таинстве Святого Причащения. Третьей основой нашей православной веры является вера в будущую, загробную жизнь, в единство Церкви земной и небесной, в ходатайство за нас Богоматери и всех угодников Божиих. Четвертой основой являются наша христианская любовь, братство и милосердие друг ко другу как членов единой семьи, единого тела – Церкви Христовой. Пятой основой является она сама – эта Церковь Христова, ее Священное Предание, ее установления, богослужение, таинства, обряды, творения святых отцов, постановления и правила Вселенских и Поместных Соборов и весь многовековой благодатный опыт жизни во Христе и ее руководства ко спасению своих верных чад».

Архимандрит Иоанн за богослужением в алтаре Сретенского храма в день его освящения.

1980 г.

О значении Церкви отец Иоанн не устает напоминать в своих проповедях: «Она освящает наше появление в мир таинством Крещения, сопровождает нашу жизнь благодатными дарами других таинств и молитв. Напутствует нас в мир иной своими дивными песнопениями, разрешительными молитвами и благословениями. Вся жизнь наша – от колыбели до могилы – проходит под ее святым руководством и благословением. Особо ощутительно ее значение в общественной молитве (в храме) и в руководстве нашей духовной жизнью. Это она, благолепно украшая наши дивные храмы святыми иконами, располагает нас к молитвенному возношению наших душ и сердец ко Господу Богу. Это она услаждает, духовно питает и захватывает наши души глубоким смыслом и стройностью своих богослужений. Это она освящает и укрепляет благодатию своих молитв и таинств наши немощные, сиротливые души».

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Любовь христианина к Церкви выражается в том, что он любит храм Божий. О значении храма отец Иоанн говорит очень проникновенно, из собственного глубокого опыта соприкосновения с Богом через храмовое богослужение: «Храм – это место особого проявления благодати Божией. Именно здесь мы всей душой ощущаем любящую нас руку Божию. Именно в храме происходит духовное возрождение человека. В храме происходит встреча и беседа нашей души со Христом. Здесь невидимо действует спасительная благодать Духа Святого. Здесь, через услышанное от проповедников слово Божие, загорается в нас желание стать чище, лучше, ближе к Богу, возникает стремление изменить свою жизнь. В наших храмах верующие души орошаются не каплями благодати Божией, а обильным ее дождем. Именно в наших православных храмах за каждой Божественной литургией совершается величайшее чудо пресуществления хлеба и вина в Тело и Кровь Христовы. А мы, принеся покаяние, причащаемся этих Животворящих Христовых Таин».

Постоянная тема проповедей отца Иоанна – любовь. Он говорит и о любви к нам Бога Отца, и о любви к нам Сына Божия, и о нашей любви к Богу, и о нашей любви к ближнему. Для него эти четыре вида любви взаимосвязаны и немыслимы один без другого.

Образом любви Бога Отца к людям является притча о блудном сыне. Это «притча о Любви, о непостижимой, безграничной Любви Небесного Отца к нам грешным и блудным чадам Его. Получив крещением залог спасения, усыновленные Богу, мы уже не рабы, не наемники, но сыны и дщери – наследники Царствия Отца своего Небесного. Любовь Отца объемлет нас, она Божественна и могущественна – милосердствует, долготерпит и, главное, никогда не перестает. Она способна воззвать нас со дна адова и вернуть достоинство сына всем в покаянии припавшим к Отцу».

Жизнь каждого человека подобна жизни блудного сына, и каждый человек приобщается к любви Небесного Отца: «Кто не припомнит в своей жизни моментов, когда и мы, подобно блудному сыну, отвергали Божию Любовь, вырываясь на свободу своих безумных желаний и планов? Кто, получив наследство Божиих дарований – глубокий ум, таланты, – не присвоил их себе, забывая о Дародателе и используя дарованное во зло и себе, а часто и людям? Кто принял Слово Божие себе путеводителем по жизни вполне, не исказив его или не отвергнув совсем? А Отец все ждет. Отец, в руце которого всемогущий Промысл о каждом человеке, одним мановением могущий вернуть заблудшее чадо в разум Истины, медлит, давая вожделенную, востребованную сыном свободу. Любовь Отца ждет лишь ответной любви, не лишая нас свободы выбора в жизни. Отец продолжает любить и ждать нашего возвращения».

Любовь к нам Сына Божия нашла свое наивысшее выражение в земной жизни Спасителя и в Его крестной смерти: «Чистый и невинный отдан на поругание за грешных и нечистых, Сын Божий – Сама Любовь – жертва за впадших в нелюбовь к Богу, к ближним, и к самим себе. Эгоизм, которым одержимо человечество, это не есть любовь, это себялюбие, которое оборачивается для человека одиночеством в здешней жизни, переходящим вслед за ним и в таинственный мрак вечности. В борьбе со злом и в страданиях Христа явились Его недосягаемое величие и нравственные силы – неоспоримые свидетельства богочеловеческой природы Спасителя. Сын Божий – Путь, Истина и Жизнь – пришел в мир, чтобы забывшему истины Божией правды человечеству напомнить о них и указать путь возвращения к своему Отцу Небесному. Он возвещал глаголы Божии словом в храмах, на торжищах; в городах и весях; свидетельствовал пред римским прокуратором и пред женщиной самарянкой; пред синедрионом и пред иерихонским слепцом; пред людьми мудрыми и простецами. Его слово, пройдя сквозь двадцать столетий, достигло и нас. И до конца дней мира оно будет действенно и живо, “ибо так возлюбил Бог мир”».

Крестный ход на праздник Успения Пресвятой Богородицы.

1982 г.

Нашим ответом на любовь Божию к нам должна быть любовь к Богу. Но эта любовь немыслима без любви к людям: «Сердце христианина может согреваться и гореть только двуединой любовью и к Богу, и к людям одновременно. Если же наше сердце черство и жестоко по отношению к брату – к человеку, то омраченное неприязнью, холодностью, жестокостью, оно становится равнодушным или лицемерным и к Богу. И рай, который мог быть так близко – в сердце нашем, уходит, тускнеет, и грех нелюбви рождает преслушание, самость и самолюбие».

Келья отца Иоанна.

Псково-Печерский монастырь

Грех – это то, что отделяет человека от Бога, препятствует его общению с Богом, становится преградой на его пути к спасению. Грехи накапливаются у каждого человека, подобно снежному кому: «Все, наверное, видели не раз, а может, с детства помнят, что бывает, когда зимой потеплеет и дети катают снежные шары. Возьмут крохотный, с кулак, шарик и покатят с горки: в мгновение ока этот шарик превращается в огромный, невпроворот, ком мокрого грязного снега! То же происходит и с греховным состоянием нашей души. Последите за собой! Вы искреннейшим образом со слезами покаялись, причастились Святых Христовых Таин – какой мир и покой на сердце! Но вот, идя из храма, вы кого-то встретили и в разговоре неосторожно бросили маленький комочек осуждения в свое сердце… Все! Лавина тронулась с места! Посмотрите теперь, с какой молниеносной быстротой будет наматываться греховный ком…»

Каждый вечер на молитве мы призваны исповедовать грехи прошедшего дня. Но «тяжесть этого кома греховного, который мы успеваем накатать в душе, будет давить до тех пор, пока над головой искренне покаявшегося грешника во время таинства Исповеди не будет прочитана священником, имеющим по благодати священства власть разрешать грехи, разрешительная молитва».

Эти слова о грехах как снежном коме взяты из книги «Опыт построения исповеди по десяти заповедям». В ней представлены два варианта исповедания грехов: по десяти заповедям закона Моисеева и по десяти евангельским заповедям блаженства. Она была составлена по поучениям отца Иоанна, произнесенным в 70-е годы в Великом посту, и получила широкое хождение сначала в самиздате, а в 90-е годы в печатном виде.

Некоторые проповеди отца Иоанна издавались при его жизни. В частности, несколько проповедей было опубликовано в 1994–96 годах в «Журнале Московской Патриархии». Но многие увидели свет только после его кончины.

Поздние годы

Отцу Иоанну суждено было застать ту эпоху, когда жизнь Церкви в Советском Союзе радикально изменилась. Это произошло в 1988 году. Празднование 1000-летия Крещения Руси, первоначально задуманное как чисто внутрицерковное событие, вылилось в широкое общественное признание роли Церкви в жизни страны. Тысячи людей приняли участие в массовых крестных ходах, которые прошли во всех крупных городах. Власти увидели, что Церковь, несмотря на семь десятилетий гонений, не только не сломлена, но, наоборот, за эти годы накопила колоссальный внутренний потенциал.

Празднование 1000-летия Крещения Руси.

Киев. 1988 г.

Празднование совпало по времени с апогеем инициированной президентом СССР Горбачевым политики «перестройки» и «гласности». Эта политика, в числе прочего, предполагала возможность критического взгляда на советское прошлое, в особенности на сталинские репрессии. Вспомнили и о многочисленных репрессированных священнослужителях, материалы о них стали появляться в прессе.

Контроль государственных органов над религиозными общинами стал слабеть, а роль Совета по делам религий уменьшаться. Тактика сдерживания роста приходов была фактически отменена, и в одном только 1988 году было открыто около тысячи новых приходов Русской Православной Церкви. В таком же темпе происходило развитие церковной жизни в последующие годы – по тысяче храмов в год, или по три храма в день.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II

Отца Иоанна не могли не радовать все эти перемены в жизни страны. Пройдя через советские лагеря, через опыт приходского служения в крайне стесненных условиях, он знал цену обретенной свободе.

Многое из того, что он в советские годы делал потаенно, теперь он мог делать открыто, например, распространять религиозную литературу. Созданное по его благословению подпольное предприятие по перепечатке книг на ксероксе вышло из подполья и превратилось в полноценное издательство, где большими тиражами на типографском станке стали печататься богослужебные книги и творения святых Отцов.

В 1990 году во главе Русской Церкви встал Патриарх Алексий II, избранный на Поместном Соборе на смену почившему Патриарху Пимену. С ним у отца Иоанна были долгие и добрые отношения еще с того времени, как митрополит Алексий был Управляющим делами Московской Патриархии. И когда в 1992 году Патриарх Алексий посещал Псково-Печерский монастырь, он имел сердечную беседу со старцем.

В том же году Архиерейский Собор Русской Церкви восстановил ежегодное поминовение новомучеников и исповедников Российских 7 февраля (25 января по старому стилю), в день убиения священномученика Владимира Киевского. Празднование было установлено в 1918 году, но в советское время по понятным причинам не совершалось. Отец Иоанн горячо откликнулся на это решение церковной власти и 7 февраля 1994 года произнес большую проповедь, в которой рассказал об особом исповедническом пути Русской Церкви:

– Непрекращающиеся гонения, в которых рождалась Вселенская Церковь, казалось, обошли Россию. Русь приняла христианство готовым, выстраданным другими, из рук своего правителя – Великого равноапостольного князя Владимира – и вросла в него весьма малыми жертвами. Но могла ли Русская Церковь миновать общий всем христианам путь, начертанный Христом? «Возложат на вас руки и будут гнать вас, предавая… в темницы, и поведут пред… правителей за имя Мое». Это Божие определение о Церкви открылось со всей очевидностью еще с апостольских времен. А для России час испытания ее веры, час подвига за Христа пришел в ХХ веке, ибо не без России Вселенская Церковь должна была достигнуть полноты духовного возраста и совершенства. Почти через тысячелетие после принятия христианства с небывалой силой на Русскую Православную Церковь обрушилось гонение, движимое активным богоборчеством, целью которого было стереть Церковь с лица земли и изгладить само воспоминание о Боге в сердцах россиян. И цель оправдывала средства. В относительно короткий период – за семьдесят лет – земная Русская Церковь пополнила Небесное Отечество множеством русских святых мучеников и исповедников.

Икона Собора новомучеников и исповедников Российских

На тот момент к лику новомучеников и исповедников было причислено только восемь человек, которых отец Иоанн в своей проповеди называет по именам. Но говорит о том, что «за ними, поименованными, стоит бесчисленное множество клириков, мирян, имена коих знает один Бог и кои свидетельством своим о вере Христовой “даже до смерти” стали молитвенниками и предстателями пред Престолом Божиим за нас, за землю Русскую».

Спустя шесть лет, на Архиерейском Соборе 2000 года, произошло событие, которого напряженно ожидала вся Церковь: были причислены к лику святых все новомученики и исповедники Российские, как известные, так и не известные по именам. Церковь воздала должное тем, кто в годы гонений бесстрашно шел на смерть, кто прошел через тяжелейшие испытания лагерями и ссылками, кто предпочел страдания и смерть за Христа отречению от Него.

С Президентом Российской Федерации В. В. Путиным.

2 августа 2000 г.

Среди прославленных святых были и те, кого отец Иоанн знал лично, в том числе наставник его детских лет священномученик Серафим (Остроумов).

11 апреля 2000 года отцу Иоанну исполнилось девяносто лет. Среди многочисленных поздравлений, которые он получил, одно было от Патриарха, а другое от Президента Путина. В августе того же года Путин посетил Псково-Печерский монастырь и долго, около часа, беседовал с отцом Иоанном. Впервые в послереволюционной истории России глава государства встречался один на один с монастырским старцем.

В течение 1990-х годов отец Иоанн еще мог вести свой обычный образ жизни, ходить на службы, принимать посетителей. Но после 90-летия он уже не выходил из кельи: старческие немощи не позволяли ему это. Сохранились трогательные воспоминания его келейницы Татьяны Смирновой о том, как он жил в эти последние годы. Нередко его дух переносился в иную реальность, где он участвовал в совершении литургии или общался с кем-то из своих духовных чад. Келейница узнавала об этом по отдельным фразам, которые он произносил в это время.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Иногда по ночам на него нападали бесы, а иногда, наоборот, он проводил ночь в Царстве Небесном, в чем признавался утром. Во время пасхальной службы он, не участвуя в ней физически, участвовал в ней мысленно, а иногда сам пел пасхальные песнопения, в том числе и вне пасхального периода. Его даже прозвали «пасхальный батюшка» в последние годы жизни.

При этом отец Иоанн вовсе не впал в какое-то беспамятство или старческое слабоумие. Наоборот, его ум был ясным и светлым, и он продолжал следить за тем, что происходило вокруг.

Об этом свидетельствует, в частности, история с введением индивидуальных налоговых номеров и реакция на нее старца. После этого решения властей в церковной среде стали распространяться слухи о том, что внутри каждого номера закодировано апокалиптическое «число зверя» (666) и что каждый, кто примет такой номер, станет слугой антихриста. Началось движение за отказ от этих номеров.

Отец Иоанн сначала отреагировал письменно, разъяснив, что никакой номер, присвоенный человеку, не может заставить его отречься от Христа. Но противники ИНН стали говорить, что письмо подложное, что старец, мол, давно не выходит из кельи и от его имени кто-то составил этот текст. Тогда Патриарх Алексий попросил старца записать свои слова на камеру и прислал к нему для этой цели наместника Сретенского монастыря архимандрита Тихона (Шевкунова). За день до приезда отца Тихона отец Иоанн, сев за стол, надиктовал келейнице текст, который она записала с его слов. «Он диктовал свое послание, с начала до самого конца, не открывая глаз. Было впечатление, что он читает незримый для меня текст», – свидетельствовала впоследствии Татьяна.

Архимандрит Иоанн в келье.

2005 г.

А спустя день старец, которому шел девяносто пятый год, зачитал текст на видеокамеру. Вот что он сказал:

– Дорогие мои, как мы поддались панике – потерять свое христианское имя, заменив его номером? Но разве это может случиться в очах Божиих? Разве у Чаши Жизни кто-то забудет себя и своего небесного покровителя, данного в момент крещения? И не вспомним ли мы всех тех священнослужителей, мирян-христиан, которые на долгий период жизни должны были забыть свои имена, фамилии, их заменил номер, и многие так и ушли в вечность с номером. А Бог принял их в Свои Отеческие объятия как священномучеников и мучеников, и белые победные ризы сокрыли под собой арестантские бушлаты. Не было имени, но Бог был рядом, и Его водительство вело верующего заключенного сквозь сень смертную каждый день.

Только человек, который сам прошел путем исповедничества в годы гонений, мог найти такие слова. Он говорил из глубины сердца и от собственного опыта. Ответил он и на вопрос о тотальной слежке со стороны государства, к которой, как тогда многие считали, может привести присвоение номера каждому человеку:

– У Господа нет понятия о человеке как о номере, номер нужен только современной вычислительной технике, для Господа же нет ничего дороже живой человеческой души, ради которой Он послал Сына Своего Единородного Христа-Спасителя. И Спаситель вошел в мир с переписью населения. А что сказать о контроле и тотальной слежке, которыми так пугают простодушных людей? Когда и в каком государстве не было тайной канцелярии? Все было… и все есть… и будет… но ничто не мешает спасаться верующему человеку.

Это было последнее публичное выступление отца Иоанна.

В последние годы он жил затворником. Поток посетителей из мира в эти годы не то, чтобы иссяк, но заметно уменьшился. Зато монахи часто навещали старца и получали от него утешение. Несмотря на физическую немощь, он оставался бодр духом и для каждого находил доброе слово. Приезжали к нему и архиереи – не столько уже за советом, сколько просто для того, чтобы побыть рядом с ним несколько минут.

Архимандрит Иоанн и епископ Иларион (Алфеев).

2005 г.

С 2002 по 2009 год я служил за границей, и в России мне доводилось бывать редко. Но в 2005-м я почувствовал, что скоро отца Иоанна не станет, и решил, что надо обязательно навестить его. Верная послушница Татьяна провела меня в его келью. Он сидел на диванчике в белом подряснике. Сразу узнал меня. Я рассказал ему о своем служении в Австрии и Венгрии, он с интересом слушал, задавал короткие вопросы. Физически он еще находился на земле, но душа его уже пребывала на небесах, и это явственно ощущалось во время беседы.

Отпевание архимандрита Иоанна (Крестьянкина).

5 февраля 2005 г.

29 ноября 2005 года, когда рядом с отцом Иоанном находились келейница и медсестра, он вдруг запел тропарь: «Исаие, ликуй, Дева име во чреве и роди Сына Эммануила»[3]. Пропев тропарь трижды, он помолчал, а затем тихо сказал:

– Приходила.

– Кто? – спросили его.

– Царица Небесная приходила, – ответил он и умолк.

Это таинственное явление предварило его скорую кончину. С 18 декабря он начал ежедневно причащаться, готовясь к исходу. Иногда келейница слышала, как он молится:

– Господи, возьми меня скорее отсюда!

– Разреши меня скорее, Господи!

Он скончался 5 февраля 2006 года, причастившись Святых Христовых Таин, под звук благовеста, возвещавшего начало службы в монастырском храме.

За четверть века до кончины в проповеди, посвященной памяти священномученика Корнилия Псково-Печерского, отец Иоанн говорил:

– Святой находится с нами, делается очень близким нам, участвует в нашей жизни. Угодник Божий оставляет небо и приходит опять на землю, на которой он уже славно потрудился за свою жизнь. И приходит он не для того, чтобы мы его прославляли, поклонялись и молились ему. Ему это прославление от нас не нужно. Бог уже воздал ему должное. Приходит он вновь на землю для того, чтобы нам помочь в деле нашего спасения, для помощи нам на пути к небу. Он берет на себя новый подвиг служения Господу, подвиг спасения людей, своих земных братьев. При своей земной жизни он совершал подвиги в основном для спасения своей души. Господь вознаградил его труды, прославив его святостью. Теперь он помогает нам тоже стать святыми, беря пример с его трудов. Господь посылает Своего угодника снова на землю и дает ему новое послушание – помогать людям спастись.

Эти слова можно отнести и к самому отцу Иоанну. Перейдя в мир иной, он не прекратил тот подвиг, который нес всю жизнь, и продолжает помогать людям находить путь к спасению. К его молитвенному предстательству обращаются многие, а его могила в Богом зданных пещерах является местом постоянного паломничества.

Святитель Зиновий (Мажуга)

Однажды, когда мне было двенадцать лет, в «Журнале Московской Патриархии» я прочитал статью об интронизации нового Грузинского Патриарха. Его фотография на цветной вклейке меня поразила: в полном архиерейском облачении, с трикирием и дикирием в руках, лицо благородное, с черными бровями, прекрасными большими обращенными к Богу глазами. Я подумал: «Неужели такие люди живут в наше время, среди нас?» И мне захотелось его увидеть.

Храм Св. Александра Невского, Тбилиси

Каждое лето мы с мамой куда-нибудь ездили на каникулы. И я стал просить, чтобы одни из летних каникул мы посвятили поездке в Грузию. Когда это осуществилось, мне было пятнадцать лет.

Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II

Первую часть каникул – почти сорок дней – мы провели в Абхазии. Прилетев прямым рейсом из Москвы в Сухуми, поселились в доме одной монахини, адрес которой нам дал отец Кирилл (Павлов). Через несколько дней после приезда совершили пешее паломничество в Команы – место упокоения святителя Иоанна Златоуста. Сейчас там расположен величественный храм, а тогда было только место у ручья, где ставили свечи и молились немногочисленные паломники. Потом посещали Новый Афон, осмотрели монастырь и окрестности.

Монахиня, у которой мы жили, познакомила нас с местным священником – протоиереем Иоанном Андрющенко, известным духовником и большим постником. Жил он в доме, отрезанном от внешнего мира двойным заслоном: высокая железная ограда составляла первый непреодолимый рубеж; другой рубеж – сплошная стена кипарисов, окружавшая дом с четырех сторон.

Гробница свт. Иоанна Златоуста.

Монастырь святителя Иоанна Златоустого, Команы, Абхазия

Необходимость такой необыкновенной конспирации была вызвана тем, что протоиерея нередко посещали пустынники из окрестных кавказских гор: жили они там в течение многих лет нелегально, и всякий их визит в Сухуми был чреват как для них, так и для отца Иоанна многочисленными опасностями и неприятностями со стороны местных советских властей.

Ново-Афонский монастырь

Кавказские пустынники, продолжавшие, несмотря на десятилетия гонений со стороны советской власти, обитать в абхазских горах в начале восьмидесятых годов, были духовными наследниками некогда весьма многочисленного сонма иноков, подвизавшихся в тех местах в начале XX столетия.

Один из таких пустынников присутствовал на беседе, проходившей за чашкой чая. Это был человек высокого роста, средних лет, крепкого телосложения, с густой окладистой бородой, в серой косоворотке с кожаным ремнем и в тяжелых кирзовых сапогах. Содержание беседы его с протоиереем стерлось из моей памяти – запомнились только необыкновенные серые глаза, в которых отражался глубокий покой и которые глядели словно бы из иного мира.

После двухнедельного пребывания в Сухуми мы отправились в Дом творчества литераторов, где провели почти месяц. Там я днем купался, по вечерам читал «Записки из Мертвого дома» Достоевского, а по ночам спал на балконе под убаюкивающий шум морского прибоя.

Сионский кафедральный собор.

Тбилиси

Наконец, отдых закончился, и наступило самое для меня главное: мы отправились в Тбилиси. Там нас должен был встречать некий знакомый маминого знакомого, который обещал помочь найти жилье. Но никто не встретил, и прямо с вокзала мы отправились в Сионский кафедральный собор. Это древний грузинский храм с характерным конусообразным куполом. Расписан он был тогда в русском стиле.

У входа в храм на скамейке сидел молодой священник, чуть лысеющий, с густой русой бородой, в широкой греческой рясе. Мы с ним познакомились, звали его отец Зураб. Он рассказал, что только недавно был рукоположен. Я поделился с ним своим горячим желанием увидеть Патриарха Илию. Он сказал, что в этом нет ничего сложного, надо только прийти в храм в воскресенье утром или в среду вечером.

Митрополит Чиатурский и Сачхерский Даниил (Датуашвил

Ночевать он отправил нас к своему брату, который тогда был молодым кинокритиком. Ныне это митрополит Чиатурский Даниил, а тогда его звали Давид, сокращенно Дато.

В те годы Грузия была духовным оазисом, где религиозная ситуация заметно отличалась от той, что существовала, например, в Москве или других городах России. Церковь не была спрятана в гетто, но жила вполне открыто. Католикос-Патриарх Илия II пользовался огромным авторитетом. Каждое воскресенье, когда он совершал богослужение, в Сионский собор собирались огромные толпы людей. А по большим праздникам он ездил в древнюю церковную столицу Грузии Мцхету, расположенную «там, где, сливаяся, шумят, обнявшись, будто две сестры, струи Арагвы и Куры». Здесь он служил в огромном соборе Светицховели, построенном на месте, где, по преданию, был захоронен Хитон Господень.

Собор Светицховели

По средам Патриарх совершал в Сионском соборе особый молебен, на котором читалась молитва о детях: во время этой молитвы дети со свечами в руках окружали Патриарха и вместе с ним становились на колени. Между прочим, этот молебен имел ярко выраженный «экуменический» характер: на нем пел хор баптистов, а Патриарх, помимо традиционных титулов, поминался также как «президент Всемирного Совета Церквей» (он тогда занимал эту должность). После того, как баптисты исполняли свои гимны, выходили чтецы и декламировали стихи грузинского поэта Ильи Чавчавадзе. Все это было очень необычно и совершенно не похоже на то, к чему мы привыкли в России, где Церковь существовала в крайне стесненных условиях и ни о чем подобном даже помыслить было невозможно.

Отец Зураб подвел меня к Патриарху, я попросился в иподиаконы, и Патриарх благословил мне участвовать в богослужениях. Грузинский язык я не знал, но начал учить церковно-грузинский, освоил древнюю письменность – хуцури, выучил по-грузински некоторые молитвы (с Трисвятого по «Отче наш», 50-й псалом). Графически древний грузинский алфавит напоминает армянский.

Александро-Невский храм, Тбилиси

Богослужения, которые совершал Патриарх Илия, были величественны и прекрасны. Молитвы и возгласы он произносил очень тихо и медленно. Зато протодиакон Хвтиса гремел на весь храм: он имел фантастический голос – редкой красоты и музыкальности бас, какого я ни до, ни после не слышал. Патриарх обычно служил в белом облачении с золотой коронообразной митрой на голове, тогда как у каждого чина был свой цвет – например, священники служили в золотом, диаконы – в зеленом, а иподиаконы и пономари – в темно-красном.

Митрополит Зиновий (Мажуга)

За богослужениями великолепно пел грузинский трехголосный мужской хор. Грузинское пение вообще очень самобытно по стилю, не похоже ни на какой иной род пения (единственным аналогом, как считается, является древнее народное пение Корсики). Основным в грузинском трехголосии является средний голос, который ведет мелодию, а верхний и нижний голоса как бы обрамляют его. То и дело возникают при сочетании голосов необычные гармонические созвучия, которые по правилам европейской гармонии считались бы диссонансами, но здесь звучат естественно и красиво. Пение это поражает своим молитвенным характером.

В Тбилиси нас ждала еще одна знаменательная встреча. В маленькой келье при русском Александро-Невском храме Тбилиси на протяжении нескольких десятилетий проживал митрополит Тетрицкаройский Зиновий. Ныне он прославлен Русской Православной Церковью в лике святых, а тогда его называли «старцем-митрополитом», потому что он сочетал служение старца-духовника с высоким иерархическим саном. Он был духовником Святейшего Патриарха Илии II.

Встреча с митрополитом Зиновием состоялась 4 августа 1982 года, через десять дней после моего шестнадцатого дня рождения. Принимал он нас в своей келье, увешанной иконами и фотографиями старцев, архиереев и монахов. Это был человек маленького роста, очень худой, с большими голубыми глазами, которые светились неземным тихим светом. Одет он был в легкий голубой подрясник, подпоясанный лентой. Поражали его необычайное смирение, молитвенность, какая-то совершенно особая погруженность в себя и вместе с тем открытость по отношению ко всем, кто к нему приходил.

По своему складу, по внешнему виду и темпераменту он был похож на отца Кирилла (Павлова), с которым сохранял дружбу и молитвенную связь. Каждый день был в храме – либо служил, либо присутствовал на богослужении. Церковь была той стихией, вне которой он себя не мыслил: он дышал атмосферой молитвы и богослужения, и его молитвенный настрой передавался другим.

Бодбийский монастырь. Храм Св. равноап. Нины

Спрашивал я его о том, что меня на тот момент более всего интересовало: о служении Церкви, о монашестве. Он был очень простым человеком и давал простые лаконичные ответы. Особый акцент делал на молитве, советовал, как и отец Кирилл, всегда произносить в сердце молитву Иисусову: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». Также советовал молиться Пресвятой Богородице и святителю Николаю.

Монастырь святой Ольги, Мцхета

Я рассказал ему о том, что в Москве иподиаконствую у митрополита Волоколамского Питирима. Я знал, что они знакомы. Владыка Зиновий сказал:

– Он великий подвижник.

Владыка Зиновий всегда оставался русским человеком, но любил Грузию как свою вторую родину. Мы с мамой рассказали ему о своей поездке по святым местам Грузии, о посещении Абхазии, где он провел несколько лет. Он спросил:

– А у мощей святой Нины вы были? Обязательно надо вам туда съездить.

Мы исполнили его благословение и посетили Бодбийский монастырь, где почивают мощи святой Нины, просветительницы Грузии, а также другие святые места – монастырь святой Ольги во Мцхете, монастыри и храмы в Греми, Икалто, Алаверди.

Год спустя, когда мы с мамой снова провели лето в Грузии, я снова видел владыку Зиновия.

Григорий Алфеев, будущий митрополит Иларион, на богослужении с Патриархом Илией II

С 1 по 5 июля проходили торжества по случаю 1500-летия автокефалии Грузинской Православной Церкви. В богослужении в Мцхетском соборе Светицховели приняли участие иерархи Грузинской Церкви и гости из Поместных Православных Церквей. По правую руку от Патриарха Илии стоял митрополит Киевский Филарет, будущий глава украинского раскола; он возглавлял на этих торжествах делегацию Русской Церкви. А по левую руку – старейший иерарх Грузинской Церкви митрополит Зиновий.

За этой службой я иподиаконствовал у Святейшего Патриарха Илии. Это был последний раз, когда я имел возможность увидеть владыку Зиновия, получить его благословение. До его кончины оставалось меньше двух лет.

Жизнь будущего святителя в Глинской пустыни

Будущий святитель родился в 14 сентября 1896 года в городе Глухове Черниговской губернии. В миру Захария Акимович Мажуга, он был сыном рабочего и домохозяйки. В трехлетнем возрасте он лишился отца, а в одиннадцатилетнем – матери, успевшей привить ему начатки глубокого христианского благочестия. После этого он некоторое время жил в семье двоюродной сестры, которая отдала его в Дом трудолюбия для крестьянских детей при Глинской пустыни.

Глинская пустынь.

Фото нач. ХХ в.

В 1912–16 годах в Доме трудолюбия обучалось закону Божию, чтению, грамоте, церковному пению, а также различным ремеслам от 30 до 50 мальчиков, в основном сирот из бедных семей. Захария освоил там швейное ремесло.

Глинская пустынь была на тот момент одним из самых известных российских монастырей. Как и Оптина пустынь, монастырь славился своими старцами, к которым со всей России стекались люди за советом и утешением. Территориально монастырь находился на границе между Россией и Украиной, но до революции входил в состав российской Курской губернии. Впоследствии, при Хрущеве, он окажется в Сумской области Украинской ССР и ныне находится на территории Украины.

Дети обучаются столярным и токарным работам в доме трудолюбия.

Фото нач. ХХ в.

Братия монастыря состояла приблизительно из двухсот насельников, а ежегодное число паломников, посещавших обитель, колебалось между 45 и 60 тысячами. Обитель оказывала также врачебные услуги, и от 3 до 11 тысяч человек ежегодно обращалось туда за медицинской помощью. Особенно возрос поток ищущих медицинской помощи с началом Первой мировой войны.

Почти четверть века обителью управлял игумен Исаия (Гомолко), в схиме Иоанникий. Однако в 1912 году часть братии восстала против него, и он был смещен. На его место Святейшим Синодом был назначен игумен Нектарий (Нуждин). «Период его настоятельства совпал с одним из самых сложных периодов истории России. Это и Первая мировая война, и революция, и последовавшая за ней Гражданская война. В те годы Глинская пустынь принимала самое деятельное участие в помощи бедствующему народу, и в этом велика заслуга ее настоятеля. Он руководил всей многотрудной и многоплановой деятельностью монастыря вплоть до его закрытия и проявил себя рассудительным, предприимчивым и благочестивым настоятелем», – отмечает летописец Глинской пустыни схиархимандрит Иоанн (Маслов).

Братия Глинской пустыни у святого источника.

Фото нач. ХХ в.

Согласно тому же источнику, в обители было пять отдельно стоящих храмов и четыре домовых церкви, пятнадцать корпусов для настоятеля с братией и восемь корпусов при гостинице для приема богомольцев, а также трапезная, прачечная, больница с аптекой, хозяйственные постройки. При игумене Нектарии было построено еще четыре братских корпуса, начато строительство новой прачечной и гостиницы. Монастырское хозяйство было обширным и хорошо организованным: процветали разные ремесла, монахи ухаживали за растениями, разводили рыбу. Большой доход обители приносили земельные угодья.

Богослужение в монастыре совершалось по строгому афонскому уставу, круглосуточно в храме читалась Псалтирь. Каждый послушник и монах был прикреплен к духовнику, который строго следил за его внутренней жизнью. Послушание духовнику было беспрекословным.

В эту процветающую обитель поступил в 1914 году Захария Мажуга. Его отдали в послушание к монаху Герасиму (Рунскому), обладавшему даром непрестанной молитвы. Придя к нему, юный Захария был предупрежден, что монах при первой встрече всех от себя прогонял. И действительно, он велел Захарии уходить и пригрозил поколотить его палкой. Но тот сказал, что не уйдет. Тогда старец сказал ему:

– Теперь ты мой духовный сын. Я со всеми так поступал, и все уходили от меня, а ты не ушел.

На тот момент старцу Герасиму было семьдесят лет, а в обители он жил с шестнадцатилетнего возраста. Долгие годы он нес послушание трапезного, потом пономаря. Но известен он был именно своим молитвенным даром, благодаря которому к нему стекались ученики. По словам летописца, «опытный делатель молитвы, отец Герасим давал подробные указания, как проходить этот подвиг людям самых разных положений и в разных обстоятельствах. Старец учил, что стяжание истинной молитвы в своем сердце требует от христианина большого труда и настойчивости. Он не должен ждать расположения к молитве, но всегда понуждать себя к ней. Перед тем как приступить к молитвенному правилу, нужно подготовить себя к нему: оставить все посторонние мысли, успокоить чувства и вспомнить о Том, к Кому обращаешься с молитвой. Старец говорил, что мы должны дорожить временем молитвы и помнить: погибает тот день и час, в которые человек не призывает Господа».

Старец учил, что молиться можно всегда и везде: в дороге, на работе и на отдыхе, во время беседы и за едой, в уединении и среди людей; молиться можно стоя, сидя и лежа. Он советовал как можно чаще повторять краткие молитвы: «Господи, помилуй», «Господи, помоги», «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». При этом, говорил он, надо не надеяться на свои усилия, а просить Господа ниспослать дар молитвы.

Монах Герасим, как и другие Глинские старцы, обладал даром прозорливости. Своих учеников, в том числе Захарию, он держал в строгости, учил воздержанию в пище и непрестанной молитве. Эта суровая школа наложила неизгладимый отпечаток на всю последующую жизнь Захарии.

Молодой послушник работал то в просфорне, то в швейной мастерской, то в других местах, но работа давалась ему плохо. Он сильно переживал, опасался, что его выгонят из обители, к которой прилепился всем сердцем. Наконец его отправили на конюшню, и он, поначалу боявшийся лошадей, со временем полюбил это послушание.

Когда началась война, послушников стали призывать в армию. В 1914–15 годах 75 послушников Глинской пустыни были мобилизованы в действующую армию, на нужды фронта были отряжены 23 монастырских лошади. Захарию призвали в 1916 году. Старец благословил его на воинский подвиг и предсказал, что больше они не увидятся. Так оно и случилось.

Русские солдаты Первой мировой войны

Первая мировая война длилась более четырех лет. Она охватила 38 государств с общим населением свыше полутора миллиарда человек (на тот момент это были три четверти населения земного шара). В ходе войны погибло около 10 миллионов человек, ранения и увечья получили свыше 20 миллионов. Итогом войны стало падение трех империй: Российской, Германской и Австро-Венгерской.

По территории Белоруссии во время Второй мировой войны проходил Западный фронт, где русские солдаты лицом к лицу столкнулись с немцами и австрийцами. Половина Белоруссии оказалась под германской оккупацией, другая половина была прифронтовой зоной. Через белорусскую землю тянулись колонны беженцев: около полутора миллионов человек из западных областей Российской империи (Царства Польского, Лифляндии, Курляндии, Волыни) пешком или на подводах шли через Белую Русь на восток.

Будучи в действующей армии, Захария был назначен конвоиром и в прямых боестолкновениях не участвовал. Уходя на фронт, он боялся не столько собственной гибели, сколько того, что ему придется убивать людей. Бог избавил его от этого, но не избавил от других тягот войны. Полгода подразделение, в котором служил Захария, находилось в Пинских болотах, удерживая позиции под натиском врага. От постоянной сырости у него началась экзема, а затем тромбофлебит, от которых он мучился в течение всей последующей жизни.

Глинская пустынь. Монастырская мельница.

Фото нач. ХХ в.

В 1919 году Захария демобилизовался и вернулся в Глинскую пустынь. К этому времени в стране бесчинствовала большевистская власть, гонения на Церковь были в разгаре, и игумен Нектарий понимал, что монастырь скоро закроют. Он предупреждал о предстоящих испытаниях всех, кто готовился к принятию пострига, но никто от пострига не отказывался. Не отказался и Захария, с детства мечтавший о монашестве. В июне 1920 года он был пострижен в рясофор, а в марте 1921-го в мантию с именем Зиновий.

Свое послушание он нес на мельнице, находившейся в 40 километрах от монастыря. Туда он возил из монастыря зерно, а оттуда в монастырь муку. Шла гражданская война, и перевозка была опасным делом, но монах Зиновий вооружался молитвой и благополучно избегал опасностей.

Однажды игумен вызвал его к себе. Там его ждал послушник с ножницами, расческой и бритвенными принадлежностями. Монаха Зиновия коротко остригли, бороду ему сбрили, а потом переодели в цивильный костюм. Он ни о чем не спрашивал, привыкнув безропотно подчиняться игумену, но на сердце у него было неспокойно: думал, что его выгоняют из монастыря.

Потом игумен велел ему запрячь повозку, помолился вместе с ним и сказал, что поручает отвезти в город важного человека. В дороге выяснилось, что важный человек – архиерей. На прощание он сказал молодому монаху:

– Ты спас архиерея, быть тебе архиереем.

Это предсказание исполнится тридцать пять лет спустя.

А Глинская пустынь, между тем, доживала свои последние дни в качестве действующего монастыря. Еще в 1919 году у нее экспроприировали половину земель, а затем и другую половину, в 1921-м отобрали последнюю мельницу. В мае 1922 года было проведено изъятие монастырских ценностей: изъяли 211 серебряных предметов общим весом более 11 пудов.

В сентябре 1922 года обитель была закрыта, монахи разогнаны, чудотворная Глинская икона Божией Матери вместе со всем оставшимся монастырским имуществом перешла в ведение государства и безвозвратно исчезла. В стенах обители был размещен детский городок имени Ленина.

Для монаха Захарии и других Глинских иноков начались долгие годы скитаний.

1922–1936 годы

Первые восемь лет после закрытия Глинской обители он жил в Абхазии. До 1924 года там действовал Ново-Афонский монастырь, а до 1928-го – Драндский. Здесь монах Зиновий и поселился. Сюда же из Глинской пустыни прибыли некоторые другие изгнанники, в их числе иеродиакон Ювеналий (Романцов), впоследствии рукоположенный в иеромонаха и принявший схиму с именем Серафим. На всю последующую жизнь Глинские постриженники – Зиновий и Серафим – сохранят духовную дружбу.

Митрополит Зиновий и схиархимандрит Серафим (Романцов).

Тбилиси.1974 г.

В ноябре 1924 года монах Зиновий был рукоположен в сан иеродиакона, а 18 января 1925-го – в сан иеромонаха. В качестве священника служил в греческом Никольском соборе.

Первые упоминания о греках в Абхазии относятся к первой четверти XIX века. В третьей четверти того же столетия большое количество греков переселилось в Абхазию из Османской империи. По данным на 1886 год греки составляли более трети населения Сухуми. Массовое расселение греческого населения в абхазских деревнях и селах стало причиной строительства новых храмов. В начале ХХ века было создано Сухумское эллинское общество, на средства которого велось строительство храма. Оно завершилось в 1915 году, а в год революции в храме начались богослужения.

Благовещенский собор Сухуми, бывший греческим храмом до 40-х гг. ХХ в.

Для общения с прихожанами собора отец Зиновий выучил греческий язык. Владение греческим пригодится ему и в последующие годы, поскольку греческая община будет весьма многочисленной в Абхазии вплоть до 1949 года, когда многие абхазские греки (более 30 тысяч) будут по приказу Сталина репрессированы или депортированы.

Однако сама политика репрессий докатилась до Абхазии гораздо раньше – уже в 1920-е годы. Как и в других частях Советского Союза, жертвами репрессий становились священнослужители, которых арестовывали по обвинению в антисоветской деятельности.

Отец Зиновий был арестован в 1930 году. Семь месяцев его вместе с другими бывшими Глинскими монахами, в числе которых был и отец Серафим (Романцов), продержали в Ростовском распределителе. Затем отца Серафима отправили в Ташкент, а отец Зиновий заболел малярией. Осмотревший его врач сказал, что климат Средней Азии ему противопоказан, и он был отправлен на Урал.

По дороге арестантов заперли в вагоне без еды и воды. Отец Зиновий стал молиться о том, чтобы Бог послал дождь, и начался ливень. Он просовывал большую ложку сквозь решетку окна вагона, она наполнялась водой, и он поил ею заключенных.

В. Шаламов

Сначала отец Зиновий работал на строительстве первой очереди химического комбината в Березниках. Об условиях, в которых там жили заключенные, пишет Варлам Шаламов, отбывавший в Березниках часть тюремного срока: «Огромная площадь лагеря, “зона”, как ее называли в будущие годы, была окружена проволокой с караульными вышками, с тремя или четырьмя воротами, откуда выходили на работу арестанты. Слова “зэк” не было тогда. Лагерь блестел чистотой. Чистота, порядок были главным достижением лагеря, предметом неустанных забот многочисленной его обслуги. Еще бы! На каждую арестантскую роту в 250 человек (на это количество и был рассчитан барак типовой) назначались (из заключенных и обязательно по бытовой статье) командир роты, нарядчик, три командира взводов, завхоз, шесть дневальных, один из которых был хлеборезом. Вся уборка и барака и зоны велась всегда обслугой – работяг не трогали никогда… Одежда была своя, вольная, и только по мере того, как она изнашивалась, арестанту выдавали казенное… Кормили тогда по-особому… Каждый имел право на восемьсот граммов хлеба, на приварок – каши, винегреты, супы с мясом, с рыбой, а то и без мяса и без рыбы – по известным раскладкам на манер тюремных».

Березниковский химический комбинат.

Фото сер. ХХ в.

Однако, когда началось строительство Беломоро-Балтийского канала, отец Зиновий был переведен туда. Создание этой водной транспортной артерии длиной 227 километров, соединяющей Онежское озеро с Балтийским морем, было одной из ударных сталинских строек. Для осуществления грандиозного проекта на базе Соловецкого лагеря особого назначения был устроен Беломоро-Балтийский исправительно-трудовой лагерь (БелБалтЛаг). К концу 1932 года здесь трудилось 108 тысяч заключенных, которых называли «каналоармейцами» (по аналогии с красноармейцами), или «каналостроевцами».

Заключенные на строительстве Беломоро-Балтийского канала

Строительство канала сопровождалось беспрецедентными акциями по рекламированию проекта. Группа из 36 писателей во главе с Максимом Горьким была отправлена на канал, чтобы воспеть труд заключенных и поведать миру о шикарных условиях, в которых они живут. «Я ошалел от увиденного достатка ударников-каналостроевцев, – писал один из участников этой рекламной акции. – На больших блюдах под прозрачной толщиной заливного лежали осетровые рыбины. На узких тарелках купались в жире кусочки теши, семги, балыка. Большое количество тарелок были завалены кольцами колбасы, ветчины, сыра. Пламенела свежая редиска…»

А. И. Солженицын

На самом деле паек рабочего-заключенного составлял 500 граммов черного хлеба и миску тюремной баланды. А об условиях, в которых работали заключенные, рассказывает Александр Солженицы, главный летописец ГУЛАГа: «Как ни мрачны казались Соловки, но соловчанам, этапированным кончать свой срок (а то и жизнь) на Беломоре, только тут ощутилось, что шуточки кончены, только тут открылось, что такое подлинный лагерь… Вместо соловецкой тишины – неумолкающий мат и дикий шум раздоров вперемежку с воспитательной агитацией. Даже в бараках медвежегорского лагпункта при Управлении БелБалтЛага спали на вагонках (уже изобретенных) не по четыре, а по восемь человек: на каждом щите двое валетом. Вместо монастырских каменных зданий – продуваемые временные бараки, а то палатки, а то и просто на снегу. И переведенные из Березников, где тоже по 12 часов работали, находили, что здесь – тяжелей. Дни рекордов… В густоте, в неразберихе при взрывах скал – много калечных и насмерть. Остывшая баланда, поедаемая между валунами».

Иеромонах Зиновий был в числе тех самых переведенных из Березников, которых не кормили ни семгой, ни балыком, ни колбасой, ни сыром. В тяжелейших условиях они трудились до полного изнеможения, а некоторые до смерти. Точное число жертв Беломорканала неизвестно, но, во всяком случае, оно исчисляется десятками тысяч. В разные месяцы умирало от 3 до 10 процентов от общего числа работавших.

Солженицын приводит свидетельство очевидца: «После конца рабочего дня на трассе остаются трупы. Снег запорашивает их лица. Кто-то скорчился под опрокинутой тачкой, спрятал руки в рукава и так замерз. Кто-то застыл с головой, вобранной в колени. Там замерзли двое, прислонясь друг к другу спинами. Это – крестьянские ребята, лучшие работники, каких только можно представить. Их посылают на канал сразу десятками тысяч, да стараются, чтоб на один лагпункт никто не попал со своим батькой, разлучают. И сразу дают им такую норму на гальках и валунах, которую и летом не выполнишь. Никто не может их научить, предупредить, они по-деревенски отдают все силы, быстро слабеют – и вот замерзают, обнявшись по двое. Ночью едут сани и собирают их. Возчики бросают трупы на сани с деревянным стуком. А летом от неприбранных вовремя трупов – уже кости, они вместе с галькой попадают в бетономешалку. Так попали они в бетон последнего шлюза у города Беломорска и навсегда сохранятся там».

В отличие от Солженицына и Шаламова, владыка Зиновий не оставил письменных воспоминаний о годах, проведенных в лагере. Он вообще ничего не писал и мало рассказывал о своем прошлом. То немногое, что известно об этом периоде, узнали от него близкие люди. В частности – что другие заключенные относились к нему с уважением, называли «отцом». Некоторых он крестил, исповедовал, кого-то отпевал. Он помнил наизусть многие богослужебные тексты и читал их, а вместо епитрахили использовал полотенце, на котором углем нарисовал кресты.

Уже в те годы в лагеря попадали лица, которые ранее сами участвовали в репрессиях. Один из таких пришел к отцу Зиновию. По ночам ему являлись расстрелянные им люди. Священник несколько раз его исповедовал, и ему полегчало.

В горах Абхазии

В биографии митрополита Тетрицкаройского Зиновия, напечатанной в «Журнале Московской Патриархии» за 1985 год, говорится, что с 1930 по 1936 годы он служил в Софийском храме Ростова-на-Дону, а с 1942 по 1945-й – в Тбилисском Сионском соборе. В официальном церковном журнале советского времени о пребывании в лагере упоминать было невозможно, как нельзя было упоминать и о годах нахождения священника на нелегальном положении. Отсюда неточности и лакуны.

Село Псху, Абхазия

На самом деле отец Зиновий оказался в Ростове-на-Дону лишь в 1934-м, после освобождения из лагеря. Но уже в 1936-м, когда усилились гонения на Церковь, вернулся в Абхазию. Хотя в Сухуми у него был дом, ему не позволили там жить, и он ушел в горы, где монахи тайно спасались от гонений.

Еще в 1920-е годы горы Абхазии стали прибежищем для монахов. Здесь, в частности, прятались некоторые «имяславцы» – монахи, изгнанные с Афона в 1913 году за участие в спорах вокруг почитания имени Божия. До начала 30-х годов одним из крупных монашеских центров был поселок Псху в 80 километрах от Сухуми. К 1930 году в поселке и прилегающей к нему долине находилось не менее 100 монахов, 12 священников, 8 молитвенных домов. Кельи были разбросаны по всей долине.

Митрополит Зиновий, архимандрит Серафим (Романцов) и архимандрит Андроник (Лукаш)

Однако в 1930 году монахов выгнали из Псху. По рассказам свидетелей, «отшельники, их было, наверное, сто человек, шли с пением псалмов и благодарили Бога. Старики по дороге умирали. Пригнали в Сухумскую тюрьму, из нее погнали в Тбилиси. Так кнутами ликвидировали Псху». Летом 1931 года чекистами сфабриковано дело «монархической повстанческой организации, действовавшей в 1927–1930 годах в долине Псху и на озере Рица». 8 октября коллегия ОГПУ приговорила часть арестованных к расстрелу; 26 октября приговор приведен в исполнение в Новороссийске. Другие арестованные были приговорены к различным срокам тюремного заключения.

Уцелевшим абхазским отшельникам пришлось уйти еще глубже в горы. Один из тайных скитов был обустроен неподалеку от озера Амткел. В числе поселившихся там монахов были Глинские старцы Серафим (Романцов), Андроник (Лукаш) и некоторые другие. Отец Зиновий примкнул к ним. Питались монахи в основном сухарями, а также тем, что удавалось раздобыть в лесу. Время от времени одного или другого монаха посылали в город за продуктами, но эти вылазки всегда были сопряжены с риском ареста: уж слишком выделялись монахи своим внешним видом, даже если надевали некое подобие светской одежды.

В конце концов этот тайный скит тоже был обнаружен, и монахов разогнали. После этого отец Зиновий жил в греческих поселениях возле Сухуми. Тут-то и пригодилось ему знание греческого языка. Пропитание он добывал тем, что шил одежду для местного населения (портняжному мастерству он научился еще в Глинской пустыни).

Однажды, когда он жил в греческом селе Георгиевка, с ним произошел случай, о котором он впоследствии рассказывал некоторым своим посетителям. Приведу эту историю в изложении епископа Мытищинского Феофилакта (Моисеева):

– Монашествующие старались уйти как можно дальше, потому что их часто преследовала милиция, даже военные на вертолетах. Владыке Зиновию приходилось передвигаться с большими грузами: надо было как-то обихаживать пустыньки, доставлять строительные материалы, продукты питания и многое другое. Однажды во время такого похода он не успел к ночи вернуться в свой скит, где его ждали братия, и заночевал в пути. Облюбовал себе место и, когда уже задремал, в полночь услышал страшный рев. Когда он выглянул из своего убежища, то увидел огромного медведя, который в ярости рвал землю, выдирал деревья и по кругу ходил возле того места, где находился владыка Зиновий. Владыка говорил, что он очень крепко, как никогда, молился в эту ночь святителю Николаю. И только под утро, с рассветом, медведь исчез. В страхе владыка вышел из своего убежища. Как оказалось, он занял берлогу этого медведя. Свирепый зверь буквально оставил траншею вокруг этого места, но, милостью Божией, владыка уцелел. И впоследствии говорил, что он до конца жизни будет благодарить святителя Николая за то, что не стал жертвой зверя.

Служение в Грузии

В 1942 году отец Зиновий отправился на лечение в Тбилиси. Здесь у него украли документы. Не зная, куда податься, он пришел в Сионский кафедральный собор, где познакомился с Католикосом-Патриархом всея Грузии Каллистратом.

Католикос-Патриарх всея Грузии Каллистрат (Цинцадзе).

1940-е гг.

Это был выдающийся и высокообразованный иерарх. Выпускник дореволюционной Киевской духовной академии, доктор богословия, исследователь творчества Шота Руставели, грузинской христианской литературы и истории Грузинской Церкви, он долгое время служил священником, в 20-е годы сидел в тюрьме, потом овдовел и стал епископом. В 1932 году был избран на Патриарший престол.

Патриарх Каллистрат принял деятельное участие в судьбе отца Зиновия. Он назначил его сверхштатным священником Сионского собора и помог ему легализоваться. Когда в 1944 году Глинская пустынь была открыта, отец Зиновий узнал об этом, но не стал туда возвращаться, а остался в Грузии. В 1944–45 годах он служил во Мцхете в монастыре святой Ольги.

Временная передышка, которую сталинское правительство было вынуждено дать Церкви в годы войны, коснулась не только Русской, но и Грузинской Православной Церкви. 7 ноября 1942 года газета «Известия» опубликовала приветствие Сталину, направленное от имени Патриарха Каллистрата. 14 сентября 1943 года Патриарх Каллистрат прислал поздравительную телеграмму новоизбранному Патриарху Московскому и всея Руси Сергию, выразив надежду на нормализацию отношений между Русской и Грузинской Церквами. Эти отношения были прерваны в 1918 году после того, как Грузинская Церковь восстановила свою автокефалию без согласия Русской Церкви. 10 ноября того же года Священный Синод Русской Церкви восстановил молитвенное и евхаристическое общение с Грузинской Церковью, одновременно передав в ее ведение православные приходы на территории Армении.

Избрание на Патриарший престол митрополита Алексия (Симанского). 1945 г.

Слева – Католикос-Патриарх всея Грузии Каллистрат (Цинцадзе).

Отец Зиновий, имея русское происхождение, но принадлежа к Грузинской Церкви, еще в годы войны стал одним из связующих звеньев между двумя Церквами. В 1945 году в составе делегации Грузинской Церкви он сопровождал Патриарха Каллистрата на Поместный Собор Русской Православной Церкви, избравший на Патриарший престол митрополита Алексия (Симанского). С согласия Грузинского Патриарха новоизбранный Московский Патриарх возвел отца Зиновия в сан игумена.

Вскоре после этого отец Зиновий был направлен в село Кирово (ныне Амракиц) в Армении. Это село было основано в XIX веке украинскими казаками и до переименования носило название Николаевка. Храм, построенный в 1846 году, носил имя святителя Николая и был одним из армянских приходов, вошедших в состав Грузинской Церкви после нормализации отношений с Русской Церковью. Жители села в основном говорили на русском языке.

Храм свт. Николая в с. Амракиц, Армения

В 1947 году отец Зиновий был назначен настоятелем храма в Батуми. В источниках, посвященных его жизни, этот храм обычно называют Свято-Духовским, однако такого православного храма в Батуми не было. В 1930-е годы были закрыты или разрушены все православные храмы Аджарии. В 1947–48 годах возобновились богослужения в построенных еще в XIX веке Троицком и Никольском храмах.

В дневнике иеромонаха Иоанна (Вендланда), будущего митрополита Ярославского и Ростовского, посетившего Батуми в 1949 году, упоминается «настоятель кладбищенской Александро-Невской церкви архимандрит Зиновий (Мажуга)». Автор дневника рассказывает, как после посещения Ботанического сада он и его спутники «милостью Божией были избавлены от аварии, которую чуть не сделал выпивший “пару пива” шофер. Дело обошлось восьмеркой на скорости 80 километров в час, сильным ударом о край дороги и легким повреждением руки отца Зиновия».

Епископ Зиновий в келье.

1960-е гг.

Кладбищенская Александро-Невская церковь, о которой идет речь, находится не в Батуми, а в Тбилиси. Настоятелем этой церкви отец Зиновий был назначен в сентябре 1950 года. Тогда же Патриарх Каллистрат возвел его в сан архимандрита. В этом храме отцу Зиновию суждено будет прослужить 35 лет, до самой кончины.

В июне 1952 года по предложению Католикоса-Патриарха Мелхиседека он был включен в состав Священного Синода Грузинской Церкви. В мае 1954-го отец Зиновий посещал свое прежнее место служения – село Кирово в Армении. В ноябре 1955-го он был назначен «благочинным русских приходов, находящихся вне Тбилиси в Карталинии, Кахетии и Армении». Иными словами, ему было поручено управление всеми русскоязычными приходами Грузинской Православной Церкви.

30 декабря 1956 года архимандрит Зиновий был рукоположен в сан епископа и в марте следующего года назначен викарием Католикоса-Патриарха всея Грузии с титулом Степанаванский.

16 апреля 1957 года он совершил монашеский постриг студента второго курса Московской духовной академии Ираклия Шиолашвили, которого он нарек именем Илия. Тогда же он предсказал, что постриженник станет Католикосом-Патриархом всея Грузии. Это предсказание сбудется спустя двадцать лет.

Слева направо: бывший наместник Глинской пустыни архимандрит Модест (Гамов), архиепископ Зиновий, схиархимандрит Серафим (Романцов), схиархимандрит Андроник (Лукаш).

Тбилиси. 70-е гг.

В 1958 году владыка Зиновий посетил Глинскую пустынь. Здесь он с большой радостью встретился со старцами Серафимом (Романцовым) и Андроником (Лукашем), с которым его связывали долгие годы дружбы. Еще раз он посетил Глинскую пустынь в 1960-м. А в 1962-м монастырь снова был закрыт, монахи разбрелись, кто куда, отец Серафим приехал в Сухуми, где и прожил до своей кончины. Время от времени он посещал Тбилиси и участвовал в богослужениях, совершаемых владыкой Зиновием.

Александро-Невский храм в Тбилиси в годы служения там владыки Зиновия стал центром притяжения для многих священнослужителей и простых верующих не только из Грузии, но и из России. Многократно посещал владыку Зиновия духовник Троице-Сергиевой лавры архимандрит Кирилл (Павлов). Два старца ощущали духовное родство и любили проводить время друг с другом. Сохранились фотографии, на которых они запечатлены вместе в окружении духовных чад.

Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II в сослужении митрополита Зиновия (слева)

Многие монахи, изгнанные из Глинской пустыни, находили приют у владыки Зиновия, так что Патриарх Мелхиседек иной раз говорил:

– Владыка, у Вас филиал Глинской пустыни.

В 1960 году владыка Зиновий получил титул «Тетрицкаройского» по названию одного из пригородов Тбилиси. А в 1972 году был возведен в сан митрополита.

Митрополит Зиновий в Александро-Невской церкви

В том же году владыка тяжело заболел. Консилиум врачей уже приговорил его к смерти, но в то время, как он молился, лежа в постели и обратив взор к иконе Божией Матери «Целительница», Сама Божия Матерь явилась ему. После этого он быстро пошел на поправку и уже на третий день снова служил в храме.

Митрополит Зиновий за богослужение

К митрополиту Зиновию с большим уважением относились пять грузинских Патриархов, последовательно сменявших друг друга на престоле: Каллистрат, Мелхиседек, Давид V, Ефрем II и Илия II.

В судьбе Патриарха Илии II владыка Зиновий сыграл существенную роль: он не только постриг его в монашество, но и стал его духовником, а в 1963 году участвовал в его архиерейской хиротонии. В 1977-м он участвовал в Поместном Соборе, избравшем митрополита Сухумского и Абхазского Илию на Патриарший престол, и в его интронизации. Незадолго до смерти он говорил двум своим духовным чадам:

– Ваш старец – Святейший Илия, он мой сын, он хороший.

И не благословил им после его смерти покидать Грузию. Им и другим своим духовным чадам он говорил:

– Любите Грузию так, как люблю ее я.

Несмотря на высокий сан, владыка Зиновий до конца дней вел скромный монашеский образ жизни. Ему неоднократно предлагали переехать в более просторную резиденцию, но он неизменно отказывался, предпочитая оставаться в своей крохотной келье при Александро-Невском храме – той самой, в которой я видел его в 1982 году. Свой отказ он объяснял тем, что должен находиться радом с храмом.

Богослужения в храме совершались каждый день, и он неукоснительно их посещал – либо служил сам, либо молился в алтаре. Служил он тихо, благоговейно и молитвенно, и все, кто находился рядом, проникались особым молитвенным настроением. Но и после окончания службы его беседа с Богом не прекращалась, даже когда он разговаривал с людьми.

Митрополит Зиновий в келье.

1980 г.

Незадолго до кончины он тайно принял великую схиму с именем Серафим в честь преподобного Серафима Саровского. 19 декабря 1984 года, в день памяти святителя Николая, он в последний раз пришел в храм. После этого уже не выходил из кельи до самой смерти.

7 марта 1985 года женщина, которая ему готовила, вошла к нему в келью. Он сидел на кровати. Увидев ее, он сказал:

– Лида, посмотри, сколько пришло к нам детей. Посмотри, полная комната малышей.

Владыка всю жизнь любил детей и всегда был окружен ими. Когда он служил, они сидели рядом на ступенях его кафедры. Во внебогослужебное время он одаривал детей конфетами, а если не было конфет, дарил металлические рубли, которые специально хранил у себя для этой цели. Всегда участвовал в приходских детских праздниках.

Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II

Но сейчас никаких детей вокруг него не было. И женщина поняла, что умом он был уже в ином мире. Вечером следующего дня он тихо скончался.

Отпевание почившего святителя совершил Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II в сослужении членов Священного Синода Грузинской Православной Церкви, при большом стечении духовенства и молящихся. В слове на отпевании Патриарх сказал: «Жизнь митрополита Тетрицкаройского Зиновия была полностью посвящена служению святой Православной Церкви и ближнему. Бывают люди, имена которых надолго остаются в сердцах и в молитвах верующих людей. Таким облагодатствованным человеком, который стяжал благодать Святого Духа, был Высокопреосвященный митрополит Зиновий… Мы надеемся, что духовное общение, которое было между нами и митрополитом Зиновием, еще более возрастет, потому что его душа предстала перед Престолом Всевышнего и он, мы верим, имеет высокое, великое дерзновение молиться о всех нас».

А 12 ноября 1985 года, в день памяти священномученика Зиновия, Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II совершил панихиду в Александро-Невском храме. В своей речи он «сравнил владыку с бриллиантом, который никогда не теряет своей силы, сколько бы времени он ни просуществовал, и ценность его нисколько не умаляется временем. Стоит только стряхнуть с него временный налет пыли, и он снова сверкает своими гранями и источает неповторимые отблески его прежнего бытия, и лучезарность его заставляет восторгаться и восхищаться многие поколения, видящие в нем чистоту и непогрешимость, красоту и драгоценное величие, которое он приобрел, пройдя долгий путь обтесывания и обработки граней, прежде чем был посажен и закреплен в дорогую оправу».

Так содержание речи пересказал протоиерей Александр Чесноков, который был келейником владыки Зиновия, присутствовал при его кончине и погребении.

Канонизация

Глинская пустынь была возобновлена в качестве действующего монастыря в 1990-е годы. 8 мая 2008 года Синод Украинской Православной Церкви Московского Патриархата принял решение о прославлении в лике святых восемнадцати Глинских старцев, живших в XIX и первой половине XX века. 25 марта 2009 года к ним были добавлены еще три старца – митрополит Зиновий (Мажуга), в схиме Серафим, схиархимандриты Серафим (Романцов) и Андроник (Лукаш). В декабре 2017 года Архиерейский Собор Русской Православной Церкви принял решение об общецерковном почитании Глинских старцев.

Собор Глинских старцев. Икона

Необходимо отметить, что, в соответствии в общепринятой процедурой канонизации, человек, отличавшийся святостью жизни, причисляется к лику святых в той Церкви, к которой принадлежал на момент кончины. Затем из этой Церкви в другие Поместные Церкви рассылается уведомление о состоявшейся канонизации, и тогда каждая из Церквей принимает самостоятельное решение о включении святого в свой календарь.

Однако бывают и особые случаи, когда святой почитается одновременно в двух или более Поместных Церквах. Так, например, архиепископ Серафим (Соболев), начинавший служение в Русской Церкви, а завершивший в Болгарской, был причислен к лику святых одновременно двумя Церквами – Русской и Болгарской.

В отношении митрополита Зиновия процедура тоже была необычной. Сначала его канонизировали как местночтимого святого для Глинской пустыни и для Украинской Православной Церкви. Перед тем, как благословить его общецерковное почитание в Русской Православной Церкви, было запрошено мнение Грузинской Церкви и получено ее согласие. После этого святитель Зиновий, при жизни служивший связующим звеном между Русской и Грузинской Церквами, был включен в календарь Русской Православной Церкви в качестве святителя.

Святитель Зиновий, митрополит Тетрицкаройский.

Современная икона

Ныне многие православные верующие в России, Украине и иных странах, входящих в ареал присутствия Русской Церкви, почитают святителя Зиновия. А в Грузии его гробница служит местом постоянного паломничества.

Преподобный Гавриил (Ургебадзе)

Среди грузинских монастырей особое место занимает монастырь Бетáния, расположенный глубоко в горах. Впервые я посетил его в том же памятном 1982 году. Нас с мамой привел туда отец Зураб – первый священник, которого мы встретили в Тбилиси, переступив порог Сионского собора. Идти надо было пешком по горной дороге. Сам монастырь расположен в глубине долины, на склоне одной из гор, и со всех сторон окружен горными хребтами.

Собор Светицховели, Мцхета

Вот как это место описывает архимандрит Лазарь (Абашидзе): «Если идти к монастырю с Манглисской трассы от села Самадло, то, спускаясь по тропе, вьющейся по острию хребта, паломник выходит, наконец, к вершине, где стоит большой дубовый крест. Он обязательно подойдет к нему поклониться, и здесь внезапно откроется путнику незабываемая картина: внизу огромная темно-изумрудная чаша крутых, покрытых девственным лесом гор, на дне ее, как перламутровая розовая жемчужина, монастырь – древний храм и рядом два небольших дома – жилища монахов. В чаше – покой, тишина, журчание ручьев, пение птиц, тихий, мерный ритм жизни, негромкая речь иноков. Иногда, в будний день, слышится строгая воинственная дробь била, в праздник – радостный перезвон колоколов, молитвенное пение доносится из храма, и опять – тишина и пение птиц. За краями чаши – один за другим, все выше и выше, как гигантские волны океана, застыли горные валы, на горизонте они превращаются в сплошную белую зубчатую стену – это покрытый вечными снегами хребет Дид-гори. Невозможно не прийти в волнение от этой картины. Затем паломнику предстоит спуск по круто сбегающей на дно чаши узкой тропинке. Если ты даже и не в первый раз погружаешься в нее, все-таки каждый раз опять какое-то непостижимое волнение сердца повторяется, как будто окунаешься в другой мир, как бы опускаешься на дно таинственного моря – там иное царство, иные законы, там иные жизненные ценности, там можно обрести великолепные жемчужины».

Церковь Рождества Богородицы, Бетания.

XII–XIII вв.

Именно этой дорогой мы шли к монастырю, и именно такая картина нам открылась. Правда, тогда на месте, откуда открывается этот захватывающий вид, еще не было креста.

Построенный в VII веке князьями Орбелиани, монастырь Бетания был реконструирован в XII веке и тогда же расписан. Уникальные фрески XII века украшают стены главного храма обители. Но богослужения в этом храме тогда не совершались. А служили в маленьком храме, расположенном рядом, где одновременно могло поместиться не более десяти человек.

Монастырь Бетания

В монастыре проживала небольшая группа монахов во главе с игуменом Иоанном (Шеклашвили). Он был по-своему замечательной личностью. В пятнадцать лет впервые попробовал наркотики, а в двадцать пять сел в тюрьму за участие в групповой драке. По возвращении из тюрьмы пытался найти себя в миру, но не мог. Однажды прочитал Евангелие, а затем беседу Серафима Саровского с Мотовиловым. Это перевернуло его жизнь. Сразу же принял крещение и поступил послушником в один из русских монастырей. А затем был Патриархом Илией II направлен в Бетанию, где вскоре стал игуменом. Начинать монашескую жизнь надо было с нуля. Поначалу он жил там один, потом к нему присоединилось еще несколько человек.

Фрески монастыря Бетания

Отец Иоанн отличался монашеским радикализмом, который был очень созвучен моему тогдашнему настроению. Он считал, что отречение от мира должно быть абсолютным. Это значит – не иметь своей воли, все делать по послушанию, не искать ничего в жизни. Богослужение он совершал сосредоточенно и молитвенно. Пения за вседневными службами не было вообще, а за литургией обычно пел один из монахов. Все было предельно аскетично, строго. Всенощная под воскресенье совершалась ночью, а литургия рано утром.

Настоятель Бетанского монастыря игумен Иоанн (Шеклашвили).

1982 г.

Игумен монастыря много рассказывал о его истории, показывал фотографии двух монахов, которые жили в нем: схиархимандритов Иоанна (Майсурадзе) и Иоанна-Георгия (Мхеидзе). Ныне они причислены к лику святых как исповедники, а тогда о них мало кто знал. Придя в монастырь в 20-е годы, они прожили в нем без малого сорок лет: официально монастырь был закрыт, но они пребывали в нем в качестве сторожей объекта культурного наследия, совершали богослужения. После их смерти в монастыре никто из монахов больше не проживал, пока Патриарх Илия уже в начале 80-х не назначил туда игумена Иоанна.

С монастырем Бетания связана судьба еще одного святого – схиархимандрита Гавриила (Ургебадзе), ныне прославленного в лике преподобных. Он жил в Бетании в 1960–62 годах, а после смерти святого Иоанна-Георгия вынужден был оттуда уйти.

Бетанский монастырь. Монахи за богослужением.

1982 г.

В начале 1980-х он проживал в частном доме в Тбилиси вместе со своей матерью. И дом этот превратил в храм. Там хранились всевозможные предметы церковной утвари: лампады, кресты, подсвечники, напрестольные Евангелия, множество икон, тщательно расставленных по полкам или развешанных по стенам. Даже репродукции с икон, вырезанные из советских журналов и заведенные в рамки. Все это отец Гавриил бережно собирал на протяжении многих лет возле закрытых церквей и монастырей, извлекая из куч мусора то, что можно было спасти.

В этот удивительный дом нас с мамой привел один из иподиаконов Патриарха Илии, с которым я подружился. Звали его Важа. Двери открыла пожилая женщина, мать отца Гавриила. Она провела нас в сад. Скоро появился и сам отец Гавриил – худощавый человек высокого роста с большими светящимися глазами и черными вьющимися волосами. Одет он был в черный подрясник, на голове монашеская шапочка, на груди маленькая икона Пресвятой Богородицы.

Иеромонах Гавриил (Ургебадзе).

Фото 1955–1965 гг.

У него были большие лучистые глаза, в которых светилась любовь. Он водил нас по дому и показывал свои сокровища:

– Я собирал все это возле закрытых церквей и монастырей. Иногда разгребал груды мусора во дворе, внутри ограды или в подвалах. Иногда мне просто отдавали то, что не имело никакой цены, а для меня было бесценно.

Архимандрит Гавриил (Ургебадзе)

Эти слова моя мама воспроизвела в своей повести «Призванные, избранные, верные». Там же она записала суть того, что он говорил мне и Важе:

– Все плохое в человеке – только случайность. И вы, мальчики, никогда не презирайте людей. Даже если видите грязных, пьяных, ругающихся скверными словами. И в них сохраняется Божий образ, в глубине, о которой, может быть, они и сами не знают. Этот образ враг замарал грязью, как можно испачкать икону. А попадет она в добрые руки, ее очистят – и засияет… Труднее увидеть образ Божий в тех, кто тебя унижает, являет собой образ зверя… Но таких больше надо жалеть, потому что их души обречены, может быть, на вечную муку. Трудно любить врагов своих, ох, как трудно! Всю жизнь надо положить, чтобы этому научиться… Но в такой любви человек уподобляется распятому Богу.

И еще многое говорил он о любви: о том, что надо любить и прощать, потому что в каждом человеке есть образ Божий. Слова отца Гавриила были выстраданы многолетним опытом жизни в условиях гонений.

В те годы он нигде не служил, не имел никакого храма, кроме того, который соорудил в собственном доме. Питался, чем придется, так как денег не зарабатывал. Иногда ему доставались отходы с кондитерской фабрики, иногда верующие приносили еду. Но на лице его не было ни уныния, ни ропота, ни обиды, ни отчаяния. Наоборот, его лицо сияло счастьем и любовью к каждому человеку.

Прп. Исаак Сирин.

Миниатюра. XV в.

Он был одним из тех, о ком написал преподобный Исаак Сирин: «И что есть сердце милующее?.. Возгорение сердца у человека о всем творении, о людях, о птицах, о животных, о демонах и о всякой твари. При воспоминании о них и при воззрении на них очи у человека источают слезы от великой и сильной жалости, объемлющей сердце. И от великого страдания умаляется сердце его, и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали, претерпеваемых тварью. А посему и о бессловесных, и о врагах истины, и о делающих ему вред ежечасно со слезами приносит молитву, чтобы сохранились и очистились; а также и о естестве пресмыкающихся молится с великой жалостью, которая возбуждается в его сердце до уподобления в сем Богу».

Когда читаешь эти строки, написанные в VII веке, представляешь себе глубокую древность и сирийских монахов, достигавших высоких степеней духовного совершенства, проникнутых любовью ко всякому человеку и ко всему творению. Но одно дело – читать творения древних святых или литературные произведения, написанные под их влиянием, и совсем другое – увидеть своими глазами святого, который не из книг узнал о том, чтó есть сердце милующее, а сам его приобрел через подвиг молитвы, любви к людям, терпеливого перенесения страданий.

Сейчас о преподобном Гаврииле часто пишут как о юродивом, вспоминают различные случаи из его жизни, когда он надевал на себя личину безумия. Но в общении с нами он ничего такого не проявил: никакого юродства, только мудрость, простоту и любовь.

Детство и юность

Он родился в 1929 году в Навтлуги, пригороде Тбилиси, и был младшим в семье с тремя детьми. Его назвали Годе΄рдзи.

Его отец Василий Ургебадзе был коммунистом и занимал должность председателя Навтлугского сельсовета. Он участвовал в кампании по раскулачиванию состоятельных крестьян, разрушил местную церковь. Был убит после страшных пыток. Годердзи тогда было два года, и после смерти отца его стали называть Васикó.

Мать, Варвара Гаспарян, вышла замуж в четырнадцатилетнем возрасте, а к двадцати двум годам уже овдовела, оставшись одна с тремя детьми. Она торговала минеральной водой перед Тбилисским оперным театром и на это содержала детей. Через четыре года после смерти мужа она вторично вышла замуж за человека, который был старше ее на тридцать с лишним лет. В этом браке родилась дочь Джульетта, сводная сестра Годердзи. Все дети воспитывались вместе.

Старший брат Годердзи, Михаил, когда вырастет, станет «вором в законе». Всю свою молодость он проведет в лагерях, заболеет туберкулезом и умрет в возрасте 37 лет.

Годердзи с младенчества тянулся к Церкви, строил из камней домики, которые называл церквями, и помещал туда игрушки, которые называл ангелами. Решено было его крестить. После крещения он стал еще больше тянуться к Церкви.

Однажды он услышал, как двое соседей ссорятся друг с другом. Один говорил другому:

– Что ты меня распинаешь, как Христа?

Мальчик спросил соседа:

– Кто такой Христос? За что Его распяли?

Тот ответил:

– Я ничего не знаю, случайно вырвалось.

Но посоветовал мальчику пойти в церковь и там разузнать, кто такой Христос.

Он пошел в церковь святой Варвары, где его крестили, увидел там распятие и обратился ко Христу:

– Почему Тебя распяли?

Это услышал церковный сторож. Он сказал Годердзи:

– Про распятие написано в книге о Христе.

Годердзи начал копить деньги, скопил 70 рублей. Потом пошел покупать книгу о Христе, но все продавцы книжных лавок отвечали отказом. Уже тогда религиозная литература была под запретом, и в открытую священные книги никто не продавал. Огорченный, мальчик пошел от продавцов домой, и вдруг кто-то спросил его:

– Что ты здесь ищешь?

Обернувшись, он увидел благообразного старца с белой бородой.

– Книгу о Христе, – сказал мальчик.

– Есть у меня эта книга, – сказал старец.

– Сколько стоит?

– Семьдесят рублей.

Мальчик отдал деньги и взял книгу. Но, когда отошел немного, взглянул на переплет и увидел надпись: «Евангелие». Подумал: «Хотел купить книгу о жизни Христа, а здесь написано “Евангелие”. Не обманулся ли?» Принялся искать того старца, но его и след простыл. Вернулся, стал спрашивать, не видел ли его кто. Но его никто не видел.

Начав читать книгу, мальчик понял, что получил то, что искал. Он настолько проникся любовью ко Христу, что не хотел видеть ничего вокруг: все его помыслы были заняты Христом и Церковью. Это не нравилось ни отчиму, ни матери. Она была верующей, но считала, что сын слишком увлекся религией:

– Что ты за человек, зачем так мучаешь себя? – говорила она. – Живи нормальной жизнью, как все. Пожалуйста, веруй, но не так, чтобы только Евангелие и религия интересовали тебя.

Но его интересовали только Евангелие и религия. Однажды, услышав от сына в очередной раз, что он не может жить по-другому, она схватила Евангелие и выбросила в отхожее место с криком:

– Оно погубило тебе жизнь!

Мальчик достал Евангелие, очистил его, прижал к сердцу и заплакал. Свидетелем этой сцены стала его сестра.

Монастырь Самтавро, Мцхета

Ночью, когда все уснули, Годердзи взял Евангелие и ушел из дома. Была поздняя осень. Он шел всю ночь и весь следующий день, а под вечер пришел во Мцхету, в монастырь Самтаврó. Игумения приняла его, накормила, отогрела, но в монастыре не оставила. Ночевал он снаружи, у ворот обители, подложив сумку под голову. Утром проснулся от холода и увидел, что вокруг его сумки свернулась кольцом большая змея. Она его не тронула.

Оттуда Годердзи отправился в кафедральный собор Светицхове΄ли. Пришел поздно вечером, храм был закрыт. Мальчик лег у ворот, но от холода не мог уснуть. Внезапно откуда-то появились собаки, легли рядом с ним, согрели его, и он уснул. Утром его увидел настоятель собора:

– Сынок, ты здесь спал? Почему не позвал?

Он привел мальчика в келью, накормил и отогрел. Но дольше трех дней оставить его у себя не мог.

Из Светицховели Годердзи отправился пешком в Шио-Мгвимский монастырь. Путь был неблизкий, идти надо было через лес. Услышав вой волков, мальчик залез на дерево и ночь провел там.

Шио-Мгвимский монастырь

В Шио-Мгвимском монастыре его оставили, опять же, на три дня. Советская власть не позволяла детям жить при монастырях, а потому двенадцатилетнего отрока никто не решался оставить у себя надолго.

Оттуда отправился в Зедазнийский монастырь. Сначала надо было дойти до селения Сагурáмо, оттуда идти все время в гору.

В Зедазе΄ни в это время жило несколько престарелых монахов и один архимандрит. Они тепло приняли мальчика, но после трех дней устроили ему временное жилище за стенами обители:

– Там монахи через три дня сплели мне гамак из лиан, и я жил в лесу возле монастыря, один-одинешенек все ночи, – рассказывал он много лет спустя.

Зедазнийский монастырь

По его рассказам удается восстановить и дальнейший путь. Из Зедазени он отправился в Бетанию. Путь занял несколько дней. Надо было снова вернуться в Мцхету, оттуда дойти до Тбилиси, свернуть на Самадлó, а затем по горной дороге идти через лес.

В Бетании старцы Иоанн и Георгий оставили его на две недели. Мальчика поразило то, как они жили друг с другом:

– Я даже между родными братьями не видел такой любви и сострадательности, какие были у отца Иоанна и отца Георгия между собой. Они все время старались щадить друг друга. Отец Георгий был слабее и физически, и по состоянию здоровья, поэтому отец Иоанн, чтобы все успеть, начинал работать до рассвета; а если отец Георгий хотел подсобить в какой-нибудь тяжелой работе, говорил ему: «Не надо, Георгий, я и сам сделаю, ты побереги себя». Отец Георгий, со своей стороны, делал всю остальную, сравнительно легкую работу, и если у отца Иоанна было свободное время и он приходил помогать ему, теперь уже беспокоился отец Георгий: «Ты и так много работаешь, это я и сам осилю, будет лучше, если ты отдохнешь».

О своем первом пребывании в Бетании отец Гавриил вспоминал со слезами:

– Отец Иоанн был добрым, очень добрым и простосердечным человеком, никогда на тебя не рассердится и не поговорит строго. Другое дело – отец Георгий. Главной чертой его природы была мудрость – мудрость совершенно особенная. Со мной он обращался строго. Как только я закончу одну работу, сразу поручает другую, и так до наступления темноты. Спать я ложился такой усталый, что в какой позе засыпал, в такой и просыпался. Отец Иоанн иногда упрекал отца Георгия: «Жалко его, Георгий, немного пожалей, это же ребенок». Действительно, отец Иоанн все жалел меня, а я, со своей стороны, детским сердцем как-то особенно полюбил его. Но думал ли я хоть когда-нибудь плохое об отце Георгии? Никогда!.. Отцу Иоанну он говорил обо мне: «Не ласкай ребенка, Иоанн, так из него ничего не выйдет».

Старцы Иоанн (Майсурадзе) и Георгий (Мхеидзе)

Похожую картину взаимоотношений между двумя монахами рисует в своей книге «Бетания – дом бедности» архимандрит Лазарь (Абашидзе): «В основном всю тяжелую работу выполнял отец Иоанн. Отец Георгий был очень болезненный, так что отец Иоанн очень боялся за его здоровье и часто приговаривал: “Как бы не умер мой Георгий, не умер бы”, – и ходил в город за лекарствами. Но отец Георгий пережил своего духовного брата на пять лет. Вначале они жили в страшной нищете, приходилось ходить в деревню и жать хлеб у крестьян, за это им давали немного зерна. Так удалось продержаться первое время. Только впоследствии смогли они наладить хозяйство. Сами сеяли пшеницу, кукурузу, завели коров, пчел, у ручья устроили мельницу… Отец Иоанн своими руками выкопал канал для воды, а поставить мельницу помогли ему крестьяне… Отец Георгий выполнял работы полегче: доил коров, делал сыр, ухаживал за пчелами. Отец Иоанн выгонял скот на пастбище, косил сено, ухаживал за огородом, ходил молоть зерно на мельницу. Распахивать поле под пшеницу нанимали крестьян из деревни».

Годердзи очень нравилось в Бетании, но в конце концов пришлось уйти: старцы не могли оставить его у себя надолго.

Так он и ходил всю зиму из монастыря в монастырь, из храма в храм, питаясь подаянием. А зима, по его воспоминаниям, была особенно суровая в тот год.

Однажды, когда он спал возле храма, его заметила проходившая мимо женщина. Звали ее Марго, она взяла его в свой дом. У нее был сын, ровесник Годердзи, и она решила, что сможет воспитать двоих. Она была гадалкой. И когда она заболела, двенадцатилетний мальчик стал принимать людей вместо нее:

– Мы беседовали о православной вере, о Божией любви. Так продолжалось несколько дней. И такая благодать была ниспослана Господом, что стоило мне взглянуть на человека – я уже знал о нем все. К некоторым даже по имени обращался, говорил об их переживаниях и учил, как защищаться от лукавого. Объяснял, что значит Церковь в нашей жизни, говорил о христианских добродетелях. Мне давали много денег, но я ни копейки не брал себе, все отдавал Марго. Ей понравилось мое поведение, и она оставила меня на всю зиму у себя. Люди уже шли ко мне. Марго больше не гадала, а я получил возможность свободно проповедовать Новый Завет Господа Иисуса Христа.

Время от времени Марго говорила мальчику:

– Может ли спокойно спать твоя мать, когда тебя нет дома?

В конце концов с наступлением весны, Годердзи ушел от Марго и вернулся домой. Там, по рассказам сестер, он много постился и молился, а свою маленькую комнату увешал иконами. Теперь уже родители не препятствовали ему жить так, как он хочет, понимая, что это особенный ребенок.

Монастырь Антония Марткопского

В то же время, по свидетельству сестры Джульетты, Годердзи с трудом уживался с матерью: «У них все время были конфликты из-за одинаковых характеров. Оба очень упертые, и у обоих очень сильные характеры». Мать делала ему замечания, а он говорил ей:

– Ну оставь меня в покое, я уже не могу по твоим подсказкам жить. Я самостоятельный человек, я монах!

Тринадцать сирийских отцов.

Икона. Грузия. Кон. XX в.

После шестого класса он бросил школу. Часто, никого не предупредив, уходил из дома и шел в какой-нибудь монастырь пешком. Мать вместе с дочерью начинала искать его по монастырям. Однажды нашли его в монастыре Бетания, он показал матери и сестре храм, кладбище, познакомил их со старцами Иоанном и Георгием. Мать уехала успокоенной.

В другой раз, когда ему было шестнадцать лет, он отправился пешком в монастырь Антония Марткопского:

– Дорога очень затянулась, – вспоминал он впоследствии. – Я был голоден уже третий день. В виноградниках после недавнего сбора урожая еще можно было найти немало гроздьев, но я боялся, чтобы это не сочли за воровство, и продолжил путь. От голода темнело в глазах. Хотелось хотя бы кусок хлеба и немного сыра. Прошел небольшое расстояние и вижу, что мне из виноградника два человека в монашеских одеяниях машут руками: «Путник, ты голоден, пожалуй к столу!» Подошел я и увидел хлеб и сыр, о которых мечтал, и немножко красного вина. Подали мне хлеб, сыр и спросили, куда я иду. Я ответил. Они закивали головами, угостили меня вином и сказали: «Время продолжить путь!» Попрощался я и вышел на дорогу. Потом подумал: «Каким образом иноки оказались в этом винограднике?» – и оглянулся. Однако там никого не было.

Когда он пришел в монастырь и рассказал об этом одному монаху, тот ответил:

– Сынок, это Антоний Марткопский и Иоанн Зедазнийский явились тебе.

Эти святые жили в VI веке и принадлежали к группе тринадцати отцов, пришедших в Грузию из Сирии. Иоанн Зедазнийский был руководителем группы, остальные двенадцать, включая Шио Мгвимского, Давида Гареджийского и Антония Марткопского, были его учениками. Сначала все они жили вместе, но потом Иоанн разослал учеников по разным частям Грузии, и они стали основателями монастырей. Эти монастыри на протяжении веков служили главным оплотом монашеской жизни на земле Иверии.

В годы войны Годердзи работал на мясокомбинате вместе с матерью, а после войны – на пекарне с отчимом. Но вскоре отчим умер, и семья снова бедствовала.

В 1949 году Годердзи призвали в армию. Служил он в пограничных войсках, его часть располагалась в Батуми. Тогда в этом городе только начала возрождаться церковная жизнь. Годердзи очень хотел иметь возможность посещать храм и молился об этом. Вскоре начальник части назначил его почтальоном, и он стал выходить в город. Каждый раз, идя на почту, он заходил в Никольский храм, недавно вновь ставший действующим, и иногда священник тайно причащал его в алтаре.

Со священником Годердзи подружился, и тот дал ему молитвенник на древнегрузинском языке. Когда сослуживцы спрашивали, что это за книга, Годердзи отвечал, что она на армянском. Но все-таки вскоре книгу пришлось отдать обратно.

Католикос-Патриарх Мелхиседек III

После трех лет военной службы Годердзи вернулся в Тбилиси. Вскоре его признали психически больным и назначили ему пенсию по инвалидности. Прямо во дворе своего дома он начал строить храм с двенадцатью куполами. При этом денег не зарабатывал и часто оставался без хлеба, но люди приходили на помощь. Однажды, когда он собирался обедать, отворилась дверь, и вошла женщина. Она сказала:

– Сидела я дома, и вдруг сердце молвило: «Встань, возьми хлеб и пойди к Годердзи». Я встала, купила рыбу, сварила картошку, взяла хлеб и вот подоспела, очень вовремя, как нельзя кстати.

Три раза приходили представители городских властей и разрушали самодельный храм, а он снова начинал его строить. Наконец, Годердзи оставили в покое как психически больного. Двенадцать куполов ему возвести не удалось, но пять он достроил, хотя, конечно, это были не полноценные купола, а башенки с водруженными на них крестами.

Внутри дом-храм был разделен на пять комнат. Главная служила часовней: в ней были собраны основные иконы и святыни, перед которыми он молился. Еще одна продолговатая комната, тоже сплошь увешанная иконами, в том числе репродукциями, вырезанными из советских журналов, служила для приема посетителей. Здесь стоял стол и несколько стульев. Третья комната размером полтора на два квадратных метра – келья. Четвертая – мастерская, здесь он молился утром и вечером, читал, изготавливал иконы. Пятая комната служила складом.

В комнате-часовне на видном месте висел портрет Царской семьи – императора Николая Александровича, его жены и детей – с подписью: «Святая мученическая семья. Да сопричтутся со святыми». В те годы почитание российской Царской семьи было делом подсудным, но он через всю жизнь пронес любовь к Царственным страстотерпцам.

На богослужение он ходил в Сионский кафедральный собор. На него обратил внимание Католикос-Патриарх Мелхиседек III: в те годы даже за патриаршими службами молилось по десять-пятнадцать старушек, и присутствие молодого человека не могло остаться незамеченным. Годердзи взяли сторожем, потом ему разрешили убираться в алтаре, а затем он стал читать за богослужением.

В те же годы Годердзи начал юродствовать. Ходил по улицам босиком и проповедовал:

– Проснитесь, признайте Христа и веруйте!

Он мог прийти в оперный театр, прервать спектакль и начать проповедовать Христа. Но поскольку у него была справка о том, что он психически больной, все это до поры до времени сходило ему с рук.

Первые годы священства

Работая сторожем в Сионском соборе, Годердзи в свободное от богослужений время нередко посещал жившего при соборе Патриарха Мелхиседека и подолгу беседовал с ним. Патриарх полюбил его и в 1953 году сделал своим иподиаконом. Он знал о горячем желании Годердзи стать монахом, но хотел, чтобы он стал также и священником.

В 1954 году стараниями Патриарха Мелхиседека Церкви были возвращены мощи святых мучеников Давида и Константина. Они были размещены в монастыре Моцамета в Имеретии, возле города Кутаиси. В этот монастырь Годердзи поступил по благословению Патриарха Мелхиседека.

Гробница с мощами мчч. Давида и Константина, монастырь Моцамета

25 января Годердзи подал прошение на имя Кутаисско-Гаенатского епископа Гавриила (Чачанидзе): «С отрочества твердо укоренилось во мне стремление служить нашей Святой Матери-Церкви. Посему нижайше прошу разрешить мне, недостойному, рукоположение на внештатное место диакона Вашего кафедрального собора в качестве целибата, так как я являюсь инвалидом второй степени».

30 января он принес присягу, которую, по обычаю Грузинской Церкви, написал собственноручно. В тот же день он был рукоположен в сан диакона.

Месяц спустя он пишет новое прошение – о пострижении в монашество с именем Гавриил в честь преподобного Гавриила Святогорца. Обычно постригающий сам выбирает имя постригаемому. В данном случае Годердзи указал имя в прошении. Возможно, он хотел получить имя в честь епископа Гавриила. А может быть, епископ сам заранее объявил ему его монашеское имя, и он вписал его в прошение.

Постриг был совершен 23 февраля в Кутаисском кафедральном соборе имени святых апостолов Петра и Павла. Новопостриженному монаху было двадцать шесть лет.

Петропавловская церковь, Кутаиси

Спустя четыре дня тем же архиереем в том же соборе он был рукоположен в сан иеромонаха и назначен вторым священником собора. Об этом епископ Гавриил доложил рапортом Католикосу-Патриарху Мелхиседеку, внимательно следившему за судьбой молодого человека.

Материалы из личного дела отца Гавриила свидетельствуют, что в первое время после рукоположения он неоднократно менял место служения. Лишь три месяца он прослужил в Кутаисском соборе. Через год после иерейской хиротонии вернулся из Кутаиси в Тбилиси. Здесь получил справку от секретаря Патриарха: «Иеромонах Ургебадзе Гавриил (он же Годердзи Васильевич) в январе 1956 года оставил иеромонашеское служение и ушел на мирскую службу».

21 мая иеромонах Гавриил пишет Патриарху прошение о назначении «на место главного диакона кладбищенской церкви святой Нины». Патриарх налагает резолюцию: «Он будет помогать священникам на всенощной и литургии как протодиакон или чтец книг, при этом может как иеромонах совершать церковные обряды по распоряжению настоятеля».

Такой практики – чтобы священник служил за диакона – нет в других Поместных Церквах, но в Грузинской Церкви она существует. В этом случае священник облачается в диаконский стихарь и ничем по внешнему виду не отличается от диакона.

Вскоре Патриарх получает новое прошение: «Поскольку у меня нет слуха для молитвенного пения, прошу направить меня в кладбищенскую церковь Ваке священником. Прошу прощения за беспокойство. Надеюсь, что и эту просьбу мою выполните. Хочу быть лишь священником, чтобы ни они не обижались, ни я. Даже одного отправьте в какой-нибудь район, где буду уединен, как подобает монаху, и смогу там жить».

Из прошения следует, что между иеромонахом Гавриилом и клиром храма, куда он был направлен, возник конфликт. Причины его нам неизвестны, но, судя по тому, как отец Гавриил вел себя в последующие годы, он был неспособен к обычному пастырскому служению. То, что одни принимали за юродство, а другие за психические отклонения, иногда имело очень причудливые формы, и вокруг молодого иеромонаха постоянно создавались конфликтные ситуации.

Патриарх Мелхиседек, тем не менее, благоволил к нему и позволял ему жить при Сионском соборе. На молодого иеромонаха со странным поведением часто наговаривали Патриарху. Однажды ему донесли, что у Гавриила в келье женщины. Он сам отправился посмотреть. Каково же было его удивление, когда в келье иеромонаха он увидел его мать и сестру, пришедших навестить его. Отец Гавриил познакомил их с Патриархом. Потом сам Патриарх рассказал ему о причине своего внезапного посещения, добавив:

– Ничего, клевета – наша участь.

Патриарх Мелхиседек умер 10 января 1960 года. Отец Гавриил всегда вспоминал о нем с уважением и любовью:

– Католикос Мелхиседек был исповедником твердой веры… Сильным был Патриархом – от Бога получил благодать прозорливости. Он видел душу каждого входящего в церковь. Поэтому, пока он был Католикосом, в священнослужители не благословляли никого, кто был завербован правительственными чинами.

После смерти Патриарха отец Гавриил поехал в Батуми, где ранее проходил военную службу и где у него был друг – местный священник. Там он однажды сел на обрыве над морем с иконой святителя Николая в руках. Внезапно каменная глыба, к которой он прислонился, опрокинулась, и он упал в воду. Плавать он не умел и сразу пошел ко дну.

Сколько времени он провел под водой, неизвестно, но, во всяком случае, достаточно для того, чтобы душа его вышла из тела и наблюдала за происходившим со стороны. Он видел, как его тело вытаскивали из воды, как пытались вернуть к жизни. Когда его, наконец, откачали, он увидел, что рядом с ним стоит человек в погонах. Это был старший офицер расположенной неподалеку воинской части. Показывая на икону в руках отца Гавриила (он так и не выпустил ее из рук, даже под водой), офицер сказал:

– Этот святой просил меня спасти человека, тонущего в море, пошел со мной и показал место! Но как только тебя вытащили, он исчез. Я лишь сейчас понял – это именно Николай Чудотворец спас тебя, у моей матери есть дома его икона.

Два года в Бетании

По возвращении из Батуми отец Гавриил вновь пришел в Сионский собор, но сердце его лежало к монашеской жизни, и он попросил, чтобы его направили в Бетанский монастырь. Этот монастырь он помнил с детства, неоднократно там бывал. К этому времени из двух Бетанских старцев в живых оставался только один – Георгий, тот самый, который был более строг к двенадцатилетнему Годердзи, чем его почивший собрат. Был еще иеромонах Василий (Пирцхалава), но он умер в том же 1960 году.

– Отец Василий был удивительным постником, – вспоминал о нем отец Гавриил. – Глядя на него, я все изумлялся, как в этом иссушенном от поста теле теплится жизнь.

Иеромонах Василий (Пирцхалава)

После его смерти отец Гавриил остался вдвоем с отцом Георгием, к тому времени принявшим схиму с именем Иоанн. 18 апреля 1961 года старец обратился к Патриарху-Католикосу Ефрему: «Я постарел и обессилел, соизвольте назначить вместо меня Гавриила Ургебадзе». Он опасался, что после его смерти в Бетании окончательно иссякнет монашеская жизнь, и надеялся, что отец Гавриил сможет его сменить.

Отец Гавриил в монастыре отвечал за хозяйство, которое состояло из двух коров, нескольких пчелиных ульев и огорода. Он изготавливал и продавал сыр и мед: на эти средства, а также на скудные пожертвования прихожан они и жили.

Однажды у отца Иоанна начались сильные боли в боку и пояснице. Его племянник, который был врачом, отвез его в Тбилиси на обследование. Врачи ничего не смогли обнаружить, и он вернулся в Бетанию. Там отец Гавриил ежедневно служил литургию и причащал его. Однажды, придя в келью к старцу, он увидел его стоящим на ногах:

– Гавриил, мне явилась Пресвятая Богородица и прикосновением к больному месту исцелила меня, – сказал он.

Прошло несколько месяцев, и начались новые болезни. Старца привезли в Тбилиси и сделали ему сложную операцию. Через несколько дней, предвидя скорую смерть, он попросил, чтобы его вернули в монастырь. Здесь его ждал отец Гавриил, который снова стал ему прислуживать. Но после операции старец таял на глазах. Каждый день отец Гавриил опасался, что он умрет.

Однажды он отправился в Мцхету, чтобы отслужить литургию в соборе Светицховели. Когда он находился там и молился в келье, внезапно услышал голос:

– Иди скорее в Бетанию!

Этот голос повторился трижды. Он оделся, взял посох и отправился в путь. По дороге купил несколько хлебов. Попутных машин не было, он шел пешком, но какая-то сила все время торопила его:

– Не останавливайся, иди быстрее!

Когда он пришел в монастырь, уже смеркалось. Отец Иоанн поджидал его:

– Я молился, сын мой, чтобы ты пришел ко мне и прочел молитвы на исход души.

Но выглядел он более бодрым, чем когда отец Гавриил уходил, и признаков скорой кончины не было видно. Отец Гавриил положил на стол хлеб, старец благословил его и сказал:

– Ты очень устал с дороги, поешь и немного подкрепись.

Затем преломил хлеб, взял немного себе и сказал:

– Это моя последняя трапеза.

– Бог милосерден, ради нас продлит вашу жизнь, – сказал отец Гавриил. – Не будет вас, не будет здесь иночества.

– Не мною начиналось и не мною закончится, – ласково ответил отец Иоанн. – Пора последовать за моим духовным братом. И воля моя – быть похороненным рядом с ним. Мы вместе перенесли много трудностей и гонений. Сегодня он сказал мне, что уже проторил дорогу, и теперь мы будем вместе.

После этого старец велел отцу Гавриилу читать канон на исход души. Тот ответил со слезами:

– Отче, хотелось бы мне умереть раньше тебя и вместо тебя!

– Ты не знаешь, что говоришь и о чем просишь! – сказал старец, встал и начал сам читать канон. Только после этого отец Гавриил взял книгу и продолжил чтение.

Когда оно окончилось, старец попросил его почитать молитву Иисусову по четкам. Потом сказал:

– Видишь, сколько монахов пришло в часовню?

И рассказал, что видит монахов, которые жили в Бетании на протяжении веков. А затем предсказал:

– Знай, Гавриил, когда я уйду, тебя недолго оставят в монастыре. Монастырь опустошат, но я не оставлю Бетанию. А затем тебя ждут большие скорби и борьба, но не пугайся, Господь защитит и укрепит тебя, и я всегда буду с тобой.

Прошло еще несколько минут, отец Гавриил тихо читал Иисусову молитву, старец слушал. Вдруг он вздрогнул, радость появилась на его лице, и он сказал:

– Мой брат и отец Иоанн пришли ко мне, а с ними…

Он не договорил. Голова его опустилась на грудь, и он предал дух Богу.

Всю ночь отец Гавриил молился у одра почившего, а наутро пришли монахи от Патриарха Ефрема, которых как будто кто-то оповестил о кончине старца. Организацию похорон Патриарх взял на себя и сам совершил отпевание. Когда усопшего должны были предать земле, отец Гавриил положил ему на грудь Новый Завет. Похоронили отца Иоанна рядом с его духовным братом, как он и завещал.

13 октября 1962 года, вскоре после похорон старца, отец Гавриил написал Патриарху Ефрему: «Прошу, Святейший, своим грешным сердцем и душой Вашего благословения, на коленях прошу время от времени получать Ваши наставления и исповедоваться Вам. Прошу прощения, мне очень трудно не иметь больше духовного отца. Куда мне идти, кому доверить мою исповедь, если не Вам… Я сейчас лодка, брошенная в море без весел, нужен духовный наставник, как дому – фундамент».

Сорок дней отец Гавриил служил панихиду по новопреставленному старцу Иоанну, а по субботам заупокойную литургию. Когда же дни поминовения прошли, в монастырь явились представители властей в сопровождении милиции и потребовали, чтобы он покинул монастырь.

– Нам тут монахи не нужны, – сказали ему. – Это исторический памятник, где люди должны ходить свободно. Поэтому предупреждаем, если мы опять увидим тебя здесь, арестуем и посадим в тюрьму.

В тюрьме и психушке

И снова начались его скитания. Он был приписан к Георгиевскому храму в Кашвети, но посещал и другие храмы Тбилиси. После литургии выходил, садился на скамейку, вокруг него сразу собирался народ, все что-то спрашивали, он отвечал.

Много времени он проводил в путешествиях по другим городам и церквам – не только действующим, но и закрытым, заброшенным и разрушенным. Вместе с ним ходили несколько верующих. Совершив литургию на развалинах храма, отец Гавриил говорил:

– Здесь, над этим фундаментом, плачет ангел-хранитель храма, потому что никто не приходит молиться. Наши молитвы дойдут до Господа, и наполнится вся Грузия церквями, монастырями, истинными священниками-монахами.

Храм Св. Георгия, Кашвети

1960-е годы были временем хрущевских гонений на Церковь. Докатились они и до Грузии. Один за другим закрывались древние храмы, после закрытия Бетании не осталось ни одного действующего монастыря. В 1963 году в Грузии осталось всего 44 действующих церкви. Патриарх Ефрем мужественно противостоял гонениям, добился разрешения на открытие в Мцхете духовной семинарии, но, несмотря на все усилия, численность духовенства при нем продолжала уменьшаться.

Католикос-Патриарх Ефрем II

Отец Гавриил переживал все это очень тяжело. Ему было больно видеть, как люди вместо поклонения Богу поклоняются идолам в виде вождей коммунистической партии. Он понимал, что коммунисты создали лже-религию со своими ритуалами, своими «святыми» во главе с Лениным, которого фактически обожествляли.

1 мая 1965 года для Церкви был субботой Светлой седмицы, а для государства – Днем международной солидарности трудящихся. В этот день во всех крупных городах Советского Союза шли первомайские демонстрации: люди выходили на улицы и под песни, лившиеся из репродукторов, шли по центральным улицам города мимо стоящих на трибуне местных руководителей.

Утром этого дня отец Гавриил вышел из храма после совершения литургии. Он увидел праздничное шествие, и сердце его воспламенилось. По свидетельству прихожанки, видевшей его в то утро, он сказал:

– Христа распяли, а они празднуют и сатану почитают! Ну все, хватит. Иду на муки, Господи! Знаю, что расстрела не избежать, но я всю жизнь мечтал пострадать за Христа.

Сказав это, он взял бутылку с керосином и спички, прошел через толпу к зданию Совета министров. На нем висел огромный, восьмиметровой высоты, портрет Ленина, подсвеченный лампочками. Отец Гавриил незаметно пробрался через толпу к самому портрету, облил его снизу керосином и поджег. Пламя моментально охватило полотно, а лампочки от огня стали лопаться.

Прп. Гавриил (Ургебадзе) сжигает портрет Ленина.

Фреска. Тбилиси

Перепуганные люди поначалу стали разбегаться, думая, что произошел теракт. А священник в это время громко кричал:

– Как вы можете поклоняться антихристу? Надо славить Господа Бога, Христа!

Увидев, что возле портрета никого нет, кроме монаха в рясе с крестом на груди, толпа ринулась на него и стала избивать его. Потом подоспели вызванные в срочном порядке солдаты, приехавшие на бронемашине. Они вызволили монаха из рук разъяренной толпы и увезли в тюрьму. От портрета к тому времени ничего не осталось, он сгорел дотла.

Весь в крови, с переломами костей, отец Гавриил был брошен в тюремную камеру на бетонный пол. А дальше начались допросы и пытки. От него пытались добиться признания, что поджог он совершил по заданию Церкви, но он всю вину брал на себя. От него требовали публичного покаяния, но он отказывался. Ему угрожали расстрелом, но он отвечал:

– Возьмите меня и расстреляйте.

Его пытались убедить, что Христос не воскрес, но он говорил:

– Если бы Он не воскрес, зачем был бы мне нужен мертвый Иисус? И разве глупыми были те апостолы, которые стали мучениками за Христа? Ваш Ленин мертв. Кому он нужен?

Его вновь и вновь спрашивали, почему он сжег портрет Ленина, но он отвечал:

– Почему сжег? «Слава великому Ленину»? Слава украшает Христа Бога!

Постепенно следователи приходили к убеждению, что перед ними сумасшедший. Его стали водить к психиатрам. Но он и тем говорил:

– Наступит время, и памятник Ленину вы своими же руками сбросите.

Из изолятора его перевели в камеру к уголовникам. Те поначалу встретили его враждебно, издевались над ним, заставляли его выносить ведро с испражнениями и убираться в камере. Но он этим не гнушался и сам стал это делать каждое утро. Постепенно настроение сокамерников стало меняться:

– Вставал рано утром, подметал пол, выносил туалетное ведро, затем приносил мокрую тряпку и убирался. Ничем не гнушался. Воры смотрели на меня с удивлением. Сделал крест из ручки метлы, молился на него и проповедовал заключенным. Вскоре мы вместе начали молиться. Дела все разделили поровну. Когда я брал половую тряпку, воры выхватывали ее из рук со словами: «Мы всё сделаем, ты только говори с нами». С небес сошла такая большая любовь, что заключенные говорили: «С нами такой человек сидит, что на свободу выходить не хочется».

От расстрела отца Гавриила спасло то, что у него была справка об инвалидности второй группы как у психически больного, выданная ему после демобилизации. 3 августа 1965 года Верховный суд Грузии постановил направить его в психиатрическую лечебницу. Здесь его держали в ужасных условиях, пытались принудительно лечить от веры в Бога пытками и избиениями.

Психиатрия в Советском Союзе 60-х годов нередко использовалась в карательных целях. В Уголовном кодексе РСФСР говорилось: «К лицам, совершившим общественно опасные деяния в состоянии невменяемости или совершившим такие деяния в состоянии вменяемости, но заболевшим до вынесения приговора или во время отбывания наказания душевной болезнью, лишающей их возможности отдавать себе отчет в своих действиях или руководить ими, судом могут быть применены следующие принудительные меры медицинского характера: помещение в психиатрическую больницу общего типа; помещение в психиатрическую больницу специального типа». Аналогичные статьи имелись и в уголовных кодексах союзных республик.

Священник был помещен в психиатрическую больницу «специального типа». В ней держали лиц, осужденных за различные преступления или находящихся под следствием, но признанных психически больными. Поначалу больные отнимали у священника хлеб, пытались сбрить ему бороду. Но не били его, хотя друг с другом постоянно дрались. Некоторых пациентов он приучил начинать утро с молитвы «Отче наш».

Лечение сводилось к тому, что больным вкалывали различные седативные и успокоительные препараты, подавлявшие умственную и психическую активность. Некоторых искусственно усыпляли, и они долгое время проводили без движения. Других привязывали к кровати резиновыми жгутами. Иных, наоборот, накачивали возбуждающими препаратами, так что они метались по палате, приставали с разговорами к прочим больным.

Были и различные «процедуры». Например, пациента могли разбудить среди ночи, положить в холодную ванну, а потом туго заворачивали в мокрую простыню: когда она высыхала, она сжимала тело со всех сторон и складками врезалась в кожу.

А. Д. Зурабишвили

Отец Гавриил, обычно охотно делившийся воспоминаниями, об этом периоде своей жизни не любил рассказывать:

– Даже вспоминать тяжело о днях пребывания в сумасшедшем доме, тюрьма по сравнению с ним была гораздо легче.

Намерением советских органов было оставить отца Гавриила в психушке навсегда, заживо похоронить сумасшедшего монаха. Но Патриарх Ефрем решил попытаться вызволить его. Для этой цели он привлек одного из ведущих советских специалистов в области психоневрологии Авлипия Зурабишвили. Будучи глубоко верующим человеком, он начал осторожно помогать отцу Гавриилу.

19 ноября 1965 года отца Гавриила выпустили из больницы с диагнозом «шизофрения». Спустя два месяца он получил медицинское заключение из Городской психоневрологической больницы Министерства здравоохранения СССР. В нем был поставлен следующий диагноз: «Психопатическая личность, склонная к психозным состояниям, подобным шизофрении… Согласно анамнезу, в двенадцатилетнем возрасте привиделся ему злой дух, с рогами на голове… Больной утверждает, что во всем плохом, что происходит в стране, виноват дьявол. В 12 лет начал ходить в церковь, молился, приобрел иконы, изучил церковную письменность… В 1949 году был призван на военную службу. Даже находясь в армии, свободное время проводил в церкви».

Далее в справке описывалось, как больной Ургебадзе сжег портрет Ленина, а «после допроса заявил, что сделал это потому, что там должно висеть изображение распятия Христа, что нельзя обожествлять земного человека; возникло подозрение о его психическом здоровье, поэтому был направлен на судебно-психиатрическую экспертизу».

Результаты экспертизы изложены так: «У больного нарушено восприятие местонахождения, среды, времени. Бормочет невнятно низким голосом; верит в существование небесных сил, Бога, ангелов и т.п. Основная тема его разговоров – мир создан Божией благодатью. В отделении держится обособленно, если кто-то вступает с ним в беседу, он непременно напоминает о Боге, ангелах, об иконах».

В связи с этой страницей биографии отца Гавриила может возникнуть вопрос: в какой степени его действия были религиозно мотивированы, а в какой могли быть следствием странностей его характера? И не был ли он в действительности сумасшедшим, как утверждает психоневрологическая экспертиза?

Чтобы ответить на этот вопрос, я должен вернуться к собственным воспоминаниям. Я видел отца Гавриила своими глазами, участвовал в продолжительной беседе с ним. Обычно психопатическая личность раскрывается в такой беседе, и признаки шизофрении становятся видны. Никаких подобного рода признаков не было. Более того, как я уже писал, не было и выраженных признаков юродства.

Близко знавший отца Гавриила архимандрит Кирион (Ониани) пишет: «Отец Гавриил не занимался только и целиком подвигом юродства. Многие полагали, что он был юродивым отцом, но это не совсем так. Это тяжелое и мучительное бремя юродствования отец Гавриил время от времени использовал для сокрытия своих дарований, потому что были большие периоды, когда он начинал жить своей настоящей внутренней жизнью. Тогда он совершенно не был похож на простого смертного. В это время он почти не выходил из кельи… лишь изредка нарушал молчание…»

На мой взгляд, в традиционное представление о юродстве отец Гавриил не вполне вписывается. Под юродством обычно понимается такой образ поведения, при котором человек притворяется безумным, чтобы скрыть свои добродетели. Но отец Гавриил во всех своих проявлениях был абсолютно искренен, он никогда не лицедействовал, не надевал на себя ту или иную личину. Он поступал так, как в каждый конкретный момент подсказывала ему совесть.

Старец Гавриил

В своем образе жизни и поведения он был скорее подобен древним пророкам. Любопытно, что древнееврейское слово, при помощи которого обозначался пророк, означало «одержимый». Под пророком понимали человека, который говорит и действует, движимый Богом. Иногда поведение пророков казалось окружающим странным и необычным, но народ почитал их как посланников Божиих, а представители власти, как правило, были недовольны их деятельностью.

Нечто похожее можно было видеть в отце Гаврииле. Он был одержим пророческим вдохновением, которое влекло его то в монастыри, то на развалины заброшенных храмов, то к портрету Ленина. Пророки сокрушали идолов, и отец Гавриил пытался бороться с идолопоклонством своего времени. Его голос был «гласом вопиющего в пустыне», его единичные акции не могли изменить в целом положения в стране. Но к его голосу прислушивались, и всегда находились люди, готовые пойти за ним.

Апостол Павел писал: «Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас, спасаемых, – сила Божия… Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие? Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих».

Проповедь отца Гавриила была «не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы». По человеческим меркам она была безумием. Да и что мог сказать людям человек, окончивший шесть классов школы? Но через этого необразованного человека, через этого безумца с людьми говорил Бог.

Характерно, что диагноз «шизофрения» в справке из медицинского учреждения подкреплялся ссылками на то, что больной верит в существование Бога, ангелов, дьявола, ходит в церковь, говорит о Боге, ангелах, иконах. То, что является неотъемлемыми составляющими христианского мировоззрения, с точки зрения советской психиатрии было проявлением безумия.

Четверть века спустя один монах из Америки, посещая отца Гавриила, спросил его:

– Правду о вас говорят, будто вы сожгли портрет Ленина?

– Да, – ответил он.

– Но почему?

– Я пастырь, и Бог доверил мне заботу о Его овцах. Они воздвигли идола и хотели, чтобы люди поклонялись ему. Это тип антихриста, похожий на человека или больше на зверя. Коммунисты хотели воздать ему почести, принадлежавшие только Богу. Я не мог допустить, чтобы это продолжалось.

О сожжении портрета Ленина, в свое время наделавшем много шума, он вспоминал так, будто это был какой-то комичный эпизод. Обладая незаурядным артистическим даром, показывал, как пробрался через толпу, миновал милицейский кордон, подкрался к зданию Совета министров и облил портрет керосином. С особым удовольствием рассказывал, как лопались лампочки вокруг портрета:

– Если бы вы видели, как они лопались: пух-пух, пух-пух! Только ради этого стоило это сделать.

После освобождения

Выйдя на свободу после семи месяцев пребывания в тюрьме и психиатрической больнице, отец Гавриил пришел в Сионский собор. Там его встретили с удивлением: не верили, что после сожжения портрета Ленина он мог вновь оказаться на свободе. Но служить ему теперь не разрешали.

Во второй половине шестидесятых годов он иногда жил в своем доме-храме, а иногда целые дни и ночи проводил на кладбищах. Там он питался подаянием:

– Пищу, достаточную для моего пропитания, мне давали на кладбищах. Родственники, приходившие с приношением для своих близких, угощали меня. Некоторые, увидев меня, сами подзывали и подавали, к некоторым же я шел сам, и они, увидев меня, ничего не жалели.

Ходил он зимой и летом босой, в нищенских лохмотьях. Только в храм на службу надевал монашескую одежду и крест.

Дом-храм, построенный старцем Гавриилом

Власти требовали, чтобы он снес свой домовый храм, и с этим требованием приступали к Патриарху Ефрему. Тот вызвал отца Гавриила и велел ему разрушить храм. Но отец Гавриил отказался:

– Как мне разрушить то, что построил во славу Бога?

Католикос настаивал, но отец Гавриил сопротивлялся. Тогда Католикос отлучил его от причастия. Отец Гавриил очень страдал от того, что не может приступать к Святым Тайнам, много молился и плакал. Он даже ходил пешком из Грузии в Россию, чтобы причаститься в одном из храмов Русской Церкви.

Архимандрит Гавриил с игуменией монастыря Св. Нины.

Самтавро

И вот, 13 октября 1971 года, накануне престольного праздника кафедрального собора Светицховели, он пришел в этот собор:

– Доверил все Господу. Вечером остался в Светицховели и помолился. Под праздничное утро было мне откровение – как будто я взлетел и опустился прямо в алтарь. Вижу – там Католикос и священники. Литургия должна начаться, готовятся. В это время я увидел Божию Матерь и Спасителя. Они остановили Католикоса: «Только от него примем Жертву». И на меня показали. Понял: Спаситель и Матерь Божия утешили меня. «На праздник наверняка причастят!» – подумал я. Утром, до начала литургии, мне сказали: «Католикос зовет». Пришел. Он испуганно взглянул на меня. Видимо, и ему было явление, но ведь мне не скажет. Спросил, готов ли я к причастию. Потом позвал священника: «Одень Гавриила, пусть войдет в алтарь и служит литургию».

Архимандрит Гавриил (Ургебадзе)

После литургии Католикос спросил его:

– Если назначу в женский монастырь Самтавро и в семинарию в Мцхету, пойдешь?

Отец Гавриил ответил согласием.

Католикос сказал:

– Пойди, спроси у владыки Илии, согласен ли он.

Владыка Илия, будущий Католикос-Патриарх, был тогда митрополитом Сухумским и Абхазским, одновременно ректором семинарии во Мцхете. Монастырь Самтавро тоже находился в его ведении. Когда отец Гавриил пришел к нему с вопросом о назначении, тот сказал, что ничего более радостного не мог ожидать.

Получив назначение, отец Гавриил поселился в башне царя Мириана – высокой цилиндрической башне XVIII века, сложенной из камней и каменных блоков, с крохотными окошками-бойницами. Там у него была комната, которую он, по своему обычаю, украсил многочисленными иконами, фотографиями и изречениями святых, вставленными в рамки, а также множеством лампад.

7 апреля 1972 года умер Католикос-Патриарх Ефрем II. Был избран новый Католикос: Давид V. Вскоре после этого митрополита Илию освободили от руководства семинарией и монастырем Самтавро, а отца Гавриила – от должности духовника этого монастыря.

С 1972 по 1990 годы он снова жил главным образом в своем доме-храме. Иногда запирался там на два-три месяца, запасшись водой и сухарями, и проводил время в полном уединении. Иной раз приезжал в Самтавро и оставался там на несколько дней. Часто отправлялся в паломничества по разрушенным церквам и монастырям:

– Я по мере возможности посещал все знакомые и обнаруженные мною церкви и монастыри, везде приносил Бескровную Жертву, чтобы Господь помиловал мой народ, который пребывал в безбожии, и восстановил для богослужения разрушенные, закрытые или заброшенные из-за коммунистического режима церкви и монастыри. Почти всю Грузию я так обошел.

Монастырь Давид-Гареджи

Вспоминает прихожанка, иногда сопровождавшая его в этих путешествиях:

– Молитвы – вечернюю и утреннюю – мы проводили ночью, а службу он начинал очень рано, как только забрезжит рассвет. В основном так поступали из-за предосторожности отца Гавриила. Он всячески старался, чтобы нас не заметили и из-за этого мы не нажили бы себе неприятностей. В те времена все религиозное таило в себе опасность. Если бы нас случайно обнаружил какой-нибудь неверующий или партийный, он мог сообщить милиции, и это могло создать много проблем.

Однажды, когда отец Гавриил с небольшой группой верующих возвращался после ночного бдения в одном из разрушенных монастырей, к ним пристала толпа молодых парней. И вдруг отец Гавриил развел руками, запел, начал пританцовывать. Парни начали хохотать:

– Эй, ребята, да он сумасшедший!

И отстали от паломников.

Отец Гавриил часто наведывался в Давид-Гареджи – комплекс из двадцати пещерных монастырей, основанный в VI веке преподобным Давидом Гареджийским. Здесь сохранились пещерные храмы со старинными фресками, переходы между пещерами. Он мог месяцами оставаться в этом месте в полном одиночестве, поселившись то в одной, то в другой пещере. Время от времени приезжали верующие, привозили ему еду.

Находясь в Тбилиси, отец Гавриил иногда общался с инославными христианами и представителями других религий:

– Однажды я надел клобук, накинул мантию и пошел в синагогу. При входе висел большой портрет Моисея. Приложился. Присутствовавшим понравилось. Моисей был великим пророком, и я почитал его. Зашел туда, где читали Тору. Их было мало, и они с удивлением смотрели на меня. Я начал проповедовать Евангелие. Когда помянул о Христе, позвали своего старшего. Он пришел, но не стал меня прерывать. Потом пригласил в свой кабинет. Он внимательно и с интересом слушал то, что я проповедовал о Христе. Потом поблагодарил меня, и мы расстались.

В мечети отца Гавриила тоже встретили радушно, пригласили к себе, и он проповедовал о любви. А вот баптисты были недовольны его появлением: позвали своего пресвитера, и тот выгнал его.

Отец Гавриил мог зайти в кафе, увидеть курящих женщин, подойти к ним, попросить сигарету и сделать затяжку, а потом еще и подмигнуть им. Мог зайти в пивной бар, подсесть к незнакомым людям и начать с ними разговаривать. Его внимательно слушали, понимая, что он не простой человек.

Необычность и экстравагантность поведения отца Гавриила отмечают многие, кто его знал:

– Когда он приходил в Сионский собор, – вспоминает митрополит Боржомский Серафим, – это был, я бы сказал, маленький духовный спектакль… с шумом, с кликами, с распахнутыми руками, воздетыми к небу, с громогласным криком: «Люди, покайтесь!» В это время он мог еще и что-то петь.

Во многих рассказах об отце Гаврииле фигурирует вино. Он говорил:

– В меру принятое вино – самый большой профессор. Оно, как хороший хирург, безболезненно открывает сердце и привносит в него любовь.

Архимандрит Гавриил (Ургебадзе)

Митрополит Чиатурский Даниил, с которым я познакомился в 1982 году, когда он был еще мирянином и носил имя Давид, вспоминает, как в том же году встретился с отцом Гавриилом:

– Первое, что я увидел: все подходили к нему и брали благословение, что-то спрашивали, а лицо у него было сияющее… Удивительное у него было лицо, какое-то огненное, пламя благодати чувствовалось в нем. Через несколько дней после этого я иду вокруг Сионского собора и вижу, что отец Гавриил там сидит. Он очень любил постелить скатерть, говорил: «Приносите вино!», собирал людей, все садились и кутили во дворе церкви или на улице. Отец Гавриил пел, кого-то благословлял, кого-то ругал, при этом вообще не уставал… В общем, я иду вокруг Сиони и вижу: сидит отец Гавриил, расстелена скатерть. Мне хочется с ним познакомиться. Отец Гавриил встает и подходит ко мне. А он часто, когда видел, что кто-то незнакомый им интересуется, подходил и начинал испытывать. И вот он начал меня испытывать, сказал: «А ну, встань сейчас на колени перед Богом!», очень императивно так сказал. Я встал на колени. «А сейчас голову положи на землю и будь так». Потом продолжил с кем-то разговаривать и смотрит, подниму я голову или дождусь разрешения. Потом вернулся ко мне, ему понравилось, что я не поднял голову, и говорит: «Иди к нам». Принял меня, усадил, – так я с ним и познакомился.

В другой раз отец Гавриил попросил Давида принести ему вина. Тот подумал, что это греховное желание, и решил ему отказать. Не успел он сказать об этом, как отец Гавриил рассердился и потом целый месяц с ним не разговаривал.

Зато, когда Давид принял постриг с именем Даниил, отец Гавриил провел с ним несколько дней, а точнее ночей:

– В монашество меня постригали в Сионском соборе. После пострига матушки из Самтавро попросили Патриарха, чтобы я как новопостриженный монах по типикону провел пять первых дней монашества в алтаре. А так как у меня было много разных заданий в Патриархии, матушки боялись, что я не смогу уединиться, и позаботились обо мне, взяли на эти дни к себе в монастырь. А там отец Гавриил. Он знал, что я постригся в монахи, и говорит, что, мол, это надо отметить. Вывел меня из алтаря, и пять дней мы кутили… Но знаете, что удивительно? Вместе с ним не было чувства, что ты нарушаешь воздержание или послушание. Вместе с ним мы были всегда в общении с Богом. Так что, несмотря на то что эти пять дней я провел с ним, а не в алтаре, это были очень важные для меня дни, очень наполненные. Конечно, он не только мне одному посвятил эти пять дней и, конечно, он отпускал меня на время в алтарь.

Некоторые свидетели вспоминают, что от отца Гавриила «всегда пахло вином». Другие говорят, что пил он мало, а только создавал видимость того, что любит вино. Иногда он просил принести ему вина, а потом этим вином угощал не себя, а других. Бывали случаи, когда он делал вид, что пьет вино, а на самом деле пил виноградный сок.

– Отец Гавриил пил вино, но немного, – пишет инокиня Феорода (Махвиладзе). – Для меня остается тайной, чтó было вино для него: слабость по попущению Божию, или он играл с ним. Я по сей день не знаю. Он был настолько сильным, что, может быть, Господь попустил, чтобы у него была какая-то слабость. Если бы этой слабости не было, его бы сразу все сделали святым, потому что он настолько часто делал чудесные вещи, что мы даже не удивлялись.

Последние годы

Жизнь отца Гавриила изменилась после падения коммунистического режима. По всей Грузии началось возрождение Церкви, которое он ранее предсказывал. Его перестали преследовать. С 1990 года он постоянно жил в монастыре Самтавро в своей келье, устроенной внутри башни царя Мириана:

– Как пробыл пророк Илия во чреве кита три дня и три ночи и как преподобный Шио пробыл пятнадцать лет в пещере ради любви к людям, так и я пребуду в этой башне, – говорил он.

Башня царя Мириана, монастырь Самтавро

Основным послушанием отца Гавриила в девяностые годы было духовное руководство женской монашеской обителью Самтавро. Игумения монастыря вспоминает:

– Вел себя отец Гавриил неординарно. Иногда он казался – или правда был – пьяным и совершенно невыносимым: кричал, заставлял окружающих что-то делать, не давал покоя. А иногда он был очень спокойным, и я, по правде сказать, эти моменты очень любила: он сидел и читал нам жития святых или учил, например, как надо протирать подсвечники.

Игумения Мириам особенно выделяет тот дар любви, которым обладал отец Гавриил:

– Я в свое время не считала отца Гавриила святым и никогда не хотела, чтобы он мне что-то предсказывал, но я его очень любила, потому что он сам всех любил. И главное, что он всех любил как-то одинаково. То есть приходила, например, какая-то совершенно сумасшедшая женщина, с которой никто не хотел даже разговаривать и видеть ее, все от нее прятались, а он мог сидеть с ней часами… Он с ней пел, вместе с ней радовался… И эти люди, которые никому не нужны, были очень счастливы с ним, потому что с ним они и правда чувствовали себя людьми.

Любовь к людям была главной отличительной чертой отца Гавриила как духовника и старца. О любви он постоянно говорил в своих поучениях и проповедях. Вот некоторые его изречения на эту тему:

– Доброта откроет вам дверь рая, смирение введет в него, а любовь поможет увидеть Бога. Только в настоящей любви можно увидеть Бога, так как Бог есть Любовь.

– Как научиться любви? Господь Бог показывает несчастья других для того, чтобы нам научиться не быть равнодушными к боли своего ближнего. Если можешь помочь ему, помоги, если делом не можешь помочь, хотя бы поддержи, подбодри, помолись о нем. Молитва, вознесенная любовью, имеет очень большое значение. Этим мы тренируемся в любви и учимся ей.

– Некоторые говорят, что человеческая любовь – это бессмысленно. Это большое заблуждение. Любовь только тогда является бесплодной и бесполезной, когда она исключает из себя любовь к Богу и не стремится к Нему.

– Настоящее изменение природы человеческой любви – это Божественная любовь. Человеческая любовь начинает, а Божественная любовь заканчивает.

– Человек без любви похож на кувшин без дна – в нем благодать не удерживается.

– Ты должен любить своего врага, но как можно любить врага Бога? Ты не должен его ненавидеть, а должен жалеть. Вот отсюда проистекает любовь.

– Там, где нет любви – там ад.

– Счастье человека – в настоящей любви.

– Превыше всех законов и канонов стоит любовь.

– В любви есть счастье человека, но любви противостоит эгоизм. Эгоистичный человек ничего не раздает, все хочет только для себя. И даже если обретет богатство всего света, все равно не удовлетворится.

Архимандрит Гавриил

В девяностые годы старец Гавриил стал известен на всю Грузию. Он уже мог не скрываться от преследований, но свободно проповедовать Христа, где и когда вздумается. Проповедовал он не только в храме, но и за трапезами, и на улице. Его проповеди были очень необычными. Это были рассказы о жизни Христа: отец Гавриил говорил о Нем, словно о близком и родном человеке, которого знал лично. Вспоминает участница трапезы в монастыре Шавнабада:

– Отец Гавриил начал удивительную проповедь. Такое я не то что не слышала, но даже представить себе не могла. Он проникновенно рассказывал о Христе, что Он ходил в простой одежде, хитоне, который ему связала Сама Богородица, и когда он распарывался, Она вновь зашивала и обновляла его. Он говорил нам, что Христос пришел не со славой, а показался нам в смирении, рождением Своим в хлеву и распятием на Кресте. Со слезами рассказывал он о Страстях Христовых и… напоминал о боли и скорби Богоматери… Все были потрясены проповедью отца Гавриила. Лично я только тогда поняла, что такое верить во Христа и любить Его.

Архимандрит Гавриил

В последние годы жизни здоровье отца Гавриила начало слабеть, но он не изменял своим привычкам. Продолжал жить в аскетической скудости. Вспоминает митрополит Чиатурский Даниил:

– Один раз поздно ночью – это был январь – иду к себе келью. Прохожу мимо его кельи, которая находилась в одной из башен Самтавро. Слышу, отец Гавриил говорит: «Зайди ко мне». Я захожу, он что-то спросил меня, я ответил. Потом он остановился и ничего не говорит. Тут я почувствовал, что очень холодно. Он спрашивает: «Тебе холодно?» Я говорю: «Да, немножко холодно». – «Иди в свою келью, чтобы не простыть». И я тогда понял, что зиму он не топил. Всегда он был в таком удивительном подвижничестве. От эмоционального перенапряжения отец Гавриил иногда физически очень сильно болел, по нескольку дней его выхаживали. После очередного такого очень сложного периода он упал, и у него ртом пошла кровь. Мы вынесли очень много его крови, думали, что он умрет: он был без сил и все время харкал кровью. Мы его пособоровали, а на второй день он уже выходит, кричит, веселится.

С большим почтением к отцу Гавриилу относился Католикос-Патриарх всея Грузии Илия II. В Успенском посту 1995 года он приехал в монастырь Самтавро и сказал сестрам, что возводит отца Гавриила в сан архимандрита. Помолившись в храме, он отправился к нему в келью, где тот лежал тяжело больной. Патриарх не дал ему сказать ни слова, а сразу поздравил с возведением в сан. Отец Гавриил сказал:

– Я недостоин этой чести.

Патриарх ответил:

– Это уже не тебе решать.

И возложил на него архимандритский крест.

Католикос-Патриарх всея Грузия Илии II, архимандрит Гавриил (слева от Патриарха) и епископы Грузинской Православной Церкви

Незадолго до своей смерти отец Гавриил предсказывал:

– Когда я умру, в Церкви произойдет раскол. Знайте: те, кто отделится от Патриарха Илии, превратятся в секту. Беспорядки в Церкви были и при Ефреме. И ко мне приходили с предложением поддержать их, но я держался в стороне от них. И вам следует поступать так же.

Старец Гавриил в келье незадолго до смерти

Свою смерть отец Гавриил предвидел и готовился к ней. За двадцать дней до кончины он попросил вывести его на воздух и указал на место, где была строительная свалка:

– Меня похороните вот там! Там похороните.

За пять дней до смерти он говорил:

– Похороните меня там, где я вам указал. Без гроба, завернув в рогожу, погребите меня. Гроб же оставляю моей матери.

В ночь перед кончиной он молился, лежа на кровати и обратив взор к иконе Спасителя:

– С двенадцати лет следую за Тобой, Господи, готов уже, возьми меня к Себе.

Поздно вечером 2 ноября 1995 года к нему собрались все монахини Самтавро во главе с игуменией. Пришел митрополит Даниил и прочитал канон на разлучение души от тела. Когда он произнес последние слова молитвы, старец Гавриил испустил последний вздох.

После себя он оставил завещание: «Слава Христу Богу! От Святейшего и Блаженнейшего Католикоса-Патриарха всея Грузии Илии II испрашиваю прощения и благословения. Всему священническому и иноческому чину оставляю свое благословение и прощение-примирение. Бог есть Любовь, но хоть и много я постарался, однако достичь любви к Богу и ближнему, по заповеди Господней, я не смог. В любви заключается все обретение человеком Царствия Небесного в этом видимом мире и унаследование Вечности. Похороните меня без гроба, в мантии. Будьте добрыми и смиренными. Во смирении нашем помянул нас Господь, ибо смиренным дарует благодать. Перед каждым Богом рожденным человеком будьте со смирением, добротою и любовью. Любовь ко всем уношу я с собой: и к православному люду, и ко всякому Богом рожденному человеку. Цель жизни и всего этого видимого мира – есть обретение Царствия Божия, приближение к Богу и унаследование вечной жизни. Этого и желаю я всем вам. С благословением моим оставляю вам, да не потеряет никто великую милость Божью и да удостоятся все обретения Царствия. Несть человек, иже жив будет и не согрешит. Один я великий грешник, всячески недостойный, зело немощный. От всей моей любви молю вас всех, проходя мимо моей могилки, испросите прощение мне грешному. Прахом был я, в прах и возвратился». Внизу была сделана приписка: «Истина – в бессмертии духа». И подпись: «Монах Гавриил».

Церковь Преображения Господня, рядом с которой был похоронен архимандрит Гавриил

Похоронили его там, где он завещал, завернув тело в рогожу. Мать пережила его на четыре с половиной года. После его смерти она приняла монашество и умерла в 2000 году. Хоронили ее в том гробу, который он ей оставил.

Посмертное почитание

После смерти старца Гавриила в Грузинской Церкви действительно произошел раскол. Часть монахов во главе с бывшим игуменом Бетанского монастыря Иоанном (Шеклашвили) обвинила Католикоса-Патриарха всея Грузии Илию II в том, что он на протяжении многих лет участвовал в экуменическом движении. Они создали в Грузии альтернативную церковную юрисдикцию, примкнув к так называемой «святой православной церкви Северной Америки» – одному из ответвлений греческого старостильного раскола с центром в Бостоне. За игуменом Иоанном последовала группа монахов из монастыря Зарзма и двух скитов, а также два прихода – в Тбилиси и Кутаиси.

Со стороны целого ряда монастырей Патриарху Илии было выдвинуто требование о незамедлительном выходе Грузинской Церкви из Всемирного Совета Церквей, в котором он в восьмидесятые годы был Президентом, и о прекращении участия в любого рода экуменических контактах. Требование было выполнено, мятежники успокоились. А в 2002 году с покаянием вернулся в Церковь инициатор раскола игумен Иоанн (Шеклашвили).

Сбылись и многие другие предсказания старца Гавриила. Например, одному мирянину он предсказал, что тот станет епископом – так оно и случилось по прошествии многих лет.

Перенесение мощей прп. Гавриила в собор Святой Троицы

По молитвам к старцу Гавриилу совершались многочисленные чудеса, а его могила стала местом постоянного паломничества. Иногда там скапливалось такое количество людей, что яблоку было негде упасть. Народное почитание старца Гавриила в Грузии в чем-то подобно почитанию блаженной Матроны в России. Это было стихийное движение, охватившее всю Грузинскую Церковь.

При обсуждении в Синоде Грузинской Церкви вопроса о канонизации старца Гавриила звучали разные мнения. Но когда вопрос был поставлен ребром – кто за, а кто против, – оказалось, что нет ни одного члена Синода, кто был бы против канонизации. Решение было принято единогласно. Произошло это 20 декабря 2012 года. А спустя два дня мощи святого были извлечены из могилы и торжественно перенесены в главный храм Грузинской Церкви – недавно построенный Патриарший собор Святой Троицы в Тбилиси.

Прп. Гавриил Самтаврийский.

Современная икона

К тому времени почитание старца Гавриила уже вышло за пределы Грузии. И когда, в соответствии с установленной практикой, пришло письмо из Грузинской Патриархии в Москву с извещением о состоявшейся канонизации, мне как председателю Отдела внешних церковных связей выпала честь представлять вопрос о включении преподобного Гавриила в святцы Русской Православной Церкви на заседании нашего Священного Синода. Мне было особенно приятно к официальной биографии святого присоединить свои воспоминания о нем.

В Синоде Русской Церкви не было по этому вопросу никаких разногласий, и 24 декабря 2014 года Синод постановил «включить в месяцеслов Русской Православной Церкви имя преподобного Гавриила Самтаврийского с установлением празднования его памяти 2 ноября, как это установлено в Грузинской Православной Церкви».

Преподобный Паисий Святогорец

В 1991 году я впервые посетил Грецию. В то время я был только что назначен преподавателем гомилетики в Московской духовной семинарии. Для поездки использовал летние каникулы. К путешествию долго готовился, изучая новогреческий язык и историю афонских монастырей.

Кафоликон Великой Лавры, Афон

Отправился я в Грецию на поезде. Сначала от Москвы доехал до Софии, там сделал однодневную остановку. Затем из Софии – до Афин. Там провел несколько дней, осматривая достопримечательности и святыни.

Тогда в Греции еще достаточно сильны были «старостильники» – раскольники, отделившиеся от Элладской Православной Церкви в 1930-е годы и расколовшиеся на несколько групп. У каждой был свой «архиепископ», свои приходы и монастыри, существовавшие параллельно с Элладской Церковью. Они существуют и поныне, но с тех пор их влияние заметно ослабло.

Однажды я ехал на автобусе и спросил водителя, как доехать до Архиепископии. Он спросил:

– До какой Архиепископии?

Я ответил:

– До той, где находится архиепископ Афинский и всей Эллады Серафим.

Водитель быстро и взволнованно заговорил:

– Не надо тебе туда ехать! Нечего там делать! Поезжай в истинную церковь!

Памятная доска на месте проповеди апостола Павла в ареопаге

Он даже остановил автобус, вышел со мной на улицу, сел на скамейку и начал – к немалому удивлению пассажиров, смотревших на всю эту сцену через окна автобуса, – рисовать план, как мне дойти до «истинной церкви». Я поблагодарил, попрощался, дождался следующего автобуса и поехал, куда надо.

Храм над пещерой, где был написан Апокалипсис

Другой курьезный случай, связанный с автобусом, произошел, когда я захотел посетить ареопаг – место, где проповедовал апостол Павел. Нашел автобус до ареопага, сел на него и долго ехал, пока, наконец, меня не высадили перед большим современным зданием. Оказалось, что словом «ареопаг» в Греции называется верховный суд, куда я и был доставлен.

Храм в пещере Апокалипсиса

До исторического ареопага, который расположен на Акрополе – высоком холме, увенчанном развалинами храма Парфенон, – мне пришлось идти пешком по проспекту Дионисия Ареопагита. Когда я поднялся на холм, я пожалел, что не взял с собой Новый Завет, чтобы перечитать речь апостола Павла на том месте, где он ее произнес. Каково же было мое изумление, когда на предполагаемом месте проповеди апостола я увидел медную доску с выгравированным на ней полным текстом речи: «Афиняне! по всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел и жертвенник, на котором написано “неведомому Богу”. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам…»

Апостол Иоанн Богослов с учеником Прохором на Патмосе.

Греция, XVI в.

Читая эти строки на холме, где афинские судьи слушали Павла, я представлял себе его, указывающего руками на Парфенон и говорящего о едином Боге, Который «не в рукотворенных храмах живет и не требует служения рук человеческих». И думал о том, что немного было в истории человечества речей, которые достойны того, чтобы их написали на медной доске золотыми буквами.

Из Афин я отправился на пароме на остров Патмос. Этот остров связан с именем другого великого апостола – Иоанна Богослова. Здесь, живя в пещере, он написал Апокалипсис, и эта пещера, расположенная на полпути между пристанью и монастырем его имени, служит местом ежедневного паломничества сотен христиан из разных стран. В монастыре же проживает небольшая монашеская община во главе с игуменом. На тот момент игуменом монастыря был епископ Исидор, который принял меня радушно.

Пожив несколько дней в монастыре, я затем переселился в монастырский скит, расположенный на берегу моря. Он состоял из небольшого домика и маленькой церквушки, в которой я мог каждый день служить. Хорошо помню службу, которую я совершал вдвоем с иеродиаконом Симеоном – молодым черноволосым насельником монастыря. Мы начали рано утром, когда еще было совсем темно. Довольно долго служили утреню. И вот к тому моменту, когда в конце утрени я должен был произнести возглас «Слава Тебе, показавшему нам свет!», я увидел в оконном проеме храма, обращенного, как и полагается, на восток, красный диск солнца, медленно и величественно выплывающий из-за горизонта. Это было незабываемо.

Порт Дафни

После Патмоса были Родос и Крит, а затем я вернулся в Афины, чтобы оттуда добраться до Афона – главной цели моего паломничества. Непросто было получить так называемый диамонитирион – разрешение на пребывание на Афоне. В Афинах я ходил в Министерство Северной Эллады, где мне сказали, что разрешение я смогу получить в Салониках. Но когда я приехал в Салоники, мне сказали, что разрешение надо получать в Афинах в Министерстве Северной Эллады. И все это потому, что я был священнослужителем, а Константинопольский Патриархат уже тогда ограничивал посещение Афона священниками из Русской Церкви. Пришлось снять подрясник, пойти в офис, где выдавали разрешения, в мирской одежде, и только тогда я смог получить диамонитирион.

Вид на гору Афон с моря

Потом надо было доехать до Уранополиса, оттуда на корабле «Аксион эстин» («Достойно есть») добраться до порта Дафни, а из Дафни на машине в столицу Афона Кариес, где на диамонитирионе ставили штамп. После этого можно было спокойно путешествовать по монастырям.

Афон поразил, прежде всего, своей природой. Это полуостров, разделенный горным хребтом, который увенчивается горой, почти постоянно покрытой облаком. Вдоль и поперек полуостров иссечен многокилометровыми паломническими тропами, и хождение пешком представляет собой основной способ передвижения. Эти тропы проходят через леса, ущелья, горные перевалы, иногда по пути встречаются монашеские кельи. Каждая «келья» – это не просто монашеское жилище, это комплекс зданий, включающий храм и прилегающие к нему постройки. Все кельи приписаны к монастырям.

Монастырь Симонопетр

Поражает Афон и своей архитектурой. Монастыри расположены по обе стороны хребта, и некоторым из них уже более тысячи лет. Где-то сохранились мраморные полы и каменная кладка тысячелетней давности. Некоторые монастыри смотрятся особенно живописно, например, монастырь Симонопетра, построенный на вершине отвесной скалы. Выходя на монастырский балкон, ты оказываешься над пропастью. Дыхание перехватывает от высоты и от фантастического панорамного вида на море, обычно голубое и спокойное, но иногда, в непогоду, пенящееся волнами.

Монастырская костница Свято-Пантелеимонова монастыря, Афон

В некоторых монастырях можно увидеть иконы XII–XV веков, росписи того же периода, в богатых монастырских библиотеках хранятся драгоценные коллекции старинных рукописей. В каждом монастыре содержится большое собрание частиц мощей различных святых, которые после вечерни выносят для поклонения верующим.

Впечатляют и монастырские «костницы». Афонских монахов хоронят на братских кладбищах, где они покоятся три года. Затем кости монаха вынимают из земли, омывают и кладут на полки – черепа отдельно, кости отдельно. Длинные ряды белых черепов с зияющими глазницами напоминают об участи, которая ждет каждого человека. Одновременно они свидетельствуют о монашеской традиции, которая не прерывалась на Афоне в течение многих столетий.

За трапезой в афонских монастырях обычно читаются жития святых, иногда – творения Отцов Церкви. Большой неожиданностью для меня стала афонская кухня. Отправляясь на Святую Гору, я мысленно подготовился к суровой аскетической трапезе, к сухоядению и строгому посту. Каково же было мое удивление, когда почти в каждом монастыре я оказывался за трапезой, наполненной всевозможными вкусными яствами, включая свежую рыбу и морепродукты, изготовленный монахами сыр и выжатое ими же вино, свежие овощи и маслянистые черные оливки. В армии я съедал обед за шесть минут, а здесь трапезы длятся минут по двадцать, а то и тридцать. По окончании трапезы первым выходит игумен, который становится у выхода и поднимает руку в благословляющем жесте. Монахи и паломники проходят мимо, склонив головы.

Свято-Пантелеимонов монастырь, Афон

Первым монастырем, где я остановился, был Свято-Пантелеимонов. Значительная часть монастырских зданий в тот момент находилась в аварийном состоянии, а атмосфера была в целом довольно неприветливой. Монахи прятались по кельям, и паломники были в основном предоставлены сами себе. Однако были и приятные встречи. Запомнился иеромонах Исидор, всегда радостный и благожелательный, работавший в монастырской лавке. Запомнился и игумен архимандрит Иеремия, уже тогда находившийся в преклонном возрасте, но отличавшийся бодростью и живостью. Ему суждено будет прожить сто один год и до конца дней сохранить трезвость мысли.

Побыв в Пантелеимоновом монастыре два или три дня, я отправился пешком по греческим монастырям и скитам. Тут меня ждало много приятных сюрпризов и открытий. Прежде всего, знание новогреческого языка открывало мне все двери. Встречали меня очень радушно и в каждом монастыре давали возможность совершить литургию. Путешествовал я почти исключительно пешком, в редких случаях пользовался катерами. Я поставил себе целью за неполный месяц обойти все двадцать афонских монастырей. Эта цель в итоге была почти достигнута: лишь один монастырь мне не удалось посетить из-за непогоды.

Б. К. Зайцев

В 1928 году русский литератор Борис Зайцев так описал свое посещение Святой Горы: «Афон предстал мне в своем вековом и благосклонном величии. Тысячелетнее монашеское царство! Напрасно думают, что оно сурово, даже грозно. Афон – сила, и сила охранительная, смысл его есть ‘‘пребывание’’, а не движение, Афон созерцает, а не кипит и рвется, – это верно. Но он полон христианского благоухания, то есть милости, а не закона, любви, а не угрозы. Афон не мрачен, он светел, ибо олюблен, одухотворен».

Эти слова очень созвучны моему первому впечатлению от Афона. Повсюду меня встречали светлые, одухотворенные лица монахов, в которых не было ни тени суровости. Наоборот, всегдашнее радушие, доброжелательность.

Монастырь Ватопед.

Фото нач. ХХ в.

И еще одно наблюдение русского писателя: «Афон очень уединен и мало занят внешним. Это как бы остров молитвы. Место непрерывного истока благоволения. Афонцы мало знают о пестрых делах “мира” и судят о них не всегда удачно. Но они не устают молиться о мире, как молятся и о себе. Они, сравнительно, не много занимаются наукой, философией, богословием. Зато непрерывно служат Богу – в церкви, в келии. Это придает им особый оттенок. “Мир” справедливо полагают они грешным, но я не замечал у них гордыни или высокомерия к нему. Напротив, сочувствие, желание оказать помощь. Простота и доброта, а не сумрачное отчуждение, – вот стиль афонский, и недаром тысячи паломников (“поклонников”) перебывали в этих приветливых местах».

Через шестьдесят с лишним лет после того, как были написаны эти строки, ничего не изменилось, дух Афона остался прежним.

Калива в скалах, Афон

Посещение каждого монастыря происходило примерно по одному и тому же сценарию. Когда я оказывался внутри монастыря один или с группой других паломников, нас встречал монах, в обязанности которого входило расселение гостей. Он вел всех новоприбывших в архондарик – место для приема посетителей. Там всем давали по рюмочке ýзо (крепкой анисовой водки) и по кусочку розового лукума, обсыпанного сахарной пудрой. В некоторых монастырях еще предлагали крепкий греческий кофе со стаканом воды. Потом расселяли по кельям.

Вечером я присутствовал на вечерне и повечерии, а рано утром – на полунощнице и утрене, которая переходила в часы и литургию. В большинстве монастырей мне предлагали самому совершить литургию, и монахи были впечатлены моим произношением. Некоторые не верили, что я русский. Я же пользовался возможностью практиковать греческий язык, который до того знал больше по книгам или аудиозаписям.

Кафоликон Великой Лавры

Помимо монастырей, я посещал также скиты, каливы и кельи. Некоторые скиты на Афоне столь плотно заселены, что ничем, по сути, не отличаются от монастырей, кроме статуса. А вот в каливах и кельях иногда живут по два-три монаха, а в некоторых может проживать один отшельник в полном одиночестве. С такими отшельниками я тоже имел возможность повстречаться и пообщаться.

Монахи в стасидиях.

Покровский храм Свято-Пантелеимонова монастыря, Афон

Особое впечатление произвела на меня местность, находящаяся за скитом Иоанна Предтечи на юго-восточной оконечности Афона. Эта местность представляет собой высокое скалистое плато, откуда открывается феерический вид на морские просторы. Само побережье представляет собой высокие отвесные скалы: если подойти слишком близко к краю, можно сорваться вниз и разбиться насмерть. Но даже на этих обрывах некоторые монахи разместили свои кельи-пещеры, добраться до которых можно только по узкой скальной тропе.

В ночь с субботы на воскресенье, а также в канун больших праздников в монастырях и скитах Афона служится всенощное бдение. И это совсем не то, что у нас в России называется всенощной. Это реальное бдение, которое начинается после захода солнца, длится всю ночь и заканчивается при свете дня.

Мое посещение Великой Лавры совпало с днем памяти ее основателя – преподобного Афанасия Афонского. В этот день, а точнее в ночь перед ним, совершалось самое продолжительное на Афоне всенощное бдение: оно началось около 7 вечера, а закончилось около 11 утра следующего дня. Сначала почти два часа пели и читали предначинательный псалом «Благослови, душе моя, Господа». Потом еще час пели «Господи воззвах» со стихирами. Еще час шла лития. В общей сложности вечерня длилась часов пять. После нее часть монахов отправилась пить кофе, другая часть осталась в храме слушать поучение. Затем, уже после полуночи, началась утреня, которая длилась часов шесть. Потом читали первый, третий и шестой часы, и наконец совершалась литургия.

Монастырь Ставроникита

В течение этого времени монахи находились в своих стасидиях – высоких многофункциональных сидениях, в которых можно как сидеть, так и полусидеть или стоять, облокотившись на поручни. Некоторые дремали во время богослужения, другие вообще засыпали и храпели, но большинство бодрствовало. Возглавлявший бдение игумен монастыря Ставроникита архимандрит Василий вообще, по-моему, за все шестнадцать часов бдения не вышел из стасидии и не сомкнул глаз.

Келья прп. Паисия Святогорца

С архимандритом Василием мне удалось встретиться и пообщаться в монастыре Ставроникита. Он произвел сильное впечатление своим знанием аскетической традиции, включая Исаака Сирина, а также сочинений Достоевского, которые он читал в греческом переводе. По словам архимандрита Василия, «авва Исаак и Достоевский дают нам одинаковое свидетельство. Различие между ними являет истину воплотившегося Бога Слова, Который объединяет их и делает их свободными. Они рассказывают о непомерных испытаниях, которые им пришлось пережить для достижения неописуемого блаженства. Они преисполнены мирного духа, который невозможно выразить словами, который не теряется во времени. Теперь их безмолвие повествует о вечности. Их отсутствие наполняет все и всех уверенностью в том, что именно Любовь правит миром. Их свидетельство – утешение для отчаявшихся и смущение для легкомысленных. Авва Исаак – это достигший святости Достоевский. Достоевский – это авва Исаак в разгаре духовной брани».

Сейчас эти мысли отца Василия (который впоследствии перешел в Иверский монастырь и потому теперь известен как Василий Иверский) можно прочитать в опубликованных им статьях и книгах. А тогда они были мне не известны, и менее всего я ожидал услышать сравнительный анализ Исаака Сирина и Достоевского от афонского игумена. Мы сидели с ним в архондарике монастыря Ставроникита до позднего вечера, и он рассуждал на богословские темы. Казалось, он вообще не остановится.

Еще один афонский монах, который произвел на меня глубокое впечатление, жил в монастыре Симонопетра и исполнял послушание гостиничника. Звали его иеромонах Ефрем. В прошлом он был духовником греческого морского флота и обладал богатым духовническим опытом. Каждый вечер он собирал в архондарике монастыря Симонопетра паломников и вел с ними беседы. Я присутствовал на одной такой беседе и остался под большим впечатлением не только от того, чтó говорил отец Ефрем, но и от того, кáк он это говорил. Его глубоко посаженные глаза иногда во время беседы воспламенялись каким-то неземным светом, а иногда просто горели тихим огнем. К каждому паломнику он находил особый подход и помимо общих бесед также со многими разговаривал по отдельности.

Наиболее сильное впечатление из всех, кого я видел на Афоне в тот первый приезд, на меня произвел старец Паисий, ныне известный как преподобный Паисий Святогорец. Он жил в келье Панагуда, принадлежавшей монастырю Кутлумуш. Перед входом в его каливу (монашеское жилище) сидело много людей, и мне пришлось довольно долго дожидаться своей очереди. Всех, кто ожидал приема у старца, по афонской традиции угощали анисовой водкой, водой и лукумом. Когда, наконец, настал мой черед, я увидел перед собой пожилого человека сухощавого телосложения, с проницательным взглядом. Беседа происходила на свежем воздухе, в тени деревьев, и шла на греческом языке, без переводчика. Говорил он очень простым языком.

Прп. Паисий

Старец рассказал мне несколько эпизодов из своей жизни, один из них прочно врезался мне в память:

– Однажды, около десяти часов утра, я был в келье и читал часы. Вдруг я услышал стук в дверь и женский голос: «Молитвами святых отец наших…» «Откуда на Святой Горе женщина?» – изумился я, но одновременно почувствовал в сердце некую Божественную сладость. Спрашиваю: «Кто там?» – слышу в ответ: «Евфимия». – «Какая еще Евфимия? – подумал я. – Неужели какая-нибудь сумасшедшая переоделась в мужскую одежду и пробралась на Афон? И что мне теперь делать?» А она опять стучит. Я снова спрашиваю: «Кто там?» – и она снова отвечает: «Евфимия». Я не знаю, что делать, и дверь не открываю. А когда она постучала в третий раз, дверь открылась сама, хотя изнутри была закрыта на задвижку. Я услышал в коридоре шаги, выскочил из кельи и увидел перед собой женщину в платке, похожем на шаль… Женщина излучала свет, и поэтому я был уверен, что это явление не от лукавого. Однако, несмотря на это, я спросил ее: «Кто ты такая?» – «Мученица Евфимия», – ответила она. «Если, – говорю, – ты мученица Евфимия, то пойдем, поклонимся Святой Троице. Что буду делать я, повторяй за мной и ты». Я вошел в храм и положил земной поклон со словами: «Во Имя Отца». Она повторила эти слова и тоже сделала земной поклон. «И Сына», – сказал я. «И Сына», – повторила она тоненьким голоском. «Говори громче, – сказал я, – чтобы я слышал», и она повторила эти слова громче… Когда мы поклонились в третий раз со словами: «И Святаго Духа», я сказал: «Сейчас я тебе тоже поклонюсь». Я поклонился ей и поцеловал ей ноги и кончик носа, подумав, что целовать ее в лицо будет бесстыдством. После этого святая села на скамеечку. А я – на сундучок, и она разрешила один мучивший меня церковный вопрос. Потом она рассказала мне о своей жизни. Я знал, что в Церкви есть святая по имени Евфимия, но жития ее не помнил. Когда она рассказывала мне о своих мучениях за Христа, я не просто слышал, но как бы видел, переживал эти мучения. Мною овладел трепет, ужас! О, что за мучения она пережила!.. «Как же ты выдержала такие муки?» – спросил я ее. «Если бы я знала о том, в какой славе пребывают святые, то сделала бы все возможное, чтобы подвергнуться еще большим мукам», – ответила она. После этого события я три дня не мог ничего делать: я просто скакал от радости и непрестанно славословил Бога. Ни есть не мог, ничего, ничего… только славословие – без остановки.

Так эта история записана со слов старца Паисия его учеником иеромонахом Исааком. Но я слышал ее от самого старца и, конечно, не мог не остаться под большим впечатлением от услышанного, как и от других его рассказов. Он провел со мной больше часа, оставив прочих посетителей дожидаться своей очереди.

Впечатлил меня и живой интерес старца к тому, что происходило в России. Жизнь Русской Церкви интересовала его во всех подробностях, и он расспрашивал меня, как происходит восстановление храмов и монастырей, делился своими мыслями о роли и значении русского Православия. Как и некоторые другие в Греции, он верил в то, что в один прекрасный день Россия освободит Константинополь от турок и передаст его грекам.

Старец Паисий был неприхотлив в быту, любил самые простые вещи, избегал излишеств. Говорил быстро, иногда почти скороговоркой, и производил впечатление греческого крестьянина, надевшего монашескую рясу. Но за кажущейся простотой скрывалась большая духовная глубина, огромная наблюдательность и богатейший духовный опыт. Его поучения сейчас изданы в нескольких томах. Он много говорит в них о монашестве, о духовной жизни, о молитве, о страстях и искушениях, о бесовских наваждениях и явлениях Божественной славы. Несмотря на то, что основную часть жизни он провел в монастырях, он дает советы относительно семейной жизни, основанные на опыте общения со многими приезжавшими к нему мирянами.

Откуда у монастырского монаха такие глубокие познания о жизни в миру? Думаю, ответ надо искать в том особом способе общения с людьми, который был для него характерен. Он с огромным вниманием относился ко всем своим посетителям. Сначала я это увидел, наблюдая издалека за тем, как он беседует с другими, а потом ощутил на себе.

– Когда у меня посетители, мое внимание сосредоточено на боли другого человека, на любви к нему. Собственную боль я не замечаю, – говорил он.

Прп. Паисий с посетителями

Может быть, именно за это внимательное отношение к каждому Бог и дал ему способность проникать в глубины человеческого духа, видеть людей насквозь. Это качество обычно называют прозорливостью.

А еще он обладал даром любви, которой щедро одарял каждого из приходивших к нему.

– Ко мне в каливу приходят молодые люди… – рассказывал он. – Я встречаю их добрым словом, чем-нибудь угощаю, разговариваю с ними, и мы быстро становимся друзьями. Они открывают свои сердца и в ответ принимают мою любовь к ним. Некоторые несчастные так обделены! Они жаждут любви. Сразу же видно, что они не видели любви ни от матери, ни от отца. Они не могут насытиться любовью. И если тебе станет за них больно, если ты их полюбишь, то они забывают о своих проблемах, забывают даже о наркотиках, исцеляются от своих болезней и прекращают бесчинствовать, а после приезжают на Святую Гору уже как благоговейные паломники.

Это духовное преображение происходило с десятками и сотнями людей, которые приезжали к нему со всего света. В основном, конечно, он общался с мужчинами-греками, приезжавшими на Афон. Но были среди его духовных чад и лица иных национальностей, а также женщины, с которыми он встречался, когда выезжал за пределы Святой Горы, в том числе монахини основанного по его благословению женского монастыря.

Детство и юность

Будущий старец Паисий, в миру Арсений Эзнепидис, родился 25 июля 1924 года в малоазийском селе Фарасы в благочестивой христианской семье. Он был восьмым ребенком в семье Продрома и Эвлогии Эзнепидисов, которая уже сидела на чемоданах, готовясь к депортации из Турции.

Фарасы, Каппадок

Через две недели после рождения он был крещен местным священником архимандритом Арсением (Хаджефенди), который нарек его своим именем. Много лет спустя стараниями старца Паисия Арсений Каппадокийский будет причислен к лику преподобных.

Прпп. Паисий Святогорец и Арсений Каппадокийский.

Современная икона, Греция

Начало ХХ века в греческой историографии именуется «малоазийской катастрофой». У этой катастрофы была долгая предыстория. Когда-то Малая Азия была населена греками и входила в состав Восточной Римской (Византийской) империи. Турецкие племена начали проникать в Малую Азию в XI веке и к началу XV века заняли этот регион практически полностью. В 1453 году под натиском турецких войск пал Константинополь и на обломках православной Византийской империи возникла новая – Османская.

Несмотря на проводимую властями империи политику исламизации, вплоть до начала ХХ века на территории Малой Азии проживало большое количество христиан, включая коренное греческое население, а также армян и ассирийцев. Согласно турецкой статистике 1912 года, в Турции на тот момент было почти 2 миллиона греков, что составляло почти 20 процентов населения.

Родители прп. Паисия Эвлогия и Продромос Эзнепидис

С началом Первой мировой войны ситуация резко изменилась. Если раньше этнические чистки носили единичный характер, то теперь они превратились в систематический геноцид, совершавшийся по прямому указанию турецких властей. Общее число жертв геноцида греков, по разным оценкам, составляет от 350 тысяч до 1,2 миллиона человек.

В 1923 году между Грецией и Турцией был подписан протокол об обмене населением. В результате обмена 1,4 миллиона греков из Турции были эвакуированы в Грецию, а около 380 тысяч турок из Северной Греции переселено в Турцию.

Семья Эзнепидисов была одной из многочисленных греческих семей, подлежавших депортации. Родители с восемью детьми, включая новорожденного Арсения, вместе с другими жителями села отправились в 150-километровый пеший путь до побережья, откуда на корабле их доставили в греческий порт Пирей. Плавание заняло целый месяц.

Коница, Греция

Сначала беженцы жили в палатках возле порта, а потом часть их, включая семью Эзнепидисов, переправили на остров Керкира. Там беженцев разместили в старинной крепости, высящейся над островом. Но это было временное пребывание, и вскоре их отправили в Игуменицу, откуда должны были выселиться турки. В итоге турки не выселились, и беженцам вновь пришлось жить в палатках.

Наконец, после двух лет мытарств, Продром и Эвлогия вместе со всеми детьми поселились в Конице на северо-западе Греции. Здесь они получили один из оставленных турками домов, и Продром начал зарабатывать на жизнь изготовлением мебели, орудий труда и обуви для односельчан.

Семья была очень благочестивой и каждое воскресенье ходила в церковь. Родители и дети строго соблюдали посты, утром и вечером всей семьей молились. Отец говорил детям:

– Помните, дважды в день должен человек предстать перед Богом, как солдат на поверку.

В семье очень почитали святого Арсения, который умер вскоре после прибытия греков из Фарас в Грецию. Бывшие односельчане собирались вместе и слушали рассказы о его жизни. Эти рассказы производили на юного Арсения сильное впечатление. Уже в четырех-пятилетнем возрасте он стал говорить, что будет монахом, и, когда другие дети строили игрушечные домики, строил игрушечные кельи.

Во время учебы в школе он часто уходил в лес, где проводил время в молитве на каких-нибудь развалинах, или в лесной церкви святой Варвары, или в пещере за этой церковью. Основным его чтением были жития святых. Желая подражать древним аскетам, он отказался от мяса, а потом вообще перешел на хлеб и воду:

– В детстве пищей моей был кусочек лепешки и несколько глотков воды, – рассказывал он впоследствии. – Но ничего больше мне и не надо было, я просто летал от радости!.. Питайся я тогда вкусно и сытно, это не могло бы дать мне той духовной радости, которую я тогда переживал.

Подражая столпникам, он забирался на деревья или высокие скалы и там читал жития и молился.

По окончании начальной школы он отказался учиться дальше и поступил подмастерьем в столярную мастерскую. Там он изготовил себе деревянный крест и, взяв его с собой, уходил молиться в лес. Работал он много, а ел мало:

– В монашестве я не соблюдал таких строгих постов, как в отрочестве… Я был худым, как щепка, но при этом сильным.

Свои отроческие годы – от шести до шестнадцати лет – он называл лучшими годами жизни, потому что в эти годы жил без забот и готовил себя к монашеству. Но старший брат Костас пытался отучить его от чтения житий святых. Однажды он рассказал ему о теории Дарвина, а Христа назвал просто хорошим человеком. Арсений был смущен. Он сказал себе: «Пойду помолюсь, и если Христос – Бог, то Он явится мне, чтобы я перестал колебаться в вере. Он даст знак – тенью, голосом или чем-то подобным».

Арсений молился и клал поклоны несколько часов подряд, но никто ему не явился. Был жаркий день, и после многих часов молитвы и поклонов он весь взмок и выбился из сил. Оставив молитву, он вспомнил сказанную Костасом фразу: «Я признаю, что Христос был Человеком выдающимся – праведным, добродетельным. Его соплеменники позавидовали Его добродетели и осудили Его на смерть». Тогда он решил: «Раз Христос был таким, то – даже если Он был просто Человеком – Его стоит полюбить, послушаться и принести себя в жертву ради Него. Мне не нужен ни рай, ни что-нибудь подобное. На все жертвы стоит идти ради лишь Его святости и Его добродетели».

И как только он это подумал, ему явился Сам Христос:

– Он явился в преизобилии Света. Я видел Его от пояса и выше. Он взглянул на меня со многою любовью и сказал: «Я есмь воскресение и жизнь: верующий в Меня, если и умрет, оживет». Те же самые слова были написаны в раскрытом Евангелии, которое Он держал в Своей левой руке.

С этого времени Арсений с еще большим жаром предался молитве и аскетическим подвигам, продолжая жить в миру и работать в столярной мастерской. Он подружился с двумя юношами, которые тоже хотели стать монахами. Втроем они приходили в церковь святой Варвары и там читали монашеское правило. Оба друга Арсения впоследствии станут афонскими игуменами.

В шестнадцать лет он отправился в местное епархиальное управление, чтобы узнать, может ли он поступить в какой-нибудь монастырь. Но ему ответили, что сначала он должен отслужить в армии. Он воспринял это как волю Божию и смиренно ждал своего часа.

Война

В октябре 1940 года началась итало-греческая война, за которой последовала немецкая оккупация. Братьев Арсения призвали на фронт, и он оказался главным кормильцем для семьи.

По окончании Второй мировой войны в Греции началась гражданская война. Правительственным войскам в ней противостояли прокоммунистически настроенные партизаны Греческой демократической армии, которых поддерживали СССР и социалистическая Югославия. Город Коница, где проживал Арсений, оказался в руках коммунистов. Они хотели призвать его в свои ряды, но он отказался, за что был арестован и посажен в тюрьму. На Рождество 1947 года город освободила Национальная армия. Было много жертв, и Арсений вдвоем с местным священником и пономарем собирали тела убитых и относили их к церкви. Одну семью из десяти человек Арсений спас, узнав, что их дом будут расстреливать из гранатомета.

В апреле 1948-го Арсений был призван на срочную службу в ряды Вооруженных сил Греции. Сначала его отправили в «учебку», где он проходил курс молодого бойца, предполагающий изнурительные физические тренировки и приобретение навыка владения оружием. Впоследствии он говорил:

– Чем жестче были инструкторы в учебке, тем отважнее были потом солдаты в бою. И чем больше пота лилось со спин новобранцев во время учений, тем меньше крови проливалось на войне.

Он был назначен старшим над сорока новобранцами. Раз в неделю они собирались, и он читал им Евангелие.

Арсений молился святой Варваре о том, чтобы ему не пришлось никого убивать, и после двух месяцев учебки был распределен в пехотную школу связи, где освоил специальность радиста.

Получив краткосрочный отпуск, он исполнил свое давнее желание и съездил на Афон. Там он посетил монастырь Филофей, где насельником был его родственник иеромонах Симеон, а на корабле познакомился с известным старцем иеромонахом Кириллом из монастыря Кутлумуш.

После этого продолжил службу в разведывательной роте, которая должна была отыскивать и уничтожать ополченцев-коммунистов. Нередко им приходилось вести разведку в горах, выходя в многодневные походы. Однажды их накрыла снежная буря, и Арсений выкопал из-под снега двадцать шесть обмороженных солдат.

В другой раз 180 солдат разведроты оказались окружены ополченцами, которых было 1600. Арсений лихорадочно пытался поймать сигнал, а лейтенант ему кричал:

– Брось ерундой заниматься! Помогай лучше таскать ящики с гранатами!

Он стал таскать ящики, но постоянно возвращался к антенне и наконец сумел ее наладить. Он прокричал в рацию координаты, описал тяжелое положение, в котором они оказались, и наутро прилетела штурмовая авиация и разбомбила позиции ополченцев. Рота была спасена.

Арсений на службе в армии

Впоследствии старец Паисий сравнивал монахов с радистами:

– Монахи – это радисты Матери Церкви, и, следовательно, если они уходят далеко от мира, то и это делают из любви, ибо уходят от «радиопомех» мира, чтобы иметь лучшую связь и больше и лучше помогать миру. Безрассудное требование, которое, как я сказал, предъявляют некоторые клирики, то есть чтобы монахи вышли в мир, высказывают и некоторые неразумные солдаты, когда их отряд подвергается опасности, то есть чтобы радист оставил свою рацию и вступил в перестрелку, как будто положение будет спасено, если к двумстам другим винтовкам присоединится еще одна. Когда радист кричит во все горло, чтобы выйти на связь: «Алло, алло, Душа!» и так далее, то другие думают, что он кричит впустую. Однако разумные радисты не слушают, когда их ругают, но изо всех сил стараются выйти на связь, а затем просят немедленной помощи у генерального штаба (Души), и тогда прибывают большие силы авиации, бронетанковых войск, флота и таким образом бывает спасено положение, а не перестрелкой этих солдат. Точно так же и через монахов действуют Божественные силы посредством их молитвы, а не их собственные ничтожные силы. Мы же в наше время, когда зло чрезвычайно усилилось, имеем большую нужду во вмешательстве Божием.

В марте 1949 года разведроту, где служил Арсений, расформировали, и он был назначен связистом в другое подразделение, которое занималось зачисткой горных районов от ополченцев. Снова ему пришлось участвовать в боевых действиях, спасать своих сослуживцев в трудных и критических ситуациях.

В мае, когда операция по зачистке была закончена, его перевели в Окружное военное управление, где он исполнял обязанности радиста и шифровальщика. В сентябре он тяжело заболел, и командир отправил его в Коницу на лечение. Потом Арсений вернулся в часть, а в марте 1950-го был демобилизован.

После этого, не заезжая домой, сел на поезд в Салоники, а оттуда добрался до Афона.

На Афоне

В то время афонские монастыри разделялись на две категории: общежительные и идиоритмические (особножительные). В общежительных монастырях насельники жили в братских корпусах, вместе участвовали в богослужениях, вместе трапезовали. В идиоритмических монахи могли жить отдельно друг от друга, молиться и питаться по кельям, собираясь вместе на службы и трапезы только по воскресеньям и праздникам.

Сначала Арсений поступил в монастырь Филофей, который жил тогда по идиоритмическому уставу. Там ему не понравилось: он счел монастырский устав недостаточно строгим. Начал обходить афонские скиты и кельи в поисках строгого духовного руководителя, к которому мог бы поступить в послушание. Он так долго ходил, что потерял счет времени.

Калива, скит Святой Анны, Афон

Наконец, он поселился у старца Хризостома в каливе (келье) Сретения Господня при монастыре Святой Анны. Она стояла уединенно, вдали от других келий, старец вел аскетический образ жизни, скудно питался и все ночи проводил в молитве. Арсению нравился такой образ жизни, но он надеялся получать духовные наставления от старца, а тот в основном молчал.

Пробыв на Афоне в общей сложности три месяца, Арсений вернулся в Коницу и стал помогать своему отцу, работая плотником. Два года он провел дома, но Афон тянул непреодолимо, и в марте 1953-го он снова отправился туда.

Сначала он попал в келью, где жили два «зилота» – монаха, принадлежавшие к юрисдикциям раскольников-старостильников. Особенностью греческого старостильного раскола является то, что он постоянно делится на новые и новые юрисдикции, подобно разбитому стакану, у которого за одной трещиной появляются другие. Поскольку главной целью существования этих групп является выявление ереси в окружающих людях, при любом конфликте или разногласии они обвиняют друг друга в ереси и формируют новые объединения.

Два монаха, к которым попал Арсений, были оба старостильниками, но принадлежали к двум разным ветвям раскола, а потому не молились и не трапезовали вместе, чтобы не нарушить канон, запрещающий молиться с еретиками (каждый считал еретиком другого). Арсений вынужден был молиться и есть отдельно от них, поскольку каждый из монахов боялся оскверниться от соприкосновения с человеком, не принадлежащим к старостильному расколу.

Дольше одного месяца Арсений там не выдержал и опять отправился на поиски местожительства. Несколько месяцев он жил в келье святого Димитрия при Новом скиту, но и оттуда пришлось уйти.

В середине августа 1953 года он поступил в общежительный Эсфигменский монастырь, где, наконец, нашел то, что хотел: «Здесь он увидел подвижников, просиявших деятельной и созерцательной жизнью, – говорится в его житии, – встретил отцов, которые с рассуждением возделывали в себе монашеское доброделание: уклонение от мира, послушание, воздержание, нестяжание, безмолвие, братолюбие. Их отречение от мира было всецелым. Они прекратили всякое общение со сродниками по плоти… Было немыслимо, чтобы кто‑то из отцов подошел к послушнику и начал расспрашивать его о том, как он жил и чем занимался в миру. Отцы подвизались в святом молчании… Хотя братия обители была многочисленной, в монастыре царило безмолвие настолько глубокое, что можно было подумать, что подвизается там только один исихаст. Только большие монастырские часы отбивали каждую четверть и на несколько мгновений нарушали тишину».

Монастырь Эсфигмен, Афон

Впоследствии старец Паисий вспоминал:

– Когда я поступил послушником в общежительный монастырь, я ни с кем не заводил знакомства. В монастыре было шестьдесят отцов, но ни один из них даже не спросил, кто я и откуда. Человеческого утешения не было, и это помогало мне искать утешения Божественного.

В келье у монаха были койка, стол, стул, несколько икон, лампада, керосиновая лампа, Евангелие. Кельи не отапливались. Пища была скудной, особенно в Великий пост. По словам старца Паисия, «Великий пост в Эсфигмене был самым настоящим восхождением на Голгофу».

О своем пребывании в Эсфигмене старец Паисий говорил:

– Эсфигмен не только назывался общежитием, но и был им на самом деле. Отцы отличались духовной отвагой и всегда стремились к самопожертвованию. Этот дух – как сделать что‑то, чтобы брату было легче, – господствовал и на послушаниях, и в трапезе, и во всем. Каждый из отцов в первую очередь думал не о себе, а о другом. Отправной точкой их помыслов и действий была священная святоотеческая формула: «Ты видел брата своего? Значит, ты видел Самого Христа». Отцы постоянно старались ничем не опечалить Христа. Поэтому они постоянно жили в состоянии духовного торжества. Они жили в раю.

В монастыре Арсений сначала исполнял послушание помощника трапезника и помощника пекаря, потом стал помощником гостиничного, затем работал в монастырской больнице. После семи месяцев его пребывания на различных послушаниях игумен предложил постричь его в великую схиму. Арсений попросил для начала постричь его в рясофор. 27 марта 1954 года он был пострижен с именем Аверкий.

После этого его перевели на послушание в столярную мастерскую, где он помогал престарелому монаху Исидору. Одновременно исполнял другие послушания, выстаивал длинные монастырские службы, а по ночам молился в келье. От многих трудов его организм истощился, и у него начала идти кровь горлом. Когда его привезли в Салоники на рентген, врачи ужаснулись:

– Перед вами великолепный образчик «поста, бдения и молитвы», коллеги, – сказал рентгенолог.

После выздоровления монах Аверкий был назначен старшим в столярную мастерскую. Но желание более уединенной жизни не оставляло его, и он перешел в монастырь Филофей. Там он работал помощником келаря. Но сырой климат монастыря сказался на его здоровье, и у него снова начались горловые кровотечения. Его отправили домой лечиться. Три месяца спустя он вернулся в обитель.

3 марта 1957 года он был пострижен в мантию с именем Паисий. В монастыре Филофей он продолжал вести подвижнический образ жизни, мало спал, мало ел, ночью по шесть-семь часов проводил в молитве. Постоянным его чтением стали творения преподобного Исаака Сирина. С этой книгой он хотел познакомиться еще в Эсфигмене, но там библиотекарь ему отказал, сославшись на то, что на чтение этой книги требуется особое благословение собора старцев. Здесь же он мог читать ее беспрепятственно, черпая из нее вдохновение на монашескую жизнь.

Будучи очень строг к себе, он был снисходителен к другим. Однажды один юноша спросил его:

– Отец Паисий, я хочу стать монахом, но думаю, что мне это будет не по силам, потому что я привык много есть и много спать.

Он ответил:

– Подвизайся по силам. Больше твоих сил никто с тебя не спросит.

Прп. Паисий вскоре после принятия монашества

Но при этом посоветовал постепенно увеличивать духовную нагрузку: начинать с малого, потом переходить к большему.

Монах Паисий очень желал стать отшельником, но возникали для этого разные препятствия. Однажды вечером он лег на койку, а когда среди ночи попытался подняться на службу, какая-то невидимая сила приковала его к постели, так что он не мог пошевелиться. Так продолжалось до полудня. Его желанием было уйти в Катунаки, где располагались кельи отшельников, и поселиться там. Но вдруг он увидел перед собой Катунаки и монастырь Стоми΄он, расположенный в двух часах ходьбы от его родного города Коница. И услышал голос Богородицы:

– Ты пойдешь не на Катунаки, а в монастырь Стомион.

Он взмолился:

– Матушка моя, Пресвятая, я просил у Тебя пустыни, а Ты посылаешь меня в мир?

Но голос ответил ему:

– Поедешь в Стомион!

Он воспринял это как указание свыше и отправился на родину.

В монастыре Стомион

Придя в монастырь, отец Паисий, прежде всего, занялся ремонтом храма, а также изготовлением мебели для него и для монастырских келий. Работал он целыми днями, напевая церковные песнопения. Рядом всегда лежала книга Исаака Сирина, которую он читал в короткие минуты перерывов между работой. Свой строгий аскетический образ жизни он сохранял и в этой обители: питался чаем с сухарями, иногда ел фасоль. Спал два часа в сутки, основную часть времени отдавал работе и молитве.

Монастырь Стомион, Коница, Греция

После того, как были завершены основные работы по храму, отец Паисий стал строить новые кельи для монахов. В качестве помощников он собирал детвору из окрестных деревень. Под его началом трудились в монастыре около тридцати детей и подростков. Днем они работали с ним, а вечером он рассказывал им истории из житий святых, которые хорошо знал с детства, и учил их молитве.

Постепенно к отцу Паисию потянулись местные жители. Они приходили к нему для беседы, за советом. Его наставления и советы всегда были очень простыми. Он говорил, например:

– Ходите в церковь, молитесь с благоговением и ведите себя в монастыре подобающим образом.

– Постоянно творите молитву Иисусову: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». И у Пресвятой Богородицы помощи просить не забывайте. Молитесь Ей: «Пресвятая Богородице, спаси нас».

– Будьте между собой дружны, не ссорьтесь, не сквернословьте и не держите зла на тех, кто против вас враждует.

– Ни с кем не поступайте несправедливо. Знайте, что человек, несправедливо относящийся к другому, несправедливее всего относится к себе самому, потому что несправедливость однозначно вредит его душе.

– Не имейте ни о ком дурного помысла.

Один юноша спросил его:

– Отец Паисий, что лучше: жениться или стать монахом?

– И одно хорошо, и другое, – ответил он. – Решай сам, это должен быть только твой выбор.

Другой молодой человек спросил:

– В каком возрасте лучше жениться?

– Семья, – ответил он, – дело, благословленное Богом. Поэтому и создавать ее лучше молодым.

Один подросток из числа его учеников спросил:

– Отче, но разве быть монахом и быть просто хорошим христианином – это не то же самое?

Он ответил:

– Нет, не то же. Хороший монах – это то же самое, что ангел.

Монах Паисий в Стомио

В 1960 году отец Паисий ездил на четыре месяца в монастырь Филофей, но потом снова вернулся в Стомион и продолжил труды по его благоустройству. Когда же спустя два года городские власти Коницы решили проложить к монастырю автомобильную дорогу, построить недалеко пансионат и провести от него фуникулер к монастырю, отец Паисий понял, что пришло ему время покинуть обитель.

В это время в монастыре оказался проездом иеродиакон Дамиан из монастыря святой Екатерины на Синае. Он пригласил отца Паисия в свой монастырь, и тот согласился. Из Афин он отправился морским путем в Александрию, оттуда в Каир, а из Каира на Синайский полуостров.

На Синае

Монастырь святой Екатерины на Синае – одна из древнейших христианских монашеских обителей. Она была основана в IV веке у подножия горы, на которой Бог беседовал с Моисеем. В VI веке по приказу императора Юстиниана монастырь был обнесен мощными крепостными стенами, за которыми монахи на протяжении веков спасались то от арабов, то от турок. В монастыре сохранились мозаики и иконы VI века, бесценная коллекция древних рукописей.

В эту обитель отец Паисий прибыл 24 октября 1962 года. Братия была немногочисленной и не сплоченной, питались монахи по кельям, а значительную часть братского корпуса занимали туристы, приезжавшие полюбоваться древней обителью. Причащались монахи всего четыре раза в год.

Монастырь Святой Екатерины, Синай

Вскоре он переселился в келью святой Епистимии, расположенную на склоне горы напротив монастыря. Молитвы по книгам он в этот период не вычитывал, а молился по четкам. Много времени проводил в походах по горам, посещая пещеры, где в древности подвизались отшельники. Часто поднимался босиком на вершину горы Синай. Впоследствии, вспоминая это время, он говорил:

– Если ты окажешься посреди пустыни и рядом не будет храма, то у тебя все равно будет храм – твое собственное тело. Колоколом станет твое сердце, а лампадами – звезды в небе над головой.

Живя в келье, отец Паисий придумал себе новое рукоделье – стал вырезать иконы из дерева. Этим он и зарабатывал себе на хлеб, не получая от монастыря ни пропитания, ни денег. Из тех же средств он кормил и одевал бедуинов, а их детям дарил леденцы и обувь.

Прп. Паисий (слева) на Синае

Однажды его в келье посетила Богородица. «Это было не видение, не сон, а даже отчетливее, чем явь, – рассказывается в его житии. – Она поцеловала его, как мать целует ребенка, а он настолько сильно почувствовал Ее нежную любовь и Божественное утешение, что не мог сдержаться и как сумасшедший кричал: “Матушка моя Всесвятая! Матушка моя Всесвятая!” Когда он спустился в монастырь на литургию и вошел в храм, то, прикладываясь к иконам, узнал на одной из них Ту, Которую только что видел и осязал наяву. Через несколько дней он получил из Коницы письмо со скорбной вестью о кончине мамы».

Здоровье его и здесь стало ухудшаться; истощенное постами тело не выдерживало сурового климата Синайского полуострова. Пришлось сначала из кельи спуститься в монастырь, а потом вообще покинуть Синай.

Снова на Афоне

В мае 1964 года он вернулся на Афон. Сначала поселился в Иверском скиту святого Иоанна Предтечи, где была большая келья, которую он отремонтировал своими руками. Молился он здесь по Октоиху – книге богослужебных песнопений на каждый день недели, распределенных по восьми гласам. Каждый глас – это не только самостоятельный напев, но и свой набор молитв и песнопений. Таким образом, полный цикл Октоиха прочитывается и пропевается за восемь недель – по одному гласу в неделю.

Скит Иоанна Предтечи

В понедельник молитвы и песнопения Октоиха посвящены ангелам, во вторник – Иоанну Предтече, в среду и пятницу – страданиям и крестной смерти Спасителя, в четверг – апостолам и святителю Николаю, в субботу – всем святым и усопшим, в воскресенье – Воскресению Христову. Книга богата богословским содержанием и, как и другие богослужебные книги, представляет собой целую школу богословия, выраженного в ярких поэтических образах. Отец Паисий так полюбил Октоих, что почти не расставался с ним.

В свободное от молитвы время он вырезал из дерева распятия, и это рукоделие, совершаемое с молитвой Иисусовой, еще больше воспламеняло его любовью к распятому Спасителю.

Постепенно вокруг него стали собираться юноши, желающие вступить на путь монашества. Для каждого он строил келью, а читать каждому советовал Исаака Сирина:

– У аввы Исаака есть всё. Одной этой книги вам хватит на десять лет.

Старец Тихон (Голенко

На исповедь отец Паисий ходил к своему духовнику – русскому старцу иеромонаху Тихону (Голенкову), который проживал в ските на Капсале. Это был человек святой жизни, который по воскресеньям служил литургию, а в остальные дни причащался Святых Христовых Таин. Иногда отец Паисий приходил, чтобы помочь ему при совершении литургии в качестве чтеца и певца. И вот какой случай произошел однажды:

– Отец Тихон, чтобы во время литургии не рассеиваться, запирал дверь церкви, а я пел «Господи, помилуй» за дверью, в коридоре. Как-то раз, на одной из литургий, в момент освящения Честных Даров, голос старца затих. Я прождал примерно пять часов и не окликнул его, ибо не имел на то благословения. Через пять часов он продолжил возгласом «Изрядно…» Где же он находился столько времени? Наверное, был в восхищении духа. В тот день Божественная литургия закончилась вечером.

Старец Тихон тоже любил читать Исаака Сирина и говорил:

– Как же сладок авва Исаак!

Но читал он и других святых Отцов. Два раза он прочитал полное двенадцатитомное собрание трудов святителя Иоанна Златоуста – от корки до корки.

Однажды отец Тихон сказал отцу Паисию:

– Ну а схиму когда принимать будешь?

Отец Паисий об этом вообще не думал, но из послушания духовнику 11 января 1966 года от его рук принял великую схиму. А от принятия священства он категорически отказывался. Сам он это объяснял так:

– Наша цель в том, чтобы спастись. Священство – это не средство для спасения.

Его спрашивали:

– А вам никогда не предлагали стать священником?

Он отвечал:

– Меня принуждали к этому много раз. Когда я жил в общежительном монастыре, меня принуждали и к священству, и к великой схиме. Но задача в том, чтобы стать монахом внутри. Меня заботило как раз это – ничто другое меня не занимало. Еще будучи юношей, мирянином, я пережил некоторые чудесные события и поэтому, придя в монастырь, говорил: «Хватит мне и того, чтобы по-монашески жить». Основной упор я сделал на это, и меня не занимал вопрос, когда же меня постригут в великую схиму и стану ли я священником.

Прп. Савва Освященный.

Фреска, монастырь Грачаница, Сербия. XIV в.

В Древней Церкви священство и монашество считались несовместимыми служениями. Среди египетских и палестинских монахов IV века не было священников, и когда монахам надо было причаститься, они звали священника из ближайшего города или селения. Когда преподобный Савва, живший во второй половине V – первой трети VI века, стал священником, это было столь необычно, что его прозвали Освященным.

Отец Паисий тоже считал, – по крайней мере, для себя, – священство несовместимым с монашеским безмолвием:

– Если бы я был священником в миру, то никогда не мог бы закрыть дверей своего дома. Мне всегда, не делая различий между людьми, нужно было бы дать каждому то, что ему требовалось. Прежде я заботился бы о своих прихожанах, а избыток отдавал бы другим – тем, кто просил бы меня о помощи. Я беспокоился бы не только о верующих, но и о неверующих, и о безбожниках, даже о врагах Церкви. Или, если бы я был духовником и один человек жаловался бы мне на другого, то я звал бы к себе и того – другого, чтобы разобраться в их отношениях. Я звонил бы людям по телефону, чтобы узнать, что с человеком, который ранее пережил какое-то искушение, как живет тот, кто столкнулся с какой-то трудностью. Разве мог бы я при всем этом вести тихую безмолвную жизнь?

О высоких иерархических степенях применительно к себе отец Паисий рассуждал так:

– Какую пользу принесло бы мне, если бы я был не простым монахом, а стал иеромонахом, владыкой, Патриархом? Более высокие саны помогали бы мне спастись? Или же они лежали бы на слабом Паисии тяжким грузом и повергли бы его в адскую муку? Если бы не было жизни иной, то безумие стремления к высшему сану еще бы могло быть как-то оправдано. Однако тот, кто стремится ко спасению своей души, «все почитает за сор» и к высшим санам не стремится… У нас есть множество святых, которые избегали разного рода ответственности: игуменства, священства и архиерейства… И на Святой Горе некоторые считают священство препятствием в духовной жизни.

Вскоре после пострижения в великую схиму отец Паисий был назначен дикеем, то есть управляющим Иверского скита. Он построил себе каливу в глубине сырого оврага, откуда постоянно приходил в скит. Но здоровье его снова начало ухудшаться, он стал сильно кашлять, возобновились горловые кровотечения. В конце концов он слег, и его решили отправить в Центр легочных заболеваний в Салоники.

Несколько месяцев его готовили к операции. Организм был настолько истощен, что врачи всерьез опасались за его жизнь. Наконец его положили на операционный стол. Операция по удалению части левого легкого продолжалась одиннадцать часов, ему перелили двенадцать литров донорской крови. После операции его подключили к аппарату по отсасыванию жидкости из легких.

В марте 1967 года он вернулся в Иверский скит, но серьезные проблемы со здоровьем продолжались, и пришлось искать более сухое место. Им стала Ипатьевская келья в местности Катунаки. Здесь он прожил год в полном одиночестве, совершая молитву по четкам, читая Священное Писание и занимаясь рукоделием. Несмотря на слабое здоровье, он продолжал посещать своего духовника отца Тихона, хотя идти до его кельи приходилось несколько часов.

Монастырь Иоанна Богослова в Суроти

Пока отец Паисий находился в Салониках, за ним ухаживали несколько женщин. После его отъезда они обратились к нему с просьбой помочь им обустроить женский монастырь, в котором сестры жили бы по афонскому уставу. При его участии в селе Суроти возле Салоник был создан монастырь святого Иоанна Богослова. Отец Паисий считал своим долгом оказать сестрам духовную помощь, а потому приехал в Салоники и два месяца прожил у них. На трапезах он сидел во главе стола, а после трапезы поучал сестер и отвечал на их вопросы. Затем снова вернулся на Афон.

В июле 1968 года он удостоился видения Божественного Света. Вот как об этом рассказывается в его житии: «Как‑то раз вечером отец Паисий начал всенощное бдение в своей келье на Катунаках. После повечерия он стал творить молитву Иисусову, и чем больше творил ее, тем быстрее уходила усталость. Его начала переполнять огромная радость. Около одиннадцати часов вечера келья наполнилась сладким Небесным Светом. Этот Свет был очень сильным, но глаз не слепил. Омываемый этим Божественным Светом, отец Паисий чувствовал себя в ином, духовном мире. Он чувствовал неизреченное радование, тело его стало легким, как пушинка, – законам земного притяжения оно уже не подчинялось. Преподобный чувствовал благодать Божию, Божественное просвещение. Божественные смыслы проходили через его ум, как одновременно вопрос и ответ. Это были Божественные ответы, изложенные в человеческих словах… Это состояние продлилось всю ночь и начало прекращаться около девяти утра. Когда сверхъестественный Свет совсем исчез, всё вокруг показалось отцу Паисию каким‑то темным. Он вышел из кельи, и ему показалось, что еще ночь… Солнце было уже высоко, а день казался преподобному ночью, как при солнечном затмении».

Сам отец Паисий рассказывал о том, как он должен был возвращаться к обычной жизни после ночного видения:

– Я был похож на человека, который ярким солнечным днем вошел в темную пещеру. Столь велика была эта разница. Побыв в Божественном состоянии, я вновь вернулся обратно, в состояние естественное, человеческое. Я пытался вернуться к своему обычному распорядку: попробовал позаниматься рукоделием, прочитал часы, положил в воду сухари, чтобы они размокли к вечерне… Но чувствовал я себя при этом – без преувеличения – как животное, которое то чешется о забор, то бессмысленными глазами глядит по сторонам, то щиплет траву на лужайке… Внутри у меня все противилось этому животному состоянию, и я говорил: «Поверить не могу, что я всем этим сейчас занимаюсь. И получается, что именно в этих занятиях прошла вся моя жизнь?» И одновременно до самого вечера меня переполняла такая радость, что не чувствовалось усталости и не хотелось спать: настолько сильным было то ночное состояние, которое я пережил.

В августе 1968 года отец Паисий переселился в монастырь Ставроникита. Причиной послужило приглашение, поступившее двум его ученикам – иеромонахам Василию и Григорию, – приехать туда, чтобы помочь в переходе монастыря с идиоритмического устава на общежительный.

Монастырь Ставроникита

Подобные процессы происходили и в других монастырях и знаменовали собой начало того монашеского возрождения, которое продлится в течение 70-х и 80-х годов и приведет к превращению всех афонских монастырей в общежительные. Если в конце 60-х многие афонские монастыри были малочисленны и населены преимущественно старыми монахами, доживавшими свой век, то в 70-е и 80-е годы множество молодых иноков из Греции и других стран приехали на Афон и, по сути, полностью преобразили эту монашескую республику, вдохнув в нее новую жизнь.

Одним из афонских игуменов, внесших существенный вклад в дело возрождения монашеской жизни на Афоне, стал Василий, ученик старца Паисия, тот самый, с которым я впервые встретился в 1991 году, когда он рассказывал мне об Исааке Сирине и Достоевском.

Итак, старец Паисий вместе с двумя учениками поселился в Ставрониките и стал помогать им в устроении общежития. Но вскоре умер его духовник иеромонах Тихон, и он решил перейти жить в оставленную им келью. Там все было в большом беспорядке, поэтому снова, как и на прежних местах жительства, отцу Паисию пришлось заниматься ремонтными и реставрационными работами.

Для совершения литургии отец Паисий приглашал из монастыря то одного, то другого иеромонаха, а сам за литургией пел и читал. Однажды, когда один иеромонах служил у него, в конце литургии он обернулся и увидел, как отец Паисий стоит на воздухе, весь озаренный ослепительным светом. После литургии хозяин кельи накормил гостя чаем с сухарями и маслинами, а прощаясь тихо произнес:

– Рассказывать об этом никому не надо.

Но известность его росла, и все больше и больше людей стало приходить к нему за советом. Не имея священного сана, он не чувствовал себя призванным к духовничеству и всю жизнь стремился к пустынному уединению. Он хотел быть не бойцом, который с винтовкой в руках защищает людей, а радистом, посылающим Богу сигнал о бедствии. И для беспрепятственного богообщения он искал самые уединенные места, но люди находили его и там.

Прп. Паисий

В 1976 году он говорил в одном из писем: «Чем больше проходит лет, тем сильнее я чувствую необходимость удалиться от людей. Мне очень помогло бы место никому не известное, где бы и меня никто не знал. Там я мог бы стать ближе к Богу и лучше помочь Его творениям. Это желание – постоянный предмет моей молитвы, и я жду от Бога ответа».

Св. вмц. Евфимия Всехвальная.

Икона, Греция

Но люди шли и шли, и он уже начал жаловаться на то, что живет не по своему, а по их расписанию. В то же время, он понимал, что оставить человека в беде нельзя, а потому каждому уделял время, внимание и любовь. Продолжал он и духовно окормлять сестер монастыря святого Иоанна Богослова возле Салоник, раз в год навещая их, а в остальное время отвечая на их многочисленные письма.

Св. вмц. Екатерина.

Икона, Греция. XVII в.

В 1972 году он совершил паломническую поездку в Турцию. Его целью было посетить село Фарасы, где он родился и провел первые две недели жизни. По дороге он посетил Стамбул. В храме Святой Софии он был поражен величием храма и «мерзостью запустения, стоящей на святом месте». Он остановился у колонны помолиться. Это увидел сторож, который толкнул его и сказал:

– Здесь вам молиться нельзя.

Тогда отец Паисий подвел его к другой колонне, возле которой стояла лужа мочи, и спросил:

– А это вам здесь делать можно?!

В Фарасах ничто не напоминало о некогда процветавшем греческом селе. Местная церковь была превращена в мечеть, кладбище разорено, а многие останки разбросаны по дороге. Отец Паисий вместе с сопровождавшим его игуменом Василием вырыли могилу и предали кости земле.

Прп. Паисий

Вернувшись на Афон, отец Паисий говорил:

– Насколько же величественной была Святая София тогда, в византийские времена! Ведь и русские, войдя в храм, воскликнули: «Здесь небо на земле!» – и замерли в изумлении. И во что же превратилась Святая София сейчас! Мое сердце обливалось там кровью. Разве Бог не хотел, чтобы жила Византия? Хотел. Но из‑за грехов народа и его правителей она погибла.

В феврале 1974 года отец Паисий закончил работу над житием святого Арсения Каппадокийского – иеромонаха из Фарас, который его крестил. На протяжении многих лет он собирал сведения о нем, беседуя с беженцами из Фарас и бережно записывая их свидетельства. И вот теперь, собранные в одну книгу, они, наконец, были готовы к публикации.

Христос в Гефсиманском саду.

Фрагмент фрески, Охрид, Македония. Ок. 1295 г.

В том же месяце он удостоился посещения святой Евфимии, о котором я рассказал выше. С этого момента вплоть до своей кончины он особенно горячо почитал святую великомученицу.

В мае 1975 года его посетила другая великомученица – Екатерина. Он увидел ее сидящей на троне. Впоследствии он говорил:

– Святая Екатерина совсем не такая, какой ее иногда изображают на иконах. Она высокого роста, очень стройная.

Отец Паисий любил животных. В одном из писем он рассказывал: «Вокруг моей каливы живут шакалы, зайцы, ласки, черепахи, ящерицы, змеи… А птиц даже не перечесть. Всем им хватает от избытков укрух[4], а я насыщаюсь тем, что сыты они». Он подкармливал шакалов, заботился о кабанах и зайцах, а одну птичку так приручил, что достаточно было ему ее позвать – и она тотчас прилетала.

Зимой 1976–77 годов он несколько дней болел, за это время его келью завалило снегом. Когда он смог встать, он понял, что из кельи ему не выйти. Еды у него не было, а в качестве воды он использовал снег, который доставал консервной банкой через приоткрытую форточку. На третий день он подумал, что умрет. «И вдруг, – повествует его житие, – он почувствовал, как некая Божественная сила неописуемым способом выносит его за стены каливы. Все вокруг светилось каким‑то необыкновенным светом. В этом сладком свете преподобный увидел все творение: деревья, животных, птиц, море с рыбами и небо со звездами… Они славословили сотворившего их Бога. Одновременно преподобный услышал обращенный к нему голос: “Смотри, все это сотворено ради тебя – человека”. Когда он вернулся в свое естественное состояние, то почувствовал в себе столько сил, что смог пробыть без огня и пищи еще несколько дней, пока снег не стаял. В эти дни преподобный пережил совершенную оставленность людьми и самое горячее присутствие Божие».

Впоследствии он говорил:

– У меня есть одно заветное желание. Когда я начинаю думать о том, что Бог его исполнит, меня переполняет необыкновенная радость. Желание это заключается в том, чтобы в мой смертный час рядом не было человека, который помогал бы мне и утешал меня. Когда я лежал в больнице после операции на легких, моя палата стала похожа на бакалейную лавку – столько туда всего нанесли. Все хотели что‑то для меня сделать, каждый вызывался чем‑нибудь мне помочь. Я тогда был всецело окружен человеческой любовью, помощью и заботой. А через несколько лет я оказался в прямо противоположной ситуации: один, беспомощный, голодный и больной, лежал несколько дней в промерзшей и заваленной снегом каливе. И вот, вспоминая два этих состояния, могу сказать, что утешение от людей даже близко не может сравниться с утешением от Бога. Бог утешает человека несравненно сильнее.

Весной 1977 года отец Паисий посетил Австралию, сопровождая игумена Василия. Там они провели месяц, посещая прихожан Греческой Архиепископии: отец Паисий готовил их к исповеди, а отец Василий исповедовал.

После возвращения из Австралии отец Паисий ушел в затвор и перестал принимать посетителей. Так он провел Великий Пост и пасхальный период. И вот 25 мая, после того как он всю ночь провел в молитве, вдруг стена кельи раздвинулась, и он увидел молящегося Христа – такого, каким Его изображают в Гефсиманском саду. Об этом явлении отец Паисий рассказывал в письме: «Лик Его сиял, и от созерцания этого сладчайшего лика я буквально рассыпался в прах. Конечно, я не мог засечь, сколько времени я Его видел, возможно, минуту или две. Потом мои глаза перестали Его видеть, но я видел Его очами души. Как я убедился из опыта, надеяться на телесное зрение в таких случаях бесполезно. Во мне отпечатался Его сияющий облик, Его сладкая Божественная красота, как написано в одном псалме: “Красéн добрóтою паче всех сынов человеческих”[5]. И у меня в голове не укладывается: как же люди дерзнули настолько бесчеловечно отнестись к Богочеловеку Иисусу, Который не только как Бог, но и как Человек был безгрешен? А от Его прекраснейшего облика и необыкновенной благости могли бы рассыпаться в прах даже камни!»

Последнее пристанище на Святой Горе

Прожив десять лет в келье Честного Креста, отец Паисий начал подыскивать себе новую келью. Оказалась свободной келья Панагуда (это название буквально означает «Малая Всесвятая») неподалеку от столицы Афона Кариес. В конце мая 1979 года он переселился в нее, хотя она требовала основательного ремонта. В течение всего лета он занимался ее обустройством. Эта келья стала его последним пристанищем.

Келья Панагуда, Афон

Вскоре после переезда он удостоился явления двух святых. Дело было так. Среди неразобранных книг он не сумел найти календарь, чтобы узнать, память какого святого празднуется в этот день. Поэтому на молитве, вопреки обыкновению, помянул не святого по имени, а «святых дня». И тут ему явился святой, назвавшийся Лукиллианом. Старец даже не знал о существовании такого святого и не сразу сумел выговорить его имя. Потом, когда старец сказал, что воевал и несколько раз был ранен, мученик Лукиллиан пригласил другого святого – великомученика Пантелеимона, который осмотрел раны старца Паисия.

В далнейшем ему являлись и другие святые, в частности, преподобный Власий Склавенский. Не раз он удостаивался посещения преподобного Арсения Каппадокийского и своего духовного отца иеромонаха Тихона. В 1982 году старцу Паисию явилась Пресвятая Богородица. Иногда во время молитвы или за богослужением в храме он созерцал Божественный Свет, или ощущал теплоту небесного огня, или чувствовал неземное благоухание.

В келью Панагуда к старцу Паисию постоянно приходили люди. Едва ли не каждый грек, приезжавший на Афон, считал необходимым нанести визит старцу. Целые автобусы прибывали на Святую Гору, пассажиры высаживались в Кариес, чтобы проштамповать там свои диамонитирионы, а оттуда пешком шли к нему. Были поставлены стрелки: «К старцу Паисию». А поскольку некоторые паломники в поисках старца Паисия забредали в другие кельи и мешали живущим там монахам, то поставили и таблички с надписью: «Другие кельи не беспокоить».

Келья старца была ограждена забором, и когда приходили паломники, они дергали за шнур и звонили в колокольчик. Если не было возможности повидаться со старцем лично, оставляли ему записки в стеклянной банке. Иногда встречи со старцем приходилось ждать часами, поскольку некоторым посетителям он уделял много времени. Но гости не скучали: некоторые тихо беседовали между собой, другие подкреплялись лукумом, предусмотрительно приготовленным для них.

Именно такую картину я увидел в 1991 году, когда пришел к старцу. И, пока он со мной долго беседовал, остальные терпеливо дожидались своей очереди. Людей он принимал обычно на свежем воздухе. Для этого во дворе его кельи было поставлено несколько пеньков: на один садился он, на другие посетители. Когда я пришел к нему, он усадил меня на пенек, а сам сел на такой же пенек напротив.

Старец отличался даром прозорливости. Он мог заранее узнать, кто и с каким вопросом к нему идет. Многие свидетельствовали о том, что он знал такие подробности об их жизни, которые не мог узнать иначе как сверхъестественным образом. Многочисленные случаи подобного рода приводятся в житии старца Паисия.

Старец Паиси

В этот период своей жизни отец Паисий беседовал с людьми по двенадцать-тринадцать часов в сутки. При этом он не оставлял молитвенного правила, окончив которое, валился с ног. Спал он, как и прежде, не больше двух-трех часов. Каждое утро он читал главу из Евангелия, а если оставалось время, то еще главу из Апостола. Псалтирь он прочитывал целиком каждые три дня, разделив ее для этого на три части. Иногда он уходил в лес, чтобы остаться наедине с Богом, но и по дороге туда, и по дороге обратно его обычно поджидали люди.

Многие афонские монахи – как насельники общежительных монастырей, так и келлиоты – приходили к старцу за советом и за духовным руководством. Он общался с ними очень просто, а если считал нужным кого-то вразумить, то делал это мягко и с любовью.

Много внимания старец Паисий уделял общению с детьми. С ними он был, как ребенок: мог с ними играть, шутить, обливать их водой из шланга. Любил угощать детей лукумом или пасхальными яйцами. Иногда ради общения с детьми он должен был отказываться от встреч с ожидавшими его взрослыми.

Старец Паисий с юным посетителем у входа в свою келью

На Афоне есть своя средняя школа, Афониада, где ученики проходят обычный общеобразовательный курс, но при этом изучают на начальном уровне богословские предметы, участвуют в богослужении и ведут полумонашеский образ жизни. Ученики Афониады были частыми посетителями старца Паисия. Старец не склонял их к принятию монашества, но каждому помогал найти свой жизненный путь.

Помимо дара прозорливости, старец Паисий обладал и другими особыми дарами. Например, он мог исцелять людей. Происходило это не одномоментно и не на глазах у других. Он исцелял молитвой: человек просил помолиться о его выздоровлении – и выздоравливал. Таких случаев было много, так что его слава как целителя распространилась по всей Греции. Многие исцелялись после того, как написали ему в письме о своей болезни и попросили молитв.

За пределы Афона в последние годы старец выезжал редко. Иногда он посещал Иоанно-Богословский монастырь близ Салоник, дважды ездил на Синай, дважды посещал села во Фракии, где компактно проживают помаки – мусульмане, говорящие на болгарском языке. Некоторые из них после встречи со старцем крестились.

Газет старец не читал, радио и телевизора у него не было. При этом он знал о том, что происходило в мире, от своих посетителей или через молитву. Он мог предсказывать события. Так, например, в 1979 году он говорил:

– Коммунизм падет. Советский Союз распадется на много маленьких государств. В Албании будут открыты церкви и наступит расцвет Православия.

Однако некоторые его пророчества, по крайней мере, до настоящего момента, не сбылись. Многие – и я в том числе – слышали от него предсказание о том, что Константинополь будет принадлежать Греции. Это его предсказание стало в Греции настолько популярным, что некоторые приезжали специально для того, чтобы от него это услышать. Одному посетителю, спросившему, когда мы войдем в Константинополь, он ответил:

– Ты лучше вот что скажи: Христос вошел в твое сердце? Вот об этом лучше позаботься, а не о том, когда мы в Константинополь войдем.

Среди посетителей старца были и инославные христиане. Он не принуждал их переходить в Православие, но открывал перед ним богатства православной веры. Многие из них в результате его бесед становились православными.

Но были и те, кого увещания старца не убеждали. Однажды, когда он беседовал с группой посетителей, один мужчина сидел молча, а потом, когда остальные ушли, вдруг набросился на него, схватил за горло и закричал:

– Ну, ты! Достал уже со своими богами!

Старец тут же отшвырнул его, так что тот даже упал на землю, и грозно сказал:

– С какими такими «богами»?! Я Богу Единому в Троице поклоняюсь! А ну, пошел отсюда вон!

Мужчина ретировался.

В другой раз к старцу пришел молодой мусульманин из числа помаков, которых он посещал во Фракии, и сказал:

– Слышь, старый, чтоб ноги твоей больше во Фракии не было! Если еще раз там появишься, пеняй на себя!

Старец в ответ рассказал ему всю его жизнь:

– Да что ты такое говоришь, негодяй! Ты в Германии вырос, здоровенная дубина, образование там получил, потом в Мекку поехал, тебя там мусульманином сделали. Турки тебя наняли, чтобы ты на Крит поехал и пастухом прикинулся, а сам за военными базами следил. Иди прочь отсюда!

Пришлось и тому покинуть келью старца.

Беседы старца Паисия

Некоторые посетители, особенно в последние годы жизни старца, приходили к нему с магнитофоном, чтобы записать его поучения. Но он обычно требовал, чтобы магнитофон выключили. Иногда он заставлял человека вынуть маленький магнитофон, который тот прятал в кармане, не предполагая, что старец заметит это, и выключить его.

Старец Паисий

Однако в женском Иоанно-Богословском монастыре, который был основан при помощи старца и куда он часто наведывался, сестры с самого начала стали записывать его поучения – сначала в тетрадки, а потом на магнитофон. Свои записи они показывали старцу, и он при необходимости вносил в них поправки. После его смерти сестры собрали все, что успели записать за четверть века, систематизировали и издали в шести томах. Это собрание бесед старца Паисия раскрывает его как мудрого духовника, способного давать простые ответы на самые сложные вопросы.

В предисловии к первому тому этого собрания говорится: «Простой монах, получивший лишь элементарное образование в начальной школе, но щедро облагодатствованный мудростью по Богу, он воистину истощил себя ради ближнего. Его учение не было проповедничеством или катехизаторством. Он жил по Евангелию сам, и поучения проистекали из его собственной жизни, отличительным признаком которой являлась любовь. Он ‘‘образовал себя’’ согласно Евангелию и поэтому, в первую очередь, учил нас всем своим обликом, а уже после этого – своей евангельской любовью и богопросвещенным словом. Встречаясь с людьми – такими непохожими друг на друга, – Старец не просто терпеливо выслушивал то, что они ему поверяли. С присущими ему святой простотой и рассуждением он проникал в самую глубину их сердец. Их боль, их тревогу, их трудности Старец делал своими. И тогда, неприметным образом, происходило чудо – изменение человека».

Свое служение людям старец Паисий сравнивал с пророческим:

– Мне больно дважды, – говорил он. – Сначала, когда я что-то предвижу и кричу, чтобы мы предупредили готовящееся зло. И потом, когда на это не обращают внимания (необязательно от пренебрежения), зло случается и меня начинают просить о помощи. Понимаю сейчас, как мучились пророки. Величайшими мучениками были пророки! Они были мучениками бóльшими, чем все мученики, несмотря на то что не все они умерли мученическою смертью. Потому что мученики страдали недолго, тогда как пророки видели, как творится зло, и страдали постоянно.

Старец глубоко переживал страдания людей и носил их в своем сердце. Он говорил:

– Каждый день сердце мое обливается кровью. Большинство домов полно расстройствами, волнениями, тревогой. Только в тех домах, где живут по Богу, людям хорошо. В других же – там разводы, здесь банкротства, где болезни, где несчастные случаи, кто на психотропных лекарствах, кто на наркотиках… Несчастные: у кого-то больше, у кого-то меньше, но у каждого есть боль. Особенно сейчас: работы нет, долги, страдания, банки из людей тянут последнее, из домов выселяют – целая куча мучений! И это не то что один-два дня! Если и есть в такой семье один-два крепких ребенка, то от такого состояния они заболевают. Если бы люди во многих подобных семьях смогли хоть на один день обрести беззаботность, отстраненность монахов, то это была бы для них самая лучшая Пасха.

Старец Паисий беседует с посетителями.

Афон

Всю жизнь человека старец воспринимает как участие в войне – либо на стороне Бога, либо на стороне диавола:

– В прежние времена начиналась война, и человек шел сражаться с врагом, защищая свое Отечество, свой народ. Сейчас мы вступаем в сражение не ради защиты Отечества. Мы идем в бой не для того, чтобы воспрепятствовать варварам сжечь наши дома, надругаться над нашей сестрой и нас обесчестить. Мы ведем войну не за национальные интересы и не за какую-то идеологию. Сейчас мы сражаемся либо на стороне Христа, либо на стороне диавола. Кто с кем – расстановка сил предельно ясна. Во время оккупации ты становился героем, если не приветствовал немца. Сейчас ты становишься героем, если не приветствуешь диавола.

Жизнь с Богом, жизнь во Христе дает человеку подлинное счастье. А жизнь без Бога становится для него адом на земле:

– Я не помню дня, в который не испытывал бы Божественного утешения. Перерывы иногда бывают, и тогда я чувствую себя плохо. Таким образом, я в состоянии понять, насколько плохо живет большинство людей. Они отошли от Бога и поэтому лишены Божественного утешения. Чем дальше человек отходит от Бога, тем ему труднее. А если иметь Бога, то можно не иметь ничего больше – и ничего больше не желать. Все дело в этом. Если же у человека есть все, но нет Бога, то он испытывает внутренние мучения. Поэтому, насколько возможно, нам необходимо приблизиться к Богу. Только близ Бога человек находит радость – настоящую, вечную. Живя вдали от Сладкого Иисуса, мы пьем горькую чашу.

Вид горы Афон

В своих беседах старец восхищается красотой природы, мудрым устройством видимого мира, но учит обращать духовный взор к миру невидимому и во всем видеть присутствие Творца:

– Да я во всем нахожу Бога! И в растениях, и в животных – во всем. Да и как тут не удивляться! Крошечная пичужка отправляется в путешествие, достигает Африки, потом – без компаса – возвращается обратно и находит свое гнездышко! А люди – имея карты, дорожные указатели – сбиваются с пути. И ведь птицы путешествуют по небу, а не по суше – то есть зарубок после себя не оставляют. Летят в вышине, над морем! Ну скажи, пожалуйста, на чем там оставишь зарубки? А есть еще такие малые птахи, так они садятся на спины аистам – все равно что на самолеты! Настоящие авиапассажиры! Птицы, летя над морем, садятся на какой-нибудь остров и отдыхают… Все, что вы видите и слышите, используйте как средство сообщения с Горним. Все должно возводить вас к Небу.

Образ жизни современного человека вызывал у старца Паисия отторжение и неприятие. Ему не нравилось, что люди слишком стремятся к комфорту, что они находятся в постоянной спешке, что забыли о простых человеческих радостях и заменяют ручной труд разного рода техническими изобретениями. От этого, считал он, многие болеют и рано умирают. Он призывал упростить свою жизнь, не хвататься за многое, не отдавать свое сердце материальному богатству.

Он призывал воспитывать детей в вере и сетовал на то, что светское школьное воспитание подрывает доверие к Церкви. Об этом он говорил резко и с большой болью:

– И вот сегодня детей уводят от Церкви, и я вижу, как они ожесточились. Ведь в Церкви они становятся тихими, добрыми детьми, потому что в Церкви ребенок приемлет благословение Божие, освящается. Теперь детям не разрешают ходить в церковь, чтобы они не «попали под духовное влияние», но при этом от всякой чуши их не защищают. И не только не защищают, но еще и учат разной галиматье. Да неужели непонятно, что дети, попади они действительно под «духовное влияние», в конечном счете, не будут бесчинствовать, станут благоразумными, прилежными в учебе детьми, а не такими угорелыми, какие они сейчас. А повзрослев, дети, живущие в Церкви, станут сознательными гражданами своего Отечества. Они не будут связываться с дурными компаниями, с наркотиками, не превратятся в ни на что не годных людей. Разве все названное выше не есть достаточное условие для того, чтобы они выросли порядочными людьми? Неужели те, кто уводит их от Церкви, станут отрицать даже это? Неужели им на это наплевать? Но сегодня их цель – увести детей от Церкви. Детей отравляют, заражают различными теориями, расшатывают их веру. Им препятствуют в добром, чтобы сделать их не годными ни на что. Их разрушают с малых лет. И естественно, что из ягняток дети превращаются в юных козлищ. Потом они начинают ужасать своими выходками родителей, учителей и тех, по чьей указке они себя так ведут. Дети переворачивают все вверх дном – митингуют, захватывают школы, отказываются посещать занятия. Но в конце концов придут в разум и те, кто подталкивает детей ко злу, – когда развращенные ими дети дойдут до того, что начнут вспарывать своим злым учителям животы.

Корнем многих современных проблем является безверие, считает старец Паисий:

– Безразличие к Богу приводит к безразличию ко всему остальному, приводит к распаду. Вера в Бога – великое дело. Человек служит Богу, а кроме того, любит своих родителей, свой дом, своих родных, свою работу, свою деревню, свою область, свое государство, свою Родину. Тот, кто не любит Бога, своей семьи, тот не любит ничего. И, естественно, что Родины своей он не любит, потому что Родина – это большая семья. Я хочу сказать, что все начинается с этого. Человек не верит в Бога и не считается потом ни с родителями, ни с семьей, ни с деревней, ни с Родиной.

Старец Паисий

Миру с его безверием и безбожием человек призван противостоять в целях духовной самозащиты. Эта самозащита может приобретать разнообразные формы:

– Надо стараться каждый день помещать в себя что-то духовное, противодействующее чему-то мирскому и грешному, и так, потихонечку, совлечься ветхого человека и впоследствии уже свободно двигаться в духовном пространстве. Заменять греховные картины, находящиеся в памяти, святыми образами, светские песни – церковными песнопениями, мирские журналы – духовными книгами. Если человек не отвыкнет от всего мирского, грешного, не будет иметь связи со Христом, с Божией Матерью, со святыми, с торжествующей Церковью и не отдаст себя всецело в руки Божии – не сможет достичь духовного здравия.

Среди духовных деланий, необходимых христианину, старец Паисий выделял чтение творений святых Отцов:

– Очень большая польза от различных святоотеческих книг, которые в наши дни издаются, слава Богу, тысячами. В этих книгах можно найти то, к чему ты стремишься, в чем ты нуждаешься. Они – подлинная духовная пища, они безопасно ведут по духовному пути. Однако для того, чтобы они помогли, их должно читать со смирением и молитвой. Святоотеческие книги подобны томографии: подобно тому, как на томографии запечатлевается телесное состояние человека, так в духовных книгах – его духовное состояние. В каждом предложении святоотеческих текстов кроется не один, а множество смыслов, которые каждый понимает в соответствии со своим духовным состоянием. Хорошо бы читать сами тексты, а не переводы, потому что переводчик изъясняет оригинал в соответствии с собственной духовностью. Но в любом случае для того, чтобы уразуметь святых Отцов, надо сжать себя, сконцентрировать ум и жить духовно, ибо святоотеческий дух воспринимается только духом. Особенно сильно помогают подвижнические слова аввы Исаака Сирина, но читать их необходимо по чуть-чуть, чтобы пища усваивалась.

Мощным оружием христианина является молитва. Через молитву мы имеем возможность общаться со Христом всякий раз, когда этого захотим:

– Молитва – это разговор с Богом. Я иногда завидую людям, жившим во времена Христа, ведь они видели Его своими глазами и слышали своими ушами, даже могли с Ним говорить. Но думаю, что мы находимся в лучшем по сравнению с ними положении, потому что они не могли часто беспокоить Его своими нуждами, а мы можем в молитве постоянно общаться со Христом.

На вопрос о том, что означает для него молитва, старец Паисий отвечал: «Посылаю сигнал, прошу помощи. Постоянно прошу помощи у Христа, у Божией Матери, у святых для себя самого и для других. Если не буду просить, то и не получу». И снова приводил в пример работу радистов во время войны: они устанавливали связь с центром, и в нужный момент благодаря этому приходила помощь. Так и человек через молитву устанавливает связь с небом:

– Даже если мы установим связь со всеми радиостанциями мира, не будет нам от этого никакой пользы, если не будем иметь небесного общения с Богом, просить и получать от Него помощь. Блаженны установившие связь с Небом и по благочестию пребывающие в общении с Богом.

«Помехами» в общении с Богом являются страсти, а устранить эти помехи помогают любовь и смирение:

– На фронте радист, когда слышал помехи, говорил тому, кто его вызывал: «Не слышу вас, слышимость “ноль”» или «Слышимость “единица”, проверьте связь и повторите попытку». Из-за помех человека не было слышно. Слышимость должна была быть выше «трех». Слышимость «пять» считалась очень хорошей. Иначе радист кричал, а его не было слышно из-за помех. Сначала он должен был настроить передатчик и приемник своей рации, а потом настроиться на одну частоту с центром. Так и для того, чтобы настроиться на одну частоту с Богом, необходимо свой передатчик настроить на частоту любви, а приемник на частоту смирения; чтобы Бог слышал нас и чтобы мы Его слышали, ведь Его частота – это любовь-смирение. Человек должен трудиться, сколько может, чтобы поймать эту частоту. Тогда он войдет в общение с Богом, и его ум будет постоянно пребывать в Боге.

Старец Паисий в своей келье

Молитва – эта самая крепкая защита для человека. И степень защиты возрастает пропорционально продолжительности, частоте и интенсивности молитвы:

– Нужно было бы вам побывать на войне, чтобы мы могли понять друг друга! На фронте во время войны, если мы постоянно находились на связи с центром, то чувствовали себя в большей безопасности. Когда выходили на связь каждые два часа, чувствовали себя в безопасности. Если связывались всего два раза в день, утром и вечером, то чувствовали себя покинутыми. То же и с молитвой. Чем больше человек молится, тем больше чувствует духовной уверенности. Молитва – это защита.

Молитва способна не только его собственную жизнь защитить и оградить, но и весь мир сохранить:

– Сегодня мы живем во времена Апокалипсиса, и не нужно быть пророком для того, чтобы это понять. Все идет одно за другим. Мы не знаем, что нас ждет, это видно из положения, господствующего в мире. Поэтому сейчас, как никогда, нам нужно сильнее опереться на молитву и сразиться со злом молитвой… Чудо уже то, что до сих пор мир не взлетел на воздух. Да прострет Бог свою руку – весь мир зависит от трех-четырех людей, его судьба находится в руках нескольких сумасбродов… Когда начинается заваруха между большими государствами, то несправедливости сыплются на головы несчастных маленьких. Брыкаются большие, а рушатся маленькие. Необходимо много-премного молитвы, чтобы Бог просветил власть предержащих, потому что они, если захотят, могут разрушить мир. Но Бог очень легко может немного просветить и их. Если же Он просветит кого-то одного, то стоит ему только отдать соответствующее распоряжение, как все поменяется.

В поучениях старца Паисия содержится много конкретных советов относительно того, как готовить себя к молитве, с каким настроением нужно молиться, что делать, чтобы не отвлекаться от молитвы. Он напоминает о том, что молитве способствует крестное знамение, стояние перед иконами и целование икон, поклоны. Призывает молиться не только Христу, но и Божией Матери, и ангелам, и святым, приводя разнообразные примеры сверхъестественной помощи, получаемой от них через молитву. Напоминает о долге христианина молиться о ближних, особенно о болящих и об усопших.

Поучения старца Паисия, посвященные молитве и духовной борьбе, ценны, прежде всего, тем, что они основаны на его уникальном жизненном опыте монаха, который долгие годы провел в молитве и такой борьбе. Этим опытом он щедро делился с сестрами Иоанно-Богословского монастыря, а они поделились тем, что услышали от старца, с широкой публикой. В своих поучениях он не теоретизирует и не богословствует, хотя часто высказывает глубокие богословские мысли. Его основная цель – дать людям конкретные советы, оставить для них путеводитель по духовной жизни.

Его поучения интересны не только для монахов, но и для людей, ведущих семейную жизнь. Целый том его поучений посвящен семейной жизни.

Он был сторонником традиционного семейного уклада – такого, при котором жена подчиняется мужу. Для него это было чем-то само собой разумеющимся:

– Бог премудро распорядился всем. Мужчину он наделил одними дарованиями, женщину – другими, чтобы женщина повиновалась ему. Ведь если бы Бог дал такое же мужество женщине, то семья не могла бы устоять… То равенство с мужчинами, к которому стремятся некоторые женщины, может быть оправдано лишь до какого-то предела. Сегодня женщины работают и участвуют в голосовании наравне с мужчинами. Поэтому они заразились каким-то нездоровым духом и думают, что равны с мужчинами. Конечно, души мужчин и женщин одинаковы. Но если муж не любит жену, а жена не чтит мужа, то в семье возникает разлад.

Идеалом семьи для старца Паисия является семья многодетная, где все заботятся друг о друге, а Бог заботится обо всех:

– Бог особенно любит многодетные семьи. О них Он проявляет особенную заботу. В большой семье детям даются многие благоприятные возможности для нормального развития – при условии, что родители воспитывают их правильно. Один ребенок в многодетной семье помогает другому. Старшая дочь помогает матери, средний присматривает за младшим и так далее. То есть такие дети отдают себя друг другу и живут в атмосфере жертвенности и любви. Младший любит и уважает старшего. Эти любовь и уважение возделываются в многодетной семье естественным образом.

Прп. Паисий на горе Афон

В своих поучениях старец рассуждает и о супружеском бесплодии, и об абортах, и о разводах, и об осиротевших детях. Он входит в такие детали семейной жизни, как кормление ребенка грудью, забота матери о домашнем хозяйстве. Много говорит о воспитании детей, которое должно быть построено на любви и внимании к ребенку:

– Ребенок нуждается во многой любви и нежности, а также во многом руководстве. Он хочет, чтобы ты посидел рядом с ним, хочет рассказать тебе о своих проблемах, хочет, чтобы ты его ласково погладил и поцеловал. Когда малыш ведет себя беспокойно и немирно, то маме надо взять его на руки, приласкать и поцеловать, чтобы он успокоился и умиротворился. Если, будучи ребенком, человек насытился нежностью и любовью, то впоследствии у него есть силы на то, чтобы преодолеть те проблемы, с которыми он будет сталкиваться в жизни.

Проблемы многих взрослых возникают оттого, что в детстве они недополучили родительскую любовь:

– Многие родители, будучи педагогами или врачами, у себя на работе имеют дело с детьми. Они отдают свою нежность детям чужим, а возвращаясь домой, уже не имеют нежности для детей своих. Они приходят домой усталыми. Аккумулятор уже сел. Отец разваливается в кресле, берет в руки газету, чтобы почитать о последних событиях, и совершенно не занимается детьми. Малыш трется возле него, чтобы отец поговорил с ним, погладил его, а отец отгоняет ребенка от себя. Мать, в свою очередь, спешит на кухню, чтобы приготовить ужин, у нее тоже нет времени заняться детьми. И от этого несчастные дети растут лишенными любви.

В то же время любовь к детям не должна быть чрезмерной, она должна уравновешиваться рассудительностью. Если мать, видя, что ребенку трудно сделать первые шаги, будет все время брать его на руки, он никогда не научится ходить. Христианское воспитание ребенка заключается не в том, чтобы его постоянно баловать, а в том, чтобы приучать его к самостоятельной жизни, самостоятельному мышлению, учить его делать правильный выбор. И первоочередной задачей родителей является воспитание ребенка в вере и благочестии.

Может показаться странным, что монах, долгие годы проведший на Афоне, вникает в вопросы семейной жизни столь детально, знает ее в таких тонкостях. Разгадка этой тайны заключается в том, что, во-первых, он всегда был очень внимателен к тому, что происходило в его собственной семье: он помнил все уроки, преподанные ему бабушкой, родителями. А во-вторых, он общался с огромным количеством семейных пар, которые рассказывали ему о своей жизни, делились своими проблемами. Нередко – особенно если он находился вне Афона – люди приходили к нему целыми семьями, так что он мог общаться одновременно и с мужем, и с женой, и с детьми. Обладая и естественной человеческой проницательностью, и сверхъестественным даром прозорливости, он помогал очень многим людям наладить жизнь в семье.

Последние годы, кончина и прославление

В последние годы жизни старца его здоровье постоянно ухудшалось. Ему сделали операцию по поводу грыжи, после этого у него начались кровотечения из прямой кишки. К январю 1993 года кровотечения стали сильными и постоянными. Великим постом он потерял сознание во время литургии. После этого стали распространяться слухи, что он скоро умрет. От этого поток паломников только увеличился.

22 октября 1993 года он выехал с Афона, оставив в келье завещание: «Я, монах Паисий, исследовав себя, убедился в том, что я преступил все заповеди Господни, совершил все грехи. И не имеет значения, что некоторые из них я совершил в меньшей степени. Ведь у меня нет ни одного смягчающего вину обстоятельства, потому что Господь оказал мне величайшие благодеяния. Молитесь, да помилует меня Христос. Простите меня, и да получат прощение те, кто считает, что меня огорчил. Большое спасибо, и снова – молитесь. Монах Паисий».

Последние восемь месяцев он провел в монастыре Иоанна Богослова в Суроти, где монахини за ним ухаживали. Боли становились все сильнее, ему был поставлен диагноз: рак прямой кишки. Он проходил сеансы лучевой терапии, а 4 февраля 1994 года ему была сделана операция по удалению опухоли. Но и после этого, до предела истощенный, лежа в больничной палате, он продолжал принимать посетителей.

18 февраля он был выписан из больницы, вернулся в монастырь и начал проходить курс химиотерапии. В апреле его снова положили в больницу, но он отказался от врачебной помощи, выписался и вернулся в монастырь. Боли в кишечнике и легких стали нестерпимыми, но он продолжал принимать людей, приходить на литургию и выстаивать ее от начала до конца, не присаживаясь. Когда не мог принять людей лично, читал их записки.

Могила старца Паисия

В начале июня он удостоился видения Пресвятой Богородицы, Которая вышла из иконы, прошла через его келью и удалилась. Вскоре после этого он перестал принимать лекарства и пищу. 29 июня, в день памяти апостолов Петра и Павла по старому стилю, в последний раз пришел на литургию. После этого его причащали в келье. 11 июля, в день памяти великомученицы Евфимии, он причастился в последний раз. Молитвы на исход души читал его давний друг, архиепископ Синайский Дамиан. Утром 12 июля, благословив всех сестер, он тихо скончался.

Погребен старец Паисий был в том же монастыре на месте, которое он сам указал – рядом с преподобным Арсением Каппадокийским. В последующие годы множество исцелений произошло от могилы старца.

13 января 2015 года Синод Константинопольской Церкви причислил старца Паисия к лику святых.

Прп. Паисий Святогорец.

Современная греческая икона

А 5 мая преподобный Паисий Святогорец был включен в святцы Русской Православной Церкви. Мне как председателю Отдела внешних церковных связей выпала честь делать доклад об этом на заседании Священного Синода. К тому времени старец Паисий благодаря переведенным на русский язык его трудам уже был достаточно хорошо известен и почитаем в Русской Церкви, поэтому решение о его включении в святцы было принято единогласно. Память его празднуется 12 июля, одновременно с памятью апостолов Петра и Павла.

Схиархимандрит Софроний (Сахаров)

С отцом Софронием, учеником и биографом преподобного Силуана Афонского, я сначала познакомился заочно – через книгу «Старец Силуан». В 80-е годы эта книга ходила по рукам в самиздате и пользовалась большой популярностью. Мне было четырнадцать или пятнадцать лет, когда я прочитал ее. Книга состоит из двух частей: в первой отец Софроний описывает свои встречи со старцем Силуаном и излагает его духовное учение; вторая часть представляет собой писания старца Силуана, отредактированные и систематизированные отцом Софронием.

Скит Старый Руссик.

Афон

Среди читателей книги были те, кто полагал, что самое интересное в ней – писания старца Силуана, а отец Софроний зря добавил к ним отсебятину. Но были и те, кому первая часть казалась более интересной и содержательной, тогда как вторая воспринималась как слишком простое, незатейливое чтение. Я в своем юношеском возрасте примкнул к поклонникам первой части, не сумев по достоинству оценить простоту и лаконизм писаний старца Силуана. Зато отец Софроний, о котором из самой этой книги ничего не было известно, показался личностью интересной и особенной.

Прп. Силуан Афонский

Об отце Софронии много рассказывал нам с мамой протоиерей Борис Старк, служивший в Ярославле. Долгие годы он прожил в эмиграции, в том числе во Франции, где близко сошелся с отцом Софронием. А после войны вернулся в СССР и был назначен сначала в Кострому, потом в Херсон, затем в Рыбинск. С 1962 года был настоятелем кафедрального собора в Ярославле. Жил он в деревянном доме на окраине этого древнего русского города.

Первое, что меня поразило в общении с отцом Борисом, – то, с какой любовью он и его супруга относились друг к другу. Они воспринимались как единое нераздельное целое. Когда они рассказывали о своей жизни, в повествованиях отображалась жизнь не одного человека, а замечательной супружеской пары.

Протоиерей Борис Старк

Несколько раз мы с мамой присутствовали на богослужениях, которые отец Борис совершал в кафедральном соборе Ярославля. Служил он очень красиво, вдохновенно, говорил прекрасные и глубокие проповеди. Для меня это было время, когда я начал всерьез задумываться о том, чтобы посвятить свою жизнь служению Церкви, и этими мыслями я делился с отцом Борисом. У меня сохранилась фотография отца Бориса, на обороте которой его рукой написано: «Хочется верить, мой дорогой Гришенька, что настанет день, когда и ты станешь перед Престолом Господним. Тогда помяни в своих святых молитвах душу грешного и немощного, но горячо тебя полюбившего протоиерея Бориса Старка».

Дарственная надпись протоиерея Бориса на обороте фото

Он был радостным человеком, оптимистом в хорошем смысле этого слова. «Душа моя рада всякому гаду и всякому зверю и о всякой вере», – этими словами из стихотворения Александра Блока он характеризовал себя. Он был человеком широких взглядов, сейчас бы его назвали «либералом». Например, в отличие от многих священников и вопреки церковным канонам, он отпевал самоубийц. Как-то я его спросил:

– А разве можно отпевать человека, если он покончил с собой и при этом не был психически больным?

Он ответил:

– А какой психически здоровый человек наложит на себя руки?

Он говорил, что мы никогда не знаем, каков был смертный час человека, даже самоубийцы: если человек выбросился из окна, то за то время, пока он летел с десятого этажа, он мог успеть принести перед Богом покаяние, подобно разбойнику на кресте.

Монах Софроний (Сахаров)

Отец Борис делился с нами своими письменными воспоминаниями. Много лет спустя они были опубликованы, а тогда это были напечатанные на машинке сборники под названием «По страницам синодика». В них он вспоминал о своих встречах с бывшими министрами царского правительства, генералами Белой армии, графами и князьями, архиереями и священниками, другими представителями русской эмиграции во Франции. Все их имена были записаны у него в синодике, и читал он его каждый день. Отец Борис молитвенно помнил тех, кто остался в эмиграции, и решил запечатлеть их образы на страницах своего дневника.

Об отце Софронии отец Борис говорил с особой любовью и почтением. Он показывал нам их совместные фотографии. В молодости они внешне очень отличались. Отец Софроний не был красивым человеком, хотя его лицо отличалось особой одухотворенностью. А отец Борис был красив по-мужски. Но со временем это различие стиралось, и они становились все больше похожи друг на друга. В старости они выглядели как два родных брата.

Отец Борис показывал нам письма старца Софрония. Их переписка началась в конце 1940-х годов и продолжалась до самой смерти старца. В одном из писем отец Софроний так откликается на присланные ему фотографии отца Бориса с матушкой и детьми: «Огромное спасибо за фотографии. Отец Борис великолепно выглядит на них. Красивая старость (еще не глубокая). А матушка выглядит воистину как мать и бабушка, которая торопилась всегда строить жизнь детей, не щадя себя. В маленьком теле – сильный дух».

Отец Борис супругой Натальей

В те же годы мы с мамой познакомились с родной сестрой отца Софрония – Марией Семеновной Калашниковой, скромной женщиной преклонных лет. Она жила в старом одноэтажном доме на улице Рылеева. В детстве брат с сестрой были очень близки, но потом судьба разбросала их по разные стороны «железного занавеса». Отец Софроний эмигрировал, много лет провел на Афоне, после войны оказался во Франции и наконец обосновался в Англии, где создал монастырь. Мария же оставалась в России и в течение многих лет вообще ничего не знала о судьбе брата, как и он ничего не знал о ее судьбе. Но в 1958 году он приехал в Москву и встретился с ней и другими родственниками. А в 60-е годы она ездила к нему.

Она много рассказывала нам об отце Софронии, давала читать его письма к ней, показывала фотографии его монастыря и написанных им икон. Она же дала нам прочитать напечатанный на машинке русский перевод книги отца Софрония «His Life is Mine», изданной на английском языке (буквальный перевод названия: «Его жизнь – моя», или «Его жизнь во мне»). Эта книга, наряду с письмами отца Софрония, по-новому раскрыла для меня его личность.

В 1985 году, когда я проходил срочную службу, Мария Семеновна сказала мне о том, что у нее есть внук, который тоже должен идти в армию. Спросила, не могу ли я «пристроить» его в военный оркестр, в котором я служил, и предложила мне с ним познакомиться. Коля Сахаров, как и я, учился на композиторском отделении, писал музыку. Мы встретились у рояля, показали друг другу свои сочинения и остались довольны знакомством.

Когда пришло время ему идти в армию, мой срок службы подходил к концу, и я порекомендовал его на свое место. Главный дирижер оркестра лично принимал решение о его зачислении. Один из заданных мне по поводу Коли вопросов был:

– А он не родственник того Сахарова?

Имелся в виду, конечно, известный диссидент академик Сахаров. Я ответил отрицательно, при этом подумав, что он действительно родственник, только не «того» Сахарова, а другого – отца Софрония, которому он приходился внучатым племянником.

В последние три месяца моей службы в армии Коля был рядом со мной. Потом я уехал в Вильнюс, стал иеромонахом. А он по окончании военной службы уехал в Англию к отцу Софронию. Мы продолжали общаться по переписке.

К тому времени появилась еще одна книга отца Софрония: «Видеть Бога как Он есть». Эта книга вызвала неоднозначную реакцию не только в русских эмигрантских кругах, но и в России. Нашлись даже те, кто посчитал, что отец Софроний находился в «прелести». Главным образом отпугивало название книги:

– Он утверждает, что видит Бога, как Он есть? – спрашивали с недоумением критики.

Один такой критик был в Московской духовной академии, где я преподавал в 1991–93 годах. Как-то раз я посоветовал студенту почитать книгу «Старец Силуан». Студент спросил, насколько надежны книги отца Софрония с точки зрения православной духовности. Я ему ответил, что, во всяком случае, эти книги являются настольным чтением православных монахов во всем мире, в том числе на Афоне.

– А нам говорил профессор такой-то, что отец Софроний в прелести, – сказал студент.

Я тогда спросил:

– Почему бы вам самому не прочитать хотя бы одну из его книг? Если вы увидите, что там есть прелесть, закройте книгу и поставьте на полку; а если увидите, что нет, читайте и радуйтесь, что нашли прекрасное духовное чтение.

Студент на это ответил вопросом:

– А вдруг я не сумею отличить прелесть от истинной духовности?

Я сказал:

– Если вы, будущий пастырь, не в состоянии отличить духовность от прелести, чему же вы собираетесь учить ваших прихожан?

Монастырь Св. Иоанна Предтечи в Эссексе

Таким своеобразным флером было окружено имя отца Софрония в России начала 90-х годов. Много было и разговоров по поводу того, что в основанном им в Англии монастыре одновременно проживают монахи и монахини. Это воспринималось как нечто экзотическое и недопустимое.

И вот в январе 1992 года у меня появилась возможность поехать в Англию, посетить этот монастырь и лично познакомиться со старцем. Коля Сахаров к тому времени уже принял монашество и был рукоположен в сан диакона. Имя ему при постриге оставили прежнее.

Монастырь святого Иоанна Предтечи в Эссексе – очень необычный. Ничего подобного мне до тех пор видеть не доводилось. Прежде всего, наличие в одном монастыре братства и сестричества – явление, действительно, само по себе редкое, для православного монашества исключительное. Сейчас братья и сестры живут по разную сторону дороги, а тогда они находились на одной территории, хотя, конечно, у братства был свой корпус, а у сестричества свой. Но на богослужениях все были вместе, на трапезах тоже.

Интерьер монастырского храма.

Эссекс

Отец Софроний объяснил, каким образом получился у него такой монастырь. Это не было преднамеренно. Просто, когда он жил во Франции, возле поселились несколько мужчин и женщин, которых он постриг в монашество. Когда он переехал в Англию, они не оставили его. А потом стали подтягиваться другие, среди которых тоже были и мужчины, и женщины. Так постепенно и сложилась эта община.

Местность вокруг монастыря пустынная. Крупные города находятся на достаточном отдалении. Монастырь окружен полями и небольшими деревеньками. До Лондона ехать час с небольшим, до морского побережья тоже около часа, до Кембриджа примерно столько же, но вокруг так тихо и пустынно, что кажется, будто монастырь расположен в почти необитаемой местности.

В будни в монастыре царила атмосфера благоговейной тишины. Паломников было немного, и они наравне с монахами и монахинями участвовали в богослужениях и трапезах. А в свободное время могли читать книги в монастырской книжной лавке или выполнять какое-нибудь нехитрое послушание.

Богослужения в монастыре тоже совершались не совсем обычно. Литургия служилась не каждый день, а три-четыре раза в неделю. Вместо вечерни и утрени молились по четкам: в полумраке церкви один брат или одна сестра неспешно произносили молитву Иисусову, а остальные слушали.

Отец Софроний рассказывал, что, когда он приехал на это место, он старался вычитывать службы суточного круга. Но монахи и монахини, которые собрались вокруг него, были из разных стран и говорили на разных языках. В конце концов постепенно пришли к мысли, что молитва Иисусова может заменить большинство служб суточного круга.

Но, конечно, не только отсутствие единого общего языка стало причиной введения старцем Софронием практики молитвы по четкам. В одной из бесед 1990 года он объяснял, как пришел к этому:

– Я решил исходить из данных опыта наших великих Отцов, что два часа молитвы внимательной – это есть мера совершенных. Вот почему я предложил братьям два раза в сутки по два часа этой молитвы. Я вовсе не предполагал, что каждый из нас способен во все эти два часа принести молитву с умом, который ни на одно мгновение не отклонился бы от памяти присутствия Божия. Так, хотя внешне и установлено предложенное мною правило – два часа умной молитвы, – я не ждал совершенного его исполнения. Однако надеюсь, что постепенно все вы, мои братья и сестры, достигнете действительно той совершенной меры, возможной для человека. Помимо этих четырех часов умной молитвы, каждый из вас в меру своих сил может и должен молиться наедине в келье. И кроме того: каждое действие в течение дня сопровождается мыслью о Боге.

Вечерню и утреню служат в монастыре накануне воскресных и праздничных дней. В таких случаях, как и на литургии, на богослужении звучат английский, греческий и славянский; иногда к ним добавляются другие языки.

С особым благоговением совершается Божественная литургия. Молитвы, возгласы и ектении произносятся негромко и неспешно, хор тоже поет неспешно и молитвенно. Основная «тональность» литургии в монастыре – благоговейное и тихое предстояние пред Богом, сопровождаемое слезами покаяния. Мне доводилось не раз видеть, как монахи на богослужении в этом монастыре проливают тихие слезы. Этому научил их отец Софроний.

Многие молитвы литургии священники читают вслух, в обязательном порядке – молитвы анафоры. Кроме того, к обычному тексту литургии добавляется несколько молитв, составленных самим отцом Софронием.

По воскресным и праздничным дням жизнь монастыря меняется. Приезжает много паломников, преимущественно греки. Все они причащаются за литургией, потом участвуют в общей трапезе. Для паломников проводятся беседы. Долгие годы эти беседы проводил сам отец Софроний; когда он состарился, некоторые беседы вместо него стали проводить другие монахи.

Старец Софроний занимал в монастыре небольшой одноэтажный отдельно стоящий домик. Там и произошла моя первая встреча с ним. Эта встреча навсегда осталась в моей памяти. Когда меня привели туда, навстречу мне из глубокого кресла поднялся человек невысокого роста, чрезвычайно худой, очень преклонного возраста и почти слепой. Первое, что меня поразило, – контраст между немощным, старческим телом и каким-то светлым, живым, юношеским духом, который старец сохранял до самой смерти. Он приблизился ко мне вплотную, взял за плечи и долго смотрел прямо в глаза. Потом сказал:

– Кожа да кости. Вам надо лучше питаться. Вас, должно быть, в России плохо кормили.

Это, конечно, не соответствовало действительности, но с того момента меня в монастыре окружили особой заботой: по указанию старца одна из сестер следила за тем, чтобы у меня в келье всегда была еда.

Иеромонах Серафим (Барадель), архимандрит Софроний (Сахаров), иеромонах Иларион (Алфеев)

С отцом Софронием мы встречались часто и беседовали подолгу. С чрезвычайным вниманием он относился к моим ученым трудам. В то время я закончил стихотворный перевод некоторых гимнов преподобного Симеона Нового Богослова, написав к ним подробный богословский комментарий. Старец, который сам уже не мог читать, потому что почти ничего не видел, заставил своих келейников прочитать ему всю эту работу вслух, то есть прокричать ее через слуховую трубу, которой он пользовался при разговоре. Причем ему читали не только сам текст работы, но и все сноски. Как рассказывал мне один из келейников, иеромонах Серафим (Барадель), если во время чтения он видел, что сноска большая, он пропускал ее. И тогда старец останавливал его и говорил:

– Там была сноска, прочитай ее.

После этого келейники старца умоляли меня не привозить ему на прочтение такие длинные сочинения.

Прп. Силуан Афонский

Беседовать со старцем Софронием было необыкновенно интересно. Он говорил, как правило, обо всем сразу, переходя с одного предмета на другой. Каждый раз рассказывал истории из своей жизни, из времени своего пребывания на Афоне, постоянно говорил о старце Силуане.

Часто рассказывал о том, как впервые сблизился с преподобным Силуаном. Дело было так. Однажды отца Софрония посетил монах по имени Владимир, который спрашивал у него духовного совета. Отец Софроний сказал ему:

– Стой на грани отчаяния.

Потом добавил:

– А когда больше не можешь, отойди и сядь, выпей чашку чая.

На следующий день отец Софроний, увидев идущего по монастырскому двору старца Силуана, почтительно отошел в сторону, дабы уступить место старшему. Поравнявшись с ним, старец Силуан сказал:

– Был ли у вас вчера отец Владимир?

Отец Софроний спросил:

– Что, я был не прав?

– Нет, вы были правы. Но это не его мера.

После этого старец Силуан пригласил отца Софрония к себе, дал ему свои записки. С того дня началась их духовная дружба, не прекратившаяся до самой смерти старца Силуана.

Когда отец Софроний рассказывал эту историю, глаза его увлажнялись слезами. Своего духовного наставника он вообще всегда вспоминал с большой теплотой и особым благоговением.

Отец Софроний обладал даром слез. Когда он слышал о чьей-либо беде, печали, о каком-то горе, случившемся с человеком, он проливал слезы сострадания и молился за этого человека. Если слышал, что кто-то тяжело болен, молился целыми ночами напролет, докучая Богу своей слезной молитвой. И бывали случаи, когда по молитве старца человек получал исцеление.

Умел старец и смеяться. Он любил рассказать какой-нибудь анекдот, историю из парижской или афонской жизни. Смеялся он по-детски – искренне и подолгу. Он, например, вспоминал некоего диакона в Париже, который однажды застал его в саду беседующим с дамой на духовные темы. Что уж вообразил диакон по этому поводу, остается загадкой, но только он потом долго всем говорил, поднимая вверх указательный палец и хитро прищуриваясь:

– А этот Софроний-то – фруктик!

Тот же диакон иногда приходил к отцу Софронию с бутылкой вина; откупорив ее и отпив несколько глотков, он начинал рассуждать:

– Отец Софроний, согласитесь, ведь здесь в Париже настоящих монахов нет: только вы да я. А остальные все – так, любители.

А вот афонская история. Однажды, когда отец Софроний – это было уже после смерти преподобного Силуана – жил на Афоне в затворе, к нему пришел молодой монах, который стал расспрашивать его о том о сем. Чувствовалось, что пришел он для важного разговора, однако не решался его начать. Наконец, он сказал:

– Отец Софроний, ответьте честно, вы масон какой степени?

Отец Софроний был так удивлен вопросом, что двумя руками схватился за голову. Тогда монах выскочил из кельи и сообщил всем, что отец Софроний – масон десятой степени (так как на двух руках, которыми он обхватил голову, десять пальцев).

Почти еженедельно старец проводил в монастыре беседы на духовные темы. К этим беседам он относился как к продолжению литургического служения, как к «литургии после литургии». Однажды старец благословил мне совершить Божественную литургию в монастырском храме: на ней он сам присутствовал и причащался. Когда служба кончилась, он сказал мне:

– Я был за вашей литургией, а вы приходите на мою.

Имелась в виду беседа, которую он проводил в монастырском храме в послеобеденное время.

Такие беседы он вел на протяжении многих лет. В небольшой комнате (она называлась «бюро») обычно собирались монахи и монахини, иногда приглашались и гости. Пели молитву «Царю Небесный», потом старец произносил несколько молитв – Божией Матери, небесному покровителю монастыря Иоанну Предтече и преподобному Силуану. Все рассаживались, и старец начинал говорить, но не сразу, а после долгой молитвенной паузы.

Он говорил неспешно, сосредоточенно, без заранее подготовленных записей. В беседах он раскрывал разные темы, в основном касающиеся монашеской жизни: говорил о покаянии, о молитве, о послушании, о смирении, на другие аскетические темы, иногда затрагивал богословскую тематику. Часто в беседах он обращался к наследию преподобного Силуана Афонского, цитируя по памяти его изречения или целые фрагменты его сочинений. Иногда рассказывал о своей жизни, делился воспоминаниями об Афоне, о встречах с подвижниками.

Отец Софроний

Одна из бесед того периода целиком посвящена теме «прелести». Славянское слово «прелесть» в переводе на русский означает «прельщение», «обольщение». В аскетической литературе этим термином обозначают ложный духовный опыт. Отец Софроний знал, что некоторые обвиняли его в прелести, включая упомянутого выше московского профессора. Последний на основании отдельных выражений из книг отца Софрония, произвольно выдернутых из контекста и сопоставленных с высказываниями святых Отцов, тоже выдернутыми из контекста, приходил к мысли о несовместимости опыта отца Софрония со святоотеческим опытом.

Так, например, отец Софроний рассказывает о старце Силуане: «В момент явления ему Бога он всем своим существом был “извещен”, что грехи ему прощены. Исчезло адское пламя, что гудело вокруг него, прекратилась адская мука, которую он испытывал в течение полугода. Теперь ему было дано переживать особую радость и великий покой примирения с Богом; его душой овладело новое сладостное чувство любви к Богу и к людям, ко всякому человеку. Прекратилась молитва покаяния, ушло то неудержимое горячее искание прощения, которое не давало ему смежить очей сном».

Прп. Сисой Великий.

Фреска. Церовь Св. Иоанна Предтечи в Кастории, Греция. XVIII в.

Это свидетельство профессор сравнивает с рассказом о преподобном Сисое Великом, который, когда лежал на смертном одре, говорил, что видит святых пророков и апостолов, а потом сказал, что ему явились ангелы, но он просил их дать ему еще хоть краткое время на покаяние. «Тебе, отче, нет нужды в покаянии», – возразили ученики. Но преподобный Сисой ответил: «Поистине я не знаю, сотворил ли я хоть начало покаяния моего». После этих слов лицо святого просияло, и он успел сказать ученикам, что видит Самого Господа. И тотчас его душа отошла в Царство Небесное.

Из этих двух историй извлекаются только два изречения: слова отца Софрония о том, что у Силуана в какой-то момент «прекратилась молитва покаяния», и слова Сисоя о том, что он не знает, сотворил ли даже начало покаяния.

Нет необходимости говорить о том, насколько поверхностны данные сравнения. Духовный опыт, описанный в книгах отца Софрония, не может быть должным образом оценен человеком, непричастным такому опыту. В действительности отец Софроний вовсе не говорит о полном прекращении молитвы покаяния у Силуана, он лишь говорит о временной смене духовных состояний, связанной с тем, что Силуан увидел живого Христа. Умалчивает профессор и о том, что преподобный Сисой перед кончиной видел святых, ангелов и Самого Господа.

О превращении покаянного плача в плач умиления говорит преподобный Исаак Сирин: «Бывают слезы сожигающие, и бывают слезы укрепляющие… И сперва человек по принуждению вступает на эту степень слез, и ими отверзается ему дверь для входа на вторую ступень, лучшую первой: и это есть страна радости, из которой человек приемлет милость. Это уже слезы, проливаемые по благоразумию: они и украшают, и укрепляют тело, и исходят без принуждения сами собою; и не только, как сказано, укрепляют тело человеческое, но и вид человека изменяется. Ибо сказано: веселое сердце делает лицо веселым, а при сердечной скорби дух унывает. Пока помышление человека безмолвствует, эти слезы льются по всему лицу. Тело получает от них некое насыщение, и радость отпечатлевается на лице. Кто имеет опыт этих изменений – поймет».

Переход от горьких слез покаяния к сладким слезам умиления – очень традиционная для святоотеческой литературы тема, как и вообще тема смены молитвенных состояний. Именно о таких переменах в молитвенном опыте человека отец Софроний говорит в своих книгах. Но, действительно, понять это может только тот, кто сам имеет подобный опыт. И если в какой-то момент на смену слезам покаяния приходят слезы умиления, то это вовсе не значит, что человек раз и навсегда отказывается от подвига покаяния.

Тема покаяния проходит красной нитью через все творчество отца Софрония – от книги «Старец Силуан» до его последних бесед. И он нигде и никогда не говорит о том, что покаяние в какой-то момент перестает быть необходимым. На самом деле, он говорит о старце Силуане прямо противоположное: «И до явления ему Господа, и тем более после явления, во всю свою последующую жизнь, грех он переживал чрезвычайно глубоко и сильно: сердце его болело от греха невыносимо, и потому покаяние бывало неудержимо-устремленным, с плачем, неотступное…»

Митрополит Антоний (Храповицкий

В своей беседе о «прелести» отец Софроний рассказывает, что это слово впервые услышал в Париже из уст известного церковного иерарха:

– Митрополит Антоний Храповицкий говорил о том, что даже на Афоне некоторые старцы – в прелести. Это было, когда во мне уже появилось желание покинуть институт и уехать в монастырь: или на Валаам, или на Афон. В то время это слово имело какое-то мистическое значение. Действительно, люди боялись впасть в прелесть, и этот страх послужил для многих причиною отклонения от правильного мышления. Люди спокойны, когда кто-нибудь напьется допьяна и делает глупости – это не значит, что он «в прелести»; но если сказать, что Нетварный Свет посетил тебя, то моментально ответят: «Ах, это прелесть!» И это был очень серьезный момент в моей парижской жизни, и не только для меня, но для многих. Вопреки тому, что говорил этот замечательный иерарх Антоний Храповицкий, по прибытии на Афон я поцеловал землю и сказал: «Все, чему меня будут учить отцы, я приемлю. Я оставляю свой ум в положении воспринимающего и никак не судьи».

Где же тот критерий, по которому можно определить, находится ли человек в прелести или он на истинном пути? Во-первых, отвечал отец Софроний, новоначальному монаху следует укреплять себя молитвой, прося каждый день о том, чтобы этот день провести без греха. Во-вторых, следует избегать повышенного интереса к «отвлеченному богословию», поскольку «для многих из тех, которые затрачивают огромную энергию на изучение богословского предания Церкви, их интеллектуальное знание представляется как будто бы уже достигнутым совершенством». На самом же деле «с отвлеченным богословием достигнуть совершенства невозможно». В-третьих, нужно жить в простоте и «никогда не надо ставить себе задачу достигнуть каких-то явных следов Божьего благоволения: чудотворения или чего-нибудь еще в этом роде». Не следует гнаться за высокими дарованиями, которые были у святых.

Еще одна опасность лежит в способности человека к воображению:

– Когда мы живем, не надо воображать, что Бог с нами и что мы видим Его – надо осознавать, что Бог видит нас. Такой подход спасет нас от уклонений в воображение: «я пророк», «я апостол», «я святой», «я такой», «я иной». Свободные от всякого воображения о себе, мы подвизаемся, и что Бог хочет, то Он совершает без нас через нас… Наш путь – постоянно смирять себя, а возносить и прославлять – принадлежит Богу.

В духовной жизни важно не торопиться:

– Некоторые отцы на Афоне после сорока и более лет получали благодать большую и только тогда познавали ее, перед смертью. И это – самый верный путь.

Меня очень интересовала биография отца Софрония, и я много его расспрашивал о жизни на Афоне, о встречах со старцем Силуаном, о жизни в парижской эмиграции, и он охотно делился воспоминаниями. В те годы я очень увлекался митрополитом Сурожским Антонием. Зная о том, что между отцом Софронием и владыкой Антонием в свое время возник конфликт, ставший причиной перехода (точнее, возвращения) отца Софрония в Константинопольский Патриархат, я задавал ему вопросы об этом, и он достаточно подробно излагал свою версию истории. А потом я ту же историю, но совершенно под другим углом зрения, слышал из уст митрополита Антония.

Митрополит Антоний Сурожский

Всех деталей конфликта я не помню, но один эпизод из него мне запомнился. Отец Софроний считал, что владыка Антоний как архиерей уделял недостаточное внимание монастырю Иоанна Предтечи. Однажды он пригласил владыку послужить в монастыре, а тот отказался по той причине, что находился в это время в молодежном лагере:

– Вы представляете, он предпочел посещению монастыря игру в футбол! – говорил возмущенно отец Софроний.

Владыка Антоний ту же историю рассказывал по-иному. Он утверждал, что он в то время был на Севере Англии (а может быть, в Шотландии) и возглавлял православный молодежный лагерь. И вдруг отец Софроний «требует», чтобы он срочно приехал в монастырь. А ехать было восемь часов в один конец:

– И я не мог бросить все, оставить молодежь без присмотра и ехать к нему в монастырь! – не менее возмущенно говорил владыка Антоний.

Обложка книги «Старец Силуан», разработанная отцом Софронием.

Париж. 1952 г.

Я тогда для себя решил, что не буду вникать в подробности этого конфликта и выяснять, кто был прав, кто виноват. Наверное, двум гигантам духа трудно ужиться на одной территории, думал я. Тем более, что было немало женщин, которые ездили за духовным руководством то к отцу Софронию, то к владыке Антонию. Возможно, и они внесли свою лепту в возникновение и развитие конфликта между двумя выдающимися представителями русского Православия в Великобритании.

В память о моем первом пребывании в Иоанно-Предтеченском монастыре в Эссексе старец Софроний подарил мне свою книгу «Преподобный Силуан Афонский» с надписью, сделанной его каллиграфическим почерком: «Нашему драгоценному о Христе брату и сослужителю Иеромонаху Илариону с большой любовью и многими молитвами от автора – Архимандрит Софроний». И дальше его же рукой была написана цитата из преподобного Силуана: «Господи милостивый, дай благодать Твою всем народам Земли, да познают Тебя, ибо без Духа Твоего Святаго не может человек познать Тебя и разуметь Твою любовь».

Дарственная надпись старца Софрония иеромонаху Илариону на книге «Преподобный Силуан Афонский»

Благодаря отцу Софронию я познакомился в Иоанно-Предтеченском монастыре в Эссексе с эстонским композитором Арво Пяртом, его женой, дочерью и двумя сыновьями, которые оба прислуживали за богослужением в алтаре монастырского храма.

Рассказывают, что когда Пярт еще жил в Советском Союзе, он встретился с одним известным духовником, который сказал ему: «Бросайте музыку и становитесь церковным сторожем». Вскоре после переезда на Запад Пярт познакомился с отцом Софронием, который при встрече с ним, тогда еще малоизвестным композитором, сказал ему:

– Продолжайте писать музыку, и вас узнает весь мир.

И действительно, вскоре имя Пярта стало известно всему миру.

Несмотря на свой преклонный возраст, старец Софроний до последних дней жизни интересовался творчеством композитора и поддерживал с ним связь. Сохранилась фотография, на которой старец запечатлен в огромных наушниках, слушающим музыку Пярта.

Композитор проникся к отцу Софронию такой любовью, что купил дом рядом с монастырем. Там я у него бывал: сначала слушали музыку, потом был ужин с неторопливой беседой. Пярт – не очень интересный собеседник: его речь нередко прерывается долгими паузами. Он больше любит молчать и слушать, чем говорить. И очевидно, что ему легче выражать себя через музыку, чем через слова.

В первом ряду слева направо: иеромонах Иларион (Алфеев), архиепископ Керченский Анатолий (Кузнецов), архимандрит Софроний (Сахаров)

В то время он работал над «Песнью Силуана». В основу этой музыкальной композиции легли слова преподобного Силуана Афонского: «Скучает душа моя о Господе, и слезно ищу его. Как мне Тебя не искать? Ты прежде взыскал меня и дал мне насладиться Духом Твоим Святым, и душа моя возлюбила тебя. Ты видишь, Господи, печаль мою и слезы… Если бы Ты не привлек меня Своею любовью, то не искал бы я Тебя так, как ищу, но Дух Твой дал мне познать Тебя, и радуется душа моя, что Ты мой Бог и Господь, и до слез скучаю я по Тебе».

Сами эти слова святого Силуана в сочинении Пярта никем не произносятся: они как бы зашиты в мелодию струнных инструментов. Но все произведение проникнуто такой глубокой тоской о Боге, такой печалью и «скучанием» о Нем, что создается впечатление, будто скрипки и виолончели обретают способность воспевать песнь Богу, обращаться к Нему с хвалой и молитвой.

А. Пярт.

Фото сайта КиноПоиск.ru

В июне 1993 года, за двадцать дней до кончины старца, я приехал в Англию. Сразу же по приезде встретился с ним. Беседовали мы о моей жизни; о планах на будущее он расспрашивал во всех подробностях: его, казалось, интересует все. Мое намерение учиться в Оксфордском университете у епископа Каллиста (Уэра) он горячо одобрял.

Для того, чтобы облегчить мне научный труд, отец Софроний распорядился купить мне компьютер. В то время персональные компьютеры только начинали входить в употребление: были они громоздкими, состояли из системного блока, который при работе всегда шумел, и телевизора с черно-белым изображением. На экране телевизора появлялась страница, на которой можно было набирать тексты. До того я всегда печатал на пишущей машинке, и переход на компьютер действительно существенно облегчал труд: теперь все исправления можно было вносить не на бумаге, а на экране.

Митрополит Иоанн (Зизиулас)

Старец сам пришел в мою келью, чтобы освятить новый компьютер. В соседней келье тогда проживал известный богослов митрополит Иоанн (Зизиулас), и старец боялся побеспокоить его своим приходом. Тем не менее, он пришел, осмотрел компьютер, прочитал молитву, окропил его святой водой и преподал мне напутствие на научную деятельность.

Отцу Софронию вообще было свойственно уважительное отношение к богословскому образованию: всех своих монахов он посылал в различные богословские учебные заведения. Он считал, что в наше время всякий монах и священнослужитель должен быть высокообразован. Такая позиция тем более удивительна, что сам отец Софроний систематического богословского образования не получил.

Моя последняя беседа со старцем Софронием продолжалась четыре с половиной часа без перерыва. Как всегда, он сохранял абсолютную ясность мысли, бодрость духа. Под конец беседы провел меня к себе в келью, мы помолились вместе, и он сказал:

– Я очень рад, что мы с вами встретились перед моей смертью.

А я должен был на следующий день лететь на двадцать дней во Францию, после чего возвращался на два года в Англию для учебы в Оксфорде. Я говорю:

– Старец, через три недели я вернусь в Англию, и, надеюсь, мы будем часто видеться.

Он повторил:

– Я очень рад, что мы встретились перед моей смертью.

Когда двадцать дней спустя я позвонил из Франции в монастырь, чтобы сообщить о своем приезде, мне сказали, что старец только что скончался. Я прибыл накануне его похорон и зашел к владыке Антонию в Лондонский кафедральный собор, при котором он жил. Спросил его, поедет ли он в Эссекс на похороны отца Софрония. Он довольно резко ответил:

– Нет! Я и при его жизни туда не ездил и сейчас не поеду.

И рассказал мне о том, как отец Софроний каждый год перед Прощенным воскресением наносил ему визит, говоря при этом:

– Владыка, я вряд ли переживу этот год. Здоровье у меня слабое. Вероятно, в последний раз видимся. Прошу у вас прощения перед началом Великого поста.

И так продолжалось из года в год. В конце концов владыка Антоний сказал ему:

– Отец Софроний, вы лжете. Вы каждый год приезжаете и говорите, что это в последний раз, потому что вы скоро умрете. А потом год проходит – и вы снова тут.

Владыка Антоний рассказал мне об этом, очевидно, как о некоем курьезе. Но мне было грустно это слышать.

На самом деле отец Софроний всегда отличался очень слабым здоровьем. На Афоне он едва не умер и потом не раз оказывался на грани жизни и смерти. В его письмах разных лет жалобы на здоровье постоянно перемежаются с выражением удивления перед тем фактом, что он до сих пор жив. То, что Господь дал ему дожить до девяноста шести лет и при этом до последних дней сохранять полную ясность ума, нельзя объяснить иначе, как чудом Божиим.

Детство и юность

Отец Софроний – самый старший по возрасту из всех лиц, описанных мной в этой книге. Он родился за двадцать один год до революции и прожил почти целый век. На своем веку он видел и дореволюционную Россию, и послереволюционную, и две мировые войны, и Афон, и русскую эмиграцию во Франции, и английское Православие. Но о внешней канве своей биографии он писал довольно редко. Гораздо больше он говорил о своей духовной жизни, о встречах и общении с Богом. И это – самое драгоценное в его обширном литературном и богословском наследии. От него не осталось мемуаров, но осталась книга о преподобном Силуане, книги о его собственном духовном пути, написанные им самим, а также еще несколько книг, которые вышли уже после его смерти и основаны либо на его переписке, либо на его устных беседах.

Панорама Москвы.

Фото нач. ХХ в.

Он родился в Москве в 1896 году и в миру звался Сергеем Семеновичем Сахаровым. Его отец и мать были глубоко верующими.

Сведения об отце приводятся в книге монахини Гавриилы (Брилиот), посвященной художественному творчеству отца Софрония: «Семен Сахаров, отец семейства, был кожевником – он изготовлял изящные дамские сумочки – и был вхож в московское светское общество. Он дружил с одним из лучших московских портных, снабжавших его костюмами, и поэтому всегда выглядел весьма элегантно. Отец Сергея отличался красотой и добросердечием, любил повеселиться и пошутить. Он отдавал детей в лучшие школы, где те могли получить прекрасное образование и глубокие знания литературы и культуры».

В марте 1975 года, беседуя в Москве с родственниками, отец Софроний вспоминал:

– Мои роды, как мне рассказывали потом, прошли с необычайно большой опасностью для жизни или матери, или ребенка. Но в общем одному хирургу-гинекологу удалось спасти и меня, и мать. (В какой-то момент родов опасность для жизни матери была столь велика, что врач вынужден был поставить отца перед выбором: или мать, или ребенок. Отец тогда с болью сказал: Спасайте мать!) Хирурга этого звали Сергей Семенович. И мой отец дал мне имя Сергей, потому что тогда получалось, что и я тоже Сергей Семенович. После в благодарность он подарил ему кожаный диван с серебряной надписью: Сергею Семеновичу от Сергея Семеновича. Папа был сердечным человеком и во многих случаях глубоким, но он в то же время был очень веселый человек и любил шутить.

О религиозности Екатерины, матери Сергея, свидетельствует такой случай. Однажды она проходила мимо храма и увидела большое скопление людей. Оказалось, что в храме служил отец Иоанн Кронштадтский. Ей так хотелось поближе увидеть великого пастыря, что она протиснулась через толпу и увидела его на выходе из храма. Каково же было ее изумление, когда он, увидев ее в толпе, сказал:

– Смотрите, вот праведный человек!

Прав. Иоанн Кронштадтский среди паствы

Сам будущий отец Софроний в детстве тоже видел отца Иоанна Кронштадтского, и облик пламенного пастыря навсегда запечатлелся в его сердце. На закате дней он рассказывал:

– При жизни преподобного Серафима, за молитвы его, Господь хранил Россию; а после него был другой столп, достигавший от земли до неба, – отец Иоанн Кронштадтский. На нем мы остановимся, он нашего времени, и мы видели его молящимся, тогда как других мы не видели. Помним, как после литургии, когда ему подали лошадь (экипаж) и он стал садиться, окружил его народ, ища благословения, и в такой сутолоке душа его непрестанно пребывала в Боге, и в такой толпе он не рассеивался и не терял душевного мира. Как же он достигал этого?.. Он этого достигал и не рассеивался, потому что любил народ и не переставал за него молиться Господу: «Господи, даруй мир Твой людям Твоим. Господи, даруй рабам Твоим Духа Твоего Святого, чтобы Он согревал сердца их любовью Твоею и наставлял их на всякую истину и добро. Господи, хочу, чтобы мир Твой был во всем народе Твоем, который Ты возлюбил до конца и дал Сына Твоего Единородного, дабы спасти мир…» Так непрестанно молясь о народе, он сохранял мир душевный…

Большое влияние на ребенка оказала няня, которую тоже звали Екатерина:

– Няня брала меня с собою на бульвары на прогулки или в церковь. Няня наша была человеком глубокой и сильной молитвы. Она стояла подолгу в церкви, а я, малыш, сидел иногда у ее ног. И, естественно, в такой обстановке под влиянием няни у меня было расположение молиться. Когда я был совсем мальчиком, промолиться полчаса, сорок пять минут для меня не составляло никакого труда. Это была как бы потребность.

Детство Сергея было озарено незримым присутствием Божественного Света. Об этом он с большой силой напишет в книге «Видеть Бога как Он есть»: «Живого Бога я познал с самого раннего детства. Бывали случаи, по выходе, вернее сказать – выносимый на руках из храма, я видел город, который был для меня всем миром, освещенным двумя родами света. Солнечный свет не мешал ощущать присутствие иного Света. Воспоминание о нем связывается с тихой радостью, наполнявшей тогда мою душу. Из моей памяти выпали едва ли не все события этого периода, но Света сего я не забыл».

Глубокая молитвенная жизнь не прерывалась у Сергея и в школьные годы. Он учился в школе в то время, когда преподавание Закона Божия было обязательным. И вот какие воспоминания сохранились у него об этом времени:

– В самом начале этого века, когда я был еще малым мальчиком в школе, в то время настроение во всем мире было другое. И в России я чувствовал глубокий мир. Несмотря на это, когда молодой, но вдохновенный священник говорил детям о мучениках первых веков… я сожалел, что живу в такую эпоху, когда нельзя страдать за Христа. И это переживание было очень сильным, хотя я был еще совсем мальчиком. И прошло десять-пятнадцать лет – в России началось гонение, страшнейшее из всех гонений в истории христианского мира.

Гимназисты на уроке.

Фото нач. ХХ в.

Дополнительную информацию о школьном образовании Сергея Сахарова приводит монахиня Гавриила: «Хотя мы не имеем точных сведений, какую именно московскую школу посещал Сергей, скорее всего, это была классическая гимназия, где он мог изучать основы Закона Божьего, русскую и европейскую литературу, мировую историю, каллиграфию и многие другие общеобразовательные дисциплины. Подростком Сергей часто ходил в оперу, где слушал Шаляпина, которым восхищался».

В возрасте семнадцати-восемнадцати лет Сергей Сахаров отошел от детской и юношеской веры и начал, как и многие вокруг него, увлекаться различными восточными учениями:

– В те годы я читал о буддизме, йогах и другие мистические книги. И мне показалось, что Евангелие менее глубоко, чем другие учения… Евангелие говорит: «Люби Бога и ближнего». Я думал: «Это – психизм», тогда как другие учения говорили об Абсолюте сверх-личном. Поскольку я очень любил молиться, эта молитва сохранила мою любовь ко Христу, то есть я не отверг старое. Но новое показалось мне более глубоким.

А вот свидетельство из книги «Видеть Бога как Он есть»: «Христос – Живая Истина… Его любовь и Его Свет – прикасались ко мне на ранней заре моей жизни. Однако и сей дар благодати не предохранил меня от скольжения в бездну мрака небытийного. На переломе созревавшей молодости я совершил великий грех: в безумном движении невежественной гордости я «оставил» Его ради иного, воображаемого сверх-личного Абсолюта. Преодолев добрый навык молиться моему детскому Богу, я в часы медитации стремился к абсолютному Бытию».

Сергею было восемнадцать лет, когда началась Первая мировая война, участие в которой привело Россию сначала к одной революции, затем ко второй. Хаос, творившийся вокруг, заставлял Сергея искать ответы на вечные вопросы бытия: «Не понимал я и того, зачем я родился. В вихре исторических событий отдать свою жизнь за еще не осознанный мною идеал? Так родилась во мне смертная память и с нею новое чувство бессмысленности всех стяжаний на Земле… Постепенно внимание мое отвлекалось от всего окружающего меня и сосредотачивалось вовнутрь, на вопросе: вечен ли человек или все мы снова уйдем во мрак небытия? Душа томилась в искании ответа на вопрос, ставший для меня важнее всех мировых событий. Все рушилось вокруг, но я почти не замечал происходившего… Я был молодым, восемнадцати лет, но уже тогда жило ощущение, что всякий человек в самом себе является в каком‑то смысле центром всего Бытия».

И другое его свидетельство о том же периоде: «Когда же началась Первая мировая война, проблема вечности стала доминирующей в моем сознании. Вести о тысячах убиваемых на фронтах неповинных людей поставили меня вплотную пред зрелищем трагической действительности. Невозможно было примириться с тем, что множество молодых жизней насильственно прерывается, и при том с безумной жестокостью… И если волею злых властителей создаются подобные положения вещей, то где смысл нашего явления в мир? И я… зачем я родился? Ведь я только что начал входить в осознание себя человеком: внутри загорался огонь благих желаний, свойственного молодости искания совершенства, порывы к свету всеобъемлющего знания».

Живопись

Еще в младенчестве у Сергея Сахарова проявился интерес к рисованию: «Мне рассказывали, что, когда я еще не говорил ни “папа”, ни “мама”, я уже рисовал целыми днями что-нибудь, сидя под стулом в зале». Первые уроки рисования дал ему отец.

В. Кандинский. «Открытый источник»

В школьные годы Сергей посещал художественную студию при Большом театре. Более всего его интересовал русский символизм, и он начал осваивать технику превращения реальных предметов в абстрактные живописные образы: «Так же как каждый художник воспринимает окружающий мир в формах и методах своего искусства, так и я черпал идеи для своих абстрактных этюдов из окружающей меня жизни. Я мог смотреть на человека, дом, завод, хитроумные технические устройства, тени на стенах или потолке, трепещущие языки пламени, а затем превращать их в абстрактные картины, создав в собственном воображении образы, далекие от реальности. Именно так я воспринял учение моего наставника – не копировать естественные явления, но создавать новые художественные факты».

Об этом наставнике отец Софроний впоследствии вспоминал: «В дни молодости моей один русский… живописец, впоследствии ставший знаменитым, увлек меня идеей чистого творчества, склонив к абстрактному искусству». Имеется в виду Василий Кандинский. Именно он стал главным наставником Сергея Сахарова в живописи, хотя формально Сергей уроков у него не брал, так как тот в основном проживал за границей и наезжал в Россию только в летние месяцы.

П. П. Кончаловский

Занятия живописью в Академии художеств трижды прерывались призывами в армию. Сначала Сергея призвали в Царскую армию. Затем, при Временном правительстве, его снова призвали, но отправили не на передовую, а в 6-ю школу прапорщиков, отвечавшую за маскировку. Наконец, уже при большевиках, он был призван в Красную армию. Однако заболевание тифом спасло его и от отправки на фронт, и от возможного расстрела.

Вспоминая о событиях революционного времени, отец Софроний писал: «Я жил как во сне. И сон был кошмарным. Я не разумел тогда, что Господь приближался ко мне. И как возможно подумать об этом, если моментами подо мной была черная бездна, а предо мной возвысилась толстая свинцовая стена. В начале революции дважды я был арестован. Многие погибли в то время, но я не ощущал никакого страха, словно в арестах не было ничего ужасного. Но это видение стены и пропасти наводило на меня необъяснимый тихий ужас».

Сергей Сахаров.

Автопортрет. 1918 г.

Память о смерти постоянно присутствовала в сознании Сергея. Этому способствовало то, что происходило вокруг: «Война с Германией приближалась к печальному для России концу. За несколько месяцев до сего развязалась уже другая, гражданская, во многих отношениях более тяжкая, чем международная. Видение трагизма человеческого бывания как бы срасталось с моей душой, и смертная память не покидала меня, где бы я ни был. Я был расколот странным образом: мой дух жил в той таинственной сфере, для которой я не нахожу выражения словом, рассудок же и душевность жили, казалось, своей привычной повседневностью, то есть подобно всем прочим людям».

В 1918 году Сергей вступил в Московский союз художников, а осенью поступил в Московский институт живописи, ваяния и зодчества, переименованный в Государственные свободные художественные мастерские. Сергей Сахаров и его друг Леонардо Бенатов поступили в мастерскую художника Петра Кончаловского, который, как пишет монахиня Гавриила, «по-отцовски заботился о своих учениках и об их благополучии. На его уроках они получили солидную базовую художественную подготовку в рисовании, живописи, композиции и анализе творчества старых мастеров и их методов».

Кончаловский позаботился и о том, чтобы Сергея Сахарова освободили от армии, мотивировав свое прошение тем, что длительное отсутствие разрушительно влияет на его учебу. После демобилизации Сергей смог с новыми силами отдаться искусству.

Площадь Борьбы и Перуновский переулок.

Архивное фото

Розмари Эдмондс, близко знавшая отца Софрония и переводившая его книги на английский язык, писала об этом периоде его жизни: «Его мастерская размещалась на последнем этаже высокого дома в тихом московском районе. Именно здесь он работал часами, в страшном напряжении, стараясь бесстрастно изобразить предмет, передать его временное, светское значение и при этом использовать его как отправную точку для изучения бесконечного. Его мучили противоречивые доводы: если жизнь порождена вечным, для чего тогда его тело должно дышать, есть, спать и так далее? Почему оно реагирует на любые физические перемены в окружающем? Стремясь вырваться из тесных рамок существования, он занялся йогой, стал медитировать. Но никогда не терял ощущения красоты природы… Повседневная жизнь теперь как бы протекала мимо него. Ему было необходимо понять, для чего мы появились на этой планете; вернуться назад – до сотворения мира, слиться с первоисточником нашего бытия. Его не занимали ни социальные проблемы, ни политика, он весь был погружен в свои мысли: если человек умирает и не может вернуться в сферу Абсолютного Бытия, значит, и жизнь не имеет смысла».

Сам отец Софроний тоже впоследствии вспоминал об этом времени как периоде большого внутреннего напряжения: «В таком очень напряженном состоянии я прожил много лет. На площади Борьбы у меня было ателье, там занятие мое живописью сопровождалось постоянно мыслью о переходе к вечному… Моя работа над каждым пейзажем, портретом продолжалась часами. И моя мысль терялась в ощущении тайны природы. Мы обычно встречаемся с явлением, что люди, просто чтобы ориентироваться, смотрят на разные вещи: на небо, на дома, на деревья, на людей, – для меня каждое из этих явлений было непостижимой тайной. Каким образом рождается это видение – вот что меня удивляло. От этого видения развивается чувство красоты, потому что чем глубже проникаешь в необычайную сложность всякого жизненного явления, тем больше чувствуешь его красоту. Чувство красоты иногда развивалось у меня под влиянием этого до такой степени, что терялось совершенно ощущение времени. Трудно, конечно, рассказывать о тех долгих днях, которые я проводил в студии – иногда с утра до позднего вечера».

Один случай иллюстрирует состояние, в котором молодой художник пребывал в те годы. Однажды он писал портрет своей сестры Марии – той самой, с которой я познакомился в начале восьмидесятых. И в какой-то момент он вдруг увидел, что она плачет. Он спросил:

– Мария, что?

Она ответила:

– Я больше не могу. Я устала.

Оказалось, что она просидела неподвижно три часа, а он даже не заметил, как прошло это время.

Лето 1920 года Сергей Сахаров вместе с шестью друзьями-живописцами провел в подмосковной Барвихе, где все они писали пейзажи на пленэре. Осенью они вернулись в Москву и по инициативе Бенатова создали творческое содружество под названием «Бытие». Название группы было навеяно фразой, которую произнес Кончаловский, подойдя к мольберту одного из учеников и взглянув на его картину:

– Внесите в нее какое-то бытие.

Основная идея группы заключалась в том, чтобы писать пейзажи, но наполнять живопись внутренним содержанием, «бытием». Формально художники выступали за реализм в искусстве, но на деле были далеки от него. Более всего их вдохновлял импрессионизм, а конкретнее – творчество Сезанна. Но они стремились создать свою школу восприятия и передачи окружающей действительности, не подражая буквально никому из мастеров.

Жизнь в советской России становилась все более трудной для свободного художника. Сергей опасался третьего ареста, опасался очередного призыва в армию, а потому начал искать возможность уехать на Запад. И когда Бенатов получил стипендию для учебы за границей, Сергей примкнул к нему. Вдвоем, преодолевая множество опасностей, они добрались до Новороссийска, там в августе 1922 года сели на турецкий корабль и отправились в Италию.

Осень они провели в Италии, путешествуя по разным городам и посещая знаменитые галереи. В Берлине побывали на Первой всероссийской художественной выставке русского искусства. А в конце года обосновались в Париже.

Вид на Эйфелеву башню, Париж.

Фото П.-И. Пети. 1920-е гг.

В течение следующих двух лет Сергей Сахаров продолжает занятия живописью в Париже, выставляет свои работы в Осеннем салоне и престижном Салоне Тюильри. Однако его не интересует искусство для искусства. Он ищет большего:

– Искусство было для меня путем к познанию бытия. Так я воспринимал его, так я жил в нем. Оно требовало всего меня; даже больше, чем «всего». Без полной отдачи себя искусству последнее никогда не становится настоящим, то есть выводящим своего слугу за пределы времени и пространства. Подлинно художественным является только то произведение, которое несет в себе элементы вечного.

Постепенно Сергей стал возвращаться к молитве, которую утратил после того, как увлекся восточными учениями. Эти две стихии – живопись и молитва – захватывали его настолько, что иногда он терял ощущение времени и пространства.

Параллельно в нем созревал тот внутренний переворот, который в конце концов привел его ко Христу. Если в юности он увидел «психизм» в заповедях Христа о любви к Богу и ближнему, то теперь он понял, что «Христос прав: если я буду любить Бога так, как Он говорит, то ясно, что мое познание о Нем может достигнуть наибольшей глубины и силы. Если я буду любить брата моего и ближнего как свою собственную жизнь, а не эгоистично отделять себя от него, то ясно, что я познаю его больше и глубже во всех его страданиях, во всех его мыслях, во всех его исканиях».

Юношеский отход от Христа в сторону поиска абстрактного Абсолюта, по его признанию, вдохновил его интеллектуально, но никак не затронул сердце. Теперь же, когда он вернулся ко Христу, это новое откровение изменило его сердце:

– Значит, и философски, и по сердцу слово Евангелия отвечало моей потребности. Это произошло во Франции. Тогда у меня снова началась молитва, и эта молитва пришла с такою силою, что я уже не мог отдаваться всецело живописи. А живопись, как и всякое другое искусство – может быть великим, только когда «берет» всего человека… Молитва все усиливалась, а живопись требовала всего меня… И эта борьба между искусством и молитвою, то есть между двумя формами жизни, которые требуют всего человека, продолжалась во мне полтора или два года. В конце концов я убедился в том, что те средства, которыми я располагаю в искусстве, не дадут мне того, чего я ищу… И я решил оставить искусство, что мне стоило страшно дорого.

Окончательному оставлению живописи способствовало событие, о котором отец Софроний рассказал десять лет спустя: «Знаю одного человека в Париже, который с Великой Субботы до третьего дня Пасхи, в течение трех дней, был в состоянии видения, которое в образах нашего земного бытия он находил возможным выразить только словами, что он видел утро невечернего дня. Утро – потому что свет был необычайно нежный, тонкий, “тихий”, как бы голубой. Невечерний же день – вечность».

Формула «знаю человека» заимствована из Второго послания апостола Павла к Коринфянам, где говорится: «Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю – в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать». Здесь апостол Павел пишет в третьем лице о самом себе.

Отец Софроний тоже пишет о себе в данном письме, повествуя об опыте созерцания Божественного Света. Много лет спустя он вспомнит о нем в книге «Видеть Бога как Он есть»: «И вот в Великую Субботу (быть может, 1924 года) Свет посетил меня после причащения, и я ощутил его как прикосновение Божественной вечности к моему духу. Тихий, исполненный мира и любви, Свет пребывал со мною три дня. Он разогнал стоявший предо мною мрак не-бытийный. Я – воскрес, и во мне, со мною воскрес весь мир».

Об этом же он расскажет в одной из бесед начала 1990-х годов:

– Когда я был живописцем и стремился к настоящему искусству, которое трансцендирует видимый мир и предчувствует другой мир – умный, не зримый глазами – то напряжение становилось непрестанным и днем, и ночью. Для человека тогда каждое слово, каждая мысль, каждое движение его говорят о присутствии Бога. Живущие вне Бога не могут созерцать эту красоту. Собственно, с великой силой созерцается эта красота, когда нисходит на нас Нетварный Свет Божества.

Занятие живописью было для него предчувствием того откровения, которое он получил, когда увидел Божественный Свет. Но, увидев его, он уже не мог возвращаться к живописи и начал искать возможность погрузиться в глубины духовной жизни. Несколько лет спустя он так расскажет об этом периоде своего пребывания в Париже: «Бывали случаи, иду из церкви домой, и так хочется пойти куда-нибудь к знакомым, поговорить, развлечься, что нет сил, кажется, вернуться к себе домой и быть там одному. Но все-таки крайним напряжением воли прихожу к себе в комнату и тогда почти падаю на землю в изнеможении от тоски и уныния, готовый землю скрести ногтями. От боли сердечной готов плакать, да и плакал. И только молитва спасала и водворяла мир в сердце. Зато такой мир, которого раньше и не подозревал возможным, какой на сердце мое не приходил дотоле. Бывали многократно такие случаи. Иду откуда-нибудь домой. Хочется зайти в café, но я борюсь с этим желанием. И что же? Вдруг как-то непонятным для меня самого образом чувствую себя как бы потерявшим волю, и положительно, как скотину на веревке, кто-то невидимый ведет меня в сторону café какого-нибудь. Даже жутко становилось. Только Господь знает да пережившие подобные же искушения, с какой болезнию, с каким невероятным трудом приходилось побеждать эти бессловесные желания. Или, помню, с такою же силою влечет куда-нибудь в кинематограф, или еще куда-нибудь, в такие места, которые меня, по существу говоря, никогда не удовлетворяли. Но зато, когда приходишь домой, то, если никуда не зашел, молитва бывает, как огонь».

В книге «О молитве» отец Софроний рассказывает о том, как, живя в Париже, он в течение целой ночи молился Богу: «Найди средства спасать мир; всех нас – развращенных и жестоких». К концу ночи он на время потерял молитву из-за того, что ему пришла мысль: «Если я так, всею силою моего сердца, сострадаю человечеству, то как понять Бога, безучастно смотрящего на злострадания многих миллионов созданных Им же Самим людей? Почему Он допускает неисчислимые насилия одних над другими?» И он обратился к Богу с вопросом: «Где Ты?» И получил в сердце немедленный ответ: «Разве ты распялся за них?»

Это был ответ Самого Христа, который стал откровением для горячо молившегося Ему молодого человека. Вопрос о смысле страданий задают многие люди: «Где Бог? почему он допускает страдания невинных?» Ответом на этот вопрос является крестная смерть Христа. Он пострадал и умер на Кресте, чтобы всякий страдающий знал, что Он рядом с ним. В своем страдании человек не одинок с тех пор, как Сам Бог пришел, чтобы разделить его страдания.

Ответ от Самого Христа, полученный во время молитвы, стал откровением для Сергея Сахарова. Он подумал: «Если Бог такой, каким явил Его распятый Христос, то все мы и только мы повинны во всяком зле, наполняющем всю историю человечества. Бог явил Себя в нашей плоти, какой Он есть. Но мы не просто отвергли Его: мы убили Его позорною смертью». Он увидел, что «не отсутствие сострадания к нам в Боге причина людских терзаний, но исключительно злоупотребление человеком даром свободы».

В другой раз, размышляя в молитве о войнах, виновниками которых становятся созданные Богом люди, отец Софроний «вторично боролся с Богом», поставив перед Ним вопрос о Его ответственности за зло, царящее на земле: «Если Ты создал все, что существует, если без Тебя ничто не начало быть, то все эти гнусные преступники, способные проливать кровь миллионов и миллионов людей… – не они повинны суду и не они ответственны… Ты, как Творец всего, единственный виновник неисчетного горя земли». И опять в ответ на отчаянный вопль он ощутил прикосновение мира Божия, и его посетила мысль: «Отец послал Сына Своего, чтобы спасти мир; и Его они убили. Но вот Он воскрес как Победитель смерти и уже как Царь вечности “совершит суд Свой над народами по правоте”».

Свято-Сергиевский богословский институт, Париж

Желая получить ответы на основные вопросы бытия и глубже узнать православную веру, Сергей Сахаров решил поступить в только что открывшийся в Париже русский Богословский институт. Это учебное заведение было создано весной 1925 года трудами выдающихся представителей русской интеллектуальной элиты, осевшей во Франции. 30 апреля был совершен молебен на открытие института, и состоялся торжественный акт, на котором профессор А. В. Карташев, бывший обер-прокурор Святейшего Синода и министр исповеданий при Временном правительстве, прочитал лекцию, посвященную критике летописных повествований о миссионерской деятельности апостола Андрея Первозванного на Руси. И, хотя до начала учебного года оставалось еще несколько месяцев, решено было начать чтение подготовительных лекций.

Среди преподавателей института были выдающиеся богословы, историки Церкви, патрологи, литургисты и литературоведы, в том числе протоиереи Сергий Булгаков, Георгий Флоровский, Василий Зеньковский, Николай Афанасьев, архимандрит Киприан (Керн), игумен, впоследствии епископ Кассиан (Безобразов), профессора Георгий Федотов, Борис Вышеславцев, Владимир Ильин, Константин Мочульский. Все они в дальнейшем создадут ученые труды, благодаря которым русское Православие станет широко известным на Западе. Чтение лекций этими блестящими, широко эрудированными людьми должно было представлять собой подлинный духовно-интеллектуальный пир.

Преподаватели и студенты Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже. Слева направо: П. Б. Чеснаков, К. А. Ельчанинов, шестой слева – Ф. Г. Спасский, далее – архим. Киприан (Керн), Б. А. Бобринский, А. В. Карташев, И. Ф. Мейендорф; справа налево: прот. Василий Зеньковский, иером. Николай (Еременко), А. Т. Буткевич, шестой справа – С. С. Верховский, далее – К. Е. Андроников, А. Д. Шмеман, В. В. Вейдле, иеросхим. Савватий.

Париж, 1945 г.

Сергей Сахаров начал заниматься в Богословском институте, однако быстро понял, что не этого желала его душа и не ради академических богословских штудий он оставил живопись. А потому обучение в институте долго не продлилось:

– Пребывая там, я не нашел того, что искал: я узнавал имена, даты, кто что говорил, узнавал об исторических трудностях Церкви и так далее, а мне хотелось слышать только о том, как достигнуть вечности, – рассказывал он впоследствии.

В книге «О молитве» он более подробно изложил причины, по которым оставил Богословский институт: «Многие выдающиеся представители русской культуры – духовной и гуманистической – не без пафоса говорили, что мир вступил в трагическую эпоху; все, ответственно живущие, должны понять нравственную необходимость включиться в этот трагизм, охватывающий всю вселенную, – разделить его, – содействовать в меру сил нахождению благоприятного исхода, и подобное. Я с глубоким уважением слушал этих замечательных людей, но не мог последовать им: внутренний голос говорил мне о моей непригодности для подобной роли. Так, я не переставал умолять Бога привести меня в то место, в такие условия, где бы я, потерянный невежда, смог найти спасение. В молитвах я предложил Богу мой план, мои сроки; и Он исполнил все с математической точностью: я был брошен любящей рукой в среду подвижников Афона».

Монах Василий (Кривошеин).

1933 г.

В сентябре 1925 года представился повод к поездке в Югославию: там проходил съезд Русского студенческого христианского движения. А из Югославии вместе с Всеволодом Кривошеиным, будущим архиепископом Василием, Сергей Сахаров отправился на Святую Гору.

В одном из писем, вспоминая свой исход из мира, он рассказывает: «В то время я оставил мою профессию (я был художником) и поступил в Богословский институт Парижа, но и там слушать курсы по разным церковным наукам скоро показалось мне нестерпимо далеким от того, что я ищу, и я бросил все и отправился на Афон… Для меня было ясно: насколько я хочу иметь Бога с собою, настолько же я должен отдать Ему всего себя. Покидая Францию, я все делал, как бы сжигая позади себя все мосты, чтобы гарантировать себя от возможных колебаний в будущем, чтобы отрезать себе пути к отступлению».

Начало монашеской жизни на Афоне

«Русскому православному человеку, заброшенному в глубину, в далекую по духу иноверную среду, особенно отрадно и умилительно посещение Святой Афонской Горы. Здесь он успокаивается от шума и суеты современности, видит подлинную православную жизнь, прекрасные, как нигде в мире, богослужения. Дай Бог всем русским лучше узнать эту великую святыню. Те же, кому Господь дал радость лично побывать на Святой Горе, навсегда сохранят о своем путешествии святое и укрепляющее дух воспоминание». Такую надпись оставил Всеволод Кривошеин в книге посетителей Пантелеимонова монастыря 2 октября 1925 года, сразу после того, как он и Сергей Сахаров прибыли туда.

По приезде на Святую Гору Сергей пережил короткую минуту искушения: «Подымаясь от моря к монастырю, я был атакован мыслью: вот, ты добровольно идешь в пожизненную тюрьму! И это был единственный случай за всю мою жизнь, когда сердце мое на мгновение колебалось».

Русское монашество на Афоне имеет тысячелетнюю историю. Официально она отсчитывается от первого упоминания в 1016 году «монастыря Рос» в одном из актов Великой Лавры. Предположительно, этот первый русский афонский монастырь располагался там, где сейчас находится скит Ксилургу. В 1169 году русским монахам был передан монастырь Фессалоникийца, известный ныне как «Старый Руссик». В этом монастыре принял постриг сербский царевич Растко, известный впоследствии как святитель Савва Сербский. В эпоху татаро-монгольского ига в русском монастыре проживали преимущественно болгары и сербы. При Петре I поступление в монастырь иноков из России полностью прекратилось, и к 1744 году в русском монастыре не осталось ни одного русского инока. Около 1770 года греческие монахи бывшего русского монастыря переселились в келью Воскресения Христова на берегу моря, где ныне находится Русский Свято-Пантелеимонов монастырь.

Скит Ксилургу

В XIX веке приток русских монахов на Афон возобновился, особенно после того как император Николай I разрешил афонским монахом осуществлять сбор милостыни в России. Одним из первых приехал на Афон иеромонах Аникита (в миру князь С. А. Ширинский-Шихматов). Вслед за ним на Святую Гору потянулись другие русские иноки, и – особенно во второй половине столетия – русское присутствие на Афоне стало стремительно увеличиваться. Свято-Пантелеимонов монастырь подвергся генеральной реконструкции и существенно расширился. Заново отстроены и расширены были другие русские обители, в том числе Ильинсий и Андреевский скиты. Храм Андреевского скита, построенный в русском стиле, стал самым величественным храмом Афона.

Соборный храм Андреевского скита, Афон

По данным на 1903 год, из 7432 монахов Святой Горы русских насчитывалось 3496, греков – 3276, а остальных – 660. Под русскими в данном случае понимались все выходцы из Российской империи, включая украинцев (малороссов). Апогеем русского присутствия на Афоне стал 1912 год. К этому моменту в Пантелеимоновом монастыре, Андреевском и Ильинском скитах, 82 кельях и 187 каливах проживало около пяти тысяч русских насельников, что составляло более половины всех афонских монахов.

Русское монашеское присутствие на Афоне начало стремительно уменьшаться в 1913 году. Этот год ознаменовался так называемыми «имяславскими спорами», разгоревшимися вокруг вопроса о почитании имени Божия. Часть монахов сплотилась вокруг формулы «имя Божие есть Сам Бог», заимствованной из писаний отца Иоанна Кронштадтского. В этой формуле видели указание на то, что в имени Божием присутствует Сам Бог всеми Своими свойствами. Другие утверждали, что Бог не может быть объят никаким именем и что любое имя применительно к Богу является условным: оно отображает лишь тот или иной аспект человеческих представлений о Боге.

Вокруг значения имени «Иисус» тоже велась полемика. Одни настаивали на том, что в этом имени присутствует Сам Иисус Христос, а потому оно является священным и «достопоклоняемым» (заслуживающим поклонения). Другие утверждали, что имя Иисус – обычное человеческое имя, которое носили и другие лица, не только Иисус Христос, а потому ничего священного в самом по себе не имеет.

И те и другие в подтверждение правоты своей позиции ссылались на Священное Писание и на творения святых Отцов. Было написано несколько книг с той и другой стороны. А публикации в периодической печати исчислялись сотнями. Полемика быстро вышла за пределы Афона, в нее включился российский Святейший Синод, к опровержению мнений «имяславцев» (почитателей имени Божия) были подключены солидные богословские и финансовые ресурсы.

Итогом споров стало изгнание с Афона около тысячи русских монахов. Для их вывоза из России пришли два военных корабля, на которые монахов загоняли силой, в том числе используя водометные шланги. Большинство монахов, вывезенных с Афона, было подвергнуто унизительной процедуре «расстрижения». Впоследствии часть из них была оправдана.

Итогом спецоперации по искоренению «ереси» стало уменьшение количества афонских русских монахов сразу на одну тысячу. Год спустя началась Первая мировая война, и приток русских монахов на Афон прекратился. Старые монахи умирали, поступление новых насельников стало единичным.

К 1925 году, когда Сергей Сахаров и Всеволод Кривошеин приехали на Афон, там еще оставалось не менее двух тысяч русских монахов, и Пантелеимонов монастырь жил полнокровной жизнью. Борис Зайцев, посетивший Афон примерно в это же время, оставил подробное описание монастыря. Он, прежде всего, обращает внимание на то, что монахи живут по своему собственному времяисчислению: «День монастыря заведен строго и движется по часовой стрелке. Но так как все необычно на Афоне, то и часы удивительные: до самого отъезда я не мог к ним привыкнуть. Это древний восток. Когда садится солнце, башенную стрелку ставят на полночь. Вся система меняется по времени года, надо передвигаться, приспособляясь к закату. В мае разница с “европейским” временем выходит около пяти часов».

Свято-Пантелеимонов монастырь, Афон

День монахов состоит из череды богослужений, послушаний, трапез, отдыха и келейной молитвы: «…Утреня в Пантелеимоновом монастыре начиналась при мне в шесть утра – в час ночи по-нашему. Она продолжается до четырех-четырех с половиной часов. (Здесь и далее считаю по-европейски). За ней идет литургия – до 6 часов, следовательно, почти вся ночь уходит на богослужение – характерная черта Афона. До семи полагается отдых. С семи до девяти “послушания”, почти для всех, даже глубокие старики выходят на работу, если мало-мальски здоровы. (В лес, на виноградники, огороды. Вывозят бревна на быках, на мулах сено и дрова). В девять утра трапеза. Затем до часу вновь послушание. В час чай и отдых до трех. Послушание до шести вечера. От половины пятого до половины шестого в церквах служат вечерни. Монахов на этих службах (дневных) бывает мало – большинство на работе. Но вечерни читают (“вычитывают”, как здесь выражаются) им и там. В шесть вечера вторая трапеза, если это не постный день. Если же понедельник, среда или пятница, то вместо трапезы полагается чай с хлебом. Вслед за второй трапезой звонят к повечерию, оно продолжается от семи до восьми. Далее идет “келейное правило”, то есть молитва с поклонами в келии… Время до часу, когда начнется утреня, и есть основной сон монаха (два-три часа). Сюда добавляется еще нередко один утренний час и, быть может, час среди дня после чая. Так как у каждого есть и свои кое-какие мелкие дела, отнимающие время, то надо считать, что спят монахи не более четырех часов, а то и менее».

Монахи на богослужении в Свято-Пантелеимоновом монастыре.

2013 г.

Писатель пытается разгадать секрет того особого духа, который царит в русских афонских обителях: «Гостеприимство, мягкость и приветливость к приезжим – отличительная черта афонцев. Но не только это касается гостей. За все свое пребывание на Афоне могу ли припомнить раздражение, брань, недоброжелательство, вырывавшиеся наружу? Конечно, монахи не ангелы. Они люди. В большинстве “простого звания”. Образованных среди них мало, но какая воспитанность, в высшем смысле! Манеры, движения, речь, поклоны – все проникнуто некоторым эстетическим ритмом, который поражает. В них есть удивительное “благочиние” и, сравнительно с “миром”, большая незлобность и доброта. Думаю, во-первых, что известный тип просто подбирается. Людям хищного, волчьего склада все это чуждо, нет им интереса идти в монастырь. Второе – качества природные воспитываются. Нельзя “безнаказанно” по нескольку часов в день слушать возвышеннейшую службу, петь, молиться у себя в келии, ежедневно до заката просить друг у друга прощения, каждую неделю исповедываться и причащаться. Ясно, что в такой обстановке надо ждать наибольшего расцвета лучших человеческих свойств».

Писатель признается: «Для нас, мирских, видящих эту жизнь, основанную на том, что ночью люди молятся, днем работают, очень мало спят и очень дурно питаются – загадка, как они ее выдерживают? Но живут. Доживают до глубокой старости. (Сейчас большинство – старики). Притом основной тип афонского монаха, как мне кажется – тип здоровый, спокойный и уравновешенный».

Зайцев отмечает, что «бедность русских монастырей сейчас очень велика», и объясняет это тем, что «нет России, и нет поддержки оттуда». Конечно, «монахи ведут лесное хозяйство, покупают на вырученное муку, ловят немного рыбы, имеют свое вино и оливковое масло, овощи с огородов. Беда, однако, в том, что среди братии слишком мало молодых. Это чрезвычайно затрудняет работу. Рабочие силы монастырей напряжены до крайности. Разумеется, старики не могут так работать, как молодые. Значит, на более молодых ложится как бы двойное бремя».

В то же время, как отмечает писатель, «приток молодежи все-таки есть. Он идет теперь не из России, а из эмиграции. Русский Париж, русская Сербия дают пополнение Афону». Монашеский контингент благодаря этому притоку молодежи меняется: «Если прежде на Афон шли преимущественно из купечества, мещан, крестьянства, то теперь я вижу молодого иеромонаха – офицера Добровольческой армии, вижу бывшего художника, сына министра… Так новыми соками обновляется вековечный Афон».

Иеромонах Софроний

Бывший художник – это Сергей Сахаров, в монашестве Софроний. А сын министра – это Всеволод Кривошеин, в монашестве Василий (его отец был министром земледелия Российской империи). В рясофор они были пострижены одновременно – 24 марта 1926 года. А в мантию с разницей в тринадцать дней – Василий 5 марта, Софроний 18 марта 1927 года.

Русское афонское монашество сохраняет традицию постепенного вступления новоначального на монашеский путь. Сначала он начинает выполнять те или иные послушания, нося мирскую одежду. Затем ему благословляют носить подрясник. Далее следует пострижение в рясофор – ему позволяется носить рясу и клобук, но он еще не дает монашеских обетов. Наконец, полноценным монахом он становится при пострижении в мантию, когда дает вечные обеты послушания, нестяжания и целомудрия. Еще одна ступень – великая схима, когда те же обеты повторяются в расширенном виде.

Борис Зайцев, посетив Афон, увидел его извне – как паломник, приехавший из мира в диковинную монашескую республику. Сергею Сахарову было суждено увидеть эту монашескую жизнь изнутри. И не только увидеть, но стать ее частью.

О первых пяти годах пребывания на Афоне он вспоминает как о счастливом времени, когда он мог всецело отдаваться молитве:

– Особенно первые годы были для меня самыми блаженными на Афоне, потому что там от меня не требовали никаких знаний. Работы, которые мне поручались, были очень простыми и нисколько не мешали моему уму мыслить то, что я хотел. На службы в церкви отдавалось в будние дни шесть-семь часов, в праздничные – двенадцать, а иногда и больше. Так что там я оказался в условиях наивысшего благоприятствования. Время текло так, что трудно было осознать, сколько его прошло. Мне было жалко иногда засыпать, чтобы не потерять время. А иногда сон нисколько не прерывал ни мысли, ни молитвы.

В книге «О молитве» он пишет, вспоминая это время: «Едва ли не каждый день после литургии меня наполняла пасхальная радость. И, как это ни странно, моя непрестанная молитва, подобно вулканическому извержению, исходила из глубокого отчаяния, что вселилось в сердце мое. Два состояния, кажущиеся диаметрально противоположными, совмещались внутри меня».

В тот же период он многократно удостаивался посещений Света: «Не раз мне было дано созерцать Божественный Свет. Нежно объятый им, я бывал полон неземной любовью. В некоторых случаях внешний мир терял свою материальность и становился невидимым. Происходившее со мною принадлежало иному плану бытия. Когда же неведомым мне образом восстанавливалось обычное мироощущение, тогда тонкая печаль проникала в душу в связи с возвращением в плотскую жизнь».

Все свое время отец Софроний посвящал молитве. На чтение книг у него оставалось не более получаса в сутки, а иногда и того меньше. В творениях преподобного Исаака Сирина он нашел нечто очень созвучное своим желаниям и устремлениям: «Творящих знамения, чудеса и силы в мире не сравнивай с безмолвствующим с ведением. Бездейственность безмолвия возлюби более, нежели насыщение алчущих в мире и обращение многих народов к поклонению Богу».

Молодой послушник не сравнивал себя со святыми Отцами, его ум «не шел на риск раскрыть адекватно то состояние, в котором пребывал святой Исаак». И тем не менее, он констатирует: «Приведенные выше слова святого Исаака в том смысле соответствовали моей духовной истории, что познать Истинного Бога было для меня важнее всех событий мировой политической жизни. Моя жажда Бога была существеннее, чем все остальные стороны здешнего бывания. Без сего знания – о человеке и Боге – я ощущал себя во мраке; вне Христа не было никакого исхода из темного подвала».

Постоянным деланием афонских монахов является произнесение молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». Сила этой молитвы проистекает из имени Иисуса Христа, которое обладает животворной силой. Отец Софроний пишет: «С великой культурой этой молитвы я встретился на Святой Горе. Естественно, я желал учиться у Отцов – как они понимают сей важнейший аспект христианской аскетики. Приехал я на Афон в 1925 году. Незадолго перед тем там произошли бурные споры о природе Имени Божьего. В напряжении самих споров, подобных богословской полемике XIV века о природе Фаворского Света, было допущено с обеих сторон немало поступков, которых не должно было бы быть среди людей, предавших свои души в руки Святого Вседержителя. Есть в этой полемике некая аналогия с вековыми распрями между номиналистами и реалистами, идеалистами и рационалистами. По временам они затихают, чтобы затем снова вспыхнуть в иной форме. Наблюдается наличие двух различных естественных расположений: с одной стороны – пророки и поэты; с другой – ученые и технократы».

На Афоне молодой послушник встретил людей, каких никогда раньше не встречал, и эти встречи стали для него поразительным откровением:

– Помню один замечательный момент, который навсегда отпечатался в моем сознании. Это было в самом начале моего монашества, в 1925 или 1926 году. Я пришел на берег моря и увидел там старца с длинной четкой на триста узлов. Я подошел к нему близко со страхом, свойственным новоначальным, и молча стоял, наблюдая, как он молится. А он сидел на большом камне и тянул четку. Наконец я возымел дерзость все-таки попросить его: «Отче, молись обо мне». Я просил об этом, потому что когда я покинул Францию в двадцать пятом году, то дух «отчаяния» уже владел мною… Он посмотрел на меня и говорит: «Ты видишь эту четку? Я тяну ее за весь мир. Я молюсь за весь мир. И ты там, в моей молитве». Трудно объяснить, почему и сколько времени нам нужно на ту или иную реакцию, но, в общем, я не ушел с первым словом. И через некоторое время опять… я сказал: «Отче, молись обо мне». Он говорит: «Я же тебе сказал, что я за весь мир молюсь. И ты здесь, в этой молитве». Через несколько мгновений опять я повторил мою просьбу, потому что глубока была моя скорбь, и снова в третий раз сказал робко: «Отче, молись обо мне». Он добро посмотрел на меня и говорит: «Я же тебе сказал, что ты здесь, – показывает на четку, – что тебе больше надо? Ты здесь, в этой молитве моей за весь мир». Отошел я, пораженный состоянием духа этого старца. «Я молюсь за весь мир; ты там, чтобы не ‘‘расколоться’’ нам на мелочи, на детали». Только приехав тогда на Афон и встретившись с такой формой молитвы, я, конечно, был поражен. Я все думал: «Как мыслит этот старец, молящийся за весь мир, – во времени, в пространстве, все ли человечество от Адама до наших дней? Или его мысль была еще более глубокой и объемлющей?»

О другом подвижнике, отце Стратонике, отец Софроний рассказывает следующее:

– Однажды я посетил одного старца, заведовавшего много лет Старым Руссиком, и провел у него в келье немало времени. Он мне поведал о своей жизни и рассказал об одном из видений. Он был болезненным ребенком и не мог нести трудов крестьянской жизни. И действительно, тяжела работа крестьянская. И вот однажды он говорит родителям: «Отдайте меня в монастырь». Они отвечают: «Ну, голубчик, ты не годишься; в монастыре надо работать». «Но все равно – отдайте меня». И вот мать берет этого мальчика, подводит к иконе Божией Матери и говорит Ей: «Отныне Ты будь Мать ему: я не могу; я отдаю Тебе на заботу этого мальчика, сына моего». И после этой молитвы матери, когда она отдала своего сына Богородице, он уснул. И во сне видит большой зал, престол Царя в конце этого зала; и сидит Владыка Царь, и кругом стоят множество важных людей, приближенных к Царю. И туда его приводит Женщина, Которая была Божия Матерь, и оставляет его коленопреклоненным пред Царем. И Царь говорит одному из стоящих рядом: «Пойди, посмотри, что у него там, в узелке». Тот человек взял из рук этого мальчика узелок, развязывает его и говорит: «Здесь – два сердца сокрушенных». Тогда Царь встал со Своего трона, подошел к мальчику и говорит: «Итак, ты – сын Мой».

В своей лекции «Об основах православного подвижничества», подводящей итог его 22-летнему пребыванию на Афоне, отец Софроний делит монахов на две категории. К первой относятся те, кто от детской веры постепенно приходит к монашеской жизни: «Некоторые люди, воспитывающиеся в Церкви с ее вековыми традициями, с бесподобным богослужебным культом, Божественными таинствами, неисчерпаемыми молитвенными и догматическими сокровищами, в силу порождаемого всем этим внутреннего удовлетворения и покоя не доходят до острого кризиса. Их духовное возрастание протекает без бурных надломов. Иногда в таких душах еще с детства пробуждаются глубокие и сильные влечения к Богу, которые доминируют над всем, и они просто и как бы естественно приходят к монашеству».

Но есть и вторая категория: «Совершенно другое видим мы в тех, которые так или иначе теряли Бога, далеко уходили от Него или даже боролись с Ним. Их “обращение” обычно принимает форму острого внутреннего кризиса, часто с надрывами и надломами… Духовное возрождение таких людей, иногда от последних падений во всех смыслах, происходит в силу ясно ощущаемого действия благодати, которая в плане психологическом проявляется как особого рода “решимость”. Благодать, вводя человека в мир Божественного Света, при всей своей влекущей силе, не лишает свободы воли и не совершенно освобождает от дальнейшей брани и даже колебаний. И познавшие благодать подвергаются искушениям и даже могут дойти до демонического омрачения, и тогда полученное познание, оставившее неизбежно глубокий след в умном сознании человека, может быть отдано на служение злу… Иногда, впрочем, излияния благодати бывают настолько обильными, что душа в глубоком чувстве ясно ощущает свое воскресение. Тогда внутреннее свидетельство Духа об истине бывает столь очевидно, что в душе не остается уже места для сомнений или колебаний. Любовь к Богу заполняет все существо, и влечение к Нему преобладает над всем прочим. В таких случаях душа бывает утвержденною на всю последующую жизнь и получает свободу от внутренних конфликтов в самой глубине своей; нет в ней тогда мучительных исканий истины, и весь дальнейший подвиг ее сводится только к стремлению осуществить в жизни своей познанное в час посещения».

К первой категории относится отец Стратоник. Ко второй категории отец Софроний относит самого себя. Он начинал с простой и детской веры, с опыта молитвы и предстояния Богу в юношеском возрасте. Но затем произошел надлом, когда он увлекся чуждыми учениями, потерял на какое-то время Христа. Его возвращение ко Христу было настолько всецелым, что он не довольствовался пребыванием в чине мирянина или теоретическим изучением основ христианства. Его потребностью было полное погружение в глубины молитвы и созерцания Бога, и удовлетворить эту потребность смог только Афон.

Швейная мастерская.

Фото начала XX века из архива Свято-Пантелеимонова монастыря

В Пантелеимоновом монастыре отец Софроний проходил разные послушания: работал в часовой мастерской, казначействе и библиотеке. Монашеская жизнь построена на принципе полного отсечения своей воли перед старшим: труд монаха называется не работой, а послушанием именно потому, что монах выполняет его не по своей воле. Но благодаря отсечению собственной воли монах приобретает особый внутренний мир, который позволяет ему не думать о завтрашнем дне, не переживать за то, что его способности останутся нереализованными. Каждую минуту своего труда он посвящает Богу.

Монахи в библиотеке монастыря Руссик.

Фото начала ХХ в.

Большинство русских монахов на Афоне не знало греческий язык. Приезжая из России, они погружались в атмосферу монастыря, в котором разговорным языком был русский; общение с греками либо не требовалось вовсе, либо ограничивалось вопросами, для обсуждения которых достаточно было рудиментарного знания греческого. Тем не менее, греческий был необходим для официальных сношений русских обителей с другими монастырями, с афонским Кинотом (органом управления, состоящим из представителей всех монастырей), с греческими государственными чиновниками. А потому монахам, способным к интеллектуальному труду, поручалось изучение греческого языка. Отец Софроний вспоминает об одной из встреч с игуменом Мисаилом:

– Как-то он меня позвал и сказал, что монастырь нуждается в людях, которые знают греческий язык: «Итак, вы, отец Софроний, изучайте греческий язык». Я сделал земной поклон, как полагается на Святой Горе, и направился к двери. Он позвал: «Отец Софроний!» Я обернулся, стою безмолвно. Он говорит: «Бог дважды не судит. Если вы сделаете это за послушание мне, то я отвечаю пред Богом за это. А вы идите в мире и работайте». Этот человек – избранник Божий, – когда сказал так, то все шесть месяцев, потраченные на изучение греческого языка, меня, который никогда не знал мира настоящего, окружал мир. Был момент, когда я заболел и думал, что я умру. И тогда было чувство: «Если сейчас меня призовет Господь, то я на половине буквы прерву мою работу и пойду на суд». Мне несвойственно было такое дерзновение пред Богом, но оно было дано по слову его.

Епископ Николай (Велимирович)

На пятом году пребывания отца Софрония в монастыре к исполняемым им монастырским послушаниям добавилось еще одно – литургическое. 30 апреля 1930 года он был рукоположен в сан иеродиакона. Рукоположение совершил гостивший на Афоне епископ Охридский Николай (Велимирович), выдающийся иерарх, впоследствии причисленный Сербской Православной Церковью к лику святых.

Вскоре после диаконского рукоположения отец Софроний испытал то посещение Божественного Света, которое много лет спустя описал так: «В начале тридцатых годов, когда я был уже дьяконом, в течение двух недель благоволение Божие было на мне. Вечером, когда солнце готово было скрыться за Олимпийскими горами, я садился на балконе близ моей келлии, лицом на заходящее светило. В те дни я видел вечерний свет солнца и вместе другой Свет, который нежно окружал меня и тихо проникал в мое сердце, странным образом давая мне испытывать сострадание и любовь к людям, которые обращались со мною сурово; бывало и некоторое неболезненное сочувствие твари вообще. По заходе солнца я входил в мою комнату для совершения правила готовящимся к служению литургии, и Свет не покидал меня во все время молитвы».

И далее рассказал о том, как к нему пришел сосед по этажу, монах Ювеналий (Егоров), и спросил:

– Сейчас я читал гимны святого Симеона Нового Богослова… Скажите, как вы понимаете его описания видения им Света нетварного?

Отец Софроний тотчас задумался о природе собственного опыта, но, желая скрыть себя, ответил уклончиво:

– Не мне судить об опыте святого Симеона… Но быть может, пребывая в благодатном состоянии, он ощущал ее (благодать) как Свет… Не знаю.

Отец Ювеналий ушел к себе, ничего не заподозрив, но отец Софроний перестал видеть Божественный Свет. Достаточно было задуматься о природе этого опыта, попытаться его мысленно проанализировать – и Свет исчез.

Диаконское служение отец Софроний высоко ценил, ощущал его как благодатное и соединяющее с Богом. В 1932 году, обращаясь в письме к одному иеромонаху, он говорит: «Я счел бы великою радостью и милостью Божиею послужить Вам при совершении литургии, особенно в тот момент, когда диакон говорит: “Благослови, Владыко, Святый Хлеб” и иерей: “И сотвори убо Хлеб сей в честное Тело Христа Твоего”… В этот момент огненная благодать сходит и касается сердца, а иногда с великою силою обновляет всего человека».

В диаконском сане отцу Софронию будет суждено пробыть двадцать один год, что довольно необычно для афонского монаха. В те времена большинство афонских монахов вообще не принимало священный сан. Те же, кто принимал, редко задерживались в диаконском сане дольше нескольких лет, после чего становились священниками. Но отца Софрония менее всего интересовало продвижение по служебной лестнице. Он хотел научиться молитве и через нее соединиться с Богом. «Строить же карьеру в Церкви – для меня равносильно последнему безумию, – говорил он, – ибо в Церкви вся истинная карьера – быть угодным Богу…»

Старец Силуан

Самым поразительным открытием, которое сделал отец Софроний на Афоне, был старец Силуан. Их первая беседа, описанная выше, состоялась в 1930 году. До того они, живя в одном монастыре и постоянно пересекаясь на богослужениях и трапезах, друг с другом не общались. Это связано с общеафонской монашеской этикой: близкое общение не принято между монахами, они не расспрашивают друг друга ни о прошлом, ни о настоящем. Старец Силуан не был ни священником, ни духовником, а потому для молодого монаха было бы странно обращаться к нему за советом или с вопросом.

В одном из писем начала 1930-х годов отец Софроний так говорил о старце Силуане: «Прост этот человек и малограмотный, но знает он духовную жизнь, быть может, до последних доступных на земле степеней ее… Я сам, по милости Божией, много раз видел его столь богато осененным благодатию, что не хватало духа смотреть на его лицо. Это человек, исполненный духа Христова, Божественной любви, провел жизнь в такой борьбе с врагом и в таком подвиге ради Бога, каковые редко-редко кому доступны».

Прп. Силуан Афонский

Старец Силуан был крестьянского происхождения, на Афоне провел сорок шесть лет, выполняя различные послушания. Внешне его жизнь была ничем не примечательна – ни до вступления в монашество, ни после. Хотя в своей книге о нем отец Софроний почтительно именует его старцем, в действительности он мало походил на Оптинских или иных известных истории монастырских старцев. Тех именовали старцами, прежде всего, по той причине, что они осуществляли духовное руководство монахами и мирянами, к ним с разных сторон стекались люди и получали от них советы и утешение; некоторые старцы обладали даром прозорливости, некоторые совершали исцеления. Ничего этого не наблюдается в Силуане. Он не принимал многочисленных посетителей, не совершал чудес, был простым, малозаметным монахом.

Можно без всякого преувеличения сказать, что его святость стала известна миру исключительно благодаря книге о нем отца Софрония. Если бы не эта книга, он умер бы в безвестности, как умирают на Афоне многие монахи святой жизни, и его череп стоял бы на полке в монастырской «костнице» в одном ряду с черепами других монахов.

Весьма характерна в данном отношении переписка между иеродиаконом Давидом (Цубером) из афонского Пантелеимонова монастыря и архиепископом Василием (Кривошеиным), имевшая место в начале 1979 года, то есть сорок лет спустя после кончины старца Силуана. Оба его хорошо знали. К тому времени книга отца Софрония о старце Силуане получила широкую известность, была переведена на многие языки.

И вот иеродиакон Давид пишет: «Здесь у нас, Владыко святый, появился один для нас совершенно небывалый вопрос, и именно: Вы, проживавши здесь в монастыре, вероятно, хорошо знали пожилого старца отца Силуана, это был хороший, примерный и духовной жизни монах. Отец Софроний как духовное чадо этого старца собрал его записки и воспоминания, обработал научно и написал целую книгу, которая теперь переведена на несколько иностранных языков, теперь она издана и на греческом, и вижу, что на греков в простонародии она производит хорошее впечатление. Теперь здесь идут слухи, что уже начались действия пред Русской Церковью о канонизации старца Силуана и причислении его к лику святых. Мы здесь как монастырь непосредственно ничего не знаем, разве только то, что дней 10 тому назад я получил поздравительное с праздниками письмо от владыки архиепископа Харьковского Никодима, в котором приложен и новосочиненный (написан пока что на пишущей машинке) акафист старцу Силуану. Владыка Никодим в письме увещевает нас в молитвах обращаться к блаженному старцу Силуану о помощи свыше, но у меня, может быть, по моей простоте, есть помысел, не безвременно ли будет это».

А вот ответ владыки Василия (Кривошеина): «Удивили Вы меня сведениями о подготовляемой канонизации старца отца Силуана. Скажу прямо, по многим причинам я этому не сочувствую, считаю, по меньшей мере, несвоевременным… Вы правильно пишете, что книга о. Софрония вызвала сочувствие в греческом “простонародии”. Это совершенно точно, но недостаточно, такие вопросы одним простонародием не решаются. А относительно самого о. Силуана, которого я хорошо знал, я с Вами тоже совершенно согласен: благочестивый монах примерной жизни, святой, быть может, но больше, как говорили о нем, “для себя”. Даром духовного руководства он не обладал, да не претендовал на него. В этом смысле он отличался от оптинских старцев, да и многих афонских духовников… Вообще, особых данных для причисления отца Силуана к лику святых (как прозорливости, дара исцелений по его молитвам и т. д.) я не вижу, кроме как книги отца Софрония, да и там ничего такого нет».

Это очень характерный пример того, как на Афоне воспринимали старца Силуана: благочестивый монах, но в целом ничего особенного, ненамного лучше других. Возможно, в этом была своя правда. Из двух тысяч русских монахов, проживавших на Афоне в то время, возможно, были обладавшие такими же или даже бóльшими дарованиями. И для самих афонцев в отце Силуане не было ничего особенного. Но когда его жизнь была описана отцом Софронием, а его писания тем же отцом Софронием были систематизированы, отредактированы и опубликованы, это открыло миру такие духовные богатства, которые до того оставались неизвестными, лежали под спудом.

Сам отец Софроний близко общался со старцем Силуаном на протяжении восьми лет, но только после его кончины в полной мере осознал масштаб его личности. Об этом он написал в предисловии к книге «Старец Силуан»: «Когда Господь жил на земле, то смиренное явление во плоти закрывало от взоров людей Его подлинное Божественное величие, и лишь по Вознесении Господнем и по сошествии Святого Духа открылось умному взору учеников и апостолов – Божество Христа. Нечто подобное произошло с нами в отношении к старцу Силуану. При жизни он был так прост и доступен, что при всем благоговении к нему, при всем сознании высокой святости этого мужа, мы все же не могли в полноте ощутить его величия, и лишь теперь, когда в течение целого ряда лет мы не встречаем на своем пути ничего равного, мы с опозданием начинаем понимать подлинное величие того, кого по непостижимому Промыслу Божию нам довелось так близко знать».

В чем же заключалось величие святого Силуана? И почему книга о нем отца Софрония вызвала в христианском мире такой отклик?

Св. Силуан Афонский

Попытаемся сначала ответить на первый вопрос. Отец Софроний в своей книге дает подробное описание внешности старца, что само по себе – большая редкость для монашеской литературы: «Ростом он был выше среднего; крупный, но не великан. По телу он не был сухим, но не был также и грузным. Сильный торс, крепкая шея, крепкие, пропорциональные торсу ноги с большими ступнями. Рабочие руки, сильные, с большими ладонями и крупными пальцами. Лицо и голова очень гармонических пропорций. Красивый, округлый умеренный лоб, чуть больший длины носа. Нижняя челюсть крепкая, волевая, но без чувственности и жестокости. Глаза темные, небольшие; взгляд спокойный, мягкий, по временам проницательно-пристальный; часто усталый от многого бдения и слез. Борода большая, густая, несколько с проседью. Брови густые, несросшиеся, низкие, прямые, как у мыслящих людей. Волосы на голове темные, до старости умеренно густые. Его несколько раз фотографировали, но всегда он выходил неудачно. Крепкие, мужественные черты его лица выходили сухими, жесткими, грубыми, тогда как в жизни он производил впечатление, скорее, приятное своим мирным и благодушным лицом, которое от малого сна и многого поста и умиления часто бывало бледным, мягким, совсем не суровым».

Казалось бы, ничего особенного: среди двух тысяч русских монахов Афона не один Силуан имел подобную внешность. Однако «иногда он преображался до неузнаваемости. Бледное, чистое лицо с каким-то особым просветленным выражением бывало настолько поразительным, что смотреть на него не было сил; глаза при взгляде на его лицо опускались. Невольно вспоминалось Священное Писание, где говорится о славе лица Моисея, на которую не мог взирать народ».

Здесь уже отец Софроний приоткрывает завесу над внутренним миром этого внешне не примечательного человека. Те моменты преображения, которые здесь описаны, несомненно, связаны с опытом молитвы, которым обладал старец. Они были отблеском той Божественной славы, с которой соприкасается человек, когда достигает высших ступеней молитвенного созерцания, а отец Силуан, несомненно, их достигал.

Вот еще одна характерная деталь: «Он был малограмотный, в детстве ходил в сельскую школу только “две зимы”, но от постоянного чтения и слышания в церкви Священного Писания и великих творений святых отцов он очень развился и производил впечатление начитанного в монашеском отношении человека. От природы у него был живой, сообразительный ум, а долгий опыт духовной борьбы, внутренней умной молитвы, опыт исключительных страданий и исключительных Божественных посещений – сделал его нечеловечески мудрым и проницательным».

Здесь перед нами открывается очень важная особенность духовного воспитания в монашеских обителях – не только на Афоне, но и во всем православном мире. Монахи не случайно проводят в церкви ежедневно по семь-восемь, а то и более часов. Православное богослужение представляет собой подлинную школу богословия, но богословия не академического, а основанного на духовном опыте. Авторами богослужебных песнопений были в основном монахи, которые через них передали следующим поколениям свой уникальный опыт молитвенного предстояния Богу.

Православное богословие чрезвычайно насыщенно в догматическом отношении. Все основные церковные догматы: о Святой Троице, о двух природах Иисуса Христа, об Искуплении, о Воскресении Христовом, о Богородице и другие – постоянно присутствуют в богослужении, где они облекаются в одежду поэтических образов и воспроизводятся через чтение и пение. Тот, кто внимательно слушает слова богослужения, может в совершенстве овладеть догматическим богословием, не имея при этом никакого академического образования.

Монашеское богослужение, кроме того, включает чтения из творений святых Отцов, так что многолетнее участие в богослужениях может превратить их внимательного участника в знатока святоотеческого богословия без специальных теоретических познаний в этой области.

В древних монастырях монахи не сидели за книгами в библиотеках. Многие вообще не умели читать. При этом они могли наизусть знать Псалтирь и Евангелие. Каким образом они его заучивали? Через постоянное повторение этих текстов за богослужением. В древнюю эпоху вообще передача знаний осуществлялась преимущественно устным путем, а для монастырской традиции это было особенно характерно: монахи слушали Священное Писание, богослужебные и богословские тексты в храме и благодаря многолетнему участию в богослужении могли изучить эти тексты в совершенстве.

Старец Силуан был типичным представителем многовековой монашеской традиции и в этом отношении не отличался от других монахов Пантелеимонова монастыря.

Монахи поют на богослужении.

Свято-Пантелеимонов монастырь, Афон

Впрочем, следует отметить, что не все монахи в равной степени внимательны к словам богослужения. Некоторые монахи оказываются неспособны или не желают глубоко вникать в смысл богослужебных текстов и воспринимают их поверхностно, иные даже плохо понимают славянский язык. Мне довелось встречать на Афоне таковых. Как-то раз в Пантелеимоновом монастыре, читая на пару с одним иеромонахом канон на утрене, я обнаружил, что монах не понимает читаемый текст: он произносит его, как мантру, не вникая в его смысл, а лишь воспроизводя звуки. Я подумал: как это вообще возможно, чтобы человек, долгие годы проведший в монастыре, не понимал смысла богослужебных текстов? Может быть, он просто в них не вникал?

Старец Силуан, напротив, был внимательным слушателем богослужебных и святоотеческих текстов и благодаря этому приобрел обширные познания, в том числе в области православного богословия.

Отец Софроний описывает старца Силуана как человека «удивительно нежного сердца, умиленной любви, чрезвычайной чуткости и отзывчивости на всякую скорбь и страдание, при полном отсутствии болезненной женственной чувствительности». У него был «постоянный, глубокий духовный плач», но при этом он «никогда не впадал в слезливую сентиментальность», а его «неусыпная внутренняя напряженность не имела и тени нервозности».

У него было глубокое внутреннее целомудрие, он не допускал неугодных Богу помыслов, никого не осуждал, со всеми общался мягко и ровно. Он обладал кротостью и «был человек глубокого подлинного смирения, смирения и пред Богом, и пред людьми. Он любил отдавать предпочтение другим, любил быть меньшим, первым приветствовать, взять благословение от носителей священного сана, особенно епископов и игумена, но делал это без всякого человекоугодия или заискивания».

Отец Софроний описывает старца Силуана как человека, чьим «несомненным качеством было внутреннее благородство, если хотите, аристократизм в высшем смысле этого слова». Эта оценка особенно интересна, поскольку в русском афонском монашестве того времени еще сохранялся некоторый психологический водораздел между монахами, которые были выходцами из простого народа, и теми, кто до пострига принадлежал к аристократии или интеллектуальной элите. Отец Софроний на примере старца Силуана показывает, что подлинное благородство не зависит от происхождения: оно становится плодом многолетнего духовного подвига, естественным следствием глубокой молитвенной жизни и любви к людям.

Первые месяцы пребывания отца Силуана в монастыре были связаны с многочисленными нападениями на него бесов. Это хорошо известный в монашеской жизни феномен. Нападения могут быть столь сильными, что человек может дойти до полного отчаяния, до физического, умственного и духовного изнеможения. В какой-то момент такое произошло с молодым послушником Семеном, тогда еще не получившим свое монашеское имя. После многих дней молитвы он подумал: «Бога умолить невозможно». Он чувствовал полную богооставленность, ему казалось, что он находится в аду.

Скит Старый Руссик

И вот вечером, когда он молился в Ильинской церкви Старого Руссика, «направо от царских врат, где находится местная икона Спасителя, он увидел живого Христа. “Господь непостижимо явился” молодому послушнику, и все существо и самое тело его исполнилось огнем благодати Святого Духа, тем огнем, который Господь низвел на землю Своим пришествием. От видения Симеон пришел в изнеможение, и Господь скрылся. Невозможно описывать то состояние, в котором находился он в тот час. Мы знаем из уст и писаний блаженного старца, что его осиял тогда великий Божественный Свет, что он был изъят из этого мира и духом возведен на небо, где слышал неизрекаемые глаголы; что в тот момент он получил как бы новое рождение свыше. Кроткий взор всепрощающего, безмерно любящего, радостного Христа привлек к Себе всего человека и затем, скрывшись, сладостью любви Божией восхитил дух его в созерцание Божества уже вне образов мира».

Это явление живого Христа, которого молодой послушник удостоился в самом начале своего духовного пути, определило всю его последующую жизнь. Нападения на него бесов не прекратились, он продолжал временами ощущать отчаяние и богооставленность, но память о видении помогала ему преодолевать искушения.

Спустя пятнадцать лет после этого события, когда он уже был пострижен в великую схиму, произошло другое явление ему Господа. Он вновь боролся с бесами и вновь в изнеможении обратился с горячей молитвой к Богу:

– Господи, Ты видишь, что я хочу молиться Тебе чистым умом, но бесы не дают мне. Научи меня: что должен я делать, чтобы они не мешали мне?

И в своей душе слышит ответ:

– Гордые всегда так страдают от бесов.

Тогда он говорит:

– Господи, научи меня, что должен я делать, чтобы смирилась моя душа.

И снова получает в сердце ответ от Бога:

– Держи ум твой во аде и не отчаивайся.

Эта краткая беседа с Богом в молитве – новое весьма важное событие в жизни Силуана.

Описывая этот случай, рассказанный ему самим Силуаном, отец Софроний задает вопрос: «В чем сущность указания Божия отцу Силуану?» И дает такой ответ: «В том, что отныне душе его открылось не отвлеченно-интеллектуально, а бытийно, что корень всех грехов, семя смерти есть гордость, что Бог – есть Смирение, и потому желающий стяжать Бога должен стяжать смирение. Он познал, что то несказанно сладкое великое смирение Христово, которое ему было дано пережить во время явления, есть неотъемлемое свойство Божественной любви, Божественного бытия. Отныне он воистину познал, что весь подвиг должен быть направлен на стяжание смирения».

Келья прп. Силуана Афонского. Скит Старый (Нагорный) Руссик

На протяжении многих лет основным деланием старца Силуана была молитва за мир. В своих записках он говорил: «Монах – молитвенник за весь мир… Господь Иисус Христос, Сын Божий, дает монаху любовь Святого Духа, и от этой любви сердце монаха всегда печально о народе, потому что не все спасаются. Сам Господь до того был печален о народе, что предал Себя на крестную смерть. И Божия Матерь ту же печаль о людях носила в сердце Своем… Того же Духа Святого дал Господь апостолам и святым Отцам нашим и пастырям Церкви… В этом служение наше миру».

Комментируя эти слова, отец Софроний пишет: «Молитва за весь мир, за всего Адама, приводит во многих случаях к удалению от частного служения людям. Быть может, кто-нибудь спросит: не есть ли такое удаление от частного служения отказ от чего-то конкретного ради чего-то абстрактного? Конечно, нет, так как весь Адам не есть абстракция, а самая конкретная полнота человеческого бытия… Единый святой – есть явление чрезвычайно драгоценное для всего человечества. Святые фактом своего бытия, хотя бы и неизвестного миру, но известного Богу, низводят на землю, на все человечество, великое благословение Божие».

По словам старца Силуана, «мир стоит молитвою, а когда ослабеет молитва, тогда мир погибнет». Бытие мира напрямую зависит от того, молятся ли монахи за мир или нет: «Ты, может быть, скажешь, что теперь нет таких монахов, которые молились бы за весь мир; а я тебе скажу, что когда не будет на земле молитвенников, то мир кончится, пойдут великие бедствия; они и теперь уже есть».

Монах молится за мир, но при этом не интересуется мирскими новостями. Отец Софроний рассказывает, как однажды монастырский духовник отец Трофим рассказал старцу Силуану о чем-то прочитанном в газете, а потом спросил:

– А вы, отец Силуан, что скажете по этому поводу?

– Я, батюшка, не люблю газет и газетных новостей, – ответил тот.

– Почему так?

– Потому что чтение газет омрачает ум и мешает чисто молиться.

– Странно, – говорит духовник. – По-моему, наоборот, газеты помогают молиться. Живем мы здесь в пустыне, ничего не видим, и так душа постепенно забывает о мире, замыкается в себе, и молитва от этого слабеет… Я когда читаю газеты, то вижу, как живет мир и как страдают люди, и от этого у меня появляется желание молиться. Тогда служу ли я литургию, молюсь ли у себя в келлии, я от души прошу Бога за людей и за мир.

– Душа, когда молится за мир, без газет лучше знает, как скорбит вся земля, знает она, и какие нужды есть у людей, и жалеет их.

– Как может душа знать от себя, что творится в мире? – спросил духовник.

– Газеты пишут не о людях, а о событиях, и то неверно; они приводят ум в смущение, и правды из них все равно не узнаешь, а молитва очищает ум, и он лучше видит все.

Этот диалог выявляет суть монашеского молитвенного делания. Преподобный Исаак Сирин писал: «Хочешь ли, по евангельской заповеди, приобрести в душе твоей любовь к ближнему? Удались от него, и тогда возгорится в тебе пламя любви к нему…» Монах удаляется от мира и мирских новостей, но не для того, чтобы забыть о мире, а чтобы еще больше возлюбить ближнего, погрузиться в глубины сострадательной молитвы обо всем мире и о каждом человеке.

«За время нашего общения с монахами Святой Горы мы встретили девять человек, которые любили молиться за мир и молились с плачем», – пишет отец Софроний. Старец Силуан был одним из этих девяти.

Плач Адама.

Фреска. Монастырь Высокие Дечаны, Сербия. XIV в.

Еще одна важнейшая тема раскрывается в книге «Старец Силуан» – тема Адамова плача. В писаниях старца Силуана мы встречаем такие проникновенные строки: «Адам, отец вселенной, в раю знал сладость любви Божией, и потому, когда был изгнан из рая за грех и лишился любви Божией, горько страдал и с великим стоном рыдал на всю пустыню. Душа его терзалась от мысли: “любимого Бога я оскорбил”. Не так жалел он о рае и красоте его, как о том, что лишился любви Божией, которая ненасытно каждую минуту влечет душу к Богу. Так всякая душа, познавшая Бога Духом Святым, но потом потерявшая благодать, испытывает Адамово мучение. Больно душе, и сильно жалеет она, когда оскорбит любимого Господа».

Тема Адамова плача связана с литургическим воспоминанием изгнания Адама из рая, совершаемым перед началом Великого поста. Но для старца Силуана Адам – это символ всего человечества. И как каждый человек нуждается в покаянии, так в нем нуждается и все человечество – целый Адам.

Данная тема, в свою очередь, связана с понятием первородного греха – наследственной вины каждого потомка Адама за его грех. Отец Софроний так объясняет эту богословскую доктрину: «Многие не могут или не хотят понять и доброю волею понести последствия первородного греха Адама. Они говорят: “Адам и Ева съели запрещенный плод, а причем тут я? Я готов отвечать за мои грехи, но только за свои личные, а никак не чужие”. И не понимает человек, что таким движением своего сердца он в самом себе повторяет грех праотца, и последний становится уже его личным грехом и падением. Адам отрекался от ответственности, возлагая вину на Еву и Бога, давшего ему эту жену, и тем разбил единство человека и единение его с Богом. Так всякий раз, когда мы отрекаемся от несения вины за общее зло, за дела ближних своих, мы повторяем тот же грех и так же разбиваем единство человека. Господь спросил Адама прежде Евы. И нужно думать, что если бы он не оправдывался, но взял бы на себя ответственность за их общий грех, то иными были бы судьбы мира, как изменятся они, если и мы будем брать на себя тяготу вины ближних».

Монахи – это те, кто призваны оплакивать свои грехи, но вместе с тем плакать за «всего Адама», то есть за весь мир и каждого человека. И старец Силуан был делателем такого плача: «Когда мы читаем у него о плаче Адама, которому “внимала вся пустыня”, великая пустыня мира, то не должно забывать, что плач этот был его, Силуана. Он жил великую трагедию падения человека. Он плакал великим плачем, пред которым всякий душевный человеческий плач – ничто. Так плакать может только тот, кто видел вечный свет Бога. Люди, не видевшие, или, как говорит сам старец, не познавшие Бога, не могут понять этих страданий, не могут они и плакать таким плачем».

Уникальность монашеского опыта старца Силуана представлена в книге отца Софрония через его жизнеописание и подробное изложение его учения. Мы можем теперь попытаться ответить на второй поставленный вопрос: почему книга отца Софрония о старце Силуане нашла такой широкий отклик в христианском мире? Возможно, ответ следует искать не столько даже в личности Силуана, сколько в том, что отцу Софронию на его примере удалось приоткрыть перед современным миром сокровища афонской монашеской духовности.

В своей книге отец Софроний рассказывает о том, как один католический богослов, доктор богословия, приехав на Афон, задал одному монаху Пантелеимонова монастыря (вероятно, отцу Василию Кривошеину, работавшему в библиотеке) вопрос:

– Какие книги читают ваши монахи?

Монах ответил:

– Иоанна Лествичника, Аввы Дорофея, Федора Студита, Кассиана Римлянина, Ефрема Сирина, Варсануфия и Иоанна, Макария Великого, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова, Никиты Стифата, Григория Синаита, Григория Паламы, Максима Исповедника, Исихия, Диадоха, Нила и других Отцов, имеющихся в «Добротолюбии».

Доктор богословия изумился:

– Монахи ваши читают эти книги!.. У нас читают их только профессора.

Когда монах поведал об этой беседе старцу Силуану, тот ответил:

– Вы могли бы рассказать доктору, что наши монахи не только читают эти книги, но и сами могли бы написать подобные им… Монахи не пишут, потому что есть уже многие прекрасные книги, и они ими довольствуются, а если бы эти книги почему-либо пропали, то монахи написали бы новые.

Это очень характерная беседа, многое говорящая и о монашеской жизни на Афоне, и о восприятии наследия древних отцов на современном Западе. Духовные писатели, имена которых были перечислены монахом Пантелеимонова монастыря, жили в Византии в период с IV по XIV век. Их духовное наследие на Западе является предметом научного интереса очень узкого круга специалистов (в начале 1930-х годов он был значительно ýже, чем в наши дни). Монахи же читают эти книги в качестве духовного руководства, потому что продолжают жить на том уровне духовной жизни, который в них описан.

Но самое интересное в этой истории – ответ старца Силуана. Он показывает, что монашеская жизнь не только не прекратилась в наше время, но и не стала в духовном плане менее интенсивной, чем была в древние времена. Монахи и сейчас могут достигать вершин богообщения, и в наши дни могут вести подвижнический образ жизни, приближаясь к тому идеалу святости, который находит свое наивысшее воплощение в лице Иисуса Христа.

Старец Силуан был живым носителем того опыта христианской святости, который можно проследить по творениям упомянутых Отцов Церкви. Безусловно, не единственным в свое время. Но в каком-то смысле именно ему очень «повезло», поскольку он встретил человека, способного передать его духовный опыт широкой читательской публике, расшифровать для нее то, что скрыто за его внешне простой и незаметной жизнью, за тайнописью его простых и незатейливых писаний. Другим монахам повезло гораздо меньше, и их подвиг оказался навсегда сокрыт от людских глаз.

В своей книге о старце Силуане отец Софроний подробно раскрывает отдельные аспекты его учения. Для самого отца Софрония это учение стало тем фундаментом, на котором он строил и свою духовную жизнь, и свою духовническую деятельность, и свое богословское творчество. Излагая это учение, он одновременно его интерпретирует, так что не всегда понятно, где кончается Силуан и где начинается Софроний. Но в этом созвучии двух лиц – учителя и ученика – тоже заключается одна из уникальных особенностей книги.

Отправным пунктом при изложении учения старца Силуана отец Софроний делает тему познания воли Божией. «Искание воли Божией есть самое важное дело нашей жизни, так как, попадая на путь ее, человек включается в вечную Божественную жизнь», – пишет отец Софроний.

Каким образом познается воля Божия? Один из способов – чтение Священного Писания. Но необходима и сила свыше, и она подается через молитву. «Вот почему любящий Бога всегда ищет вразумления свыше, постоянно внутри себя прислушиваясь к голосу Божию». Практически это осуществляется так: человек, пытающийся определить волю Божию в том или ином конкретном случае, «внутренне отказывается от всех своих познаний, предвзятых мыслей, желаний, планов и, свободный от всего “своего”, внимательно в сердце молится Богу, и первое, что родится в душе после этой молитвы, принимает, как указание свыше».

Крестный ход.

Афон. Фото нач. ХХ в.

Есть и еще один способ узнать волю Божию – вопросить о ней духовника. Совет духовника «в большинстве случаев будет носить печать несовершенства; но это не потому, что духовник лишен благодати познания, а потому, что совершенное действие превосходит силы вопрошающего и недоступно ему. Несмотря на несовершенство духовнического указания, оно, будучи воспринято с верой и действительно исполнено, всегда приведет к возрастанию в добре».

Отсюда необходимость для монаха полного и всецелого послушания игумену и духовному отцу. Отметим, что в большинстве греческих монастырей игумен и духовный отец – это, как правило, одно и то же лицо. В русских монастырях, в том числе на Афоне, эти два служения разделяются: служение игумена сопряжено преимущественно с административными обязанностями, тогда как духовник занимается духовным окормлением братии.

Взаимоотношения между духовником и духовным чадом внутри монашеской традиции должны быть построены на полном и беспрекословном послушании последнего первому: «Живое Предание Церкви, текущее чрез века из поколения в поколение, есть одна из самых существенных и вместе тонких сторон ее жизни. Там, где нет со стороны ученика никакого сопротивления учителю, душа последнего, в ответ на веру и смирение, открывается легко и, быть может, до конца. Но как только вступает хотя бы малое сопротивление духовному отцу, так неизбежно прерывается нить чистого Предания и закрывается душа учителя».

В связи с данной темой отец Софроний касается вопроса о соотношении Священного Писания и церковного Предания. Вопреки распространенному в католической среде представлению о Писании как первичной форме Божественного Откровения и Предании как некоем вторичном источнике отец Софроний утверждает, что Писание является частью Предания. Более того, «если бы Церковь лишилась своего Предания, то она перестала бы быть тем, что есть… Если же предположить, что по тем или иным причинам Церковь лишается всех своих книг, то есть Ветхого и Нового Заветов, творений святых Отцов и богослужебных книг, то Предание восстановит Писание, пусть не дословно, пусть иным языком, но по существу своему… Священное Писание не глубже и не важнее Священного Предания, но… одна из его форм».

Здесь отец Софроний развивает мысль старца Силуана о том, что монахи могли бы написать новые книги о духовной жизни, если бы творения Отцов Церкви были утрачены. Он также отмечает, что «каждая новая книга, имеющая притязание включиться в учение Церкви или выразить его, подвергается суду Церкви, которая медлительно, но все проверяет и испытывает со всех сторон, и прежде всего со стороны влияния учения на жизнь».

Через этот путь всесторонней проверки прошла и книга отца Софрония «Старец Силуан», которая ныне воспринимается как классическое выражение православной монашеской духовности. И популярна она отнюдь не только у греческого «простонародья»: переведенная на множество языков, она заняла прочное место в ряду наиболее выдающихся творений монашеской письменности, и читают ее как монахи, так и миряне. Причем если «простонародью» более интересны писания старца Силуана, то более интеллектуально утонченным читателям интересны мысли отца Софрония, построенные на учении старца.

Очень созвучна собственному духовному опыту отца Софрония была мысль старца Силуана о том, что «искать Бога может только тот, кто Его познал и затем потерял». Старец «считал, что всякое искание Бога предваряется как-то внушением Бога». По сути, здесь воспроизводится традиционное учение о «предваряющей благодати», согласно которому Бог делает первый шаг навстречу человеку, а искание человеком Бога является ответом на этот шаг.

Старец Силуан это выражал в простой формуле: «Как будешь искать то, чего не терял? Как будешь искать то, чего не знаешь вовсе? Но душа знает Господа и потому ищет Его». А отец Софроний так расшифровывал эту формулу: «Бог Сам ищет человека, прежде чем человек взыщет Его; и когда, уловив удобный момент, Господь является человеку, только тогда человек познает Бога в данной ему мере и начинает уже искать Бога, Который скрывается от сердца».

Вот еще один пример того, как отец Софроний интерпретирует учение старца. Последний пишет: «Господи, люди забыли Тебя, Творца их, и ищут свободы своей, не разумея, что Ты милостив, и любишь кающихся грешников, и даешь им Свою благодать Святого Духа». Здесь отец Софроний обращает внимание на то, что «старец не многословит и не поясняет своих мыслей. “Люди ищут свободы своей”, то есть вне Бога, вне истинной жизни, там, где ее нет и быть не может, где “тьма кромешная”, ибо свобода только там, где нет смерти, где подлинное вечное бытие, то есть в Боге».

И дальше пространно рассуждает о том, чтó такое истинная свобода. Старец Силуан, по его словам, сознавал, что «подлинное рабство есть только одно – рабство греху, что подлинная свобода есть только одна – воскресение в Боге». В чем заключается сущность абсолютной свободы? В том, отвечает отец Софроний, «чтобы вне всякой зависимости или необходимости, вне всякого ограничения – самому во всем определить свое бытие. Это свобода Бога, человек такой свободы не имеет». Каким же образом человек может приобщиться к этой богоподобной свободе? Ответ дается со ссылкой на учение старца Силуана: «Вера в Бога благого и милостивого, вера, что Он выше всякого совершенства, привлекает к душе благодать, и тогда нет тягостного чувства зависимости, но душа любит Бога, как самого родного Отца, и живет Им».

Отец Софроний общался со старцем Силуаном с 1930 по 1937 год, вплоть до его кончины. Эти годы были для отца Софрония периодом ученичества, когда он впитывал, как губка, слова старца, обдумывал их, духовно питался ими. В чисто формальном отношении он не был учеником старца Силуана, поскольку старец «учеников, в обычном смысле этого слова, не имел и на учительскую кафедру не садился». Более того, «и сам он не был учеником какого-либо определенного старца, но воспитался, подобно большинству афонских монахов, в потоке общего предания: постоянным пребыванием в храме на богослужениях, слышанием и чтением слова Божия и творений святых Отцов, беседами с другими подвижниками Святой Горы, строгим хранением положенных постов, послушанием игумену, духовнику и старшему по работе».

К этому преданию отец Софроний сначала приобщался самостоятельно – в течение первых пяти лет своего пребывания на Афоне. А потом в течение восьми лет приобщался к нему через старца Силуана. Общение со старцем позволило ему войти в самую сердцевину монашеского духовного предания, познать его изнутри, опытно приобщиться к нему.

Книгу «Старец Силуан» он закончил одиннадцать лет спустя после кончины старца. Но основана она как на тех записях старца, с которыми он познакомился при его жизни, так и на устных беседах старца, которые он самостоятельно записывал в те же годы. Книга стала уникальным итогом этого периода жизни отца Софрония. Будучи литературным портретом старца, она одновременно является и автопортретом самого отца Софрония того периода, раскрывая перед нами важнейший этап его духовного становления.

«Подвиг богопознания»

Еще одна книга, проливающая свет на этот период жизни отца Софрония, называется «Подвиг богопознания». Составленная после его смерти, она включает его переписку с Давидом Бальфуром, основная часть которой приходится на период с 1932 по 1936 годы.

Давид Бальфур родился в 1903 году в английской семье. Воспитывался в католической вере. Еще в школьные годы ощутил призвание к священству и монашеству. Учился в Риме, в 19-летнем возрасте стал послушником бенедиктинского монастыря. В 1926 году поступил в монастырь Шевтонь, основанный бельгийским монахом Ламбером Бодуэном. В монастыре богослужение совершалось как по латинскому, так и по византийскому обрядам. Уже там у Бальфура пробудился интерес к Православию.

Священник Давид (Димитрий) Бальфур

В 1932 году он приехал на Афон. Первым, кто встретил его на пристани Пантелеимонова монастыря, был старец Силуан. Он пригласил Бальфура в свою келью и сказал ему:

– Бог мне внушил вам сказать: молитесь, и Господь вас просветит!

В течение нескольких месяцев пребывания на Афоне Бальфур общался с монахами Пантелеимонова монастыря, но более всего с молодым иеродиаконом Софронием. Между ними завязалась крепкая дружба. К моменту отъезда с Афона Бальфур твердо решил связать свою жизнь с Православием. Между ним и отцом Софронием завязалась переписка, которая продлится полвека.

В первом же письме к отцу Софронию Бальфур, находившийся в Литве, исповедал свое желание принять Православие и, в то же время, выразил сомнения в правильности православной веры. Отец Софроний отвечает ему: «Не в православной вере Вы сомневаетесь, а у Вас вообще вера подточена (таков плод влияния на Вас той среды, в которой Вы вращались до этого времени). Я Вас предупреждал об этом искушении, но объяснить подробнее, как это происходит в душе, не выбрал времени, да и теперь не представляется возможным. Если теперь Вы подадитесь назад, то враг добьется, что Вы и вообще не устоите в вере, и жизнь Ваша станет адом. Вы говорите о “соломинке”, не достававшей Вам для того, чтобы чашки весов перевесили на сторону Православия. Действительно, Вам недоставало немногого, чтобы склониться к этому решению; но уже вслед за этим, на пути к практическому осуществлению этого решения, Вам неизбежно должно было предстоять “огненное искушение”… о чем я Вас предупреждал не один раз; и уже здесь нужна не соломинка, а великая Божия помощь, потребен многий труд и подвиг как с Вашей стороны, так и со стороны Ваших сподвижников».

Слова о том, что Бальфур не устоит в вере и его жизнь станет адом, окажутся пророческими. Но пока отец Софроний терпеливо наставляет своего друга в православной вере, предостерегая от принятия помыслов, внушаемых бесами: «Дорогой мой, примите совет мой, как Вам бороться надо с помыслом. И это на всю жизнь Вашу (как и меня учили). Помыслы – это “бесы” (демоническая энергия). Если есть такие люди, которых невозможно убедить в чем-либо, то бесов и подавно. Рассуждая с помыслами, возражая им, Вы в лучшем случае заставите их на некоторое короткое время отступить; но затем они снова предлагают свое, упорно, настойчиво, без конца, глупо повторяя одно и то же, – до тех пор, пока не собьют человека на грех; добившись успеха в одном, они продолжают сбивать человека далее, пока не погубят. Таким образом, непременно сделайте, как нас научают святые отцы… Предавшись в волю Божию, ни в какую беседу с помыслами не вступайте. Всякий помысл, порождающий в душе разлад, нарушающий мир сердца, – от врага».

Здесь отец Софроний воспроизводит классическое учение о борьбе с помыслами. В наиболее лаконичной формуле оно было выражено монастырским духовником, к которому молодой послушник Семен, будущий старец Силуан, пришел на исповедь:

– Помыслов никогда не принимай, а как только придет, сразу отгоняй.

В другой раз он услышал совет от старца Анатолия, жившего на Старом Руссике:

– Во время молитвы ум храни чистым от всякого воображения и помысла и заключай его в слова молитвы.

В марте 1932 года старец Силуан, уже умудренный многолетним опытом борьбы с помыслами, беседуя с одним посетившим его монахом, говорил, что «в опыте святых Отцов можно усмотреть несколько различных способов борьбы с помыслом, но лучший из них – совершенно не вступать в беседу с ним (помыслом). Ум, вступивший в беседу с помыслом, встретится с его непрерывным развитием и, увлеченный этою беседою, отрывается от памяти Божией, что и составляет цель демонов, которые оторванный от Бога ум так или иначе запутают, и из беседы с помыслом ум не выйдет чистым».

Эту историю отец Софроний приводит в книге «Старец Силуан». В ней же он излагает основы святоотеческого учения о борьбе с помыслами: «У вступившего на путь духовной жизни борьба помыслов не есть простое внутреннее размышление по тому или иному поводу. Внешняя форма, в которую облекается помысл, очень часто не дает возможности понять, откуда он. Часто помысл приходит тихо и осторожно, и первая словесная форма его может показаться не только вполне естественной, но и мудрою, и даже святою; и однако иногда достаточно легчайшего прикосновения такого помысла, чтобы произвести глубокие изменения в душе. Суждение о природе помысла, можно сказать, никогда не должно исходить из его внешней формы, и только опыт приводит к познанию того, какой силы и вместе тонкости могут достигать демонические внушения. Возможны самые разнообразные виды последних. Даже когда помысл по природе своей добр, в него может быть привнесено нечто чуждое и тем существенно изменено его духовное содержание и действие».

Митрополит Елевферий (Богоявленский)

В той же книге отец Софроний говорит: «Помысл – первичная стадия греха. Появление его в сфере сознания человека не вменяется в грех: это только предложение греха. Отвержением помысла исключается дальнейшее развитие греха. Православный монах своим главным делом считает внутреннее умное внимание с молитвою в сердце, что дает ему возможность видеть помысл прежде, чем он войдет в сердце. Ум, безмолвным вниманием стоящий в сердце, видит, как помысл приближается извне, пытаясь проникнуть в сердце, и молитвою отгоняет его».

Начатки этого учения отец Софроний преподает Бальфуру в первом же письме. В нем же, отвечая на вопрошания Бальфура, он рекомендует ему не ехать на Валаам (в то время Валаамский монастырь находился на территории Эстонии), а оставаться в Литве при митрополите Виленском и Литовском Елевферии (Богоявленском).

Во втором письме отец Софроний советует Бальфуру молиться о даровании «памяти смертной», которая научит его «на все смотреть под углом вечности»; благодаря ей «все временное, преходящее… отойдет на последний план». И делится собственным опытом смертной памяти: «…Когда у меня по благодати Божией сильно действовала смертная память, то и описать невозможно, сколь дивное было ее действие. Это продолжалось в течение десяти лет, постепенно усиливаясь; я доходил почти до совершенного исступления; весь мир в моих очах и умных и даже телесных переменился странным изменением; время теряло свое значение так, что столетие и один день в сознании моем стали одинаково ничтожными, а весь мир видимый казался подобным сонному видению; всякая похоть плотская от действия смертной памяти угасает совершенно; великий страх охватывает душу и удерживает ее от греха. Люди казались мне столь достойными сострадания за то, что “в суете дни их исчезают”, что смерть застает их далекими от Бога, не познавшими ни цели, ни смысла, ни разума в своем существовании; я так сильно и много скорбел за людей тогда; смертная память научает истинной молитве. Помню, лягу спать, наплакавшись, намолившись до изнеможения, да так, что слова исходят из уст, как пламя, а едва забудусь сном, душа одна становилась на молитву на всю ночь, покамест тело лежит на одре; по действию смертной памяти душа не могла оторваться от молитвы».

Свято-Пантелеимонов монастырь.

Фото нач. ХХ в.

О смертной памяти отец Софроний говорит и в книге о старце Силуане: «Под этим именем в аскетической письменности Отцов разумеется не обычное сознание человеком своей смертности, не простая память о том, что мы умрем, а особое духовное чувство. Начинается смертная память с переживания краткости нашего земного существования: то ослабляясь, то усиливаясь, она по временам переходит в глубокое ощущение всего земного тленным и преходящим, изменяя тем самым отношение человека ко всему в мире; все, что не пребывает вечно, обесценивается в сознании, и появляется чувство бессмысленности всех стяжаний на земле. Внимание ума отвлекается от окружающего внешнего мира, сосредоточиваясь внутри, где душа поставляется лицом перед непостижимой бездной мрака. Это видение приводит душу в ужас, порождающий напряженную молитву, неудержимую ни днем, ни ночью. Время теряет свою протяженность, но сначала не потому, что душа увидела свет вечной жизни, а наоборот, – потому, что все поглощено чувством вечной смерти. Наконец, пройдя многие и различные стадии, душа действием благодати возводится в область безначального Божественного Света».

Если в книге о старце Силуане отец Софроний как бы прячет свой собственный духовный опыт за рассказом о своем учителе, то в письмах к Бальфуру говорит о нем вполне откровенно, обнажая душу перед ним. Эта откровенность была следствием особого чувства, которым отец Софроний проникся к новому другу во время его пребывания на Афоне. Свое чувство он от него не скрывает: «Для меня стало невозможным молиться за себя одного, но все время молюсь за нас обоих как бы за одного себя, так привязалась душа моя к Вашей благословенной душе… Почти непрестанно помышляю и молюсь за Вас; только во сне на короткое время, против воли моей, теряю память о Вас. Все правило, всю службу в храме и литургию превратил в молитву за Вас».

12 сентября 1932 года Бальфур перешел в Православие. При этом его священнический сан, полученный в католичестве, был признан. Это событие отец Софроний горячо приветствовал: «Когда я обдумываю случившееся с Вами, то удивляюсь без конца. Ведь только говорить боюсь (чтобы не дать повода к борьбе с тщеславием или гордостью) о том, сколь многозначительное событие в Вашей жизни произошло. Слава и благодарение Господу, давшему Вам решимость пойти на все это! Обычно люди, не только перешедшие в Православие из других Церквей, но и сами православные не понимают толком Божественного величия нашей веры, духа православной жизни. Обычно, и перейдя в Православие, люди не в состоянии бывают подняться от земли. Пример: англичане в Лондоне, принявшие православную веру. Во всех их рассуждениях, во всех их взглядах на вещи, на жизнь, на спасение – земной человеческий подход, плотское, душевное, гуманистическое понимание и мудрование. В этом отношении Вам Господь помог стать много выше, и желание сердца моего, чтобы Вы не только удержались на этой высоте, но и поднялись бы выше, до подлинного духовного разума».

Афонские монахи во дворе монастыря.

Фото нач. ХХ в.

В то же время, отец Софроний предупреждает своего друга против «тщеславного самолюбования»: «В последнем письме пишете так: “Почти невозможно сосредоточиться, молиться внимательно, чувствовать, кто я такой, что я делаю здесь и прочее”. Разве Вы забыли уже, почему Вы туда поехали? То есть по сознанию, что это делаете по воле Божией, о чем раньше писали. Да, и это сознание надо крепко удерживать в чувстве сердца. “Чувствовать, кто я такой!” Грешник недостойный; а иначе что же можно чувствовать? Это у Вас какое-то тщеславное самолюбование; надо с этим бороться, а то мы дойдем до смешного и глупого состояния. “Что я делаю здесь?” Господь дает Вам время на покаяние, место, удаленное от суеты, покой, необходимый для молитвы и самоиспытания. Господь дал Вам и материальные средства к жизни, чтобы Вы имели возможность без излишних забот о хлебе земном все свое попечение приложить на стяжание Царства Небесного. Это и другое, подобное этому, должно сознавать и благодарить Бога за все эти благодеяния; а обращаться вниманием на рассматривание себя извне, на тщеславное самолюбование совсем не должно. За это даже каяться нужно пред Богом».

Причину трудностей Бальфура отец Софроний видит в том, что его внимание направлено на внешние аспекты церковной жизни, тогда как сосредоточиться надо на внутренней борьбе: «Привыкли Вы к деятельности внешней, а внутренняя жизнь для Вас совсем неведома. Этому Вы должны поучиться, об этом подумать. Нам нужно привыкать внимание ума своего обращать на рассматривание сердца: что в нем делается, о чем оно помышляет, какими чувствами живет, в каком состоянии находится, то есть согласном ли с заповедями Божиими или обуревается страстями (гневом, раздражительностью, блудной страстию, самолюбием и прочим). Это постоянное засматривание в свое сердце с молитвою должно довести до того, чтобы ум с сердцем стали неразлучными. Тогда Вы познаете подлинное бытие, которого жаждет Ваша душа».

Борьба со страстями – вот главное дело монаха, считает отец Софроний: «Начало духовной жизни – начало борьбы со страстями. Победить страсти – наитруднейшее дело. Это победа величайшая из всех. Бесстрастие выше дара чудотворения. Побеждаются страсти долгой, упорной, тяжелой, непрерывной днем и ночью борьбою, при содействии благодати. Правильной борьбе со страстями нас научают святые Отцы. А Вы еще не познали своих страстей – ни борьбы с ними; ибо если бы Вы познали, то знали бы, что Вам делать на всяком месте и во всяком положении, и не пришел бы Вам помысл: “Зачем я здесь или там, что я тут делаю?” Вы и под землей закопанный нашли бы себе дело».

Афонский монах-пустынник.

Фото нач. XX в.

Ошибку Бальфура отец Софроний видит в том, что тот пытается усвоить православную веру рассудочно вместо того, чтобы откликнуться на нее сердцем. Это опасный путь, и отец Софроний вновь предостерегает своего друга от потери веры: «Искушение для Вас в том, что Вам враг внушает все время помысл о необходимости рассудочного усвоения истины, которому он отдает преимущество пред якобы слепою верою, низводя последнюю в своем значении до нуля. На этом камне преткнулось почти все современное человечество; но Вы не поддавайтесь этому, иначе, как и раньше я Вам написал, а теперь и Вы сами это говорите, враг отнимет у Вас всякую веру. Не хватит у меня ни сил телесных, ни разума, ни времени писать о значении и свойствах веры, да это для Вас и не нужно, Вы сами знаете об этом более, чем кто-либо. Враг Вас сбил уже на неправильное понимание: Вы говорите, что решили “жить волею, а не умом и чувством”. Жить надо верою в Господа, упованием на милость Его, преданностью воле Его. А если волею, то в том разве смысле, что вера наша зависит от нашего произволения – воли. Если иначе – падение неизбежно».

Из писем Бальфура отец Софроний очень тонко чувствует его духовное состояние: «Сколько уже раз доходил я до изнеможения, молясь непрестанно о Вас. Боже мой, какая изменчивая, нерешительная, недоверчивая у Вас душа. Когда Вы противитесь врагу, помыслам, тогда хоть и трудно, с подвигом, но все же хорошо молиться за Вас, но иногда Вы почти добровольно склоняетесь на сторону врага и даете себя тащить в какую-то темную бездну, тогда скорбит душа моя и болит сердце. Правда, бывают у Вас хорошие состояния… но, к сожалению, Вы опять падали, тонули, как апостол Петр, когда усомнился, видя вокруг себя бушующие волны; усомнился апостол Петр, несмотря на то что Сам Господь, повелев ему идти по водам, тем самым дал ему власть, или силу, идти по воде, за горячность веры в первый момент, и вот сомнение лишило его сей благодати… Так вот и Вы: то восходите на высоту за веру, то снова, за сомнение, падаете».

Бывший католик, только вступивший на путь Православия, Бальфур живет восторгами, которые могут быстро смениться разочарованием: «…Та некоторая восторженность, с которою Вы сначала принимаете слово, имеет в себе зачатки нервного, кровяного возбуждения, за которым непременно последует реакция… Потом Ваша фантазия рисует Вам образы, и мысли, и чувства, якобы возвышенные, но, к сожалению, не соответствующие истине».

Отец Софроний призывает своего друга заниматься «умным деланием», то есть молитвой Иисусовой, произнесение которой должно соединяться с отсечением всякого постороннего помысла. Относительно же принятия монашеского пострига советует не торопиться: «Будьте уверены, что Вы у Бога – монах. Монашество наше в сердце – прежде всего. Этим я не хочу отрицать совершенно пользу и значение самого пострига, но не должно преувеличивать ничего. Обеты Вами уже даны Господу; Господь Вас хранит. Забота моя – сказать Вам, чтобы Вы в душе своей были относительно пострига спокойны. Не говорю – отлагать, но и не торопитесь».

Отец Софроний и Бальфур живут на разных уровнях. Первый весь погружен во внутреннюю жизнь, тогда как второй более занят внешними аспектами своего нового пути в Православной Церкви. И дело здесь не только в том, что один живет на Афоне, в монашеском уединении, а другой посреди мира, и не в том, что один родился и вырос в Православии, а другой недавно перешел в него. Дело в различном духовном устроении, и переписка между ними эту разницу выявляет. Чем-то эта переписка напоминает беседы между Иисусом Христом с некоторыми приходившими к нему людьми, например, с Никодимом или самарянкой: Христос говорит на духовном уровне, о реальностях внутреннего мира, Его собеседники мыслят на плотском уровне, зациклены на предметах мира внешнего.

Рассказывая о собственном духовном опыте, отец Софроний помнит об опасности потерять благодать: «Однажды я беседовал с отцом Ювеналием (на Афоне) и в беседе той, безотносительно к себе, так что отец Ювеналий никоим образом не мог бы что-либо “заподозрить”, то есть подумать, что я говорю не просто только понимание свое где-то прочитанного, а лично пережитого, я говорил, как надо понимать слова святых Отцов о Свете умном. И что же, несмотря на всю безотносительность ко мне, с того дня я перестал видеть этот Свет, а до того многажды Господь давал мне созерцать умный Свет Солнца правды. Надо сказать, что созерцание сие столь приятно для ума (и души), что когда, после молитвы, душа снова вспоминает о необходимости вернуться в этот мир и видеть свет вещественного солнца, то со скорбию принимает эту необходимость. Ей хотелось бы постоянно пребывать в созерцании умного невещественного Света. Входит в это созерцание душа так постепенно, что сначала (так было со мной) не разумевал я происходящего; а когда шуйца моя увидела, что творит со мною десница Божия, то прекратилось видение».

Опыт созерцания Божественного Света, о котором здесь идет речь, представляет собой характерную особенность восточно-христианской монашеской духовности. Но Бальфур, наслушавшись об этом опыте на Афоне, а потом еще и прочитав о нем в письмах отца Софрония, решил найти параллели к нему в западной духовности и взялся за чтение творений испанского мистика Иоанна Креста (Хуана де ла Крус). Он даже послал отцу Софронию книгу «Abrégé de toute la doctrine mystique de St Jean de la Croix»[6] с просьбой высказать свое мнение, «указать в ней на искажения и уклоны».

Но отец Софроний, даже не разрезав страницы книги, а только прочитав предисловие к ней, сразу же увидел в ней опасность для Бальфура: «St Jean учит в своей книге об “умном безмолвии” – высочайшем делании духовном, о созерцании и любви Божественной, а Вы, прочитав его книгу и как человек интеллектуально развитой, усвоили часть из его идей и потянулись на “брак агнчий”, не умыв предварительно лица своего. Умываются христиане не иным чем, как плачем. Поверьте, дорогой батюшка отец Давид, хотя я и невежда, что путь к созерцанию (непрелестному) и любви Божественной есть только один: покаяние…»

Лествица.

Икона. Монастырь Св. Екатерины, Синай

Таким образом, с одной стороны, отец Софроний постоянно предостерегает Бальфура от чрезмерного внимания к внешней стороне Православия, а с другой – от чрезмерной восторженности и от увлечения католической мистикой. Он призывает своего друга идти путем восточной православной духовности, читать «Добротолюбие», творения Иоанна Лествичника, Исаака Сирина, Симеона Нового Богослова и других древних аскетических писателей, а также Феофана Затворника и Игнатия Брянчанинова, и уделять основное внимание «умному деланию» и борьбе со страстями.

Вместо того, чтобы искать наставлений в католической мистике, отец Софроний предлагает Бальфуру руководствоваться советом старца Силуана: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся». Так как этот совет смутил Бальфура, он объясняет его смысл: «Путь в Царство Небесное лежит чрез ад. Надо всеусильно сознательно умом низводить себя во ад, то есть почитать себя окаянным, недостойным милосердия Божия, достойным за злобу свою, за все окаянства, за противление Богу – вечных мук во аде; только когда душа изнеможет от этого сознания, – тогда уповать на милость Божию, чтобы не отчаяться. Низводить себя во ад должно, но повторяю – это значит почитать себя достойным ада; воображать же себе при этом что-либо нет никакой нужды…»

Последние слова косвенно затрагивают католическую мистику, в которой существенное место отводится воображению. Православные духовные писатели предостерегали от того, чтобы воображать какие бы то ни было предметы или духовные реальности. Вместо этого они советовали сводить ум в сердце и там держать его, не позволяя никакому постороннему помыслу приблизиться к нему и отвлечь от молитвы. Отец Софроний разъясняет: «Стоять умом в сердце – это значит внимание ума сосредоточить в том месте (физического пространства), где находится наше сердце (плотяное, то, что бьется в груди у нас). Рисовать при этом какой бы то ни было образ не должно, и самого сердца воображать не должно; а стоять обнаженным (от всякой посторонней мысли) умом, чисто помышляя (безвидно, безóбразно) о Боге, и призывать Божественное имя Господа нашего Иисуса Христа Сына Божия. Что при этом произойдет – Вы увидите, и тогда можно будет и говорить о том; и это одно. Другое совсем – предаваться мечтательности, этого действительно надо избегать».

Митрополит Вениамин (Федченков)

Местом служения Бальфура было определено Трехсвятительское подворье в Париже, находившееся в ведении митрополита Елевферия. Последний, помимо должности епархиального архиерея в Литве, имел еще и должность Экзарха Западной Европы, управляя теми немногочисленными приходами, которые сохранили верность Московскому Патриархату.

На Трехсвятительском подворье Бальфур был пострижен в монашество архиепископом Вениамином (Федченковым). В начале 1930-х годов он преподавал в Свято-Сергиевском Богословском институте в Париже, но был вынужден оставить преподавание после того, как этот институт вместе с его ректором митрополитом Евлогием (Георгиевским) перешел в юрисдикцию Константинопольского Патриархата.

В монашестве Давид Бальфур получил имя Димитрий. Отец Софроний направил ему поздравление, в котором пообещал прислать ему творения святителя Димитрия Ростовского: «Неизменное желание сердца моего и молитва, чтобы дал Вам Господь обильную благодать в помощь на том тесном пути, на который Вы вступили. Верю, что Ваш новый небесный покровитель великий святитель Димитрий умолит Господа за Вас. Этот святой “многочастне и многообразне” засвидетельствован свыше как весьма благоугодивший Богу. Как только несколько определится Ваше положение, то есть будет хотя бы относительно оседлым, пришлю Вам что-нибудь из его сочинений. Творения святого Димитрия носят на себе явную печать благодатного помазания».

Вскоре после пострига отец Димитрий Бальфур оказался в эпицентре острого конфликта, раздиравшего русское эмигрантское духовенство. В 1930-е годы большинство русского епископата, оказавшегося в эмиграции, подчинялось Архиерейскому Синоду во главе с митрополитом Антонием (Храповицким). Другая, меньшая часть последовала за митрополитом Евлогием в Константинополь. И лишь незначительная группа осталась в подчинении Московской Патриархии.

Причиной разделения были разногласия политического характера. Архиерейский Синод, заседавший в Сремских Карловцах, включал архиереев, стоявших на монархических позициях и категорически отвергавших тот курс на легализацию Церкви в Советском Союзе, который был избран заместителем Патриаршего Местоблюстителя митрополитом Сергием (Страгородским). Группа во главе с митрополитом Евлогием также не желала подчиняться митрополиту Сергию, однако не разделяла монархические настроения «карловацкой» группы. Что же касается группы, оставшейся в подчинении Московской Патриархии, то для нее важнейшим фактором была верность Церкви, находившейся в гонениях. Эта группа была готова закрыть глаза на то, за что митрополита Сергия осуждало большинство эмигрантского духовенства: на декларацию 1927 года, в которой митрополит Сергий объявил Церковь лояльной советскому государству.

Митрополит Платон (Рождественский

Для Бальфура – англичанина, никак не связанного с русской проблематикой, – юрисдикционные споры внутри русской эмиграции были источником постоянного соблазна. Этот соблазн лишь усилился, когда ему пришлось сопровождать архиепископа Вениамина в поездке в США. Там существовали приходы Московской Патриархии, которыми руководил митрополит Платон (Рождественский): еще в 1924 году он был отстранен от управления ими Святейшим Патриархом Тихоном, но решения Патриарха не принял и продолжал служить. В 1933 году архиепископ Вениамин был послан в США, чтобы разобраться в ситуации и, по возможности, склонить митрополита Платона к подчинению московской церковной власти. Когда же тот от переговоров уклонился, он был запрещен в священнослужении, а архиепископ Вениамин был назначен управляющим Северо-Американской епархией Русской Церкви. При этом большинство приходов осталось в фактическом подчинении митрополита Платона.

После отъезда Бальфура в Америку в течение почти года от него не было вестей, и отец Софроний очень переживал за него. Переписка возобновилась после того, как Бальфур вернулся из США в Европу и на шесть месяцев обосновался в Лондоне, надеясь создать здесь православный приход. С этим ничего не получилось. Он стал думать о том, чтобы поехать в Афины изучать богословие, но старец Силуан через отца Софрония категорически ему это отсоветовал. Он рекомендовал Бальфуру вернуться на Трехсвятительское подворье в Париж. Тот его не послушал.

В начале 1935 года отец Софроний заболел. Болезнь была столь сильной, что он готовился к смерти. В ночь на 18 января в больничной церкви Пантелеимонова монастыря он принял постриг в великую схиму. Спустя месяц с небольшим он пишет Бальфуру: «В случае моей смерти в переписке с отцом Силуаном будьте откровенны не до конца (Вы понимаете, о чем я говорю), так как он вынужден будет для прочтения Ваших писем обратиться за помощью к кому-либо другому. Это говорю Вам теперь потому, что если смерть постигнет внезапно, что так возможно, то я не смогу Вас об этом предупредить. Все мне пророчат выздоровление и долгую жизнь, но я, побеждаемый силой болезни, не очень верю в эти пророчества. Если умру, то прошу Вас не переставать молиться за меня». Это предупреждение связано с тем, что Бальфур писал по-французски и старец Силуан должен был бы обращаться к переводчику, чтобы прочесть его письмо.

Но отец Софроний не умер. На Пасху он послал своему другу письмо, в котором рассказал о пережитом опыте ожидания смерти: «В этом году с самого начала января я сильно болел. Смерть много ночей в упор смотрела мне в глаза. Как смущается душа и как скорбит она в эти часы, описать, кажется, невозможно. Тягостнейшие искушения ураганом находят на душу во время этого жуткого стояния на грани жизни и смерти, когда приближается решение вечной участи, страх овладевает душою. Только мысль о распятом Спасителе укрепляет ее. В какие-то минуты изменяется сердце, приходит любовь, и тогда душа готова оставить этот мир без малейшего сожаления. Сожаления, впрочем, нет и до прихода любви, но тогда страх от предстоящего Божиего суда, страх от чаемого осуждения и отвержения заставляет как бы держаться еще за эту жизнь в надежде, что еще что-то сделаешь для своего спасения. За последние двадцать лет моей жизни я много раз бывал близок к смерти, но столь тяжелые искушения, какие выпали на меня в этом году, бывали редки и не столь продолжительны. В этом году снова с большою силою я переживал, что наша земная жизнь есть исполненное тяжелой борьбы стояние на грани бытия и небытия, стояние между раем любви Божией и адом оставленности Богом. Однако, как бы ни были тяжелы наши страдания здесь, в глубине души таится сознание их глубокого смысла».

В этом же письме отец Софроний размышляет о том, что такое вечность и чем она отличается от времени: «Время – образ изменчивого бытия. Во всяком изменении есть элемент страдания. Мы, люди, принадлежа одновременно, вернее, параллельно двум мирам – горнему и дольнему, во все течение земной жизни как бы раздираемся. Стремимся к вечной жизни, имея пред собой образ Божественного бытия, неизменного в своем совершенстве, и вместе погружаемся в заботы о земном, не в силах будучи презреть потребностей и этой жизни. “Чаю воскресения мертвых”. Только она, эта чаемая вечная жизнь – есть подлинная жизнь. Вечность приходится представлять себе не как продолжение времени в бесконечность, но как единый непротяженный акт полноты бытия. Вечность объемлет всю протяженность времени, – сама же протяжения не имеет… Вечность есть иной образ бытия, причем такой, к которому выработанные нами в пределах эмпирической действительности понятия протяженности и последовательности, понятия начала, конца, до, после, – не могут иметь приложения. Вечная жизнь – это духовная жизнь. Вечность – это мир чистой мысли и нравственности в их нераздельном единстве».

Осенью 1935 года Бальфур приехал на Афон и провел шесть месяцев в строгом отшельничестве. Но здесь его ждало новое разочарование. В отличие от Русской Церкви, где католик может стать православным без принятия крещения, а католический священник принимается «в сущем сане», то есть без повторного рукоположения, на Афоне не признается ни католическое крещение, ни католическое рукоположение. То есть, приехав на Афон уже православным священником, Бальфур оказался перед реальностью непризнания афонскими монахами ни его священного сана, ни его принадлежности к Православной Церкви. Это стало причиной того, что ему пришлось покинуть Афон.

Дальнейший жизненный путь Бальфура был полон крутых поворотов и трагических ошибок. Он решил не следовать совету старца Силуана и не ехать в Париж, а вместо этого обосноваться в Афинах. Отцу Софронию он написал: «Молитесь за меня, не осуждайте меня и имейте в виду, что буду всегда стараться исполнить заповедь – поехать и проповедовать в Англии. Но о способах подготовки, временах и средствах осуществления я твердо решил судить сам, по совету с начальством и с такими духовниками, которых Бог мне пошлет на месте… Нельзя пользоваться старцем, как оракулом».

Старца Силуана это письмо обидело:

– Что же он наши молитвы сравнивает с оракулом? Дешево же он нас оценил. Пусть он живет по-своему, как хочет. Опыт его научит. Он потерял веру, а без веры пользы не будет.

Позднее Бальфур, по свидетельству близко знавшего его митрополита Каллиста (Уэра), говорил:

– Если бы я поступил по совету старца, моя последующая жизнь потекла бы иначе.

Поначалу его пребывание в Афинах, казалось бы, не предвещало ничего плохого. Его зачислили в братию афинского монастыря Пендели, назначили духовником, он окончил богословский факультет Афинского университета, был назначен настоятелем церкви при афинской королевской больнице, создал в этой церкви хор, которым руководил сам. Он познакомился с членами греческой королевской семьи и даже принимал у некоторых из них исповедь.

Монастырь Пендели, Афины

Однако в 1941 году, за несколько дней до немецкой оккупации Греции, Бальфур получил отпускную грамоту от Афинского Архиепископа и отправился на корабле в Каир. Там он пытался найти себе место православного священника, но безуспешно. В конце концов он поступил на работу в британскую разведку, стал майором, под конец войны был зачислен на дипломатическую службу.

В начале 1945 года Бальфур захотел вновь посетить Афон, теперь уже как мирянин. В связи с этим возобновилась и его переписка с отцом Софронием, которому он писал: «Если приеду летом, то хочу сделать это более или менее незаметно. Поехав в Египет в апреле 1941 года, я поступил в Британскую армию, служил офицером Главного штаба в Каире и с 1943 года был прикомандирован в Английское посольство при Греческом правительстве. Я сейчас штатский, бритый англичанин, ничего общего (по своему внешнему положению) не имеющий с Церковью. Не хочу стать предметом слухов и упреков со стороны святогорцев… Три года я провел в совершенном безбожестве. Недавно получил телеграмму, что умер мой брат (от постепенного истощения, будучи пленником у японцев в Hong Kong). Стал молиться о нем, думать о будущей жизни, опять поверил в нее. Стал вообще понемножку молиться в свободное время. Смертная память, никогда не покидавшая меня за все это военное время и служившая мне поводом к отчаянию и бесстыдству, превращается, скорее, в наслаждение. Молись и ты обо мне…»

Это письмо свидетельствует о том, что Бальфур во время войны не только отошел от церковного служения, но и вообще на какое-то время потерял веру. С ним произошло то, против чего предостерегал отец Софроний еще на заре их дружбы.

Однако, несмотря на «кораблекрушение в вере», которое потерпел Бальфур, он продолжал свой духовный поиск: «Почти совершенно ушедший от Бога, хотя и не находив удовлетворения в мирской среде, и доведенный до тупого безразличия и бессильной тоски, я возвращаюсь теперь прогрессивно к вере в Бога, в вечную жизнь и ответственность и к стремлению единения с Богом… В настоящее время я констатирую, что живу более глубокой и молитвенной жизнью, чем в многие годы своей неудачной священнической жизни. Я могу только сказать, что хотя я остался православным в культурном смысле слова, то есть нахожу удовлетворение лишь в православном выражении христианства, чувствуя отчуждение от других Церквей, я перестал верить многим православным догматам и стараться приноравливаться к всему православному строю. Внутренней борьбой я приобрел какую-то духовную свободу, в которой я нахожу не ослабление, а силу. Опытом я пришел к заключению, что как и в католичестве, так и в Православии старание во всем заключить себя в исключительных конфессиональных рамках просто ослабляет у меня вообще всякую религиозную веру, делает непонятным и недействительным в моем сознании отношение Божией любви и Божьего Промысла к человечеству как целому. Вернуться к православному священству или монашеству я не могу, хотя уйти совсем от мира я глубоко желаю».

В 1962 году Бальфур пережил некий духовный опыт, который заставил его сказать:

– Я вновь верую!

К тому времени отец Софроний уже был в Англии, и Бальфур тотчас поехал к нему. «Их трогательная встреча, – пишет иеромонах Николай (Сахаров), – окончилась глубокой покаянной исповедью Бальфура за все годы своего духовного отчуждения, прожитые вдали от Церкви. После этого Бальфур обратился к митрополиту Николаю, Экзарху Западной Европы, с просьбой принять его обратно в лоно Церкви как мирянина. С того момента Бальфур со всяким тщанием хранил верность Православию до конца своих дней, неизменно причащаясь Святых Христовых Таин. Многие вспоминали, как он, молясь за литургией, проливал горячие слезы покаяния. С этого времени возобновился и его духовный контакт с отцом Софронием. Духовническое руководство на этот раз осуществлялось не через письма, а лицом к лицу во время их частых встреч. Именно поэтому в письмах того периода духовные вопросы почти не затрагиваются».

Дафид Бальфур скончался 11 октября 1989 года. В последнем письме отцу Софронию он написал: «Да, мы связаны навсегда всем, что произошло в прошлом за более чем полвека. Бог так много проявлял Свое внимание к судьбам нас обоих, что мы не должны утерять к Нему чувство вечной благодарности».

Переписка отца Софрония с Бальфуром служит существенным дополнением к тому, что мы узнаем об отце Софронии из книги «Старец Силуан». Она показывает, что в 1930-е годы, будучи насельником Пантелеимонова монастыря и учеником старца Силуана, отец Софроний вел образ жизни, всецело сконцентрированный на молитве, послушании, борьбе со страстями, покаянном плаче и памяти смертной. Со временем в нем крепло желание выйти из монастыря в «пустыню», то есть поселиться в полном одиночестве.

«Пустынное уединение»

О том, как происходил его исход из монастыря, отец Софроний подробно рассказал в одной из бесед 1992 года. В начале 1938-го старец Силуан сказал ему:

– Когда я умру, вам лучше испросить благословения и пойти в пустыню, потому что я вижу вас слабым и жизнь в монастыре превышает ваши силы.

После смерти старца Силуана отец Софроний пошел к духовнику иеромонаху Сергию и спросил:

– Может быть, мне лучше жить на пустыне, как пустынники Святой Горы, на Каруле?

Духовник ответил ему:

– Да, отец Софроний, идите на пустыню, Бог Вас благословит.

Но добавил:

– Вы, конечно, понимаете, что моего благословения не довольно. Вы должны пойти к игумену и у него просить благословения.

Келья отшельников на скале.

Афон

Отец Софроний отправился к игумену Мисаилу с той же просьбой. Тот ему ответил:

– Бог благословит, отец Софроний. Идите и молитесь на пустыне. Но знайте, что моего благословения не довольно, нужно, чтобы вы получили согласие и совета старцев монастыря.

Практика ухода из монастырского общежития в отдельную келью достаточно широко распространена на Афоне. Обычно отшельниками становятся монахи, долгое время прожившие в монастыре и испытавшие себя в борьбе со страстями. Монах не может уйти «на пустыню» самовольно: он должен получить на это благословение собора старцев – высшего органа управления монастырем, возглавляемого игуменом. Решение может быть как положительным, так и отрицательным в зависимости как от представления собора старцев о духовном состоянии монаха, так и от того, насколько монастырь может нуждаться в его постоянном присутствии.

В прошении на имя собора старцев отец Софроний писал: «Имея непременное желание по данному мне всечестнейшим старцем нашим отцом игуменом архимандритом Мисаилом и братским духовником всечестнейшим иеросхимонахом Сергием благословению перейти на пустынное уединение по правилам и чину святых Отцов, смиренно прошу Вас отпустить меня с миром и благословением и выдать мне отпускное свидетельство».

Старцы собрались без игумена, который был болен и назначил вести собрание своего заместителя иеромонаха Иустина. Сначала высказался секретарь игумена отец Виссарион:

– Отец Софроний, этот шаг очень большой и важный, о котором вы просите совет старцев. И вот мое мнение: вы останьтесь еще на год в монастыре и тогда, если помысел ваш не меняется, идите на пустыню.

Отец Софроний промолчал.

Потом встал отец Матфей, уроженец того же села, что и почивший старец Силуан:

– Отец Софроний, куда вы идете? Думаете ли вы найти что-нибудь большее, чем Силуан? Итак, если Силуан спасался в монастыре, спасайтесь и вы в монастыре!

Отец Софроний и тут ничего не ответил.

Третьим встал «суровый старец Иосиф, начальник библиотеки монастыря, который очень много читал и почитал себя большим знатоком духовной жизни». Он сказал строго:

– Отец Софроний, если вы уйдете, то нет вам благословения от игумена служить.

Отец Софроний ответил:

– Если батюшка говорит, чтобы я не служил, скажу вам, что я иду на пустыню не для того, чтобы служить. Иная мысль у меня для пустыни. Но вот что скажите мне: запрещает ли игумен мне и причащаться?

– Нет, отец Софроний, я не спрашивал отца игумена, это я, чтобы испытать вас, сказал такие слова. А игумен не сказал ничего мне, и разговора у нас не было.

Тогда иеромонах Иустин сказал:

– Отец Виссарион, я полагаю, что для испытания помысла отца Софрония год слишком много.

И подвел итог дискуссии:

– Вот что, отец Софроний: пробудьте до Пасхи здесь в монастыре, и если ваш помысел не меняется, то тогда с Богом идите на пустыню!

За те полгода, которые он провел в монастыре после этого собора старцев, многие приходили к нему отговаривать его от ухода в пустыню. Пришел и монах Василий (Кривошеин):

– Отец Софроний, я в «Лествице» святого Иоанна нашел место, из которого ясно видно, что вы не должны идти на пустыню.

Отец Софроний ответил:

– Отец Василий, если вы придете ко мне и принесете пять тысяч мест из святых Отцов, и великих, и малых, я вам укажу только одно, мое место, – и мое будет сильнее ваших пяти тысяч.

Другим, кто приходил убеждать его, он говорил:

– Я сам ищу воли Божией. Я боюсь идти на пустыню. Я думаю так, что я малодушный и слабый. Если меня встретят такие посещения вражеских сил, которые атаковывали старца Силуана, то я не выдержу, не смогу.

Страх перед самовольным решением заставлял отца Софрония «искать как можно больше благословений, но законных благословений: духовника, игумена и собора старцев».

После Пасхи 1939 года отец Софроний получил все законные благословения на уход в пустыню. Но собор старцев предложил ему поселиться неподалеку от монастыря, в Лукьяновской келье. И вот он пишет новое прошение с просьбой отпустить его в дальнюю пустыню: «Не оставьте и этой усердной моей мольбы без ответа, подобно предыдущей. Страдает и томится сердце мое, доколе не достигну того, чего сильно желает душа моя вот уже 15 лет. Пред лицом Бога свидетельствую Вам, что я не ищу ничего, кроме спасения отягченной грехами, окаянной моей души».

Наконец, 23 апреля 1939 года иеродиакон Софроний вышел из монастыря. С согласия Великой Лавры он поселился в принадлежавшей ей полуразрушенной каливе возле скита Карулия, или Карули, на юго-западном побережье Афона.

Карули. Афон

Название Карули происходит от слова, означающего приспособление в форме катушки, при помощи которой монахи, жившие на скале, могли, не спускаясь вниз к морю, выменять у проплывавших мимо рыбаков какую-нибудь еду (рыбу, хлеб, соль) в обмен на свое рукоделие. «Карули – это неприступные скалы, узкие тропки, пустые кельи, бывшие когда-то пристанищем монахов-отшельников. В скалах – гнезда ласточек, и домики отшельников, пристроенные к этим скалам, похожи на гнезда птиц. Есть Внешние Карули и Внутренние, или Страшные, названные так, потому что кельи монахов – прямо в скалах, подниматься туда и вообще передвигаться, держась за цепи и проволоку, – опасно и просто страшно», – пишет современный монах-путешественник.

Живя в пустыне, отец Софроний все свое время проводил в молитве. Его опыт пребывания в пустыне нашел отражение в нескольких книгах, в том числе «О молитве» и «Видеть Бога как Он есть». В первой из них он раскрывает суть молитвенного делания христианина: «Молитва, – говорит он, – есть бесконечное творчество, высшее всякого иного искусства или науки. Чрез молитву входим мы в общение с Безначальным Бытием. Или иначе: жизнь Самосущего Бога входит в нас по этому каналу. Молитва есть акт наивысшей мудрости, всепревосходящей красоты и достоинства. В молитве – святое упоение нашего духа. Но пути сего творчества сложны. Тысячи раз переживем мы и пламенное устремление к Богу, и повторяющиеся отпадения от Света Его. Часто и многообразно ощутим мы неспособность нашего ума подняться к Нему; иногда будем стоять на грани как бы безумия и с болезнью в сердце высказывать Ему наше бедственное состояние… По временам нам кажется, что действие молитвы слишком медлительно: несоразмерно краткости нашего существования; и крик вырывается из груди: “Поторопись!” Он не всегда сразу откликается на наш призыв. Как некий плод на дереве, Он оставляет душу нашу быть опаленною солнцем, вынести удары холодных и жгучих ветров, томиться жаждой или выносить потоки дождей. Но если мы не выпустим из рук наших край Его ризы, то увидим благой результат».

Опыт общения с Богом в непрестанной молитве, согласно отцу Софронию, включает в себя периоды Божественных посещений свыше, которые чередуются с периодами богооставленности: «Чтобы мы познавали исходящие от Бога дары, Он после посещения оставляет нас на время. Странное впечатление производит богооставленность. В молодости я был живописцем (боюсь, что и до сих пор он не совсем умер во мне). Этот естественный дар пребывал внутри меня. Я мог утомляться, не иметь сил на работу, не быть вдохновленным; но я знал, что дар сей есть моя натура. Когда же Бог покидает, тогда ощущается некий провал в самом бытии; и не знает душа – возвратится ли когда-нибудь Ушедший. Он – иной по природе Своей; Он скрылся, и я остался пуст; и пустоту эту страшную переживаю, как смерть. С Его приходом мне было явлено нечто прекрасное, милое сердцу, превосходящее мое самое дерзновенное воображение. И вот я снова в том состоянии, которое раньше казалось мне нормальным, удовлетворительным, а теперь оно ужасает меня: представляется слишком животным-скотоподобным… Я был введен в дом великого Царя; я знал, что я родственник Ему, но вот опять я не больше, чем бездомный скиталец».

Молитва – не только бесконечное творчество, но и непрестанный подвиг. Древние Отцы говорили: «Молиться – это кровь проливать». И отец Софроний пишет: «Труден подвиг за молитву; меняются состояния нашего духа: иногда молитва течет в нас, как могучая река, иногда же сердце становится иссохшим. Погружая нас во тьму и пустоту богооставленности, Бог научает нас познавать исходящие от Него дары. Кроме того, через опыт богооставленности мы становимся “нищими духом” и приобщаемся Христову смирению, кенотическому опыту Самого Христа, Который на Кресте взывал к Отцу: “Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты меня оставил?”»

Моление Христа в Гефсиманском саду.

Фрагмент фрески. Собор Св. Марка,

Венеция. XIV в.

Гефсиманская молитва Иисуса Христа может стать опытом человека, когда он молится обо всем мире с любовью, охватывающей все его существо. Тогда человек уподобляется Христу: «Когда некая тень подобия Гефсиманской молитве осенит человека, тогда он разрывает узы эгоистической индивидуальности и вступает в новый образ бытия: персональный, ипостасный по образу Ипостаси Единородного Сына… Воспринять страждущую любовь Христа есть неоценимый дар Духа Святого, приближающий духовно к ощущению смерти Его на Кресте и вместе силы Воскресения. Соединенный с Ним подобием умирания в глубокой молитве о мире, в томительной жажде спасения людей, предвосхищает тайну спасения… Неописуемы дары Божии: они делают человека носителем полноты богочеловеческого бытия через соединение со Христом в молитве, уподобляющей его Ему».

Отец Софроний говорит о молитве не как о монологе, а как о диалоге между человеком и Богом: «Молитва есть энергия особого порядка: она есть слияние двух действий: нашего – тварного, и Божьего – нетварного». Молитва – это встречное движение Бога и человека друг к другу. И на этом пути человека ждут многие откровения.

В своей книге отец Софроний описывает те глубокие мистические переживания, которые посещали его во время молитвы: «Помню, я начал молитву Господню “Отче наш”, и моя душа замерла в блаженном ужасе. Пойти дальше я не мог. Ум остановился; все во мне замолкло… По прошествии некоторого времени, скорее долгого, нечто подобное произошло со мною при призывании Имени Иисуса Христа. В тот час я вынужден был прекратить произносить сие Имя: действие его было слишком могучим; душа, без слов, без мыслей, была в трепете от близости Бога. Тогда мне приоткрылась тайна священнослужения. На другой день я совершал литургию, и Христос-Бог был во мне, и со мною, и вне меня, и в Святых Тайнах Тела и Крови Его. И Имена Божии, и слова литургических текстов – выходили из уст, как пламя. В таком состоянии я пребыл три дня, и затем умалилась интенсивность переживания. Но память о нем резцом выгравировал Господь в уме и сердце моем».

Описываются в книге и видения Божественного Света: «Не раз мне было дано созерцать Божественный Свет. Нежно объятый им, я бывал полон неземной любовью. В некоторых случаях мир терял свою материальность и становился невидимым».

О том, как действует этот Свет, отец Софроний говорит: «Он объемлет человека странным образом извне; видишь его, но внимание уходит вглубь внутреннего человека, в сердце, согретое любовью… Случается, что не ощущаешь материальности: ни своей, ни окружающей действительности, и себя видишь, как свет… Свет сей святой, являясь в силе, приносит смиренную любовь, изгоняет всякое сомнение и страх, оставляет далеко позади все земные отношения… Он дает духу нашему познание об ином Бытии, не поддающемся описанию; ум останавливается, став превыше мышления самым фактом вхождения в новую форму жизни… Дух наш торжествует: сей Свет – есть Бог. Всемогущий и вместе неизъяснимо кроткий. О, как осторожно обращается Он с человеком: Он сердце, сокрушенное отчаянием, исцелит; душу, надломленную грехом, вдохновит надеждой на победу».

Многие страницы книг отца Софрония посвящены молитве Иисусовой и призыванию имени Божия. Осваивать Иисусову молитву он стал сразу же по приезде на Афон, но именно в пустынном уединении он узнал подлинную силу имени Божия, когда оно произносится в молитве. По его словам, «Тот, Кто превыше всякого Имени в своей Сущности, раскрывается сотворенным “по образу” разумным существам во множестве имен: Вечный, Всеведущий, Всемогущий, Вседержитель; Свет, Жизнь, Красота, Мудрость, Благость, Истина, Любовь, Праведный, Спасающий, Святый, Освящение и другие. В каждом из них и чрез каждое из них мы испытываем прикосновение к нам Единого Бога, и в силу Его неделимости мы имеем Его всего. Так достойно мыслить, но вместе с тем ни одно из них не дает нам полноты постижения, ‘‘как Он есть’’. Его бытие в своей сущности превосходит все Имена. И все же Он продолжает открываться в Именах».

Христос Пантократор.

Мозаика. Храм Св. Софии, Константинополь. XV в.

Из всех имен Божиих особое значение имеет имя «Иисус», полученное воплотившимся Богом, когда Он пришел на землю: «Имя Иисус прежде всего открывает нам смысл или цель прихода Бога во плоти: “нашего ради спасения”. Восприятие Богом нашего естества указывает на возможность и для нас стать сынами Бога. Наше сыноположение заключается в сообщении нам Божественной формы бытия: “В Нем обитает вся полнота Божества телесно”… Ум наш в удивлении замолкает пред этой тайной: Творец облекся в тварное; Вечный и Невидимый воспринял на Себя временную и изменчивую форму бытия; Дух, стоящий далее всякой мысли – соделался плотью и дал нам возможность осязать Его руками, взирать на Него телесными очами; Бесстрастный подвергся страданиям; Жизнь безначальная связала Себя с умиранием».

Явные отголоски имяславских споров слышатся в следующем отрывке из книги «О молитве»: «Имя Иисус и как смысл-познание, и как “энергия” Бога по отношению к миру, и как собственное Имя Его – онтологически связано с Ним. Оно есть духовная реальность; Его звуковая сторона может сливаться с его реальностью, но не обязательно. По звуку оно давалось многим смертным, но когда мы молимся, мы произносим его с иным содержанием, с иной установкой духа нашего. Оно для нас – мост между нами и Им; оно канал, по которому к нам приходят потоки Божественной силы. Как исшедшее от Святого Бога – оно свято и освящает нас чрез призывание его. С этим Именем и чрез него молитва принимает некую осязаемость: оно соединяет нас с Богом. В нем, этом Имени, присутствует Бог, как в некоем сосуде – драгоценной вазе, полной благоухания. Чрез него Надмирный становится ощутимо имманентным. Как Божественная энергия – оно исходит от Сущности Божества и Божественно само по себе».

Здесь, по сути, воспроизводится учение имяславцев и их аргументация в защиту почитания имени Иисус. В частности, мысль о том, что имя Божие есть «энергия» Бога, является одним из лейтмотивов имяславской литературы.

Другой лейтмотив – опровержение мнения о том, что имени Божию присуща некая магическая сила. Этот мотив мы тоже находим у отца Софрония: «Мы знаем, что не только Имя Иисус, но и все другие Имена, открытые нам свыше, онтологически связаны с Ним – Богом. Мы знаем сие из опыта Церкви. Все таинства в Церкви нашей совершаются чрез призывание Имен Божиих, и прежде всего святой Троицы: Отца и Сына и Святого Духа. Все наше богослужение основано на призывании Имен Божиих. Мы не приписываем им, как звуковым явлениям, магической силы, но произносимые в истине исповедания веры и в состоянии страха Божия, благоговения и любви – мы воистину имеем Бога совместно с Его Именами. Многие поколения священнослужителей сохранили познание о силе Имени Бога и совершали таинства с глубоким ощущением присутствия Живого Бога. Им открылась тайна священнодействия Божественной литургии. Для них не было сомнений, что Кровь и Тело Христа пред нами в своей подлинной реальности. Над ними было призвано Имя Того, Который, когда произносит слово, то слово становится “фактом”».

Вслед за имяславцами отец Софроний говорит о том, что имя Иисус не есть простое человеческое имя, которое носили и другие Иисусы. Применительно к воплотившемуся Богу оно имеет особый смысл: «Имя Иисус было дано по откровению свыше. Оно исходит из вечной Божественной сферы и никак не является измышлением земного разума, хотя и выражено тварным словом. Откровение есть акт – энергия Божества, и, как таковое, принадлежит иному плану и трансцендирует космические энергии. В своей надмирной славе Имя Иисус – метакосмично. Когда мы произносим сие Имя Христа, призывая Его к общению с нами, то Он, все наполняющий, внимает нам, и мы входим в живой контакт с Ним. Как предвечный Логос Отца, Он пребывает в нераздельном единстве с Ним, и Бог-Отец чрез Слово Свое вступает в общение с нами. Христос Единородный совечный Сын Отца, и потому говорит, что “никто не приходит к Отцу, как только чрез Него”. Имя Иисус – значит Бог-Спаситель; как таковое, оно может быть отнесено ко Святой Троице; возможно отнесение его к каждой Ипостаси отдельно. Но в молитве нашей Имя Иисус употребляется исключительно как собственное Имя Богочеловека, и ум наш обращен при этом вниманием к Нему».

В своих книгах отец Софроний дает оценку так называемой «психосоматической» технике сведения ума в сердце. Техника эта описана в трактате «Метод священной молитвы и безмолвия», сохранившемся под именем Симеона Нового Богослова. Как уже упоминалось выше, там предлагается монаху сесть в темном углу на низкий табурет, стеснить дыхание и произносить часть молитвы на вдохе, другую на выдохе, при этом направив закрытые глаза на низ живота. Этой техникой на протяжении веков пользовались монахи.

Отец Софроний, однако, относится к ней сдержанно: «Искусственный прием может помочь начинающему найти место, где должно стоять вниманием ума при молитве и вообще во всякое время. Однако чрез такой способ настоящая молитва не достигается. Она приходит не иначе, как через веру и покаяние, являющиеся единственным основанием для подлинной молитвы. Опасность психотехники, как показал долгий опыт, в том, что есть немало людей, слишком большое значение придающих самому методу. Во избежание вредной деформации духовной жизни молящегося – начинающим подвижникам с древних времен рекомендуется иной образ, значительно более медленный, но несравненно более правильный и полезный, а именно: сосредоточивать внимание на Имени Иисуса Христа и на словах молитвы. Когда сокрушение о грехах достигает известной степени, тогда ум естественно идет на соединение с сердцем».

Важное событие в жизни отца Софрония произошло 2 февраля 1941 года: он был рукоположен в сан священника. С этого момента ему открылась еще одна форма молитвы – литургическая. Конечно, и ранее, будучи диаконом, он участвовал в совершении литургии, но священническое служение дало ему возможность на новом духовном уровне ощутить подлинно вселенский масштаб Божественной литургии.

Монастырь Св. Павла, Афон

Через год после рукоположения отец Софроний был назначен духовником монастыря святого Павла. В связи с этим назначением он оставил свою каливу и переселился в келью недалеко от монастыря. Она сохранилась до настоящего времени, и ее можно увидеть с моря. Она представляет собой пещеру в отвесной скале. Добраться до нее по суше можно только по узкой тропе, с которой очень легко сорваться вниз, как и с самого уступа, на котором стоит келья.

На склоне лет старец Софроний вспоминал, как состоялось его назначение:

– В Свято-Павловской обители игумен хотел иметь духовника. На Афоне духовник не должен быть в пределах монастыря. Надо, чтобы духовник был совершенно чужд административной власти в монастыре, для того чтобы исповедь была искренней и чистой, а не заигрыванием ради благоволения духовника. Еще в 38-м году старец Силуан как-то сказал мне: «Когда вы будете духовником, то принимайте людей, не лишайте их слова Божия, потерпите их». Я тогда был едва живой и подумал, что старец не знает, как мог бы я выдержать столько лет. Я еще молодой, чтобы быть мне духовником на Святой Горе; и эта мысль выпала совершенно из моего сознания. И, только будучи уже на пустыне, я вспомнил про слова старца Силуана… В это время Греция была под оккупацией немцев. Я пришел на пустыню незадолго до войны – на Пасху, а в августе уже разразилась война. Когда пришел ко мне секретарь игумена Святого Павла отец Феодосий – очень умный человек, осторожный и серьезный – и сказал, что их игумен хочет меня поставить духовником в монастыре, то я вспомнил слова старца Силуана… Так я стал духовником и переехал в пещеру недалеко от обители Святого Павла. Благословенны эти места.

О том, что это была за пещера, отец Софроний рассказывал в той же беседе:

– Как-то прошел потопный дождь, и вода проникла через толщу массива, где была моя пещера. Раньше всегда сухая, пещера стала зимой полна воды. Сама по себе зима в Греции короткая, но все-таки получалось, что шесть месяцев я проводил в пещере, где было слишком много воды. Сто ведер в день я выносил воды из моей кельи и спал под двумя железными листами, чтобы защитить кровать мою от воды, падающей сверху…

В письме сестре Марии от 1975 года отец Софроний вспоминал о своей пещере: «Жилищем моим были пещеры в ребрах крутых, почти отвесных скал, в которые ударялись в бурные дни и ночи морские волны, и их удары я чувствовал, лежа на моем немягком ложе. В те жуткие для всей Европы годы море отдыхало от пароходов, кораблей и каиков, и я имел большее безмолвие, чем, может быть, в послевоенные годы».

Молитвенное уединение отца Софрония прерывалось визитами к нему монахов из монастыря Святого Павла. Но по ночам он продолжал молитвенный подвиг: «В одиночестве моей пещеры я получил исключительную привилегию целиком отдаваться беззаботной молитве. Она владела мной месяцами. Пресекалась в дневные дни житейскими делами, но, когда заканчивался трудовой день и начиналась безмолвная ночь в пещере, молитва снова обнимала меня: опять все исчезало из памяти, оставалось лишь сознание страшного невещественного греха, порождавшее во мне сожаление, стыд и даже ненависть к самому себе… Милость Бога ко мне выразилась в том, что Он даровал мне мощный порыв покаянного страдания, которое увлекало меня в ненасытную молитву – такую, что душа все забыла, ни о чем не помнила, но неудержимо тянулась к Богу невидимому, но любимому, неведомому, но знакомому, недостижимому, но близкому».

Молитва отца Софрония не всегда была «беззаботной». Часто сердце его замирало в трепете перед ужасами военного времени, и он горячо молился за свою Родину и за весь мир: «О, это было время усиленной молитвы за мир во всем мире, особенно за Россию. Слышал я не раз, что немцы имели намерение покончить с Россией. Их офицеры не скрывали геноцидных планов: раздать завоеванные территории солдатам, которые воевали на восточном (для немцев) фронте, оставив от всего населения России около тридцати миллионов рабочих на земле без права на образование, так как считали русских не-человеками (‘‘унтерменшами’’), а рабочим скотом… В те кошмарные годы я подолгу молился, особенно по ночам. Часами рыдал я в моих молитвах о мире всего мира, больше же всего за Россию, за русский народ, которому грозила опасность едва ли не полного уничтожения».

Чем более известным становился отец Софроний в качестве духовника, тем труднее было ему сохранять ритм жизни, ориентированный исключительно на молитву. Об этом он пишет с большим сожалением: «Выпавший на меня подвиг духовничества коренным образом переменил мою жизнь, но не к углублению, а к потере благодати. Целостность моего прежнего искания была нарушена. Непрерывность пребывания во “внутреннем человеке” ослаблялась сосредоточением внимания на том, что говорили мне приходившие ко мне на исповедь. Я знал, что там, внутри, начало и там конец и завершение; оттуда исход и туда возврат. Без напряженной молитвы из сердца, не испросив от Бога слово и благословение на всякое время, – суетным будет духовническое служение; без постоянного вразумления свыше даже Церковь превратится в одну из полуслепых сил мира сего, столкновением которых вносится разрушение в жизнь вселенной. В чем труд духовника? В тщательной работе над каждым человеком, чтобы помочь ему войти в область мира Христова; содействовать внутреннему возрождению и преображению людей благодатью Святого Духа; сообщить мужество малодушным на подвиг жизни по заповедям Господним. Словом – духовное образование всех и каждого».

Будучи духовником обители святого Павла, отец Софроний открыл двери своей пещеры и насельникам других обителей, включая Симонопетру, Григориат, Ксенофонт, различных скитов и келий. Слава о его подвижнической жизни и его духовническом даре скоро распространилась по всему Афону.

Духовническое служение по-новому открыло для отца Софрония духовный мир Афона. Если раньше он наблюдал других монахов со стороны и редко соприкасался с их внутренним миром, то теперь они стали приходить к нему один за другим и рассказывать о самом сокровенном: «Неожиданный и непонятный Промысл Божий поставил меня в такое положение, при котором в течение ряда лет я был зрителем духовной жизни многих подвижников Святой Горы. Некоторые из них располагались открывать мне то, чего, наверное, не сообщали другим. Восхищало меня видеть избранников Божиих, скрытых за их смиренным видом. Иногда они сами, хранимые Богом, не понимали, сколь богатое благословение почивает на них. Им было дано прежде всего усматривать в самих себе недочеты; по временам до такой степени, что они как бы не дерзали и помыслить, что Бог почивает в них и они в Нем. Некоторые из них были введены в созерцание Нетварного Света, но не узнали они об этом событии, отчасти потому, что мало знакомились с творениями святых Отцов, описывающих сей образ благодати. Их неведение ограждало их от возможного тщеславия».

К духовническому служению отец Софроний относился с особым трепетом. Это служение должно вырастать из опыта молитвы; советы, которые дает духовник, должны быть не плодом его рассуждения, но результатом озарения свыше от Духа Святого: «Если людям, пришедшим к священнику с надеждой услышать от него ясно волю Божию, вместо того он даст указание, исходящее от его собственного рассуждения, могущего быть неугодным Богу, то тем самым бросит их на неверный путь и причинит некоторый вред».

Духовник должен быть проводником воли Божией: он должен быть тем, через кого приходящий к нему может услышать не его голос, но голос Самого Бога. Как отмечает отец Софроний, «старец Силуан не имел определенного духовника в течение всей своей монастырской жизни. Обращался к тому, кто в данный момент был ближе». Часто решающую роль играет не личность духовника, но то, с каким настроением приходит к нему тот или иной человек.

Миссия духовника, считает отец Софроний, заключается в том, чтобы вести людей к обóжению: «Духовнику надлежит чувствовать ритм внутреннего мира всех и каждого из обращающихся к нему. С этой целью он молится, чтобы Дух Божий руководил им, давая нужное для каждого слово. Служение духовника и страшно, и увлекательно; болезненно, но вдохновляюще. Он “соработник у Бога”. Он призван к наивысшему творчеству, к не-сравненной чести – творить богов для вечности в Свете Нетварном».

В своей собственной жизни отец Софроний осуществил это призвание. Он был одним из немногих духовников, которые соответствуют идеалу пастыря, начертанному более полутора тысяч лет назад святителем Григорием Богословом: «Надо сначала очиститься, потом очищать; умудриться – потом умудрять; стать светом – потом просвещать; приблизиться к Богу – потом уже приводить к Нему других; освятиться – потом освящать». Это и привлекало к нему множество людей – сначала на Афоне, а потом и за его пределами.

В общей сложности отец Софроний прожил на Афоне двадцать два года, из них четырнадцать в монастыре святого Пантелеимона и семь в «пустыне». В 1946 году он на некоторое время переселился в Андреевский скит, в котором на тот момент еще оставалось около сорока русских монахов. Оттуда по делам скита ездил в Афины, потом вернулся на Афон. Но дни его на Святой Горе были сочтены.

Крест на одной из вершин Афона

В послевоенное время, когда в Греции вспыхнула гражданская война, на Афоне начали выявлять тех, кто в годы войны якобы сотрудничал с немцами. Под подозрением оказались некоторые русские монахи, в том числе Василий (Кривошеин). В годы войны он был антипросопом (представителем) Пантелеимоновского монастыря в афонском Киноте, переводил для монастыря постановления Кинота и указы Константинопольской Патриархии; вел переговоры со всеми, кто обращался к монастырю, включая представителей греческого правительства и немецких оккупационных войск. В 1947 году он был арестован по обвинению в сотрудничестве с немцами, сослан на остров Макронис и лишен греческого гражданства.

Что же касается отца Софрония, то ему припомнили тот факт, что в 1941 году он сопровождал группу немецких офицеров при посещении ими Афона. Рассказывает иеромонах Ириней, ученик отца Софрония, знавший его с 40-х годов:

– Во время немецкой оккупации, в 1941 году, Священный Кинот Святой Горы направил Адольфу Гитлеру письмо с просьбой сохранить монастыри от разрушения… Вскоре на Афон прибыла группа немецких офицеров. Для того чтобы вести с ними переговоры, нужен был монах, знающий немецкий язык, а на Афоне в то время грамотных монахов было очень мало. Но отец Софроний знал несколько европейских языков. Его-то и попросили сопровождать офицеров, чтобы убедить их в необходимости сохранения Святой Горы от разрушения. Своей образованностью, воспитанием и скромностью отец Софроний так поразил немцев, что рапорт, который они подали в ставку Гитлера после посещения Афона, был самым благожелательным. Ответ ставки также был положительным. В результате ни один из монастырей Афона во время оккупации не пострадал и не лишился своего самоуправления. Более того, немецкий гарнизон перекрыл доступ на Афон всем мирянам.

Немецкие солдаты во время посещения Горы Афон.

1941 г.

Разумеется, у отца Софрония в 1941 году не было никаких мыслей о сотрудничестве с немцами: он лишь по послушанию принял делегацию немецких офицеров. Этого, однако, оказалось достаточно, чтобы обвинить его:

– Малограмотные и малодуховные монахи-националисты (а скорее всего те, кто стоял за ними) стали распространять слухи о сотрудничестве отца Софрония с немцами. При этом они несправедливо порочили его честное имя. Вот так обычно в жизни и бывает. Вместо благодарности за помощь в сохранении святынь Афона (по просьбе самих же святогорцев) его обвинили в грязном пособничестве оккупантам. Именно эта немилосердная травля и являлась главной, но мало кому известной причиной вынужденного отъезда отца Софрония со Святой Горы.

Переезд во Францию

Покинув Афон, отец Софроний сначала приехал в Афины, где ожидал оформления документов, необходимых для въезда во Францию. Затем из афинского порта Пирей отправился пароходом в Марсель. Из Марселя вернулся туда, откуда уехал двадцать два года назад – в Париж.

Сначала он остановился у старого друга Леонардо Бенатова, который к тому времени стал преуспевающим художником, а также коллекционером живописи и антиквариата. У него было поместье в 40 км от Парижа, и там отец Софроний провел некоторое время. Потом он несколько раз переезжал с места на место, пока не нашел для себя жилье на третьем этаже башни «Донжон» 1303 года постройки в городке Сент-Женевьев-де-Буа неподалеку от Парижа.

Средневековая башня в г. Сент-Женевьев-де-Буа

Будучи уже немолодым человеком, он поступил на четвертый курс Свято-Сергиевского Богословского института: двадцать два года монашеской жизни на Афоне ему зачли за три года институтского курса. Однако и на этот раз его пребывание в стенах Богословского института оказалось недолгим, теперь уже по иной причине.

Рассказывает иеромонах Николай (Сахаров): «По приезде во Францию после войны старец, естественно, подал прошение о принятии его в клир Экзархата Русской Церкви. Старцу было чуждо сознание тех эмигрантов, которые разорвали литургическое общение с Патриаршей Церковью… считая борьбу с советскими властями самым существенным и самым важным моментом их жизни. В те годы принадлежать к юрисдикции Московской Патриархии во Франции, да и вообще на Западе, было связано с большими трудностями. Все посещавшие русский храм Московской Патриархии считались “агентами Сталина” и неизбежно подвергались моральным притеснениям. За свою приверженность Русской Патриаршей Церкви старец вынужден был уйти и из Свято-Сергиевского института в Париже. Однако эти испытания старец переживал с благодарностью к Богу: в них он видел “некую форму соучастия” в страданиях русского православного народа. Старец говорил: “Церковь в России – это Церковь во аде”. Его сильно влекло быть именно с ними, “во аде”, вместе с ними и молиться».

Постепенно вокруг отца Софрония стала собираться небольшая община, а за советом и духовным руководством к нему, как и на Афоне, потянулись многие люди.

Поначалу духовное окормление парижских мирян давалось ему непросто. На Афоне он привык к общению с людьми иного склада, ведущими более глубокую религиозную жизнь. И требования предъявлять привык тоже более строгие: «По моем приезде во Францию из Греции (Святой Горы) я встретился с людьми, от которых отвык за 22 года моей жизни там. Особенно за последние годы, когда я стал духовником для нескольких сот монахов всех видов аскетической жизни Афона. Не скрою, я был совершенно “дезориентирован”. Психология монахов, их терпение и выдержка настолько превосходили все и всех, что я встретил в Европе, что я просто не находил ни слов, ни внешних форм общения. То, что монахи воспринимают с благодарностью, в Европе сокрушало людей. Многие оттолкнулись от меня, считая меня ненормально жестким, даже до извращения евангельского духа любви. И я принимал эти отзывы с пониманием, что “нормы” аскетов-монахов и нормы людей западной культуры глубоко различны».

Всех своих духовных чад отец Софроний ориентировал на тот недостижимый духовный идеал, который явлен человечеству в лице Иисуса Христа. Ради приближения к этому идеалу монахи на Афоне трудились долгие годы, а парижские миряне были к этому совсем не готовы: «То, что монахам давалось десятилетиями плача, люди современные думают получить за короткий промежуток времени, а иногда за несколько часов приятной “богословской” беседы. Слова Христа, всякое Его слово пришло в сей мир свыше; оно принадлежит к сфере иных измерений и усвояется не иначе, как путем долгой молитвы со многим плачем. Без этого условия оно пребудет навсегда непонятным человеку, как бы он ни был “образован” даже богословски».

Одним из аспектов духовнической деятельности является общение священника с больными. Но и в этом аспекте разница между Афоном и Парижем была ощутима: «На Святой Горе я значительно легче встречался с больными монахами, чем по приезде в Европу с живущими в миру. Первые (монахи) внутренне обращены к Богу, и все переводилось в духовный план. В Европе же превалируют психические напряжения; благодаря чему вынуждается духовник проявлять соучастие в том же плане, чтобы помогать людям. У одра таких больных, случалось, я включался в их страдания и духом, и душевно, и даже телесно, так что и тело мое молилось за них. Редко, но все же бывали случаи, что Бог принимал мои молитвы и исполнял то, о чем я просил Его. Неясным осталось для меня, почему иногда при меньшем напряжении молитвы моей ход болезни изменялся положительным образом, тогда как в другие времена при более глубоком молении состояние больного не улучшалось видимо».

Среди людей, с которыми отец Софроний близко сошелся во Франции, были протоиерей Борис Старк с супругой, иконописец и теоретик иконописи Леонид Успенский, богослов Владимир Лосский.

В. Лосский

О дружбе отца Софрония с отцом Борисом было сказано выше. Когда в 1951 году отец Софроний перенес тяжелую операцию и ему удалили три четверти желудка, отец Борис находился рядом. Сорок лет спустя отец Софроний напишет ему и его жене: «С благодарностью вспоминаю, как отец Борис 40 лет тому назад взял меня на руки из постели, и поставил на пол, и научил меня ходить. Так давно это было, но любовь не умирает».

Леониду Успенскому отец Софроний заказал икону старца Силуана, тогда еще не канонизированного. На этой иконе старец изображен в трехчетвертном обороте, его взор обращен ко Христу, находящемуся в верхнем левом углу; в руках старец держит свиток со словами: «Молю Тебя, милостивый Господи, да познают Тебя Духом Святым все народы земли».

Что же касается Владимира Лосского, то с ним у отца Софрония завязалась глубокая дружба. И это несмотря на то, что Лосский, познакомившись с записками старца Силуана, которые показал ему отец Софроний, не нашел в них ничего примечательного. После безвременной кончины Лосского отец Софроний писал о нем: «Он проделал огромную работу. И если всякий человек неповторим, незаменим, не сводим ни на кого и ни на что другое, то, конечно, такие люди, как Владимир Николаевич, тем более незаменимы. Мало есть “богословских умов”. Владимир Николаевич при своем огромном даровании… был еще и на редкость усердным и трудолюбивым, и за время, более чем десяток лет, за четверть века, можно сказать, стяжал весьма большой запас “научных знаний”, которые послужили ему для основательной защиты православной традиции… Но уход Владимира Николаевича для меня является также и личной потерей, как друга, как советника, как помощника».

В первое время после приезда во Францию отец Софроний занимался главным образом написанием книги «Старец Силуан» и подготовкой ее к изданию. Первое издание, в двух томах, увидело свет в 1948 году: книга была размножена на ротапринте в количестве 500 экземпляров. В 1952 году вышло исправленное издание, в котором два тома превратились в две части одного тома.

Протоиерей Георгий Флоровский

О том, как издавалась книга, отец Софроний рассказывает в одном из писем протоиерею Георгию Флоровскому: «Не надеясь найти издателя, я решился на ‘‘египетскую работу’’: печатать книгу на ротаторе у себя в комнате в “Донжоне”. Это взяло у меня много времени и потребовало чрезвычайного напряжения всех моих сил и “средств”. Уже по выходе первого “ротаторного” издания, когда я получил немало самых благоприятных отзывов, я принял предложение одного человека из Америки помочь мне издать книгу “как следует”. Тогда я задумал переработать всю книгу, написать ее совсем в ином “духе”, иным порядком, для людей “иного склада”, но Бог судил обо мне иначе: я внезапно заболел как раз накануне того дня, когда думал приняться за эту новую работу. После моей болезни и нелегкой операции я был уже без сил и для “печатного” издания ничего не смог сделать, кроме незначительных поправок и немногих дополнений в первой части».

В течение первых пяти лет после появления второго издания книги она была переведена на французский, сербский, немецкий, голландский и английский языки. Отец Софроний заботился о том, чтобы издать эти переводы. В частности, в переписке с Флоровским он обсуждал возможность издания книги в Америке и просил его написать к ней предисловие, на что тот согласился.

Во Франции отцу Софронию пришлось окунуться в водоворот юрисдикционных споров, не затухавших в русских эмигрантских кругах. Эти споры нашли отражение на страницах «Вестника Русского Западно-Европейского Патриаршего Экзархата» – ежеквартального издания на русском и французском языках, в котором публиковались статьи ведущих представителей русской церковной эмиграции. «Вестник» представлял, главным образом, точку зрения богословов, ориентированных на «Патриаршую Церковь», то есть на Московский Патриархат, тогда как богословы, ориентированные на Константинополь, публиковались в других изданиях.

Одним из вопросов, который тогда активно обсуждался, была роль Константинопольского Патриарха как «первого среди равных» в семье Предстоятелей Поместных Православных Церквей. Этот вопрос имел особую актуальность для Архиепископии русских приходов, находившейся в составе Константинопольского Патриархата, но не меньшую важность имел и для Московского Патриархата.

Патриарх Мелетий IV (Метаксакис)

Предыстория вопроса была такова. В 1920-е годы Константинопольский Патриарх Мелетий IV (Метаксакис) разработал теорию, согласно которой Константинопольский Патриарх не просто является первым в ряду предстоятелей Поместных Православных Церквей, но и имеет некие особые привилегии, отличающие его от других Предстоятелей и ставящие его над ними. В частности, Константинополь стал позиционировать себя как высшая апелляционная инстанция для всей Православной Церкви. Согласно этой теории, любой епископ или клирик из любой Поместной Церкви, осужденный за какие-либо канонические преступления, имел право обращаться в Константинополь и обжаловать вынесенный ему приговор; решение Константинополя в таком случае должно было считаться окончательным.

На основании расширительного толкования 28-го правила Халкидонского Собора стали утверждать также эксклюзивные права Константинополя на всю православную диаспору. В этом правиле говорится лишь о том, что митрополиты Понтийского, Асийского и Фракийского диоцезов Римской империи, а также «епископы у иноплеменников вышереченных областей» должны поставляться в Константинополе. Однако, отталкиваясь от этого правила, изобрели теорию о том, что юрисдикция Константинопольского Патриарха должна простираться над всеми «иноплеменниками», включая всех православных жителей Западной Европы, обеих Америк, Австралии, Азии.

Отец Софроний вынужден был включиться в полемику и в 1950 году опубликовал в «Вестнике» большую статью под названием «Единство Церкви по образу единства Святой Троицы». В ней он выступил с резкой критикой «Константинопольского папизма», который, по его словам, «находится еще в зачаточном состоянии». Адептами его являются представители русской Константинопольской юрисдикции, проживающие во Франции. При жизни митрополита Евлогия они «искали прежде всего “канонической базы”, чтобы не оторваться от тела Вселенской Православной Церкви после отрыва от Матери Русской Церкви… До 1946 года, следуя митрополиту Евлогию, эта группа мыслила свое подчинение Константинополю как временное, начиная же с этого момента они сочли себя обретшими “каноническую правду” и перешли уже в постоянное подчинение, ища ему не только канонические, но и богословские основания».

Митрополит Евлогий (Георгиевский)

Митрополит Евлогий незадолго до смерти вернулся в Московский Патриархат и призвал членов Архиепископии за ним последовать. Однако большинство предпочло остаться в подчинении Константинополя. Для оправдания этого решения они «сначала признали преимущество юрисдикционных прав за Константинополем… Затем они стали утверждать за Константинополем право высшей апелляционной инстанции во Вселенской Церкви, забывая вековую борьбу последней против притязаний Рима на это право; забывая, что именно эти притязания Рима привели к великому и окончательному разделению Церквей (1054). Забывая, что на Флорентийском Соборе Рим больше всего добивался от Востока признания за ним права высшей апелляционной инстанции во Вселенской Церкви. Забывая многие каноны Вселенских и Поместных Соборов, отрицающие подобное право за какой бы то ни было Поместной Церковью. Забывая борьбу той же Константинопольской Церкви, которая стояла твердо на православной позиции, когда ей нужно было бороться против притязаний Рима».

Патриарх Константинопольский Афинагор

Отец Софроний, таким образом, проводит прямую параллель между притязаниями Рима на вселенское главенство, приведшими к «великому расколу» 1054 года, и нынешними (по состоянию на 1950 год) притязаниями на такое же главенство Константинопольского Патриарха. Русские адепты «Константинопольского папизма», по словам отца Софрония, «признали за Константинополем исключительное право на всю православную диаспору в мире, отрицая таковое за прочими автокефальными Церквами в отношении своей диаспоры. Не имея для этого никаких оснований ни в каноническом строе Церкви, ни в ее вековой практике, они, подобно Первому Риму, стали утверждать эти права не на основании канонов, а на основании повелений “Самого Бога”».

В Окружном послании Патриарха Константинопольского Афинагора, изданном в Неделю Православия 1950 года, отец Софроний видит «все большее и большее уподобление первому Риму; в сущности, мысль, что если первый Рим отпал, то на его место становится второй Рим с теми же правами, с той же аргументацией». Константинополь «не устанавливает еще своего иносущия другим автокефальным Церквам, но мыслит их уже умаленными пред собой: Константинополь – все, он – Вселенская Церковь, а прочие – части, и лишь постольку принадлежат к Вселенской Церкви, поскольку связаны с Константинополем».

В такой постановке вопроса отец Софроний усматривает опасное уклонение от православного вероучения, которое именует ересью: «Нужно ли говорить, что и эта форма папизма также является экклезиологическою ересью, как и Римский папизм? Нужно ли говорить о том, что осуществленный в жизни Церкви, он неизбежно приведет к извращению всего духовного образа нашего бытия? Связывая, подобно первому Риму, с локальным моментом (а в отношении Константинополя нужно добавить, и расовым – греческим), исключительные права на власть и учительство в Церкви, он возвращает нас к тем временам, о которых читаем в Евангелии: “Отцы наши покланялись на этой горе; а вы говорите, что место, где должно покланяться, находится в Иерусалиме”».

В своей статье отец Софроний разбирает учение о том, что Константинополь является «Церковью-Матерью» для всех Поместных Церквей. Во-первых, даже если бы это было так, это не давало бы никаких преимуществ материнской Церкви перед дочерними Церквами. А во-вторых, пример Иерусалимской Церкви убедительно показывает, что это не так: именно Иерусалимская Церковь «является единственною бесспорною Матерью всех Церквей, не исключая и первого Рима».

Далее подробно рассматривается принцип автокефального устройства Поместных Церквей. По словам отца Софрония, «понятие автокефалии говорит о том, что Кафолическая Церковь в каждом месте является в полноте данной ей благодати, и в силу этой полноты благодатных даров везде она есть не что иное, как именно Единая Кафолическая Церковь. Понятие автокефалии говорит о том, что ни место, ни титул, ни расовое происхождение в Церкви не дают преимущества в отношении власти или учительства пред другими местами или народами; оно говорит о том, что Дух Святый “дышит идеже хощет”, и дыхание Его в Церкви не зависит от произвола какого бы то ни было иерарха».

В конце статьи отец Софроний объясняет, почему решил высказаться на столь злободневную тему: «Борясь против появившегося в недрах нашей Святой Церкви неопапизма, мы боремся только за истину в церковном и вечном смысле этого слова. Мы отвергаем всякий “Рим”, и первый, и второй, и третий, если речь идет о внесении принципа субординации в бытие нашей Церкви. И Римский, и Константинопольский, и Московский, и Лондонский, и Парижский, и Нью-Йоркский, и всякий иной папизм мы отвергаем как экклезиологическую ересь, искажающую христианство».

Вступив в борьбу против новоявленного учения, отец Софроний следовал древней монашеской традиции, согласно которой монахи покидали свои безмолвные кельи в том случае, если Церкви угрожала опасная ересь. Примерами участия монахов в борьбе против ересей наполнена вся история Церкви. И отец Софроний не остался в стороне, когда почувствовал, какая опасность угрожает Церкви.

Помимо духовной интуиции, он обладал еще и богословской интуицией. Семьдесят лет спустя после выхода в свет его статьи сбылось то, против чего он предостерегал: папистские притязания Константинополя привели к новому «великому расколу», теперь уже внутри Православия. Отец Софроний до этого не дожил, но своим зорким богословским умом он это провидел, а потому и бил в набат.

В 1952 году отец Софроний выступил с докладом «Об основах православного подвижничества», в котором изложил богословские основания подвижничества в целом и монашеского подвига в частности. Центральная часть доклада посвящена обсуждению темы трех монашеских обетов: послушания, целомудрия и нестяжания.

В отношении первого обета мысли отца Софрония созвучны тому, что он писал на эту тему в книге «Старец Силуан»: «Послушание есть тайна, которая открывается только Духом Святым, и вместе оно есть таинство и жизнь в Церкви. Послушание, как отречение от своей воли и разума, может показаться делом, противным замыслу Божию о человеке, который наделен богоподобной свободой и призван к Божественному господству в силу этой свободы. Отдавая свою волю и свое рассуждение во власть другого лица, хотя бы и священного, многие ощутили бы потерю почвы под собой. Этот шаг показался бы им броском в темную пропасть, потерей своей личности, преданием себя в самое ужасное рабство, как бы самоуничтожением. Но тем, которые последовали верою учению Церкви и совершили такое отречение в духе этого учения, послушание открылось как невыразимо великий дар свыше».

На основании многолетнего опыта общения со старцем Силуаном отец Софроний рисует такую картину взаимоотношений между старцем и послушником: «Послушание есть духовное таинство в Церкви, и потому отношения между старцем и послушником имеют священный характер. Как сказано выше, таинство это для послушника состоит в том, чтобы научиться творить волю Божию, чтобы вступить в сферу воли Божественной и тем приобщиться Божественной жизни; а для старца в том, чтобы молитвою и подвигом своей жизни привести послушника к познанию этого пути и воспитать в нем истинную свободу, без которой невозможно спасение. Истинная свобода там, где Дух Господень, а потому и цель послушания, как и вообще христианской жизни, – стяжание Духа Святого. Старец никогда не стремится поработить волю послушника своей ‘‘человеческой’’ воле, но в ходе повседневной совместной жизни возможны такие положения, когда старец настаивает на исполнении своего приказания, до чего истинный послушник никогда не должен бы доводить своего старца».

Одним из главных препятствий на пути человека ко спасению является его «самость», эгоизм. Послушание является лучшим путем к победе над этим грехом. «Совершенствуясь в послушании, и Богу и брату, мы совершенствуемся в любви, мы расширяем свое бытие, и пределом этого расширения является полнота, которую мы понимаем как вмещение каждым человеком всей полноты всечеловеческого бытия и той полноты бытия вечного, к которой благоволение Божие влечет человека».

Архимандрит Софроний (Сахаров)

Говоря об обете девства и целомудрия, отец Софроний делает следующую ремарку: «Тысячелетний опыт Церкви с неоспоримой достоверностью показал, что исключение половой функции из жизни человеческой личности не только не влечет за собою вреда для психического или физического здоровья человека, но и обратное, а именно, что правильное прохождение этого подвига повышает и физическую выносливость, и долговременность жизни, и психическое здоровье, и духовное развитие. За последние десятилетия возможно отметить немалое число научных трудов, подтверждающих вышесказанное, и этому факту приходится только радоваться, так как никогда не прекращались извращенные толкования монашеского целомудрия и даже сопротивления ему как явлению якобы патологическому или противоестественному».

Разбирая понятия девства и целомудрия, отец Софроний подчеркивает, что они не тождественны между собой. Кроме того, ни то, ни другое не сводится только к половому воздержанию. Девство – это, прежде всего, стремление максимально приблизиться к тому образу жизни, который вел Иисус Христос. Это состояние «вышеестественное», предполагающее «непрерывное пребывание в Божественной любви».

Что же касается целомудрия, то оно «понимается как целостность или полнота мудрости. В Церкви с ним связано представление не только преодоления плотского влечения и вообще “комплекса плоти” и в этом смысле ‘‘победы над естеством’’, но и достижение совокупности совершенств, свойственных мудрости, что выльется в постоянное пребывание в Боге “всем умом, всем сердцем”. В своем более полном осуществлении подвиг целомудрия восстанавливает девственное состояние человека по духу, не изменяя факта потери девства по телу».

Здесь уместно вспомнить о том, что старец Силуан не был девственником, но при этом предстает в книге отца Софрония как высочайший образец целомудрия: «Достойно немалого удивления великое целомудрие этого мужа при его столь могучем и сильном теле. Он крепко хранил себя даже от всякого помысла, неугодного Богу…»

Наконец, в обете нестяжания отец Софроний видит дополнение к первым двум обетам. Акцент делается не столько на жизни в нищете, сколько на борьбе со страстью «любостяжания». Монах обязуется «освободить свой дух от желания “иметь”, знаком достижения которого является сильное желание “не иметь”, до такой степени, что истинный подвижник нестяжания перестает щадить и самое тело свое».

Инок Григорий (Круг).

1948 г.

Сам отец Софроний в течение всего времени своего пребывания в Сент-Женевьев-де-Буа вел образ жизни нестяжателя. В его распоряжение был предоставлен каменный хлев, в котором он обустроил церковь и несколько комнат. Из «Донжона» в церковь и обратно он ездил на скутере. Иконы для церкви написал известный парижский иконописец инок Григорий (Круг). Отец Софроний просил его использовать неяркие краски земляных цветов, что и было исполнено. Свет в церкви не зажигался, кроме двух лампад перед иконами Спасителя и Богоматери, защищенных экранами, чтобы свет не резал глаз. Только при служении литургии зажигались небольшие электрические лампочки, позволявшие читать текст по книге.

Об этой церкви отец Софроний писал сестре: «Это раньше было старое помещение, склады и сараи (каменные) одной сельскохозяйственной фермы. Это старое здание мы переделали таким образом, что там теперь могут жить четыре-пять человек и всегда находиться при церкви… Церковка наша небольшая. В нее не допускаются свободно все, кто хочет. Пользуемся ею мы, группа лиц, живущих в Сент-Женевьев-де-Буа; большинство из нас монахи и монахини. Всего нас 20 человек… В нашей церковке я могу служить, не повышая голоса, что очень важно, так как надрываться при возгласах не только утомительно, но и молитве мешает. Поют совсем-совсем тихо. Стоят люди, не шелохнутся. Никакого движения почти нет в церкви во время служб. Такая замечательная тишина, что после нам всем кажутся другие церкви неумеренно шумными и беспокойными».

Икона Божией Матери «Знамение».

Фреска работы инока Григория (Круга)

Таким образом, уже во Франции вокруг отца Софрония сложилась монашеская община, состоящая как из братьев, так и из сестер. Она не была оформлена как монастырь, в том числе по причинам, связанным с особенностями французского законодательства:

– Французские законы в то время не позволяли существования монастыря как такового, – объясняет иеромонах Николай (Сахаров). – Монастырь должен был быть некой производительной единицей, должен был производить что-то, будь то ферма или иное предприятие, которое должно что-либо производить. А отцу Софронию хотелось иметь такую обитель, в которой все было бы посвящено молитве, то есть она была бы главным и основным занятием монахов. Английские законы оказались в этом отношении более приемлемыми.

Мысль о переезде в Англию созревала у отца Софрония постепенно. Она особенно окрепла после того, как в 1957 году он в третий раз посетил Англию. Об этой поездке он писал отцу Георгию Флоровскому: «В этом году я был в Англии; провел там два месяца: сентябрь и октябрь. За это время путешествовал много по стране, с юга до севера всю страну пересек; видел много интересного и нового для меня, что переменило мое отношение к Англии и к ее народу… Два моих первых путешествия, в 1952 и 1955 годах, дали мне возможность увидеть в жизни этого великого народа многое такое, чего я не предполагал раньше: благородную простоту, величественную скромность и поразительный (в сравнении с другими народами) такт. Это путешествие еще более углубило мои первые впечатления и пополнило их: я во многих встретил там удивительную мягкость, терпеливую любовь, нелживую дружбу и искание беседы о Боге… Я раньше слышал, что в Англии о трех вещах не ведут беседы: о Боге, о политике и о частной жизни людей. У меня, при общении с англичанами, никогда не был затронут только второй пункт, то есть о политике. Оказывается, англичане несравненно более легко раскрываются сердцем своим и доверчиво пускают туда, чем это я видел, например, здесь, во Франции».

Однако были у отца Софрония и другие мысли. Одна из них – вернуться в Россию. Поездка в Россию, которую он совершил в 1958 году по официальному приглашению Московской Патриархии, позволила ему не только встретиться с родственниками, которых он видел в последний раз тридцать шесть лет назад, но и познакомиться с церковной жизнью страны, побывать в Троице-Сергиевой лавре. Будучи на приеме у Патриарха Алексия I, он поделился с ним своим желанием остаться в лавре навсегда. Святейший, по его воспоминаниям, сказал ему:

– Отец Софроний, придите завтра, и я дам вам ответ.

Когда он на следующий день пришел к Патриарху за ответом, Святейший сказал:

– Отец Софроний, я не все могу.

Церковь в Советском Союзе по-прежнему жила в стесненных условиях, находилась под неусыпным контролем государства. Каждый шаг Патриарх должен был сверять с партийным чиновником – председателем Совета по делам религий. Понятно, что в этом Совете были не рады приезду на постоянное место жительства известного афонского духовника, автора книги «Старец Силуан», которая к тому времени уже дошла до Советского Союза (о чем отец Софроний узнал из беседы с митрополитом Крутицким и Коломенским Николаем).

Святейший Патриарх Алексий I

Своими впечатлениями о поездке в Россию отец Софроний поделился в июле 1959 года с епископом Василием (Кривошеиным): «Мое путешествие по России в прошлом году дало мне возможность убедиться в несравненной силе молитвы русского верующего народа. Эта молитва составляет, несомненно, главную мощь Русской Церкви. Не только Русской, но и всего мира. Но что касается других сторон Русской Церкви, то я уехал оттуда, скорее, в сознании ее слабости. Не претендую я знать обстоятельно всю ее жизнь, все ее “силы” за столь короткий срок пребывания там, но все же я встретился с кругами руководителей ее, в академиях, в монастырях, в самой, наконец, Патриархии».

Говоря о «слабости» Русской Церкви, отец Софроний имел в виду ее тотальную зависимость от атеистического государства. Но впечатления от силы молитвы русского народа, сумевшего, несмотря на несколько десятилетий жесточайших гонений, сохранить веру, глубоко врезались в его память. В дальнейшем он неоднократно посещал Советский Союз и всякий раз поражался силе народного благочестия.

В Англии

Переезд отца Софрония в Англию был отмечен событием, о котором подробно рассказывает иеромонах Николай (Сахаров):

– Перед тем как отец Софроний подал документы на переезд в Англию, в британском парламенте происходили дебаты об иммигрантах. Консервативная партия пыталась остановить приезд иммигрантов в Англию и особенно из-за того, что бедные люди, приезжающие в эту страну, обременяли экономическую ситуацию. И тогда один из консерваторов предложил такой закон, который позволял бы въезд в нашу страну только богатых людей и приостанови л поток бедных людей. Тогда лейборист выступил с таким ответом: «Если бы сегодня в нашу страну приехали двенадцать апостолов, то единственный, кого бы мы пропустили в нашу страну, был бы Иуда Искариот, поскольку у него было тридцать сребреников. И он бы на эти тридцать сребреников нашел бы и работу, и место жилья, и прекрасно бы устроился в нашей стране». Получилось так, что на следующий день у министра внутренних дел появилось на столе как раз прошение отца Софрония, и в свете этих дебатов, происходивших в парламенте, министр внутренних дел поставил резолюцию: «Дать отцу Софронию все, что он просит».

В Англию отец Софроний прибыл вместе с небольшой группой единомышленников и поселился возле деревни Tolleshunt Knights в графстве Эссекс в доме, купленном у англиканского священника. Дом этот назывался The Old Rectory (букв. «старый настоятельский дом»), и отец Софроний принялся за обустройство его под небольшой монастырь в честь святого Иоанна Предтечи. «Моя идея – создать здесь маленькую общину-обитель по образцу афонских “келлий” или скитских домов. Если даст Бог разума и сил – сохранить отеческое предание. Пребыть верными хранителями полученного нами от них наследства», – писал он епископу Василию (Кривошеину).

Деревня Tolleshunt Knights.

1950 г.

О том, как происходило переоборудование дома под монастырь с домовой церковью, он писал отцу Георгию Флоровскому: «Вы, ясно, понимаете, что совершить на старости лет такой переезд, начать новую жизнь в новой стране, где мне все неизвестно, языка которой я совсем не понимаю, – не легко и не просто. Мы, то есть я и те, что со мною, мы сразу погрузились в пучину работы. Надо сделать чрезвычайно многое, чтобы наладить жизнь. Больших усилий стоила наша маленькая церковь внутри дома. Главную ее часть мы закончили (приблизительно) к пятнице перед Лазаревой субботой, и службы Страстной недели и Пасхальной совершали и совершаем в ней. Для нас это большой успех. Слава Богу. Кроме того, необходимо было организовать повседневную жизнь: “кухню”, огород, отопление, уборку дома, приведение в порядок комнат наших, уборку сада и прочее без конца. Все мы работали действительно до упаду. Спать мне приходилось нередко не более четырех часов в сутки».

Приезд отца Софрония в Англию не остался незамеченным, и на него сразу же посыпались просьбы о встречах и визитах, в его адрес полетели письма. Этим обстоятельством отец Софроний был шокирован: «Люди, наивные часто, стремились сразу же после нашего приезда (о котором написано было во многих журналах и даже говорили по радио в отделе внутренних известий) ехать к нам с визитами, с желанием видеть наши богослужения, устройство нашей “аскетической” жизни, наши “уставы”, “порядки” и все тому подобное. Писали нам письма, ждали от нас нетерпеливо ответов, терзали нас всем этим. Я написал около двухсот писем за эти два месяца, но не погасил тем недовольства нами. Многие обижены моим невниманием. Я в ужасе».

После того, как отец Софроний поселился в монастыре в Эссексе, он редко из него куда-нибудь выезжал. Исключение составляли поездки в Советский Союз, который он посещал в составе туристических групп. Он не хотел приезжать по приглашению родственников, чтобы не ставить никого из них под удар, но всякий раз, посещая Москву, встречался с ними на квартире Марии Семеновны.

Храм Девы Марии, Дамаск

Еще одно исключение – поездка на Святую Землю в составе паломнической группы в 1961 году. Она началась в Дамаске, где отец Софроний служил литургию в храме Антиохийской Патриархии на улице Прямой, упоминаемой в книге Деяний апостольских как место, где остановился будущий апостол Павел по прибытии в Дамаск. Затем на автомобиле через Восточную Палестину, Амман и Иерихон добрались до Иерусалима. Там отец Софроний трижды служил в пещере Гроба Господня и один раз на Голгофе. Из Иерусалима отправились в Галилею, посетили Назарет и другие места, связанные с земной жизнью Спасителя.

Храм Гроба Господня, Иерусалим

Своими впечатлениями от поездки отец Софроний поделился с сестрой. Говоря о Голгофе и Гробе Господнем, он писал: «Эти места и исторически достовернее многих других. Впрочем, теперь, благодаря научным методам исследования и также благодаря раскопкам, открыты многие места, с удивительной точностью совпадающие с евангельским повествованием. Я вообще имел мысль, что неправильно ожидать “точности” географической указываемых мест. Мне, в сущности, было не так уж важно, здесь ли точно произошло то или иное событие, здесь ли точно ноги Христа касались земли или немногими метрами дальше. Все равно, все освящено, все равно – Земля – Святая».

В Палестине отца Софрония поразило то, что там «до сего времени можно видеть многое таким, каким или почти каким было сие и во времена Христа, и даже до Христа, и даже до Авраама. Да, это удивительно, что до наших дней сохранились такие же палатки, в каких живали кочевавшие со стадами наши предки. Те же животные, те же пейзажи, те же, надо полагать, силуэты людей, движения их, взгляды. Все это дает с удивительной силой войти в чувство эпохи Христа и Самого Христа воспринимать несравненно более “ощутительно” в Его воплощенной жизни, в Его исторической действительности».

Некоторые впечатления от увиденного в Святой Земле были так сильны, признавался отец Софроний, что ему хотелось бы унести их с собой в грядущий век: выразить их здесь он не в силах. В то же время, он не жалеет, что не живет в этих местах, потому что «окружающая Голгофу и живоносный Гроб “мелкая”, “рыночная” жизнь, назойливо толкающаяся в сознание посетителя этих мест, может заполнить вообще все внимание и помешать лучам Божественного Света отразиться на экране глубокого сознания глубокого сердца».

Работа по обустройству монастыря в Эссексе требовала огромных затрат времени, сил и энергии. Помимо маленькой церкви, которая была оборудована внутри дома и по своему дизайну напоминала церковь в Сент-Женевьев-де-Буа (иконостас был привезен оттуда), отец Софроний взялся за обустройство большого храма, под который было решено использовать стоящий посреди комплекса зданий The Old Rectory амбар. Для того, чтобы превратить его в церковь изнутри, отец Софроний решил ее расписать. А для этого, в свою очередь, необходимо было создать иконописную мастерскую.

Иконописец Леонид Успенский за работой

С тех пор, как отец Софроний оставил живопись, прошло 36 лет. Но теперь жизнь заставила его снова взяться за кисть, чтобы освоить новую для него область живописи – иконопись. В молодости он писал пейзажи и натюрморты маслом на холсте. На Афоне он имел возможность видеть древние фрески и иконы, а в Париже близко общался с двумя иконописцами – иноком Григорием (Кругом) и Леонидом Успенским. Так что какие-то теоретические представления об иконе у него были. Теперь предстояло воплотить их на практике.

И вот он берется осваивать технику писания икон яичной темперой на дереве: «Недавно, – пишет он сестре в июне 1960 года, – после 36 лет перерыва, я написал большое панно, два метра на метр тридцать: “вышло” лучше, чем я предполагал, тем более что технически я стоял перед совершенно неизвестными мне материалами. Я писал “темперой на яйце”. Эта техника очень сложна, когда речь идет о кладке даже на панно краски, потому что она очень жидкая и течет… Как ни странно, несмотря на то что я уже старик, что я 36 лет не работал как живописец, вижу, что во мне еще осталась живою эта “жила”».

Архимандрит Софроний за работой над фресками

Панно, о котором идет речь, представляет собой большую икону Спаса Вседержителя, размещенную на горнем месте главного храма монастыря святого Иоанна Предтечи. В соответствии с русской иконописной традицией, Христос изображен в белой одежде восседающим на престоле, который обозначен только контурами, как и подножие ног Христа. Фоном является красный ромб, помещенный поверх синего овала, внутри которого, тоже контурами, изображены херувимы. Лик Христа написан в манере, характерной для отца Софрония: в ней сочетаются традиционные для русской иконописи элементы с наследием «парижской школы» русской иконописи, а также с собственным видением художника.

Архим. Софроний (Сахаров). Спас Вседержитель.

Икона.

В том же письме сестре отец Софроний делится планами настенной росписи главного монастырского храма и еще одной старинной церкви, находящейся неподалеку: «Меня почти увлекает задача покрыть все стены моего большого храма фресками. Кроме того, я также почти увлекаюсь идеей расписать одну старинную церковь. Но эта работа много сложнее еще и потому, что для нее понадобятся “леса”, предварительная подготовка стен, новая штукатурка…»

Роспись монастырского храма требовала больших усилий. Задача, которую ставил перед собой отец Софроний, заключалась в том, чтобы создать пространство, максимально соответствующее духу литургии: «Все внимание было уделено созданию пространства, достойного литургии, – пишет монахиня Гавриила, – и все делалось с полной отдачей сил… Использовались контрастные золото и бронза на потолке, на котором были изображены большие белые ангелы‑серафимы, что еще больше усиливало динамику движения. Эти круговые движения как бы вовлекают присутствующих, приглашая участвовать в сцене, охватывая их во вневременном пространстве, созданном всей композицией. Стены расписаны фресками в непрерывной последовательности, без разделительных линий, что придавало храмовому пространству еще одно вневременное свойство. Цвета, в основном пастельные, были нежными и безмятежными, но с внутренней серьезностью. Первостепенное значение придавалось фактуре и поверхности, которая осталась полностью матовой».

Монастырь Иоанна Предтечи. Интерьер храма с росписями отца Софрония

Фрески были лишь частью литургического пространства, которое включало в себя и другие элементы: «Всем предметам обстановки, деревянным панелям и коврам также придавалось важное значение: они были тщательно выверены, чтобы не отвлекать от стенописи, а, скорее, подчеркивать ее. Цвета облачений и тканей были специально подобраны так, чтобы, сливаясь с окружающей обстановкой, вносить в нее особый тон и цвет. Освещение в церкви представляло самую трудную задачу, но после многих усилий, наконец, было найдено оптимальное решение: свет отражался от позолоченного потолка, который создавал золотой ненаправленный свет, добавляя еще одно измерение и зрительно увеличивая пространство. Все было достаточно сдержанным, образуя гармонию, покой и умиротворение. Таким образом отец Софроний создал, насколько это возможно, идеальное место для встречи человека с Богом…»

Монастырь Иоанна Предтечи. Фрески распятия и Воскресения Христова работы архим. Софрония

Храм, созданный отцом Софронием, и в настоящее время сохраняется в том виде, в каком он его оформил. На горнем месте размещена икона «Спас в силах». Над ней во всю стену фреска «Тайная Вечеря»: Христос изображен сидящим за длинным столом, за которым восседают одиннадцать учеников; маленькая фигурка убегающего с Вечери Иуды изображена отдельно от других учеников. Алтарь отделен от основного пространства храма одноярусным иконостасом, в котором размещены четыре иконы: слева Иоанна Крестителя и Божией Матери, справа Спасителя и Силуана Афонского. На боковых дверях изображены ангелы. По стенам храма помещены композиции праздничного цикла, в том числе Преображение, Вход Господень в Иерусалим, Распятие и Воскресение Христово.

С того времени, как были написаны эти иконы и фрески, многое изменилось, в России возродилась школа иконописания, основанная на тщательном изучении древних образцов и старой иконописной техники. Кому-то фрески и иконы отца Софрония могут сегодня показаться слишком условными, или академичными, или даже недостаточно соответствующими иконописному канону. Но нельзя забывать о том, что в те времена, когда он создавал свои иконы и фрески, никакой живой иконописной традиции в России не было, а на Западе она была представлена «парижской школой», к которой вполне можно предъявить те же претензии.

Свт. Софроний Иерусалимский. Икона работы о. Софрония.

Монастырь Св. Иоанна Крестителя. Нач. 1960-х гг.

Помимо главного монастырского храма, отец Софроний занимался и реставрацией находящейся в нескольких минутах ходьбы от монастыря старинной англиканской церкви Всех святых, переданной монастырю в пользование. Эту обветшавшую церковь надо было сначала привести в порядок снаружи, потом благоукрасить изнутри. Работы были закончены весной 1966 года, и на Пасху в ней собралось 200 человек, а затем около ста остались разговляться в монастыре. В дальнейшем все богослужения по большим праздникам совершались в этой церкви.

Занятия иконописью настолько увлекли отца Софрония, что параллельно с благоукрашением монастырских храмов он начал писать на заказ. Об этом он говорит в письме сестре в конце 1969 года: «Я долго не писал тебе еще и потому, что положительно утопаю в “долгах” пред людьми, ищущими меня. При этом же еще необходимо зарабатывать свой кусок хлеба, конечно, трудом. Да к тому же еще и “делиться” с другими. Один из путей к заработку – писание икон. После большого наплыва людей летом, когда стало возможным удалиться в мастерскую, я два месяца писал иконы. Одна из них – огромных размеров: 152х194 см. На дереве – такие размеры редки в истории. Бывали иконы вышиною больше, чем два метра, но тогда они по ширине меньше. Но такой ширины, при такой вышине – мало было в истории икон. Трудно их писать по правилу иконописи, то есть красками, растворяемыми на яичном желтке. Икона должна находиться в горизонтальном положении, и притом возможно точнее горизонтальном. Но сейчас не время говорить об этой технической стороне. Я был частично удовлетворен результатами. После сорока пяти лет перерыва разрешить исключительно трудную проблему было непросто. Теперь целый поток заказов… Боюсь – как бы не возвратиться к прошлому моему. То есть не стать снова всецело занятым “живописью”, оставив все прочее».

Опасения были напрасны. Во-первых, изготовление икон не приносило того дохода, на который можно было бы содержать монастырь. Во-вторых, по мере увеличения числа паломников доходы стали расти сами собой, отпала острая необходимость в работе на заказ. В-третьих, сам отец Софроний все больше времени отдавал духовнической работе, а также литературному труду. В-четвертых, наконец, давал знать о себе возраст, зрение начало слабеть. Тем не менее, и в 1970-е, и даже в 80-е годы, будучи глубоким старцем, он продолжал писать иконы и фрески, поднимаясь на леса. Это продолжалось до тех пор, пока он почти полностью не потерял зрение.

Божия Матерь с Младенцем. Икона работы о. Софрония.

Монастырь Св. Иоанна Крестителя. Нач. 1960-х гг.

В 1967 году монастырь святого Иоанна Предтечи в Эссексе перешел в юрисдикцию Константинопольского Патриархата. Это может показаться странным, учитывая отношение отца Софрония к Константинополю, выраженное им в статье «Единство Церкви по образу Святой Троицы», и его приверженность Московскому Патриархату на протяжении долгих лет. Причиной вынужденного перехода послужил упомянутый выше острый конфликт с митрополитом Сурожским Антонием.

Судя по всему, этот конфликт имел сугубо личный характер. Владыка Антоний строил Сурожскую епархию по простому принципу: на небе может быть только одно солнце. Вся епархия создавалась вокруг него как единого лидера. Любая перспектива возникновения какого-либо иного центра притяжения воспринималась как угроза не только ему лично, но и его миссионерскому делу, в которое он вкладывал все свои ресурсы.

У отца Софрония, в свою очередь, было своеобразное, недоверчивое отношение к церковной иерархии, которым он поделился в письме с отцом Георгием Флоровским в 1959 году: «Неизбежность и неустранимость иерархии все мы понимаем. Нет, думаю, среди православных никого, кто восставал бы против этого “учреждения”, “установления”. Но исторический опыт показал, что когда неравенство, связанное непременно с идеей всякой иерархии, переходит известные границы, тогда разрушается возможность нормального общения между иерархическими степенями. Вступая в высший иерархический “класс”, к сожалению, большинство епископов теряет должное уважение к тем, кто состоит в низшей по отношению к ним степени, т. е. священникам. В единую церковную жизнь вносится чуждый ей элемент “классовых отношений”. Епископы слишком часто перестают быть не только братьями, но даже и отцами».

По отношению к церковной иерархии отец Софроний вел себя достаточно независимо. Его растущая слава не давала покоя некоторым лицам из окружения владыки Антония. К тому же советы отца Софрония часто расходились с тем, что люди привыкли слышать от владыки Антония. Афонское воспитание отца Софрония сказывалось в том, что он был строгим духовником, бескомпромиссным в вопросах духовной жизни. Некоторым людям такой подход был больше по душе и, получив у владыки Антония совет, который их не устроил, они ехали к отцу Софронию и получали иной совет.

При возникновении подобных ситуаций церковное священноначалие, как правило, пытается развести двух действующих лиц, определив каждому свою территорию. Но у Патриарха Алексия I такой возможности не было: отец Софроний в своем преклонном возрасте уже не мог уехать из Англии. Потому развод состоялся не территориальный, а юрисдикционный. Важно, однако, отметить, что отец Софроний не апеллировал к Константинопольскому Патриарху как верховному арбитру (что противоречило бы его убеждениям), а вышел из юрисдикции Русской Церкви, получив на это письменное благословение Патриарха Московского и всея Руси Алексия I.

При этом своих взглядов на Московский Патриархат как Церковь-мученицу и исповедницу он не изменил до конца дней. Не оставил он и духовного окормления тех многочисленных русских верующих, которые приезжали к нему в монастырь. Это вызывало постоянное недовольство со стороны митрополита Антония, но юрисдикционные барьеры не останавливали поток людей из Сурожской епархии, приезжавших в монастырь Иоанна Предтечи в Эссекс.

С другой стороны, после перехода Иоанно-Предтеченского монастыря в Константинопольский Патриархат в монастырь потянулись паломники и целые паломнические группы из Греции и с Кипра. Имя отца Софрония становилось в греческом мире все более известным, особенно после того, как в 1973 году на греческом вышла его книга о старце Силуане.

Письма отца Софрония близким людям отражают основные события в жизни монастыря святого Иоанна Предтечи. В 1970-м он пишет протоиерею Борису Старку: «В настоящий момент нас 10 человек. Но за столом обеденным почти никогда не бываем одни мы. Прошлым летом особенно. Дом переполнен. За столом 20, 25, 30 и даже более человек. А по воскресеньям – 50, 70, 90 и более. Так как нас мало для подобных приемов, то мы обычно оставляем все двери открытыми, и все пришедшие, среди которых бывают и пришедшие в первый раз, и это почти каждое воскресенье, и всю эту массу людей мы оставляем хозяйничать и быть как дома».

Отец Софроний.

Ок. 1960 г.

В письме отцу Борису от 1973 года отец Софроний рассказывает о том, как растет популярность его книги о старце Силуане: «И у меня этот год тоже является некоторым завершением моего труда. Книга о Силуане вышла по-гречески; осенью выйдет по-английски и по-французски. Было много положено труда над переводами. И вот, слово отца нашего Силуана выходит на более широкие пути мира сего. Имя его становится действительно многим известным и дорогим. Необычайно сильное слово его о мире всего мира находит отклик в тысячах сердец людских. Дай Бог, чтобы это доброе семя взросло и принесло стократный урожай».

В 1974 году отец Софроний решил оставить игуменство и передать бразды правления более молодому игумену. В соответствии с афонской традицией, новый игумен был избран братией. Об этом событии отец Софроний пишет отцу Борису в январе 1975-го: «Пишу вам редко, но помню всегда, на всякий день. С годами, немалыми, ослабеваю. Предложил братьям избрать нового игумена. Избрали одного, не старшего, но готового понести труд служения со всяким смирением. Он сначала готовился быть ученым, но затем переменил свое намерение. Получив доктора, когда ему было 28–29 лет, в Лондоне, прежде чем состоялся акт выдачи дипломов, пришел к нам. Он и раньше бывал у нас. Его научные познания в химии нам мало полезны. Я послал его в Сергиевскую академию. Он блестяще окончил курс за 4 года. Выучил три новых для него языка: греческий, русский и французский. Родом из Австралии, имел английский язык своим обычным и научным».

В том же письме отец Софроний пишет о себе: «Я постепенно передаю ему дела мои, административные и духовные, сам же задумал отдалиться от всякой деятельности и приготовиться к исходу. Говорю об этом без печали. Полвека молитвы до крови за мир во всем мире поглотили все мои силы. Не скажу, что вдохновлен состоянием мира. Проповедь о любви принесена из другого мира и не воспринимается людьми. Свет сей не лечит их, то есть Свет свыше. Упорство дикое в борьбе за преобладание разрушает все на Земле. Ты можешь понять меня».

Тема подготовки к смерти – лейтмотив писем отца Софрония. Будучи уже в преклонном возрасте и обладая слабым здоровьем, он постоянно думал о смерти и ждал ее. А она все не приходила. Каждый новый день он воспринимал как Божий дар. И не переставал удивляться тому, что Бог вопреки ожиданиям продлевает его жизнь.

«Аз есмь»

Середина 1970-х годов ознаменована работой над новой книгой. Ее история необычна. Отцу Софронию предложили написать книгу для великопостных чтений, адресованную англиканам. В англиканской практике такие чтения обычно называются словом retreat (букв. «уединение»), обозначающим в данном контексте удаление на несколько дней от обычных дел для пребывания в молитве и слушания духовных бесед. Неоднократно такие retreats проводил для англикан митрополит Антоний.

В качестве материала для бесед отец Софроний написал около полутора десятков статей, каждая из которых имеет форму серии заметок на определенную богословскую или аскетическую тему. Розмари Эдмондс, хорошо знавшая отца Софрония, перевела эти заметки на английский язык, при этом в некоторых местах значительно сократив текст, а местами адаптировав его для английского читателя. Книга вышла на английском в 1977 году и имела большой успех.

Что же касается русского текста, то ее чистовая рукопись была послана отцом Софронием в Москву сестре Марии. Как это часто случалось в те годы, бандероль не дошла. Русский текст, таким образом, оказался утрачен. В Издательском отделе Московской Патриархии был сделан перевод с английского, о котором я упоминал выше: с этим переводом я познакомился в юности.

Иером. Николай (Сахаров)

Лишь сорок лет спустя после выхода английского перевода вышел в свет русский текст книги, который воссоздал иеромонах Николай (Сахаров), основываясь на сохранившихся черновиках отца Софрония и на английском тексте. «Проведенная исследовательская работа позволила восстановить близкий к изначальному русский текст, который был составлен по крупицам из многочисленных архивных рукописей и заметок, – пишет в предисловии отец Николай. – Некоторые фрагменты, которые, вероятно, отец Софроний добавил в процессе работы над переводом, пришлось перевести с английского. Так, представленный текст – это и не перевод, и не подлинник, а скорее “образ” книги-оригинала, сотканный из мыслей, слов и выражений самого старца на основе английского текста и материалов, доступных в архиве монастыря. Некоторые главы (например, “Духовная молитва”) сохранились в оригинале целиком».

В своей целокупности книга представляет собой серию размышлений на богословские темы, постепенно перетекающих в доверительный разговор о разных видах и формах молитвы. В текст книги неоднократно вкрапляются молитвы, составленные автором.

Исходным пунктом рассуждений отца Софрония является библейский рассказ об откровении Бога Моисею на Синае: «И воззвал к нему Бог из среды куста, и сказал: Моисей! Моисей! Он сказал: вот я! И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая… И сказал Господь: Я увидел страдание народа Моего в Египте… Итак пойди, я пошлю тебя к фараону; и выведи из Египта народ Мой, сынов Израилевых… И сказал Моисей Богу: вот, я приду к сынам Израилевым и скажу им: “Бог отцов ваших послал меня к вам”. А они скажут мне: “как Ему имя?” Что сказать мне им? Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам. И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, послал меня к вам. Вот имя Мое на веки, и памятование о Мне из рода в род».

Словом «Господь» здесь переведено еврейское Яхве, означающее «Сущий». Иногда это слово переводится как «Аз есмь». В Ветхом Завете Яхве воспринималось как собственное имя Бога, Которым Он назвал Себя Сам, в отличие от других имен, которыми Его называли люди. Это имя было окружено особым почитанием, что отражено на страницах многих библейских книг.

Для отца Софрония откровение Бога с именем Яхве – важнейший этап в истории богопознания и богопочитания. Это откровение «положило начало новому периоду в истории нашего мира: перед человечеством раскрылись дивные горизонты… Моисей, носитель высшей культуры современного ему Египта, не сомневался, что данное ему необычным образом откровение исходит от Того, Кто сотворил мир, – видимый и осязаемый и невидимый-умопостигаемый. Именем открывшегося ему Яхве он привлек еврейский народ последовать за ним. Новое возвышенное познание дало ему чрезвычайное могущество. Именем Яхве – “Аз есмь” – он совершил многие дивные дела, исполнил исключительно важную миссию. Ему заслуженно принадлежит неумирающая слава возвести человечество на высоту более истинного познания о Вечном».

Моисей «постиг данное ему откровение как воистину подлинное, от Бога, но в то же время он понимал, что не воспринял его во всей полноте: нечто осталось сокровенным». Весь Израиль на протяжении веков жил «под знаком ожидания того Пророка, о котором писал Моисей». И Он пришел, этот Пророк, родившись от Девы и Святого Духа.

Явление Бога во плоти «есть центральное событие и высший смысл всего мироздания. Он не отверг прообразов Ветхого Завета, но оправдал их, раскрыв в них Божественный план. Всему, что было в Законе Моисеевом и в огненных пророческих словах, Он сообщил новые измерения: универсальные, вечные. Ветхий Завет, заключенный с “избранным народом”, был светом предрассветным: самое солнце еще не показалось. Новый же Завет есть солнце в зените, совершенное Откровение об образе Божественного бытия, отразившееся на судьбах всего мира и каждого из нас; новая эра в истории человечества: все приняло иной характер, иной восход».

Архим. Софроний (Сахаров). Пророк Моисей, получающий скрижали Завета.

Икона. 1

Бог открылся Моисею не как некое отвлеченное всеединство, безличное или сверхличное, не как детерминированный космический процесс, но как «Бог живой, ипостасный». Размышляя об этом явлении, отец Софроний вопрошает: «Предстояла ли его уму непознаваемость предвечного Само-Бытия в Его Сущности; или он недоумевал, как возможно для открывшейся ему Персоны вечное метафизическое одиночество? Если Он один, то что составляет содержание жизни Его? Если Он погружен в Само-созерцание, то как может Он сообщать человеку познание о Себе, и возможно ли вообще для людей со-пребывание с Ним? Вот Он, сей Бог, согласился вести народ Израиля, но куда и зачем в конечном смысле? Непостижимыми остались для Моисея пути Промысла Его. Неприкосновенен Яхве в Сущности Своей, неизглаголан Он в образе Бытия Своего».

Явление в мир Иисуса Христа привело к новому откровению: «через Него нам открыта самая прекрасная тайна: Бог есть существо Персональное, но Он не единая Персона, а Троица Ипостасей». Поскольку «медлительно развивается человек в сфере познания о Боге», «не сразу усваивается оно в полноте», то и Христос «не сразу начал говорить об Отце, а о Духе Святом – лишь незадолго до исхода из Своей земной жизни. До пришествия Духа Божия слов Его до конца не понимали даже апостолы, и Господь не слишком пытался разъяснять им Таинство образа Божественного Бытия». Только после того, как на них сошел Святой Дух, открылась им тайна Троицы.

В своей книге отец Софроний употребляет слова «ипостась» и «персона» в качестве синонимов. Латинский термин «персона» чужд традиционному русскому богословию, в котором предпочтение отдается русскому слову «личность» или греческому «ипостась». Последовательное использование отцом Софронием слова «персона» и производных от него, вероятно, связано с тем, что он жил на Западе и свою книгу писал для англоязычного читателя.

Богословие персоны в книге «Аз есмь» является продолжением темы, которую отец Софроний ярко обрисовал еще в книге «Старец Силуан». Там он говорил о том, что Понтий Пилат, задавший вопрос «Что есть истина?», не дождался ответа от Иисуса, потому что был уверен, что на этот вопрос вообще нет ответа. На самом деле такой ответ есть – это слова Христа «Я есмь истина». В христианской перспективе, следовательно, Истина есть не «что», а «кто». Истина «что» может быть познана рассудком, а Бог «кто» познается только через общение в бытии, через молитву.

Архим. Софроний (Сахаров). Христос.

Рисунок для иконостаса церкви Св. Силуана монастыря Св. Иоанна Предтечи. 1988 г.

Развивая тему «персонального Бога», то есть личного, не абстрактного, отец Софроний пишет: «Да, только Он и есть воистину Сущий. Все, что существует во всем космосе, вызвано из “не-бытия”, и не иначе, как по воле Его. Все мое бытие, и временное, и вечное, от Него даруется даже до деталей; Он наполняет Собою душу, привязывая ее к Себе сильным желанием быть с Ним. Разумное прикосновение к Нему не проходит бесследно: познавший Его любовь – уже не отойдет от Него во веки. Ум такового перерождается: прежде он был склонен повсюду видеть детерминированные космические процессы, теперь же все начинает воспринимать во свете персоны. Познание Персонального Бога всегда и непременно должно быть “персональным”, не “объективным”. Подобное познается подобным».

Отец Софроний не устает повторять, что познание Бога возможно только через личное общение, через встречу с Ним. Акт богопознания не ограничивается интеллектуальным постижением Бога. Он являет Себя как Свет всему человеку: «Явлением Света дается человеку бытийное познание Бога: душа, ум и даже тело участвуют в этом познании. Но мы не вмещаем всей полноты Его; и этот факт вызывает в нас любовную жажду умножать наше общение с Ним, глубже проникать всеми сторонами нашего существа. В этом томлении по Богу есть увлекающая сила, дающая радость и вместе связанная с болезнью. Скорбит дух наш, видя себя еще так неизъяснимо далеким от вожделенного Отца, и молитва принимает характер стремительного потока: опыт в ней весьма многогранен; дни и ночи становятся полными заботы и творческого искания путей к Нему».

Бог раскрывается человеку как триипостасная Любовь. Отец Софроний цитирует Евангелие от Иоанна: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную». Затем цитирует святителя Филарета Московского: «Любовь Отца – распинающая. Любовь Сына – распинаемая. Любовь Духа – торжествующая силою крестною». И поясняет, что заповедь Христа о любви к Богу является проекцией внутритроичных отношений на земную жизнь людей: «В Троице Святой каждая Ипостась является носителем всей абсолютной полноты Божественного Бытия. Следовательно, каждая человеческая личность должна стать носителем всей полноты богочеловеческого бытия, как мы видим сие в Лице Иисуса Христа». В этом и подлинный смысл второй заповеди Христа – о любви к ближнему.

«Мерой всех вещей» для христиан является Иисус Христос: «Он для нас является совершеннейшим идеалом. В Нем разрешаются все наши проблемы, которые вне Его остались бы безысходно терзающими наш дух, как бесформенный, бессмысленный хаос. Он есть воистину мистическая ось мироздания. Если бы Христос не был истинным Богом, то невозможно было бы оправдать Творца сего мира, утопающего в океане страданий, в непрестающем кошмаре насилий и преступлений, болезненных рождений и еще более мучительных смертей. Если бы Христос не был Сыном Божиим, то никто из людей не мог бы искать спасения как усыновления человека Богом-Отцом. Во Христе человек вступает в Божественную вечность».

В книге отца Софрония можно увидеть реминисценции некоторых идей парижских богословов, в частности, Владимира Лосского. В своей книге «Догматическое богословие» Лосский писал о том, что для Бога сотворение мира было сопряжено с определенным риском: «Творить – значит вызывать новое; творение, если можно так выразиться, – это риск нового. Когда Бог вызывает не из Самого Себя новый “сюжет”, сюжет свободный – это апогей Его творческого действия; Божественная свобода свершается в сотворении этого высочайшего риска – в сотворении другой свободы».

Микеланджело. «Страшный Суд».

Фрагмент фрески. Сикстинская капелла

Почти буквально повторяя Лосского, отец Софроний говорит: «Всякое новое творчество наше связано с тем или иным риском. Нечто подобное усматривается и в творении Богом человека по образу Своему и подобию. Для Бога риск не в том, что вносится элемент неустойчивости или потрясения в Его Предвечное Бытие, а в том, что богоподобная свобода исключает всякий детерминизм: человек может определиться по отношению к Богу отрицательно, вступить с Ним в борьбу. Сый любовь беспредельная, Небесный Отец не может покинуть сотворенного для вечности, для сообщения ему Божественной полноты. Он живет нашу людскую трагедию. Мы поняли этот неисповедимо прекрасный и величественный риск, созерцая земную жизнь Христа».

Но дальше богослов неожиданно превращается в художника. Он рассказывает о том, как видел фреску «Страшный Суд» в Сикстинской капелле. Надо полагать, речь здесь идет о его путешествии по Италии с Леонардо Бенатовым в 1922 году, после отъезда, точнее бегства из России. Отец Софроний обращает внимание на то, как изображен центральный персонаж фрески: «Посмотрите на Христа этой фрески, на Его жест. Словно некий сверхчемпион, бросает Он в бездну всех, кто посмел противиться Ему. По огромной площади стены все люди и ангелы в трепетном смятении, повешенные в некоем космическом пространстве, все заняты не столько своим трудным положением, сколько разгневанным видом Христа. Он в центре, и гнев Его страшен. Конечно, это не мое представление о Христе. Велик гений Микеланджело, но не для храма он и не для литургических образов».

Подлинно христианское откровение являет иного Христа: «Христос безмерный в Своем могуществе, но могуществе смиренной любви; и жест Его не мстительный. Создавая нас, как персон, то есть как свободные существа, Он прежде созерцал возможную и, быть может, неизбежную трагедию человека. Вызывая нас из тьмы небытия Своим трагическим жестом, Он бросает нас в неисследимые просторы космического бытия… Он непрестанно близ нас. Он ищет нас, зовет нас, любит, терпит, всегда готовый откликнуться на наш зов, чтобы Своей всемогущей рукой пронести нашу хрупкую жизнь чрез все перипетии предстоящего нам путешествия. Он не насилует нас; Он почитает нас, как равных Ему; во всяком случае обращается с нами, как с равными Себе. Его конечная идея о нас, познание о которой Он же Сам и раскрыл нам, увидеть нас в вечности воистину равными Ему, друзьями и братьями Его, сынами Отца. Он ищет сего; Он жаждет этого».

Сотворение человека как свободного существа, обладающего правом выбора между добром и злом, было рискованным актом со стороны Бога, Который тем самым призвал человека к соучастию в Его бытии: «Вначале Бог творит наш дух как чистую потенцию. Все затем последующее уже не совсем зависит только от Него. Человеку дана свобода соглашаться с Ним или не соглашаться и даже противиться Ему. Создается положение, что наша вечность творится нами же самими, конечно, всегда в том или ином отношении к Нему: без Него – нет и человека. И если мы ищем святую вечность, которая изначала принадлежит только Ему Самому, то все наши действия, все наше творчество должны непременно проходить не отдельно от Него, но совместно с Ним и в Нем».

Постепенно от богословских тем отец Софроний переходит к рассказу о своем опыте молитвенного созерцания. Он говорит о том, что, когда Бог прикасается к сердцу человека, «сие прикосновение перста Всевышнего к нам порождает внутрь нас глубочайшую молитву, которая переходит в видение Божественного Света. В этом состоянии душа может забыть сей мир, о котором молилась, потерять ощущение своего тела».

Поначалу «явления Нетварного Света не дают нам переживать сие как свет. Лишь позднее открывается нам вожделенный Лик Того, Кто сказал о Себе: “Я Свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни”. Сначала же Свет пребывает как бы вдали, позади нас. Можно уподобить его снопу лучей, в ночной тьме исходящих от невидимого нами прожектора».

Нетварный Свет открывается человеку постепенно, и только по прошествии долгого времени он в полной мере открывает себя человеку как Свет Божества: «Тихий и нежный – он влечет к себе сердце и ум так, что забываешь о земле, тревоги поглощаются сладостным миром. Кроткий, он, однако, более могущественен, чем все, что нас окружает. Он утешает душу свойственным ему образом; от теплоты Его смягчается сердце; Он дает духу нашему познание об ином Бытии, не поддающемся описанию; ум останавливается, став превыше мышления самим фактом вхождения в новую форму жизни. Свет сей есть в самом себе нетленная жизнь, пронизанная миром любви. Он изгоняет всякое сомнение и страх, от лица его бежит смерть… Свет сей есть Свет Божества. Приходит сей Свет тихо, нежно, так, что не замечаешь, как он объял тебя. Это бывает и среди белого дня, и во тьме ночной. Свет сей ровный, целостный; он исполнен глубокого мира. В нем душа созерцает Любовь и благость Божии. Озарение сим Светом дает человеку опыт воскресения. Пришествием сего Света дух человека вводится в сферу, где нет смерти. Время замирает. Мир, который раньше виделся объятым смертью, совосстает к жизни».

Главное событие в жизни человека – личная встреча с Богом живым. Эта встреча, с одной стороны, приводит человека к острому ощущению собственной греховности, с другой – к откровению Бога как личности, персоны: «С Ним устанавливаются личные отношения. Только при этом условии возможно разумное понятие о грехе и о покаянии, которое вовсе неуместно, когда мы мыслим Абсолютное Первобытие как трансперсональное. Бог открывается нам как “Аз есмь” – Бытие Первичное, безначальное, самодовлеющее, прежде Которого нет и не было ничего и никого; после Которого также нет никого и ничего. Он Первый и Последний. Бытие – это Он. Без Него ничто не возникло и вообще не может существовать. Сей страшный и восторгающий момент откровения нам Живого Бога – есть для нас новое рождение свыше».

Через общение с личным Богом человек в полной мере осознает себя как личность, осознает свое богоподобие: «Абсолютное Перво-Бытие – Ипостасно; и человек, подобие Абсолюта, есть личность-ипостась. Бог есть Дух; и человек-персона – дух… Бог есть Первая сущностная Реальность; и человеческая личность также есть сущностная жизнь. Творец мира, Господь, в Своей длани содержит все сущее; и человек-персона есть некий центр, способный вместить в себе не только множественность космических реальностей, но и больше сего: всю полноту богочеловеческого бытия… Персональному началу в нас открывается Бог во свете и как Свет; в горении любви и как Любовь. В состоянии озарения свыше созерцает человек евангельскую истину как отражение жизни Самого безначального Бога в плане нашей Земли. В явлении Нетварного Света познается слава Христа, как Единородного от Отца, – слава, которую апостолы видели на Фаворе. Его, Света, снисхождение на нас является как бы “личным откровением”, в силу которого Евангельское Откровение становится духовно родным».

Через опыт покаяния и молитвы человек может достичь духовного преображения, которое уподобит его преобразившемуся Христу. Говоря об этом, отец Софроний апеллирует к своему афонскому опыту: «Сколько было примеров сего “преображения” среди монахов на Святой Горе. Некоторые приходили туда подобные нечистым и к тому же разбитым сосудам; отмеченные печатью низменных страстей, понесенных оскорблений, полные внутренних травм, но с решимостью следовать заветам Господа; и они радикально исцелялись, менялись даже физически; из обезображенных становились привлекательными и благообразными после некоторых лет глубокого покаяния; менялся их голос; просветлялся их дух и весь их облик».

О молитве отец Софроний пишет с особым вдохновением: «Подлинная молитва нелегко дается. Не просто удержать в душе пламя вдохновения, когда мы окружены холодным океаном не-молящегося мира. Истинно, Христос бросил на Землю Божественный Огонь, и мы молимся Ему, чтобы Он возжигал в сердцах наших сей святой огнь так, чтобы не победил его ни даже убийственный холод; чтобы никакая тьма не поглотила сего светлого пламени. Молитва из всех возможных путей к Богу – есть наилучший, а в последнем анализе и единственный. В акте молитвы – ум человека находит свое высшее выражение. Состояние ума при научной работе… или при артистическом творчестве… или при философском мышлении… не может сравниться с состоянием ума-духа, пребывающего в чистой молитве – лицом к Лицу Живого Бога, именующего Себя: “Аз есмь”».

Архим. Софроний (Сахаров). Преображение Господне.

Фрагмент фрески. Монастырь Иоанна Предтечи, Эссекс

Некоторые страницы книги «Аз есмь» почти буквально соответствуют страницам книги «О молитве», включая размышления о молитве как о творчестве и подвиге, а также части разделов, посвященных молитве Иисусовой. Что же касается разделов, посвященных Гефсиманской молитве и литургической молитве, то затрагиваемые в них мысли и идеи найдут наиболее законченное выражение в итоговом произведении отца Софрония – «Видеть Бога как Он есть».

«Видеть Бога как Он есть»

Книга «Видеть Бога как Он есть» стала увенчанием всего богословского творчества отца Софрония. В ней он вновь, притом очень откровенно и подробно, описал свой опыт созерцания Божественного Света. Подобным опытом обладали древние святые, однако лишь в творениях Симеона Нового Богослова мы находим многочисленные описания видений Света; никто из Отцов ни до, ни после него не говорил о собственном опыте созерцания Божественного Света с такой откровенностью. Современников Симеона эта откровенность шокировала, многие обвиняли его в гордыне или лицемерии.

Нечто подобное произошло с отцом Софронием после публикации книги «Видеть Бога как Он есть». Далеко не все, знавшие отца Софрония по книге «Старец Силуан», сумели адекватно воспринять написанную им духовную автобиографию. Некоторые, как уже говорилось, увидели в новой книге признаки «прелести», другие вообще усомнились в достоверности описанных им видений. Один епископ, по рассказу самого отца Софрония, даже прислал ему письмо: «Отец Софроний! Но мы-то вас знаем! Мы знаем, что с вами этого не могло быть». А иные с иронией говорили:

– Если хотите видеть Бога как Он есть, поезжайте к отцу Софронию.

Между тем именно книга «Видеть Бога как Он есть», законченная отцом Софронием в глубокой старости, является квинтэссенцией его богословской мысли. Столь откровенно рассказать о своем личном духовном опыте, о видениях Божественного Света, о десятилетиях покаянного плача мог только человек, достигший полного бесстрастия, неуязвимый для похвал, лишенный амбиций и не боящийся потерять драгоценный дар, полученный им от Бога.

Архиепископ Василий (Кривошеин), прочитавший книгу отца Софрония в рукописи, предупреждал его: «Многие будут Вами смущаться, даже осуждать, говорить, что Вы все пишете о самом себе, да еще при жизни, о Вашем долголетнем аскетическом подвиге, о Вашей непрестанной молитве, видении Несозданного Света и т.д., но я мог бы на это возразить Вашим критикам, что совершенно так же нападали и на преподобного Симеона Нового Богослова за его откровения о самом себе, за его видения света, за “мистическое многословие”, прежде всего, за “самосвидетельство” при жизни, за сравнение себя с апостолом Павлом. Так что у Вас есть что возразить Вашим критикам и защитить Ваш духовный путь».

В одной из бесед начала 1990-х годов отец Софроний объяснил, почему написал эту книгу:

– Сам я взял на себя страшный риск (за который уже потерпел много весьма суровых слов против себя), написав эти две книги: о старце Силуане и, еще хуже, о себе самом – книгу «Видеть Бога как Он есть». Но я решился на это перед самой смертью: я жду ее прихода уже много лет (в предисловии к книге написано об этом). Однако не было и нет иного пути на Земле, где слишком силен враг Христа, и невозможно избежать этого действия – «рассказать». Когда я взял на себя ответственность основать маленькую обитель монашескую, то в душе моей было желание передать то, что дал мне Бог увидеть на Святой Горе Афон – и главным образом через Своего угодника Силуана… И когда наш друг и сподвижник отец N. дал титул моей книге «Видеть Бога как Он есть», то моей первой реакцией было взвесить: правильно ли это богословски? И конечно, отец N. не дикий человек: он сказал вещь совершенно правильную богословски. Сама форма – «видеть Бога как Он есть» – говорит просто о нашем стремлении знать Бога, «как Он есть». Я нигде не написал: «Я видел Бога, как Он есть! Приходите ко мне!» (как некоторые в Париже истолковали мою книгу), но писал то, что мне было дано…

Как следует из этого разъяснения, отец Софроний не сам придумал название своей книги, а оно было ему подсказано. Вряд ли подсказка была удачной: менее вызывающее название оградило бы книгу от бездумных нападок. Сам отец Софроний видит в книге прямое продолжение того, о чем начал говорить в «Старце Силуане», и объясняет необходимость поделиться собственным опытом желанием оставить своего рода духовное завещание монастырю, который он создал.

Еще одно разъяснение отец Софроний дает внутри самой книги: «Человеку моего возраста нормальнее готовиться к смерти, а не писать. И кто я, чтобы говорить о том, как проходила моя жизнь в плане духа? В моем прошлом я никогда не имел подобной идеи. Больше того – я не располагался раскрывать мой внутренний процесс: я считал его следствием моего падения, которое затем предстало мне и в своей инфернальной природе… Теперь, однако, я не боюсь серьезно ошибиться, предполагая, что в наше время миллионы людей самых различных пластов и национальностей живут в трагическом круге противоречий, в той или иной мере аналогичных моим. Ознакомиться с одним конкретным случаем, как мой, для некоторых из них может оказаться даже полезным».

Рассказывать о своем собственном духовном опыте отец Софроний начал в книгах «О молитве» и «Аз есмь». Довольно откровенно говорил он о нем и в своих письмах. Но именно книга «Видеть Бога» стала главным итогом нескольких десятилетий молитвенного делания отца Софрония и последовательным изложением тех богословских прозрений, которые посещали его во время молитвы.

Название книги навеяно словами из Первого послания Иоанна: «Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, чтÓ будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть». Это один из ключевых новозаветных текстов, посвященных теме видения Бога.

Как известно, многие библейские тексты утверждают, что Бог невидим. Тот же апостол Иоанн Богослов в своем Евангелии говорит: «Бога не видел никто никогда». И это аксиома. Но тут же прибавляет: «Единоролный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил». А это уже означает, что невидимого Бога сделал видимым Богочеловек Иисус Христос, открыв людям Божий лик через Свой человеческий лик.

Невидимым является Бог Отец. Сын Божий был видим людям в течение времени Его человеческой жизни, но с тех пор, как Он вознесся на небо, Он перестал быть видимым. И тем не менее, подвижники удостаивались видения Бога. Некоторым, начиная с апостола Павла, Христос являлся в ослепительном Свете, и они слышали Его голос. И этот опыт видения Христа был многократно описан на страницах восточно-христианских святоотеческих писаний.

Этот опыт получил также богословское и догматическое обоснование в ходе споров между святителем Григорием Паламой и его противниками в XIV веке. Последние утверждали, что Бога невозможно увидеть, а Свет, который созерцают некоторые подвижники, является материальным, подобным обычному свету. Григорий Палама настаивал, что этот Свет нематериальный, «нетварный», и что в нем присутствует Сам Бог. Этот Свет он называл одной из Божественных «энергий», то есть действием Божиим, в котором Бог присутствует Своей сущностью.

Таким образом, христианский духовный опыт и богословие подходит к теме невидимого Бога с нескольких сторон. Во-первых, Бог Отец невидим, но Он явил Себя в лице Своего Сына, Который обладал видимым человеческим обликом. Во-вторых, Бог невидим и непознаваем в Своей сущности, но может становиться видимым и познаваемым в Своих энергиях, или действиях, одной из которых является нетварный Свет. В-третьих, Бог невидим в земной жизни, но может быть видим для верующих в будущей жизни («…потому что увидим Его, как Он есть»).

Наконец, есть еще одно – четвертое – измерение той же темы. Оно основано на словах Христа из Нагорной проповеди: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Здесь возможность Боговидения ставится в прямую зависимость от чистоты сердца. Если человек живет в страстях и грехах, он не способен увидеть Бога. Если же он очищает свое сердце покаянным плачем, любовью к ближним, исполнением других заповедей Божиих, то он может Его узреть. Каким образом? Не материальными или телесными очами, но очами сердца, внутренними очами ума.

Все эти измерения темы Боговидения присутствуют в христианской литературе, и всех их касается отец Софроний в своей итоговой книге. В отличие от книги «Аз есмь», она начинается не с богословских рассуждений, а с рассказа автора о самом себе. Однако он не излагает здесь свою обычную, земную биографию: это его духовная биография, в которой отражены некоторые факты из его жизни, но более всего – его духовный и молитвенный опыт.

Авва Сисой перед гробницей Александра Македонского.

Фреска. Монастырь Варлаама, Метеоры

Он начинает с главы «Благодать смертной памяти». Достаточно подробно он говорит здесь о том, как смертная память посещала его в годы юности, особенно в период Первой мировой войны (некоторые фрагменты были приведены выше), описывает различные случаи из своей жизни, которые приоткрывали для него тайну вечности за порогом смерти. Затем излагает святоотеческое учение о памяти смерти: она «есть особое состояние нашего духа, совсем не похожее на всем нам свойственное знание, что в какой-то день мы умрем. Она, сия дивная память, выводит дух наш из земного притяжения. Будучи силою, свыше сходящею, она и нас поставляет выше земных страстей, освобождает от власти над нами временных похотей и привязанностей, и тем делает нас естественно свято живущими. Хоть и в негативной форме, она, однако, плотно прижимает нас к Вечному».

Память о смерти помогает человеку жить на качественно ином уровне, чем живет человек, не имеющий ее: «Память смертная дает нам опыт бесстрастия, но еще не того положительного, которое проявляется как полновластие любви Божией; не имеет она и чисто отрицательного характера, т.е. как противоположение любви. Она пресекает действие страстей и тем полагает начало коренной перемене всей нашей жизнедеятельности и характера восприятия всех вещей. Тот факт, что она дает переживать смерть нашу как конец всего мироздания, подтверждает данное нам Откровение о том, что человек есть образ Бога, и как таковой он способен вместить в себя и Бога, и сотворенный космос».

Итогом многих лет пребывания в памяти о смерти и поиска ответа на вопрос о смысле земной жизни стало для отца Софрония, тогда еще мирянина Сергея Сахарова, оставление занятий живописью и уход из мира: «Когда силою смертной памяти все мое существо было переведено в план вечности, тогда, естественно, пришел конец моей детской забаве – занятию искусством, владевшим мною, как рабом. Скорбен и узок путь нашей веры: все тело жизни нашей покрывается ранами на всех уровнях, когда страдальческий ум умолкает в состоянии интенсивного пребывания вне времени. Выпадая из сего бытийного созерцания, мы обретаем в глубине сердца уже готовые мысли, не нами изобретенные; в тех мыслях заключено предвосхищение дальнейших откровений о Боге. Сей благодатный дар не может быть описан нашими будничными словами. Опыт показывает, что ассимилируется он, дар, не иначе, как в длительном процессе всестороннего истощания. Тогда, как бы уже сверх всяких ожиданий, приходит исцеляющий все раны Несозданный Свет. В сиянии этого Света пройденный “тесный” путь предстает как уподобление Истощанию Христа, чрез которое и нам даруется усыновление Богу-Отцу».

Первая глава книги хронологически обнимает период жизни отца Софрония от рождения до 1925 года. Дальнейшие главы не имеют четкой хронологической привязки к конкретному периоду его жизни, но суммируют опыт, накопленный за много лет.

От смертной памяти он обращается к теме страха Божия, под которым понимает благодатное духовное состояние, являющееся даром Божиим: «Страх сей нисходит на нас свыше. Он, страх, есть духовное чувство, прежде всего Бога и затем нас самих. Мы живем в состоянии страха в силу живого присутствия Бога Живого при сознании нашей нечистоты. Действие сего страха таково: он ставит нас пред Лицом Бога, чтобы быть судимыми от Него; мы же пали так низко, что скорбь наша за нас самих становится глубинным страданием, более тяжким, чем мука видеть себя во тьме неведения, в параличе нечувствия, в рабстве страстям. Страх сей есть пробуждение наше от векового сна в грехе. Он же несет нам свет разумения: с одной стороны, нашего гибельного состояния, с другой – ощущение святости Бога».

Страх Божий позволяет человеку увидеть Бога в Его Нетварном Свете: «Удивительна природа сего блаженного страха: вне его действия, очистительного конечно, не откроется нам путь к совершенной любви Божией. Сам Он есть не только начало премудрости, но и любви. Он и потрясает душу нашу видением нас самих, как мы есть, и привязывает нас к Богу сильным желанием быть с Ним. Страх порождает изумление пред открывающимся нам Богом. Сознавать недостойным такого Бога, вот в чем ужас. Быть вечно в том адском мраке, сущность которого мы узреваем при еще невидимом нами, но дающем нам “видеть” Свете Нетварном, вызывает томительную жажду вырваться из гнетущих объятий нашего падения, войти в сферу Света невечернего, к Богу любви святой».

Признаки прилежного покаяния.

Миниатюра из «Покаянного канона на Слово 5». Лествица Иоанна Лествичника Синаита. Константинополь. XI в.

Неразрывна связь между страхом Божиим и покаянием. Тему покаяния отец Софроний раскрывал уже в книге «Старец Силуан». В письмах к Бальфуру также много говорится о покаянии. В книге «Видеть Бога» отец Софроний увязывает покаяние с откровением Бога в Его священном имени «Аз есмь» и с созерцанием Божественного Света: «С этим Именем открылись для меня дали, убегающие в недосягаемость. Не в порядке отвлеченного мышления, но бытийно сей Личный Бог стал для меня очевидностью… И я предался отчаянному плачу, горькому, жгучему, осознав ужас моего падения: Господь даровал мне благодатное отчаяние. И когда я оплакивал себя глубоким плачем, не смея возвести мысли моей к Нему, Он явился мне во Свете Своем. Так положил Он начало моей новой жизни, породив меня в слезах покаяния».

В «Лествице» блаженного Иоанна Синайского целая глава посвящена «радостотворному плачу», то есть такому покаянному плачу, который в самом себе заключает духовную радость. Отец Софроний описывает подобный опыт: «Благодать покаяния есть восхищение души к Богу, увлеченной явлением Света. Он, сей Свет, в начале еще никак не видим, но от теплоты Его смягчается сердце… Дух наш бывает в состоянии благодарного восторга, когда открывается нам Святая Тайна, превосходящая тварный ум: Бог Живой, Которому можно говорить “Ты”. Его величие нас пугает; Его смирение нас поражает. И сколько бы мы ни восходили в нашем влечении к Нему всей силой нашего существа, мы с радостью ощущаем процесс восхождения, но вместе с тем представляется Он все более недостижимым. И бывает, что мы изнемогаем, нас охватывает некое отчаяние, мы видим себя готовыми пасть, – и вдруг Он, уже нежданный, с нами и обнимает нас любовно».

Свой собственный опыт покаяния отец Софроний увязывает с тем временем, когда он отошел от детской веры в Бога, потерял опыт Его живого присутствия и увлекся восточными учениями. Возвращение к Богу стало для него Страшным Судом, перевернувшим всю его жизнь: «Неосязаем Бог наш; невидим, непостижим; неисследимы и пути Его о нас Промысла. Как Его нежная, но могущественная рука уловила меня, когда я с упорством юного безумства устремился в меоническую[7] пустоту? Огонь небесный проник внутрь, и сердце мое было растоплено жаром. Мою покаянную молитву я приносил Святому Богу, прижавшись к полу, к земле. О, какого стыда я был исполнен в те годы. Я сознавал себя самым подлым преступником за мой гордый порыв превзойти Его. Мой грех против Его любви предносился мне в своей кошмарной сущности: как самоубийство, и притом не в плане тленной плоти, но как отпадение в вечности от моего Творца. Он в безмерности Своей любви желает дать мне светоносную беспредельность. Я же стучал в двери смерти не во времени, а за его гранями. Я ненавидел себя, десятилетия проливал слезы от горя моего и стыда моего… В этой молитве мой ум не обращался на меня самого; я не анализировал мои состояния; я пребывал в великом трепете, почитая себя недостойным прощения. Я стоял как бы на Страшном Суде высочайшего трибунала: все мое внимание сосредоточивалось на моем Судье. У меня не было слов – я молился неоформленными словом воздыханиями сердца моего».

Тема покаяния – лейтмотив всей христианской проповеди. Отец Софроний напоминает, что Евангелие начинается и заканчивается призывом к покаянию. И учение святых Отцов проникнуто этой темой. Покаяние является «основным фоном всей нашей аскетической жизни». Цитируя слова из великопостной молитвы Ефрема Сирина «даруй ми зрети моя прегрешения», отец Софроний подчеркивает: «Опять и опять: видеть свой грех – есть духовный акт, чрезвычайно великой ценности для всех, кто ищет Лицо Бога Живого. Больше того: акт сей есть действие в нас Самого Бога, Который есть Свет».

Господь встречает прп. Иоанна Лествичника, взошедшего на вершину Лествицы.

Фрагмент иконы «Лествица». Монастырь

Св. Екатерины, Синай. XII в.

Каким образом человек может прийти к познанию своих грехов и покаянию в них? Первый путь – это «вера в Божество Христа, ради которой нисходит на человека любовь Духа Святого. Познавший опытом святой огонь Божественной Любви естественно стремится пребыть в этом благодатном состоянии. И если он совершит что бы то ни было делом или только во внутреннем движении своем, последствием чего бывает ослабление чувства любви Божией, то самое сие умаление благодати, без всяких рациональных психоанализов, является показателем отступления нашего от Правды Божией. Тогда дух наш устремленно обращается к Богу в покаянной молитве, чрез которую приходит прощение, как восстановление в любви».

Еще один путь к познанию греха заключается в том, что «дух человека ставит себя на суд слова Божия. Разумным контролем своего внутреннего состояния он убеждается, что не хранит заповеди, и в силу этого приносит покаяние».

Выше упоминалось о том, что преподобный Исаак Сирин описывал опыт плача как путь от горьких слез покаяния к сладким слезам умиления. Нечто подобное мы находим у отца Софрония, в том числе в книге «Видеть Бога»: «В начале покаяния преобладает горечь, но вскоре за тем мы видим, что в нас проникает энергия новой жизни, производящая чудесную перемену ума. Само покаянное движение предстает как обретение Бога любви… В сердце наше проходит меч своим раскаленным концом. И как говорить об ужасе, который овладевает нами при этом? И как описывать сей акт воссоздания нашего Богом? Образ Единородного и Единосущного Отцу Сына и Логоса возжигает в нас сильное желание уподобиться Ему во всем. И снова мы оказываемся в парадоксальном положении: мы страдаем, но иным, неведомым прежде страданием. Оно, страдание сие, вдохновляет нас, а не убивает. В нем соприсутствует нетварная сила. Мы бываем брошены в Божию беспредельность. Мы в изумлении от совершающегося внутри нас события. Мы превзойдены величием его (события). Мы сжимаемся, мы умаляемся до крайности в сознании о себе самих, и вместе с тем Бог приходит обнять нас, подобно евангельскому Отцу… Страх и трепет отходят от нас, давая место “удивлению Богом”. Он облачает в драгоценные одежды; Он украшает нас высокими дарами, лучший из них – всеобъемлющая любовь. Наше первое, покаянное страдание прелагается в радость и сладость любви; теперь любовь принимает новую форму: сострадания всякому существу, лишенному Света Божия».

Так через опыт плача человек приходит к приобретению «сердца милующего», способного сострадать всякому человеку и всей твари. Это, опять же, мысль преподобного Исаака, но отец Софроний не вычитал ее в книгах, а пришел к ней собственным опытом многолетнего покаянного плача – сначала в монастыре, затем в пустынной келье и, наконец, в пещере на берегу моря.

Слова Христа «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» отец Софроний в духе аскетической традиции Восточной Церкви трактует как указывающие не на плач о вещах преходящих, будь то карьера, имущество, привилегии, социальное положение или здоровье, а на «духовный плач». Он имеет совсем иную природу, чем плач душевный: «Он связан с непрерывной мыслью о Боге в болезненной печали разлуки с Ним. Страстный, душевный плач – убивает тело, угашает его жизненность, тогда как духовный очищает человека от смертоносных страстей и тем оживотворяет всего его. Горячим плачем очищается наш ум от страстных образов. Чрез него в душу нашу нисходит духовное мужество, и человек поставляется превыше тревог и страхов. Чем глубже наш покаянный плач, тем основательнее освобождаемся мы от целого ряда кажущихся естественными нужд, от таких разрушительных страстей, как гордость и гнев».

Говоря о своем собственном опыте плача, отец Софроний пишет: «Духовный плач – явление небесного порядка. Стараюсь, и не могу припомнить – плакал ли я когда-нибудь в зрелом возрасте? А ведь жизнь моя совпала с грозными событиями нашего века. Много раз бывал я не только в трудных положениях, но и действительно смертельно опасных. Когда же чрез явленный мне Свет я узрел глубину моего падения, тогда стал приходить плач, которого я не мог остановить: он бывал сильнее меня в постигшем меня отчаянии. Сначала я плакал за самого себя в ужасе от моего падения. Позднее – за людей, не знающих Бога, охваченный состраданием к ним в их бедственном состоянии неведения Бога. На Афоне же, и особенно в пустыни во время войны (Второй), я горько рыдал за мир в целом».

В главе «Колебания в поисках непоколебимого» отец Софроний вновь говорит о Боге как Свете и Огне: «Христианская жизнь слагается из сочетания двух воль: Божественной – вечно единой, и человеческой – подверженной колебаниям. Бог открывает Себя человеку многоразличными путями. Он не насилует воли людской. Если мы с любовью воспринимаем Его к нам приближение, то Он часто посещает душу с кротостью и смирением Своим. Может случиться, как о том свидетельствует история христианской веры, что Он явит Себя человеку в великом Свете. Душа, узрев Христа во Свете Его любви, влечется к Нему; она не может, да и не хочет противиться сему влечению. Но Он есть Огонь, пожигающий нас. Всякое приближение к Нему связывается с болезненным напряжением. Естественно падшему естеству нашему уклоняться от боли; и мы колеблемся в нашем решении следовать за Ним. Пребывать же вне Его Света тоже становится отвратительным».

Адам и Ева прячутся от Бога.

Фрагмент мозаики. Собор Св. Марка, Венеция. XIII в.

Не только человеческому естеству свойственны колебания между стремлением познать Бога и желанием спрятаться от Него, подобно тому, как Адам прятался от Бога, когда нарушил Его заповедь. Сам процесс богообщения предполагает периоды близости Божией, которые чередуются с периодами оставленности. Об этом много говорится в христианской аскетической литературе. Преподобный Исаак Сирин пишет: «…Во все времена и на всех этапах подвижнической жизни помощь и немощь поочередно присутствуют в человеке. Бывает, что воздвигаются в нем бури против целомудрия; бывает, что сменяются состояния радости и уныния. По временам бывают у человека светоносные и радостные состояния, но вдруг опять появляются туча и мрак… Такие же перемены переживает человек, который пребывает в служении Богу. Иногда ощущает он помощь от Божественной силы, которая внезапно появляется в уме; иногда же испытывает он противоположное ощущение, цель которого – в том, чтобы осознал человек немощность естества своего и сколь слабо оно, немощно, неразумно и младенчественно».

В чем-то взаимоотношения человека с Богом можно уподобить любви между мужчиной и женщиной. Не случайно для обозначения обоих состояний используется один и тот же термин «любовь». Когда люди друг в друга влюблены, пребывание вдвоем является для них величайшим счастьем, а разлучение становится нестерпимой мукой. Так и во взаимоотношениях с Богом. Разница здесь в качестве, интенсивности и длительности чувства. Горячая влюбленность редко длится всю жизнь – чаще она вспыхивает, длится какое-то время, а потом угасает. Любовь же к Богу не должна угасать и может длиться в течение всей жизни человека, со временем возрастая и углубляясь. При этом периоды пребывания с Богом и расставания с Ним чередуются, и это чередование порождает смену духовных и эмоциональных состояний.

Богооставленность – состояние, знакомое многим подвижникам. У того же Исаака Сирина мы читаем очень проникновенные слова об этом: «Когда случится, что душа твоя внутренне облекается тьмой – а это естественно для… чина безмолвия – и, подобно тому, как солнечные лучи закрываются от земли облачной мглой, душа на некоторое время лишается духовного утешения и света благодати по причине осеняющего душу облака страстей, и несколько умаляется в душе твоей радостотворная сила, и ум осеняет необычная мгла, ты не смущайся умом и не подавай руку отчаянию. Но терпи, читай книги учителей, принуждай себя к молитве и жди помощи. Она придет скоро, без твоего ведома».

Очень похожий опыт описан у отца Софрония в книге о старце Силуане: «Человеку с Богом не всегда легко. В период отнятия благодати, который обычно весьма продолжителен, Бог иногда может представляться душе беспощадным мучителем. Не достигая милости Божией, несмотря на предельно доступный для него подвиг и труд, человек страдает настолько тяжко, что если бы было возможно, отказался бы вообще от всякого бытия… Испытав Бога, познав жизнь во свете Лица Его, душа уже ни в чем в мире не находит себе ни покоя, ни удовлетворения, и не на чем не может остановиться; и вместе, все, кроме Бога, окружает ее. Все, что познала она как зло, как тьму, всякое демоническое действие обуревает ее; и мучительство страстей временами доходит до последнего напряжения; а Бог словно отвратился от человека и не внимает никаким призывам его. Как самое беспомощное существо, повисает он над страшною бездною и кричит к Богу о помощи, но все крики остаются не услышанными… Тогда приходят такие мысли и чувства, о которых хранится молчание».

Приведенный текст целиком включен в книгу «Видеть Бога», значительная часть которой посвящена описанию опыта богооставленности. Этот опыт отец Софроний воспринимает как неотъемлемую составляющую религиозной жизни. В нем усматривается подобие тому «истощанию», кенозису, который был явлен Богочеловеком Христом: «Не верующие в Бога не знают богооставленности. Сие горе переживают лишь те, кто уже познал благость Бога и всеми силами стремится пребывать в Нем и с Ним. Чем в большей мере вкусил человек радости единения с Богом, тем глубже страдает он при разлуке с Ним».

Христос молился с кровавым потом в Гефсимании, а на Кресте взывал к Своему Отцу: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты меня оставил?» Это был наивысший момент Божественного «истощания», которое, однако, «преобразилось в столь же завершенное обóжение воспринятого Им в акте воплощения нашего естества». Христианин через опыт богооставленности может «приблизиться к этому состоянию, чтобы удостоиться принять соответствующее глубине его личного истощания – спасение».

Распятие.

Фрагмент фрески. Монастырь Студеница, Сербия

В святоотеческих толкованиях на Евангелие и в литургических текстах, посвященных страданиям Христа, подчеркивается, что Бог Отец ни на одно мгновение не оставлял Своего Сына, но всегда неотлучно находился рядом с Ним. Отец Софроний пишет: «Господь Иисус вопрошал Отца: “вскую оставил Мя еси?” Мы ясно сознаем, что в плане Божества онтологически сего не могло произойти, то есть, чтобы Отец отступил от совечного и единосущного Сына Своего, в Которого излил всю полноту Своего извечного Бытия… Мы констатируем сие явление, но никак не можем дать объяснения сему, особенно когда речь идет о Богочеловеке Христе».

Когда же речь идет о человеке, то «в этих нечастых случаях промыслительной богооставленности нужно увидеть безмерное величие дара Божия». Бог не оставляет человека даже в те минуты, когда ему кажется, что Бога рядом нет, но человек должен испытать их, чтобы достичь большего совершенства. Преподобный Антоний Великий был на протяжении многих дней оставлен бороться с демонами. Когда же он изнемог от борьбы, Господь явился ему в виде огненного луча. «Где Ты был? – спросил Антоний. – Почему Ты не явился в начале, чтобы прекратить мои мучения?» И голос Божий ответил ему: «Я пребывал здесь, Антоний, но ждал, желая увидеть твою борьбу».

Прп. Антоний борется с бесами.

Клеймо иконы «Прп. Антоний Великий с житием». Греция. XVI в.

Опыт богооставленности посылается человеку для укрепления его в вере. Отец Софроний считает, что «всякому человеку, подлинно взыскавшему спасения, необходимо пройти чрез опыт богопокинутости. Моментами она может достигать такой силы, что и короткие мгновения кажутся вневременными. Такие крайние состояния ниспосылаются подвижнику не часто, но умеренная степень сего испытания может сопутствовать нам долгие годы во втором этапе духовной жизни христианина, то есть, когда промыслительно он претерпевает ослабление и даже удаление первой благодати. В этом неизбежном ослаблении есть глубокий смысл: дать человеку проявить свою свободу и верность Богу».

Центральное место в книге занимает глава «О Нетварном Свете». Это смысловая кульминация всей книги. Здесь отец Софроний обращается к тому опыту, который был наиболее ярко и подробно описан у преподобного Симеона Нового Богослова. В своих творениях Симеон повествует о том, как Божественный Свет многократно являлся ему, а потом удалялся от него, и он испытывал богооставленность. Подобные же описания мы находим у отца Софрония.

Говоря о Божественном Свете, он, прежде всего, сравнивает его с другими родами света, имеющими материальную природу: «Мне было дано переживать некоторые роды света и светов: “свет” артистического вдохновения, вызванного красотою видимого мира; “свет” философского созерцания, переходящего в мистический опыт; втиснем сюда и “свет” научного познания, всегда и неизбежно относительного достоинства; был я искушен и световыми явлениями, приносимыми духами неприязни. Но уже в зрелом возрасте, когда я возвратился ко Христу, как к Богу совершенному, осиял меня Свет безначальный. Сей дивный Свет, пусть в той мере, в которой благоволением свыше мне было дано познать, затмил все прочие, подобно тому, как восходящее солнце не дает видеть даже наиболее ярких звезд».

Отец Софроний видит в материальном небе образ нематериального Бога, а в солнечном свете образ нетварного Божественного Света: «Смотря пристально на чистое голубое небо, я иногда останавливал мой взгляд в избранном мною направлении, а иногда пробегал его от края до края. Достигнув горизонта, я мысленно шел дальше и уже умом видел его объемлющим нашу планету. Я всматривался в глубину его; стремился проникнуть до его пределов; но чем более я удерживал внимание на этом чудном явлении, – чем усерднее смотрел в небесную сферу, исполненную света, тем более увлекала она меня своей тайной. Когда же по дару свыше я удостоился узреть Нетварный Свет Божества, тогда с радостью узнал в голубом сиянии нашей “голубой” планеты символ сияния надмирной славы. Оно, сияние сие, повсюду; оно наполняет все бездны мироздания, пребывая неизменно неосязаемым, запредельным для твари».

Нетварный Божественный Свет отличается от любого вида материального света, будь то солнечный или какой-либо иной. Его природа неописуема и необъяснима, подобно тому, как неописуем и неизъясним Сам Бог: «Небесный Свет не поддается чувственному контролю. Иной, неуловимый по своей природе, он приходит неопределимым для нас образом… Исходя из Единого Существа, Свет сей ведет к единому познанию Бога Любви… Душа не без страха решается говорить о том Свете, который посещает человека, жаждущего увидеть Лицо Безначального. Таинственна его природа; и в каких образах описывать его? Неизъяснимый, невидимый – он иногда бывает видим вот этими телесными очами. Тихий и нежный – он влечет к себе и сердце, и ум, так что забываешь о земле, будучи восхищен в иной мир. Это бывает и среди бела дня, и во тьме ночной. Кроткий, он, однако, более могуществен, чем все, что нас окружает».

В писаниях апостола Иоанна Богослова многократно говорится о Боге как Свете: «Был Свет истинный, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир»; «Бог есть Свет, и нет в Нем никакой тьмы». Христос в Евангелии от Иоанна говорит: «Веруйте в свет, да будете сынами света». Многие воспринимают эти слова как метафоры, видя в упоминаниях о свете некий символ Божественной реальности. Но подвижники, созерцавшие Божественный Свет, подобные Симеону Новому Богослову, воспринимали эти упоминания отнюдь не в переносном, а в самом прямом смысле. И отец Софроний, удостоенный такого созерцания, также часто на них ссылается.

Источником Божественного Света является Христос, а непременным условием его созерцания является вера во Христа как Бога и Спасителя, как воплощенную Истину. Нетварный Свет имеет троичный характер, но раскрывается через Христа как Самого «близкого» к человеку из трех Лиц Святой Троицы: «Свет, который является человеку за веру во Христа, свидетельствует о Его, Христа, Божестве. Дух наш воспринимает Иисуса Господа как непреложную Истину, подлинно Святую. И сей безначальный Свет порождает внутри нас слова, тождественные учению Христа. В этом Свете мы созерцаем Отца; сей Свет мы воспринимаем как Духа Святого; в Нем мы видим Христа как Сына Единородного Отцу. Чрез этот опыт мы познаем единосущие Трех. Молясь сему Богу, мы живем “единое бытие Трех”. Но в этом Единстве все же живем мы и различения: иной характер носит мое обращение ко Отцу; иначе молюсь я Духу Святому; по-другому обращаюсь ко Христу. С каждым связывается некое особое духовное чувство, не разбивая нисколько Единства Бытия. К каждой Ипостаси Святой Троицы мы питаем в каких-то оттенках различное отношение. Ближе всех мы знаем Иисуса Господа чрез Его Воплощение, вочеловечение, и чрез Него вводимся в Перво-Бытие, которое и есть Истинный Бог: “Троица Единосущная и Нераздельная”».

Нетварный Свет на фреске Преображения Господня.

Сербия. XIV в.

Реакция человека на посещение Божественного Света бывает разной: «Иногда Божественный Свет созерцается таким образом, что человек уже ничего физического не воспринимает. Во время молитвы дух его вступает в сферу умного Света, и вместе с потерей окружающего его вещественного мира теряет он и ощущение своего тела. Восхищается дух в это видение с такой нежностью, что он не может дать отчета, что с ним происходит. Не может он после сказать, был ли он в теле, или вне тела».

Однако видение Света совсем не всегда сопровождается полным исходом из тела в иную реальность: «Чаще случается, что сохраняется нормальное видение материальной обстановки; в подобном состоянии человек может пребывать с открытыми глазами и одновременно видеть “два света”: физический и Божественный. Такое явление у Отцов имеется в виду, когда они говорят, что видят Несозданный Свет естественными очами. Да, воспринимаются два света, но не одинаковым образом. Свет Нетварный по природе своей иной, и видение его не подобно физическому зрению, при котором свет производит известное раздражение оптического нерва, переходит затем в психофизиологический процесс видения, не оказывающего на нас духовного влияния. Обратное со Светом Божественным: его приход всегда связан с особым благодатным состоянием, ощутимым и в сердце, и в уме, и даже в теле. Невидимый по естеству своему, он необъяснимо становится видимым».

Преподобный Симеон Новый Богослов писал, что Божественный Свет невидим для материальных глаз, а узревается очами души, или очами сердца. Напротив, святитель Григорий Палама утверждал, что Нетварный Свет может быть видим телесными очами. Он напоминал, что апостолы на Фаворе видели «телесными очами, но раскрывшимися так, что они стали из слепых зрячими». Отец Софроний указывает на разные формы созерцания Божественного Света: человек может видеть его как очами души, выходя за пределы земной реальности, так и физическими глазами, не выходя за эти пределы. При этом он разъясняет, что «первый из описываемых здесь образов созерцания – выше второго».

Обычно явления Божественного Света, описываемые в христианской литературе, воспринимаются читателями как нечто редкое, исключительное, доступное немногим подвижникам. Отец Софроний, основываясь на собственном опыте общения с афонскими монахами, утверждает, что это не так: «Явления Несозданного Света менее редки, чем некоторые думают. В покаянном порыве многие удостоились сего дара, без того, чтобы дерзнуть остановиться на нем умом и осознать подлинно: Кто есть сей? Они довольствуются воздействием Света на душу: примирение с Богом, неоценимое утешение, ощущение вечности, преодоление смерти».

Состояние души, объятой порывом покаяния, сравнивается с темницей, а озарение души Божественным Светом – с проникновением в темницу солнечного луча. Другое сравнение – облако на вершине горы: «Само облако насыщено светом, но мы не видим ничего, кроме него: весь прочий мир где-то утонул. Так Божий Свет, принося новый образ духовного бытия, скрывает от глаз видение материального мира. Свет сей ровный, целостный; он исполнен глубокого мира. В нем душа созерцает Любовь и Благость Божии. При обильном излиянии человек перестает воспринимать материальность окружающего места и даже своего тела. Больше того: себя самого он видит как свет. Приходит сей Свет тихо, нежно, так, что не замечаешь, как он объял тебя. Не сразу, не внезапно обычно “забывается” мир».

Упоминания о том, что во время созерцания Божественного Света человек видит самого себя, как свет, встречаются в книге неоднократно. Прямые параллели к этим упоминаниям мы находим у Симеона Нового Богослова, который описывает, как в момент созерцания Божественного Света он видит все свое тело и каждый член тела пронизанным этим Светом. А Евагрий Монах пишет о том, что существует свет человеческого ума, его собственное сияние. Между Божественным Светом и светом человеческого ума есть «родство»: поскольку ум создан по образу Божию, свет ума «родственен Ему».

Следуя в фарватере святоотеческой мысли, но опираясь на свой личный опыт, отец Софроний предупреждает об опасности принять естественный свет ума за Нетварный Божественный Свет: «Наш ум создан по образу и по подобию “уму Первому – Богу”. Ему, нашему уму, свойственен свет, ибо сотворен по образу Того, Кто есть Свет безначальный. Когда в опыте аскетических созерцаний о таинствах и тайнах Бытия Изначального он – ум – переступает порог времени и пространства, и для нас самих становится подобным свету, тогда человек стоит в опасности счесть сей естественный свет тварного ума за Нетварный, Божественный. В состоянии подобных аберраций – ум человеческий создает мистические теории, которые, однако, не выводят его к подлинно сущей вечности, а доступны ему по тварному естеству».

Вслед за Григорием Паламой отец Софроний говорит о Божественном Свете как «энергии» Божией: «Свет Христов есть “энергия” Божества, нетварная, безначальная жизнь Бога Троицы. Она, энергия-действие, свойственна и Отцу, и Духу Святому. В этом Свете мы познаем и Отца, и Духа Святого, и Сына Единородного. Когда сей Свет благоволением Бога осеняет нас, тогда ипостасное начало в нас из потенциального состояния в рождении нашем актуализируется и становится способным “видеть” Бога…»

Святитель Григорий Палама.

Фрагмент фрески. Греция

Отдельная глава книги посвящена личному началу в бытии Божественном и бытии человеческом. Здесь отец Софроний развивает мысли, изложенные в начальных главах книги «Аз есмь». Он отмечает, что некоторые представляют себе Перво-Абсолют сверх-личным, тогда как «именно “персона” лежит в основе всего сущего. И сие есть наше христианское боговидение и мировидение. Нам открылся Ипостасный Бог, Творец “неба и земли, и всего видимого и невидимого”. Он есть Само-Бытие; Он Первый и Последний: никого и ничего раньше Него, ни после Него».

И в основе Божественного бытия, и в основе человеческого бытия лежит принцип ипостаси-персоны. Это фундаментальное утверждение отец Софроний конкретизирует, прежде всего, через обращение к Синайскому Богоявлению: «Откровение – “Аз есмь Сущий” (Бытие – это Я), показывает, что ипостасное измерение в Божестве имеет основоположное значение. Принцип Персоны в Боге не есть отвлеченное понятие, но сущностная реальность, обладающая Своею Природою и Энергией жизни. Сущность не есть первенствующий и даже преимущественный момент, определяющий Персоны-Ипостаси в их взаимоотношениях. В Божественном Бытии нет ничего, что было бы внеипостасным принципом. Неисследима глубина тайны Божественных Персон. Их самоопределение в вечности является безначальным фактом: не было такого момента, когда Отец не имел бы Сына и не изводил бы Святого Духа. Начало всему – Отец, Который в предвечном рождении Сына сообщает Ему всю полноту Своей Природы, Сущности. То же и в исхождении Святого Духа. Откуда утверждение, что и Сын и Святой Дух совершенно равны Отцу».

При чтении книг отца Софрония следует иметь в виду, что он не был «профессиональным», дипломированным богословом. Несмотря на то, что он иногда использует достаточно сложный язык, насыщенный богословскими и философскими терминами, он не был теоретиком христианства. Все его рассуждения вырастают из практики молитвенного предстояния Богу и христианского подвижничества. Эту практику он попытался облечь в одежды богословско-философского дискурса, но ожидать от него точного, выверенного и последовательного изложения учения о персоне не следует. Его книги – это серии заметок, а не попытка создать целостную богословскую систему.

Такую попытку предпринял греческий богослов митрополит Иоанн (Зизиулас), который лично знал отца Софрония, был его почитателем и читателем его трудов. Однако, в отличие от отца Софрония, он никогда не был ни монахом, ни аскетом, ни пастырем, ни духовником: всю свою сознательную жизнь он провел в академической среде и лишь в зрелом возрасте стал титулярным митрополитом без каких-либо литургических, пастырских или духовнических обязанностей. Созданное им богословие личности оторвано от подлинного религиозного опыта и своими источниками имеет не столько святоотеческое богословие, сколько философию религиозного персонализма XIX – первой половины ХХ века (в частности, Мартина Бубера).

Книги отца Софрония – это духовный дневник православного подвижника, прошедшего долгий путь аскетического делания, достигшего на этом пути такого духовного состояния, которое именуется святостью, многократно удостоенный опыта прямого, непосредственного общения с Богом, опыта созерцания Божественного Света. Именно в таком ключе следует рассматривать его рассуждения об ипостасном начале в Божественном и человеческом бытии. Общение человека с Богом – это личное общение, это общение на уровне двух ипостасей-персон. Созданный по образу Божию, человек через этот образ имеет родство с Богом. Через прямое общение с Богом как Личностью-Персоной человек способен достичь богоподобия – вот основная мысль отца Софрония, которую он последовательно проводит в книгах «Аз есмь» и «Видеть Бога».

Как уже говорилось, в обеих книгах имеются разделы, посвященные литургической молитве и Гефсиманской молитве.

По словам отца Софрония, литургическая молитва является наиболее адекватным выражением ипостасной молитвы, подобной Гефсиманской молитве Самого Христа. В этом смысле «литургическая молитва – одна из самых тягостных. Мы живем ее в страшном разрыве всего нашего существа. Благословив вначале Царство Отца, и Сына, и Святого Духа, мы затем снижаемся до преходящих житейских нужд, чтобы опять подняться через славословие до Престола Божия». Через совершение литургии страдания всего мира входят в душу священника: «Чрез литургическую молитву душа наша погружается в океан людских страданий».

Вместе с тем именно литургия является тем путем, идя по которому человек реализует свой ипостасный потенциал, ибо именно Причастие Чаше Христовой возвращает человеку богоподобие, утраченное в грехопадении, и ведет его к обóжению: «Подлинные измерения Литургии – воистину Божественны, и мы никогда не исчерпаем ее содержания, особенно живя еще во плоти. Созданные из “ничто”, мы постепенно растем, развиваемся, совершенствуемся… Разделяя со Христом Его Чашу, мы через Причащение Тела Его и Крови воспринимаем также и Его Божество… Таков путь: через соединение в любви с Божественной Ипостасью Единородного Сына мы становимся Его подобием, и как ипостаси в полноте своей завершенности «по образу и подобию» Его усыновляемся Отцом Небесным на бесконечные веки».

Литургия.

Фрагмент фрески. Монастырь Студеница, Сербия

Перед самым началом Божественной литургии диакон произносит слова: «Время сотворити Господеви». В переводе со славянского они означают: «Время Господу действовать». Отталкиваясь от этих слов, отец Софроний пишет: «Итак, Литургия есть прежде всего Божественный акт… Литургия есть действие Самого Бога; она всецело принадлежит плану вечности. В ней проявляется Любовь Отца, и Сына, и Святого Духа в ее, любви, сострадании погибающим грешникам».

Литургия есть жертва. В центре ее – заклание Агнца, которое «было предрешено еще в предвечном Совете Троического Бога… Вечный характер Литургии выражается еще и в том, что Господь до Своей смерти на Кресте, на Тайной Вечере, преподал апостолам Свое Тело и Кровь. В историческом плане нарушена последовательность. Сохранена она в предвечном Троичном Совете, где все соединено в едином акте, непротяженном, но объемлющем. Сначала все совершилось в Божественном Замысле о сотворении мира. Тогда уже Христос определился как Непорочная Жертва. Не раз говорил Он апостолам, что Ему предстоит суд и смерть, и затем Воскресение».

Литургия является воспоминанием спасительной жертвы Христа и имеет космический характер: «Литургия строится таким образом, чтобы воспроизводить в нашем сознании возможно полнее “дело” Христа на Земле… Чрез постоянное повторение сего акта, всеобъемлющий смысл его становится все более и более нашим личным созерцанием, нашим мировидением. Картина сия чрезвычайно богатая; в сущности – никогда неисчерпаемая, вечно новая и живая. В коротком по времени священнодействии вмещается “воспоминание” о событиях, потребовавших ряд тысячелетий, неисчислимое количество людей, сынов и дщерей Адама. От сотворения мира и явления человека, от момента падения Адама, потрясшего космическое бытие, до пришествия на Землю Бога-Спасителя; от Его возгласа “совершилось!” – мига, в который Он вкусил смерть по воспринятому Им человечеству и в который началось восстановление сотворенного Богом – все сие сливается во единое созерцание и молитву».

Литургия учит верующих «пребывать в атмосфере Христа», но при этом «духом обнимать весь мир, где миллионы людей в каждый данный момент или сокрушены ударами жестокой судьбы, или лежат у дверей смерти и стонами своими призывают помощь свыше. В меру нашего личного опыта всякого рода страданий мы можем погружаться в безбрежное море людских терзаний и чрез молитву разделить с ними их ужасы, а иногда и радости… Такая молитва есть дар Духа Святого, а не человеческих усилий: она доводит до грани смерти и вместе оживотворяет; она ведет нас в Гефсиманию и даже на Голгофу, и в то же время дает предвосхитить Воскресение. В этой молитве мы познаем Христа, нисходящего во ад Своей безмерной любви, победительницы смерти».

На Афоне отец Софроний имел опыт молитвы за мир. Литургия – это одна из форм такой молитвы. Совершая ее, священник не может отрешиться от нужд мира и замкнуться в себе или в проблемах своей общины: «Ныне становится невозможным для иерея, приносящего Бескровную Жертву, пребыть в пределах лишь местных нужд, забывая все прочее человечество, судорожно бьющееся в адских тисках взаимной ненависти и всякого рода насилий… Душа священника неизбежно множество раз дойдет до изнеможения от видения всякого рода страданий, с одной стороны, и неправд и насилий, с другой. Именно сии безобразия и кажущиеся бессмысленными едва ли не все действия людей являются показателем падения нашего мира. Упорным подвигом мы должны удержать неумаленным наше вдохновение на литургическую молитву за все человечество».

Такое умонастроение роднит молитву литургическую с молитвой, которую отец Софроний называет «Гефсиманской». Под этим наименованием он понимает молитву христоподобную, жертвенную, пронизанную сострадательной любовью к человечеству: «Когда некая тень подобия Гефсиманской молитве осенит человека, тогда он разрывает узы эгоистической индивидуальности и вступает в новый образ бытия: персональный, ипостасный по образу Ипостаси Единородного Сына. Воспринять страждущую любовь Христа есть неоценимый дар Духа Святого, приближающий духовно к ощущению смерти Его на Кресте и, вместе, силы Воскресения. Соединенный с Ним подобием умирания в глубокой молитве о мире, в томительной жажде спасения людей, предвосхищает подобие Воскресения».

Через такую молитву человеку открывается Бог-Истина. В конце книги отец Софроний возвращается к мысли, которую он впервые озвучил в книге «Старец Силуан»: о том, что Истина не есть «что», а есть «кто». Понтий Пилат небрежно бросил Христу вопрос: «что есть истина?» Современное человечество подобно Пилату: «Содержание и дух вопроса, при той же самой словесной формуле, могут радикально различествовать. В случае Пилата сказался критицизм посредственного философа-римлянина: задав вопрос, он вышел к иудеям, не дожидаясь ответа от Христа: он был убежден, что удовлетворительного ответа вообще нет. Полагаю, что в наше время подавляющее большинство людей стоит не выше уровня пилатовской мысли и строит свое земное бывание не на скале веры, а на отрицании возможности посмертного бытия».

Суд Пилата.

Фреска. Монастырь Высокие Дечаны, Сербия. Ок. 1350 г.

Но Господь сказал о Себе: «Аз есмь Истина». Это не та истина, которая открывается на путях рационального познания, а та, которая через молитву открывается как Свет: «Он есть Свет и Истина. И когда сей Истинный Свет… объемлет нас, тогда мы живем Его любовь и Премудрость. Мы бываем в радости, и на нас нисходит глубинное ведение, не как мысль, но как “состояние” нашего духа. Он Сущий. В Нем нет ни начала, ни конца. Он Сам есть и Начало – Принцип всего существующего – и бесконечный конец всех наших чаяний. Мы узнаем в сердце нашем, что Он хочет видеть нас совершенными, не менее, чем Он Сам».

Несмотря на то, что книга «Видеть Бога как Он есть» представляет собой собрание разрозненных записей, объединенных, казалось бы, без ясной логической последовательности, в ней при ближайшем рассмотрении обнаруживаются и своя логика, и свое сквозное развитие. В чем-то они напоминают «Лествицу» Иоанна Синайского, состоящую из тридцати ступеней, начиная с отречения от мира и кончая любовью. Отец Софроний, начиная со смертной памяти, страха Божия, покаяния, духовной брани, духовного плача, постепенно проводит читателя по ступеням своей духовной лествицы к тому, что происходит на вершинах богопознания: созерцанию Божественного Света, литургической молитве, Гефсиманской молитве и откровению Бога-Истины.

Последние годы

Еще в 1985 году старец Софроний мог подниматься на леса и заниматься росписью храмов. Но во второй половине 80-х годов он стал терять зрение и слух. В 1990 году он говорил братии монастыря:

– …Я сам каждую неделю ощущаю убавление во мне жизни. Я смотрю на вас и только в некоторых случаях догадываюсь по лицу, кто это; а в других даже догадаться не могу. Я слепну, глохну и все время постепенно как бы изолируюсь от жизни. Но проходит какой-то срок, и эта постепенность меня пугает. И вот, переживая теперь этот процесс постепенного умирания, я и хочу говорить с вами. Если Бог примет мою душу так, как Он принял миллионы и миллионы других, и я буду в Нем живым существом, то моя связь с вами не прервется, и вы будете в моем сердце…

Архимандрит Софроний

В 1991 году он пишет протоиерею Борису Старку: «Мне невероятно много лет: 94 с половиной. Я едва слышу, я на 3/4 ослеп; память непрестанно слабеет; ноги отказываются служить… все тело стало ленивым и прочее сему подобное. Но все же я вынуждаюсь еще служить многим членам нашего монастыря и приезжающим к нам… Уже более 66 лет, как я прошу молитвой извещения меня о дне моей смерти. До сих пор еще не получил ни единого ответа. Но все же я готовлюсь в сознании моем к уходу отсюда».

Несмотря на старческие немощи, отец Софроний продолжал регулярно приходить на богослужение. Когда не мог служить сам, молился в алтаре и причащался. И продолжал вести беседы с братией.

После его смерти беседы, произнесенные в 1989–1993 годах, были собраны иеромонахом Николаем (Сахаровым) в отдельную книгу. В этих беседах старец Софроний касается самых разных тем, многие из которых ранее были раскрыты в его книгах. Он вспоминает о старце Силуане, о своей молодости, о годах, проведенных на Афоне, преподает наставления братии и сестрам монастыря.

В 90-е годы в монастырь стали приезжать паломники из России, в том числе священнослужители. Отец Софроний до последних дней интересовался тем, что происходит в Русской Церкви, с искренней радостью воспринимал новости о возрождении церковной жизни в России, с болью слышал о возникавших расколах и нестроениях. В частности, в одной из бесед он отреагировал на попытки создания Русской Зарубежной Церковью, тогда еще находившейся в остром противостоянии с Московским Патриархатом, своих структур на территории России. В этом и вообще в попытках подорвать авторитет церковной иерархии он видел большую опасность, о чем говорил в августе 1992 года:

– Теперь… я с не меньшим страхом и трепетом позволяю себе высказывать мое мнение и о том, как Русская Церковь может восстать из пепла в большем величии духовном, чем в конце синодального периода. Возрождение всего богатства Русской Церкви теперь стоит в опасности из-за того, что многие совсем не понимают, как созидается жизнь Христовой Церкви, и действуют при отсутствии действительного опыта Божественной благодати. Прежде всего, всем необходимо осознать, что действительно по благому Промыслу Бога о Русской Церкви в настоящее время руководство над нею вручено Святейшему Патриарху Алексию II. Лично я полагаю, что более подходящего человека, чем Патриарх Алексий II, нет в данный момент! Этот скромный человек провел десятки лет как один из ближайших сотрудников великого Патриарха Алексия I и служил все время патриаршества великого молитвенника Пимена. Таким образом, содействуя ему во всех его предприятиях, мы дадим богоданному Патриарху возможность реализовать восстановление Церкви во всем ее могуществе.

Святейший Патриарх Алексий II

Находясь формально в юрисдикции Константинопольской Церкви, отец Софроний не отделял себя от Русской Церкви, а потому и горячо переживал за нее. В той же беседе он говорил:

– Пусть всякий храм, всякий монастырь, всякая школа, – все, что принадлежало Русской Церкви и было похищено, – все возвращаемое ныне государством Церкви присоединяется к всероссийскому стаду, ведомому ныне Патриархом Алексием, и объединяется вокруг него. После того, как с Божией помощью удастся собрать уцелевшее материальное богатство, будем усердно просить у Бога подать нашим иерархам помощь для лучшей организации богословских семинарий и академий. И по достижении в этом плане единства всех станет возможным великий Собор Русской Православной Церкви и восстановление и исправление всего, что нужно исправить.

В своих беседах отец Софроний оспаривал мнение о том, что «сейчас нет старцев». Это мнение, со ссылкой на епископа Игнатия (Брянчанинова), озвучивают некоторые православные апологеты. Но отец Софроний с ним категорически не соглашался:

– Бесподобное по жестокости гонение разрушило культуру в России: культуру аскетическую и культуру богословскую. Три поколения были лишены всякой возможности воспитываться в Церкви. И теперь появилась странная идея, что Господь в наше время не дает старцев, что каждый из нас должен читать и строить по своему разуму свое спасение и даже жизнь в Церкви. При этом они ссылаются на святого епископа Игнатия Брянчанинова. Это особый случай в церковной жизни. Сам Брянчанинов, будучи аристократом, двадцати шести лет был уже игуменом, когда он всего только два года пробыл послушником. Несомненно, это был благодатный муж. Однако, как аристократ, он учился не у «мужиков», а читая отцов-аскетов. И сейчас возможны такие случаи, когда мы живем рассеянные, где нет духовника, опытного в жизни, и, конечно, людям, поставленным в начальственное положение, приходится читать книги, но все-таки надо избегать той мысли, что они по книгам могут научиться и управлять Церковью.

Все чаще и чаще отец Софроний говорит о приближении смерти. В феврале 1993 года он произносит такие слова:

– Вы знаете, что уже семь или восемь лет, как я остался без чтения, потому что мои глаза больше не видят печатных букв. Мыслью я все время в ожидании прихода того момента, когда мой контакт с этим миром прервется.

Архимандрит Софроний в последние годы жизни

В апреле он собирает членов своей общины, чтобы попрощаться с ними:

– Скажу вам, что эти последние месяцы были для меня великим уроком. Мне трудно расстаться с вами. И вместе с тем… я не думаю, что смерть по телу может быть для нас разделом. Нет! Смерть моя, по мнению врачей, все-таки уже почти очевидна. Некоторые дают мне всего несколько дней. Они ошибались; может быть, и на сей раз ошибаются. Дело наше сейчас, подвиг наш в том, чтобы преодолеть пределы времени и материи, вещества нашего тела, чтобы пребыть едиными и после моего ухода. Это не потому, что я какой-то «особенный». Но так Дух мне говорит в сердце моем. Я грешный человек; и не достигаю я заповеди Бога живого, потому что эта заповедь объемлет весь мир, все сущее, вне времени, вне пространства. Господь сказал на Тайной Вечери: «Я живу, и вы будете жить». Так я с вами должен остаться живым.

В последние недели перед смертью отец Софроний внимательно следил за сооружением крипты – могильного склепа, который был вырыт в нескольких метрах от домика, где старец жил в последние годы. Внутри крипту выложили кирпичом, а в стенах сделали ниши для погребения.

За две недели до смерти, провожая посетившего его насельника монастыря иеромонаха Захарию до дверей своего дома, он взглянул на крипту и спросил:

– Сколько времени нужно, чтобы ее закончить?

– Предполагаю, отче, еще две недели, – ответил отец Захария.

Отец Софроний произнес:

– Мне тяжело ждать даже один час: я все сказал Господу! Теперь мне нужно уйти.

О последних днях старца отец Захария пишет: «За четыре дня до смерти он закрыл глаза и больше с нами не разговаривал. Его лицо было светлым и сосредоточенным, жалости оно не вызывало: оно сохраняло такое же выражение, какое было, когда отец Софроний совершал литургию. Его никто не навещал, кроме отца Кирилла, меня, отца Николая и отца Серафима… У нас четверых был ключ от его двери, и мы приходили к нему каждые несколько часов. Мы входили и говорили: ‘‘Благословите, отче’’. Он не открывал глаз и не говорил ни слова, но поднимал руку и благословлял нас молча, и я понимал, что он уходит».

Архимандрит Софроний (Сахаров)

В последний день земной жизни старца отец Захария зашел к нему в шесть утра: «Было воскресенье, и я совершал раннюю литургию, а отец Кирилл с другими священниками должен был совершать позднюю (по практическим соображениям в монастыре в воскресенье совершаются две литургии). Я понимал, что ему предстояло покинуть нас в этот день. Я пошел и начал службу: часы начинались в семь, а затем следовала литургия. В продолжение литургии я произнес только молитвы возношения, так как у нас в монастыре они обычно читаются вслух; помимо прочего, моей постоянной молитвой было: “Господи, даруй рабу Твоему свободный вход в Царствие Твое”. Эта литургия поистине отличалась от всех других. В тот момент, когда я говорил: “Святая святым”, в алтарь вошел отец Кирилл. Мы посмотрели друг на друга, и… я понял, что отец Софроний ушел. Я спросил, когда именно он преставился, и выяснил, что это было в то время, когда я читал Евангелие».

Четыре дня гроб с телом старца стоял в монастырском храме, и священнослужители по очереди читали Евангелие над телом усопшего. Многие люди в эти дни приезжали, чтобы проститься со старцем. Среди них была семья с тринадцатилетним мальчиком, у которого диагностировали рак мозга. Мальчику должны были делать операцию на следующий день. По совету одного из монахов мальчик прополз под гробом старца Софрония. Когда на следующий день мальчику вскрыли череп для проведения операции на мозге, опухоль не была обнаружена: она исчезла.

Прославление

27 ноября 2019 года Священный Синод Константинопольского Патриархата причислил старца Софрония к лику святых с именем «преподобный Софроний Афонский». Этому событию предшествовал длительный период сбора материалов и тщательного их изучения.

Прп. Софроний Афонский.

Современная греческая икона

К сожалению, канонизация произошла уже после того, как Константинопольский Патриархат без просьбы со стороны Украинской Православной Церкви предоставил «томос об автокефалии» группе украинских раскольников. Легализация украинского раскола стала прямым следствием того «Константинопольского папизма», о котором отец Софроний еще в 1950 году отозвался как об экклезиологической ереси, предсказав, что ее развитие приведет к расколу мирового Православия.

В ситуации разрыва евхаристического общения вопрос о включении старца Софрония в святцы Русской Православной Церкви требует отдельного изучения. Надеюсь, что решение будет найдено и он займет подобающее ему место среди почитаемых в нашей Церкви святых.

Для меня лично святость отца Софрония несомненна и очевидна. В его лице я увидел человека, который приблизился к святоотеческому идеалу обóжения. Одно дело – читать об обожении у древних Отцов Церкви, другое – видеть это своими глазами, на примере живого человека, твоего современника. Глядя на него, ты понимаешь, что человек обоженный – это не какой-то небожитель; это такой же человек, как все мы, из той же плоти и крови, но только каждое его слово, каждый взгляд, каждое движение пронизаны Богом. Он остается человеком, но во всех его человеческих проявлениях присутствует Божественная энергия, Божественная благодать.

Послесловие

«Ибо святые, приходящие из рода в род через делание заповедей Божиих, сочетаются с предшествующими по времени святыми, озаряются подобно тем, получая благодать Божию по причастию, и становятся словно некоей золотой цепью, в которой каждый из них – отдельное звено, соединяющееся с предыдущим через веру, дела и любовь…»

Эти слова преподобного Симеона Нового Богослова говорят об опыте христианской святости, передаваемом из поколения в поколение – от учителя к ученикам. Классический пример такой передачи святости – преподобный Силуан Афонский и старец Софроний. Но и сам святой Силуан вырос не на пустом месте, а впитал в себя тысячелетний опыт афонской монашеской духовности. А отец Софроний, в свою очередь, оставил после себя учеников, которые продолжают его дело.

Золотая цепь христианской святости имеет своим началом Самого Господа Иисуса Христа, Который явил людям высочайший духовно-нравственный идеал. На этот идеал ориентировались те, кто в разные эпохи становился на путь христианской святости. И даже в те времена, когда, казалось бы, видимое преемство духовного опыта пресекалось, невидимо Бог продолжал присутствовать в своей Церкви и призывать на путь святости тех, кто к этому способен.

Святые – это Божии избранники. Очень часто печать избранничества лежит на таком человеке с самого детства. Но совсем не всегда. Некоторые открывали для себя Бога в молодости или даже в зрелом возрасте. Дальнейшее зависело в значительной степени от того, насколько они были способны откликнуться на Божий зов.

Все герои этой книги были монахами и достигли духовных высот на пути монашеского делания. Но это вовсе не означает, что святым может стать только монах. Среди святых, в том числе в ХХ веке, было и множество мирян, которые подвигом своей жизни и смерти засвидетельствовали верность Христу.

Слово «подвиг» не случайно употребляется по отношению к святым. Обычно этим словом обозначают какое-то разовое событие: например, если человек, рискуя своей жизнью, вывел ребенка из горящего дома, или если он закрыл грудью амбразуру, или если сложил жизнь на поле боя. Но бывает и подвиг иного рода, который длится в течение долгих лет. Людей, совершающих его, называют подвижниками, а их образ жизни – подвижничеством.

Монашество предоставляет человеку богатые возможности для того, чтобы стать подвижником. В своем наивысшем выражении монашество – это ежедневный подвиг самоотречения, молитвы за мир и жертвенной любви к ближнему, проистекающей из пламенной любви к Богу. Именно любовь к Богу воспламеняет сердце монаха, заставляя его не один раз, а ежедневно и ежечасно совершать подвиг, подражая в этом Самому воплотившемуся Богу – Господу Иисусу Христу.

Примеры подвижников нашего времени вдохновляют монахов и мирян нынешнего поколения. Эти примеры показывают, что опыт святости не исчерпывается древностью: путь к святости остается открыт и сегодня. И христианский идеал обожения – не какой-то отвлеченный теоретический концепт, но то, чего человек может достичь в любые времена и эпохи.

Книгу о святых нашего времени уместно завершить словами архимандрита Софрония из книги «Старец Силуан»: «Святые живут любовью Христовою, которая есть Божественная сила, созидающая и содержащая мир, и потому так велико значение их молитв… Ради неведомых миру святых изменяется течение исторических и даже космических событий, и потому каждый святой есть явление космического характера, значение которого выходит за пределы земной истории в мир вечности. Святые – соль земли; они – смысл ее бытия; они тот плод, ради которого она хранится. А когда земля перестанет рождать святых, тогда отнимется от нее сила, удерживающая мир от катастрофы».

До тех пор, пока стоит на земле Церковь, земля будет продолжать рождать святых. А Церковь будет стоять до скончания века, «и врата адовы не одолеют ее».

Использованная литература

К главе 1

Иван-исповедник (https://pravoslavie.ru/114113.html – дата обращения 26.12.2020).

Кирилл (Павлов), архимандрит. О смысле жизни. М., 2017.

Кирилл (Павлов), архимандрит. Проповеди. М., 2017.

Кирилл (Павлов), архимандрит. Слова и беседы. Троице-Сергиева лавра, 2017.

Кирилл (Павлов), архимандрит. Цель нашей жизни – спасение души. Жизнеописание. Проповеди. Троице-Сергиева лавра, 2017.

Ленин В. И. Неизданные документы. 1891–1922. М., 2017.

Мы все были у него в сердце. Воспоминания об архимандрите Кирилле (Павлове). Троице-Сергиева лавра, 2019.

Русь уходящая. Рассказы митрополита Питирима (Нечаева) о Церкви, о времени и о себе. М., 2019.

Слезин А. А. Антирелигиозное наступление советского государства в 1927–1929 гг. // Социодинамика. 2013. № 5. С. 125–189.

Сталинградская эпопея. Материалы НКВД СССР и военной цензуры из Центрального архива ФСБ РФ. М., 2000.

Сталинградское Евангелие Ивана Павлова. Фильм первый (https://www.youtube.com/watch?v=b1rFIrw-S-g – дата обращения 26.12.2020).

Сталинградское Евангелие Ивана Павлова. Фильм второй (https://www.youtube.com/watch?v=pUgSgR6m5x8 – дата обращения 26.12.2020).

Старец. Архимандрит Кирилл (Павлов). Фильм (https://www.youtube.com/watch?v=5u_3uF7RBuE – дата обращения 26.12.2020).

Сувениров О. Ф. Трагедия РККА 1937–1938. М., 1998.

Человек святой души. Архимандрит Кирилл (Павлов). Троице-Сергиева лавра, 2019.

К главе 2

Бондаренко В. Отец Иоанн Крестьянкин. Жизнь замечательных людей № 1962 (1762). М., 2019.

Все вы в сердце моем, и эта любовь навечно. Воспоминания одной семьи об отце Иоанне (Крестьянкине). Псково-Печерский монастырь, 2018.

Иоанн (Вендланд), митрополит. «Будем делать дела любви!». Дневники, письма, воспоминания. Автор-составитель Э. Л. Меженная. Ярославль, 2013.

Иоанн (Крестьянкин), архимандрит. Опыт построения исповеди. М., 2018.

Иоанн (Крестьянкин), архимандрит. По следам евангельской истории. Проповеди от Пасхи до Пятидесятницы. Псково-Печерский монастырь, 2017.

Иоанн (Крестьянкин), архимандрит. Радуйся, Невеста Неневестная! Проповеди на праздники, посвященные иконам Богородицы. Псково-Печерский монастырь, 2019.

Иоанн (Крестьянкин), архимандрит. Рассуждение с советом. Собрание писем. М., 2017.

Иоанн (Крестьянкин), архимандрит. Светлого Воскресения проповедь. Воскресные проповеди. Псково-Печерский монастырь, 2017.

Курляндский И. А. Сталин, власть, религия (религиозный и церковный факторы во внутренней политике советского государства в 1922–1953 гг.). М., 2011.

Монастырь. Фильм архимандрита Тихона (Шевкунова) (https://www.youtube.com/watch?v=UD4Sh40r7H4 – дата обращения 26.12.2020).

На пути к вечности. Воспоминания духовных чад о периоде жизни отца Иоанна Крестьянкина после заключения, с 1955 по 2006 год. Псково-Печерский монастырь, 2017.

Пастырь добрый. Воспоминания об архимандрите Иоанне (Крестьянкине) его духовных детей. М., 2016.

Рафаил (Попов), монах. Хрущев и Церковь. Беседа с историком Ольгой Васильевой (http://pravoslavie.ru/86664.html – дата обращения 26.12.2020).

Светлый старец отец Иоанн Крестьянкин. Жизнеописание, воспоминания о батюшке, письма к духовным детям. Составитель Илья Шполинский. М., 2007.

Серафим (Амельченков), епископ. Пастырское служение в Польше и России священномученика Серафима (Остроумова), архиепископа Смоленского. М., 2021.

Старцы. Архимандрит Иоанн (Крестьянкин). Фильм (https://www.youtube.com/watch?v=Aa72tfiLiJs – дата обращения 26.12.2020).

Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936–1938 гг. М., 2009.

Школа молитвы. К 100-летию со дня рождения архимандрита Иоанна (Крестьянкина). Псково-Печерский монастырь, 2009.

К главе 3

Иларион (Алфеев), митрополит. Священная тайна Церкви. Введение в историю имяславских споров. Издание третье. СПб., 2013.

Иоаниди Н. Н. Греки в Абхазии. Сухуми, 1990.

Иоанн (Маслов), схиархимандрит. Глинская пустынь. История обители и ее духовно-просветительская деятельность в XVI–XX веках. М., 2007.

Солженицын А. И. Архипелаг ГУЛАГ. СПб., 2020.

Чесноков Александр, священник. Глинская пустынь и пастырское служение ее иноков. Кандидатская диссертация. Загорск, 1990.

Чесноков З. А. Старец и митрополит. О жизни преподобного Зиновия (Мажуги), в схиме Серафима. М., 2014.

Шаламов В. Вишера. М., 2011.

К главе 4

Алфеева В. А. Странники. М., 1999.

Велий еси, Господи… Жизнь и проповедь святого Гавриила Ургебадзе, исповедника и юродивого. М., 2019.

Джинория М. Старец Гавриил: Сердце, полное любви. Житие и поучение старца Гавриила (Ургебадзе) и воспоминания о нем. М., 2018.

Диадема старца. Фильм о старце Гаврииле (Угребадзе) (https://www.youtube.com/watch?v=gNh_r4pvmc0 – дата обращения 26.12.2020).

Кирион (Ониани), архимандрит. Юродивый Гавриил (Ургебадзе), преподобноисповедник. М., 2020.

Лазарь (Абашидзе), архимандрит. Бетания – дом бедности. М., 1998.

Старцы. Архимандрит Гавриил (Угребадзе). Фильм (https://www.youtube.com/watch?v=KBJH9So9j_I – дата обращения 26.12.2020).

Я жду вас в Самтавро… Полнометражный фильм о старце Гаврииле (Угребадзе) (https://www.youtube.com/watch?v=yKdz92RUM8g – дата обращения 26.12.2020).

К главе 5

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. I: С болью и любовью о современном человеке. М., 2010.

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. II: Духовное пробуждение. М., 2010.

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. III: Духовная борьба. М., 2010.

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. IV: Семейная жизнь. М., 2010.

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. V: Страсти и добродетели. М., 2010.

Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. VI: О молитве. М., 2010.

Житие преподобного Паисия Святогорца. Перевод с греческого. Второе издание. М., 2017.

Зайцев Б. Афон. Париж, 1928.

Старец Паисий Афонский. Путь к святости. М., 2014.

Старец Паисий Святогорец. Письма. М., 2013.

Старец Паисий Святогорец. Свидетельства паломников. М., 2017.

К главе 6

Гавриила (Брилиот), монахиня. Бытие. Творчество и жизнь архимандрита Софрония. М., 2018.

Гавриила (Брилиот), монахиня. В поисках совершенства в мире искусства. М., 2016.

Гавриила (Брилиот), монахиня. Живопись как молитва. Творчество архимандрита Софрония Сахарова. М., 2019.

Зайцев Б. Афон. Париж, 1928.

Захария (Захару), архимандрит. Вспомни твою первую любовь. Троице-Сергиева лавра, 2019.

Игумен N. Сокровенный Афон. М., 2002.

Иерофей (Влахос), митрополит. «Знаю человека во Христе…». Жизнь и служение старца Софрония, исихаста и богослова. Троице-Сергиева лавра, 2013.

Николай (Сахаров), иеромонах. Об отце Софронии и монастыре в графстве Эссекс. Интервью (https://www.pravmir.ru/ob-otce-sofronii-saxarove-i-monastyre-v-grafstve-esseks-chast-1/ – дата обращения 26.12.2020).

Николай (Сахаров), иеромонах. Основные вехи богословского становления архимандрита Софрония (Сахарова) // Церковь и время. 2001. № 3 (16). С. 229–270.

Николай (Сахаров), иеромонах. От составителя // Софроний (Сахаров), архимандрит. Аз есмь. Троице-Сергиева лавра и монастырь святого Иоанна Предтечи, 2017. С. 5–9.

Николай (Сахаров), иеромонах. Предисловие // Софроний (Сахаров), архимандрит. Подвиг Богопознания. Троице-Сергиева лавра, 2010. С. 11–38.

Николай (Сахаров), иеромонах. Свидетельство Духа. Отец Софроний и Русская Церковь // Софроний (Сахаров), архимандрит. Духовные беседы. Т. 1. М., 2003.

Русский Афонский Отечник XIX–XX веков. Афон, 2012.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Аз есмь. Троице-Сергиева лавра и монастырь святого Иоанна Предтечи, 2017.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Видеть Бога как Он есть. Троице-Сергиева лавра, 2006.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Духовные беседы. Т. 1. М., 2003; Т. 2. М., 2007.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Молитвенное приношение. Троице-Сергиева лавра, 2014.

Софроний (Сахаров), архимандрит. О молитве. М., 2002.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Переписка с протоиереем Георгием Флоровским. Троице-Сергиева лавра, 2008.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Письма в Россию. Троице-Сергиева Лавра, 2010.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Подвиг Богопознания. Троице-Сергиева лавра, 2010.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Преподобный Силуан Афонский. Эссекс, 1990.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Рождение в царство непоколебимое. М., 2000.

Софроний (Сахаров), архимандрит. Таинство христианской жизни. Троице-Сергиева лавра, 2009.

Edmonds R. Introduction // A. Sophrony. His Life is Mine. New York, 1988. P. 7–8.

Примечания

1

Клобук – монашеский головной убор цилиндрической формы. Наметка – длинная широкая полоса ткани, спускающаяся на спину и имеющая два пришитых к нему конца.

2

500 Иисусовых молитв в день по четкам.

3

«Исаия, ликуй! Дева зачала и родила Сына Эммануила». Это пасхальное песнопение включено в чин венчания и в чины диаконского и священнического рукоположения.

4

Избытки укрух – остатки от трапезы.

5

Цитата из 44-го псалма (в русском переводе «Ты прекраснее сынов человеческих»).

6

«Сокращенное изложение мистического учения святого Иоанна Креста» (фр.).

7

Бездонную, не имеющую бытия (от греч. «ме он» – не существующее, не имеющее сущности).

Content

Митрополит Иларион (Алфеев)
Святые наших дней

Предисловие

Архимандрит Кирилл (Павлов)

Детство и юность

Война

Московские духовные школы

Троице-Сергиева лавра

Проповеди отца Кирилла

Последние годы

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Жизнь до ареста

Арест, следствие и лагерь

После освобождения

Псково-Печерский монастырь

Проповеди отца Иоанна

Поздние годы

Святитель Зиновий (Мажуга)

Жизнь будущего святителя в Глинской пустыни

1922–1936 годы

В горах Абхазии

Служение в Грузии

Канонизация

Преподобный Гавриил (Ургебадзе)

Детство и юность

Первые годы священства

Два года в Бетании

В тюрьме и психушке

После освобождения

Последние годы

Посмертное почитание

Преподобный Паисий Святогорец

Детство и юность

Война

На Афоне

В монастыре Стомион

На Синае

Снова на Афоне

Последнее пристанище на Святой Горе

Беседы старца Паисия

Последние годы, кончина и прославление

Схиархимандрит Софроний (Сахаров)

Детство и юность

Живопись

Начало монашеской жизни на Афоне

Старец Силуан

«Подвиг богопознания»

«Пустынное уединение»

Переезд во Францию

В Англии

«Аз есмь»

«Видеть Бога как Он есть»

Последние годы

Прославление

Послесловие

Использованная литература

Примечания