Ворон Василий

Обращенный к небу. Книга 1

Василий Ворон

Обращённый к небу

Книга 1

Истоки былинного эпоса о великом воине, защитнике земель славянских Илье Муромце

(вариант реконструкции)

Роман

© Василий Ворон, 2020

© Издание, оформление. Animedia Company, 2020

Книга первая, былинная

Наука седого странника

Пролог

Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю;

не мир пришёл Я принести, но меч.

Иисус из Назарета (от Матфея, 10: 34)

Хороший воин не воинственен. Хороший боец не гневлив. Умеющий побеждать врагов не сражается с ними, умеющий использовать людей ставит себя ниже их.

Дао дэ цзин

Ехать было славно: по дороге, кряхтя на ухабах, мерно катились телеги, судачили обозники, намечая загодя, как действовать на киевском торге, кто-то гнусил себе под нос песню, оставив думки на потом либо уже имея себе на уме нужный расклад. Илья ехал на мерине Туче у самой последней телеги, слушая, как старик Улыба травит очередную небылицу на потеху дядьке Кнуту да пареньку Тюре, поотставшему от своего воза и шедшему, чтоб поразмять кости, рядом.

Когда отсмеялись да притихли, Тюря спросил:

– А правду говорят, будто в местах этих разбойник Соловей лютует?

Кнут фыркнул, как кот, которому велели наловить мышей в леднике, а Улыба отозвался:

– А ты думал, люд потешается над простаками вроде нас, проезжих?

Кнут сказал:

– Именно что потешается. Никто этого разбойника не видал.

– А ещё не видали тех, кто по лесам здешним пройти решил, – проскрипел под стать колёсным ступицам Улыба и хихикнул, видя, как зябко передёрнул плечами Тюря. – В леса хаживали, да назад не возвращались.

– Ладно врать-то, – лениво отозвался Кнут, метким щелчком срезая слепня, что норовил усесться на круп его гнедой. – Потому и не возвращались, что не ходил никто. Соловей какой-то! В одиночку с прохожими людьми справиться – виданное ли дело?

– А может, он не в одиночку, может, он главарь целой ватаги? – радостно пугаясь, предположил Тюря.

– Да по́лно! – тряхнул головой Кнут. – Какой же дурак тут орудовать станет, хоть и с целой шайкой? Почитай, Киев недалече, дружинники враз прознают, а поймают, батогами отделывать не станут – сразу кровь пустят.

– Так ещё поймать надо! – воздел к небу палец Улыба и зашёлся своим прерывистым колючим смехом.

И тут Туча под Ильёй прянул ушами, фыркнул и стал на дыбы.

– Куда?! – прохрипел Илья, с трудом удерживаясь в седле и норовя осадить коня, но без толку – Туча хоть и встал на все четыре, взбрыкивал, прядал ушами и старался, как чувствовал Илья, рвануть куда-нибудь без разбору.

– Эй-эй, милай! – натянул вожжи и Кнут: с его крапчатой творилось то же самое. Да и весь обоз залихорадило: кони повсюду рвались с места в карьер, норовя выпрыгнуть из хомутов да оглобель. Повсюду слышались осаживающие окрики возчиков, ржание и удары копыт по передкам телег. Лишь только Илье удалось успокоить коня, стало ясно, что и все остальные лошади угомонились: больше не рвали, но ещё дрожали и взбрыкивали.

– Эй, славяне! – раздался голос старшого. – А ну – хватай ножи с топорами!

– Неужто бирюки?.. – вытягивая из-за пазухи тесак, приглушённо проскрипел Улыба, а Кнут, изготовив для удара кнутовище, проворчал:

– Да уж конечно, не твой разбойник Соловей…

Илья погладил Тучу по шее, чувствуя, как колотится у того сердце, вытянул из ножен меч и хотел было тронуть коня к голове обоза, как тут снова что-то случилось. Нет, не волки это были. Илья не услышал – почуял всем своим существом удар. И тотчас впереди загомонили снова, а потом кто-то жутко и пронзительно, по-бабьи, закричал. Илья ударил пятками Тучу по бокам и рванул вдоль выстроившегося по дороге обоза к голове, уже пряча меч обратно в ножны: он знал, что именно следует делать дальше, потому что незнамо как, но ведал, откуда пришла беда…

…Я уже хотел было оставить их в покое, предоставив самим себе, как вдруг понял, что сейчас что-то случится. И что не зря я притащился сюда, повинуясь своему внутреннему пониманию, хоть и думал, что блажь это, что я словно мать стараюсь выглядеть в ребячьем гурте своё дитятко – кабы чего не случилось. (Тоже мне, дитятко…) А вот нате вам: случилось. И сразу понял я – здесь не какие-то там муромские разбойнички, здесь покрепче будет. Здесь сразу запахло кровью – страшной и неудержимо льющейся. И страшной вовсе не потому, что я её давно не нюхал…

Хорошо, что Илюшка ехал в хвосте обоза. Потому что тот, кто ударил, напал в лоб – и сделал бы это ещё более неожиданно, если б был исправен. Первый удар у него не получился: пар буквально ушёл в свисток, только зверьё напугал. Но эти неполадки, чувствуется, у него уже бывали, привычен он был к ним и поэтому после неудачной попытки собрался и…

Я успел увидеть, как это у него вышло во второй раз.

Второй удар оказался гораздо сильней, чем требовалось. Снесло сразу троих, оказавшихся на одной линии: лошадь, запряжённую во вторую телегу, мужика, шедшего рядом, и седока первой. Я видел, как у них оторвало внутренние органы. Внешне тоже всё выглядело не лучше: у того, кто оказался впереди, лопнули оба глаза. У всех у них брызнуло и потекло всё, что можно изо всех предусмотренных и непредусмотренных природой отверстий, плюс множественные гематомы, от чего кожа сразу теряет привычный, живой цвет и так далее в духе военно-полевой медицины. Ждать следующего удара было немыслимо, однако я недооценил своего ученика.

К этому времени я уже владел ситуацией настолько, чтобы прекратить всё немедленно. Я уже засёк его – он сидел на дереве и готовился ударить снова. А увидев, понял, что его неполадки не позволят этому случиться, по крайней мере в ближайшие секунд сорок. И я предоставил право действовать Илье.

Парень знал, что делать. И он тоже видел его. Ещё не глазами, но всё равно – видел…

…Илья не смотрел туда, где в ужасе двигались люди: кто метался над поверженными несчастными, кто намеревался спасаться, кто безуспешно выискивал врага. Он догадался спрыгнуть с Тучи и рванул прямо в лес, пригибаясь от хлёстких ударов веток и на ходу снаряжая лук. И когда увидел лиходея, спустил стрелу, сейчас же выхватывая из тула[1] другую.

Тёмная грузная тень отделилась от дерева, прыгая вниз. «Неужто Леший?!» – с ужасом подумалось Илье небывалое. Но зря возводил он на лесного хозяина напраслину – человеком был неведомый разбойник: улепётывая в чащу леса, тот обернулся, и в косых послеполуденных лучах солнца, прорвавшихся сквозь плотную листву, Илья смог разглядеть его.

Это был горбун в чёрных засаленных кожах по всему кряжистому телу. Если бы не был он увечным, а ходил прямо, то опередил бы Илью на целую голову, и тому даже подумалось, что же это он удирает, ведь мог бы и помериться с противником силой в открытом бою. Горбун, однако, и не думал прятаться, а, отбежав от Ильи шагов на десять, обернулся и как-то странно присел, прижав огромные ручищи к горлу. Никакого оружия у него Илья не заметил, но понял, что странное приседание разбойника не к добру. Смекнув про это, он тотчас пустил вторую стрелу. И пока она медленно продиралась сквозь густой воздух лесного сумрака, Илья понял, что задуманное у злодея не вышло (только заржали позади на дороге, как в первый раз, лошади), а горбун присел ещё ниже и, опережая полёт стрелы, взлетел на ближайшее дерево. Он ловко уцепился своими корявыми, будто ветви ветлы, руками за сук и полез всё выше, унося в правой ноге, ниже колена, стрелу Ильи.

Никогда ещё Илье не доводилось видеть, чтобы человек так лазал по деревьям. Он и не лазал даже, а перелетал с ветки на ветку, что твоя белка, и ещё Илья отчётливо услышал, как твёрдо и жутко вгрызались в кору ногти разбойника. Призывать на помощь богов было некогда, и Илья снова вскинул лук. И вовремя – лиходей как раз замер на одной из веток в дюжине саженей над землёй и снова зачем-то приставил обе ладони к горлу. Илья отчего-то знал, что этого никак нельзя позволить ему сделать, и третья стрела, коротко пропев в воздухе, с глухим стуком вонзилась разбойнику прямо в правый глаз. Человек покачнулся, растопырил обе ручищи, отняв их от горла, и, более не сделав ни одного движения, рухнул вниз. Он так ударился оземь, что Илья решил, что если его и не убила стрела, то такого падения ему не пережить. Но ошибся.

Разбойник был не в себе. Он тупо смотрел уцелевшим глазом на подошедшего Илью, лёжа точно в такой позе, в которой только что стоял на ветке. Илья ждал, что будет дальше, но такого не ожидал: разбойник очень быстро весь подобрался, выпрямился и оказался на ногах. Илье пришлось бы плохо, если бы не выучка всегда быть начеку: подходя к поверженному разбойнику, он спрятал лук и обнажил меч. Разбойник с места, лишь вскочив на ноги, по-звериному прыгнул на Илью. Отступив в сторону и крутанувшись на одной ноге, Илья полоснул мечом, сообщив ему вращением дополнительную силу. Он поразил противника режущим ударом по горбу, но если для любого другого такой удар оказался бы смертельным, то на разбойнике это никак не отразилось. Илья смотрел во все глаза, стараясь разобрать, как тому удалось уцелеть, но заметил только рассечённую чёрную кожу разбойничьей одежды на горбе. Злодей же ловко развернулся, никакого внимания не уделяя торчавшим у него из головы и голени стрелам, и снова бросился на Илью, расставив огромные руки в стороны. На этот раз Илья не стал уворачиваться, а сам решил атаковать. Пара выводных взмахов мечом и один сильнейший удар в горло. И только тогда разбойник замер вновь, уронил руки вдоль тела и упал лицом вперёд, подмяв собой листья папоротника и сломав древко стрелы, торчавшей из вытекшей глазницы.

Илья опустил меч и только теперь позволил себе удивиться всему произошедшему и ещё тому, как же огромен был поверженный горбун. Огромен и могуч. И совсем не походил он ни своими повадками, ни даже обличьем на человека.

Вокруг Ильи уже стали собираться обозники, позабыв про оружие, кто какое захватил, и жадно разглядывая недавно поминаемого досужими словами Соловья-разбойника, оказавшегося таким грозным воочию…

…Я только слышал о них, и уж никак не думал, что могу повстречать одного здесь, где появиться он никак не мог. Выходит, одного позабыли. Уцелел-таки…

Их завезли ещё во времена третьего посещения, большей частью высадив на обоих Американских континентах и совсем уж немного на территории Магриба. Единственное литературное упоминание о них принадлежит Гомеру, так как индейцы письменностью не обладали, а узелковым письмом кипу не очень такое и запишешь. Однако старина Гомер превратил этих чудовищ явно мужеского полу в энергичный феминистический образ Сирен, с коими довелось столкнуться Одиссею. Но великий слепец Гомер, похоже, не сознательно исказил этот страшный образ, скорее всего, такими дошли до него сведения. Немного было очевидцев, способных поведать об этих жутких встречах, ибо выжить после свидания с Сиреной – даже одной – было делом мудрёным. Однако выжившие находились. Губительные песни Сирен – куда поэтичнее того жуткого способа расправы, который на самом деле был присущ этим чудовищам. Мне довелось повстречать выживших. Это были свихнувшиеся мореходы…

Я хорошо смог его разглядеть среди спин не решающихся подойти ближе мужиков-обозников. Дьявольское всё-таки создание. Жуткое оружие, похожее на человека. Кстати, если отбросить на время мысли о гуманности, эту машину можно было бы назвать совершенной. Очень изящная конструкция, что ни говори. Резонатор, замаскированный под горб (в обычном «теле» он бы не поместился), и концентратор в зобу. Но чтобы подвести импульс, его бы потребовалось сделать гораздо бо́льшим, а они просто вынесли два подводящих потока в конечности, и он перед «выстрелом» просто приставлял руки к горлу. Гениально. И при этом всём – невероятная маневренность: если бы я не видел, как он гимнастом скакал с ветки на ветку, не поверил бы. А окажись он полностью исправен – и я, может, не успел бы. Эх, Илюшка, знал бы ты, каким чудом жив остался…

…Вокруг Ильи собирался обозный люд, а он неподвижно стоял, вперив взгляд в битого врага и опустив меч к самой земле.

Долго никто не смел подойти ближе: стояли, разглядывая поверженного супостата, под которым расползалась чёрная лужа. Потом осмелели, придвинулись к остывающему телу, стали дивиться вслух:

– Эвон, с двумя стрелами по веткам скакал!..

– Да скакал-то с одной, той, что в ноге – сам видел! А когда Муромец ему в глаз засадил – сверзился.

– Ну да, ещё и после не сразу угомонился.

– Справно ты его, Илья. Добрый из тебя будет дружинник.

Самые храбрые принялись переворачивать мертвеца на спину:

– Ба, да он аж горячий!

Народ отшатнулся.

– А ну как ещё жив?..

– Да нет, кончился… Не дышит. И хоть горячий, а костенеть начал. Эвон, лапищи не разогнуть!

Перевернули на спину и вокруг заохали:

– Да кто ж это? Лицом вроде не славянских земель…

– Хазарин, должно. Тёмный весь. Да в кожах. Тьфу, по́гань!..

– А может, нежить? – робко подал голос Тюря.

На него замахали руками:

– Да ты что, парень?! Ты эту погань с нежитью-то не мешай. Не к добру так говорить. Лешака прогневишь ещё!

– Выискался догада! – поддержали с другой стороны. – Поди, портки отстирай сперва. Да кабы он нежитью был, сейчас бы уже перекинулся хоть в хорька, хоть в волка, а то и вороной обернулся бы. Вона, кровь течёт. Где ты у нежити кровь видал? Эх…

– Славяне! Да это и на кровь не похоже… Чёрное что-то… пахнет не так. Смола вроде… Чур меня береги, Чур-батюшка!

Из горла Соловья и вправду текло что-то густое и чёрное – на кровь хоть и похоже, но не то. Люди вновь попятились от тела.

– Сожжём его, что ли… Перед огнём все равны, – предложил кто-то. Хмурый Клёст – голова обозников – сказал:

– Смертью лютой убил он наших товарников. С собой возьмём, пускай подивится Владимир-князь, что за погань разгуливает по его вотчинам. Глядишь, князь не только с полюдьем места наши объезжать станет.

Обозники загалдели и стали обсуждать, на чьей телеге везти этакое чудище – никому не хотелось.

Пережидая суету вокруг убитого Соловья, Илья вернулся на дорогу и приветил напуганного Тучу. Потом стал поодаль обоза, вонзил меч в землю и, став на одно колено, принялся творить молитву Леду – суровому богу-воину…

…Лучше бы сожгли. От огня они распадаются полностью. Но и то ладно. А Илюшка молодец – только в горло его и можно было поразить. Слабое место: выход резонаторного патрубка как-никак…

Быль первая:

Меч старого викинга

Также услышите о войнах и о военных слухах.

Смотрите, не ужасайтесь; ибо надлежит всему тому быть.

Иисус из Назарета (от Матфея, 24:6)

3

Дом, рубленый ещё дедом Путятой, со временем разросся, вплетаясь в потемневшие серебряные брёвна новыми, золотыми. Хозяйство, как и дом, было обширное и крепкое – сеяли жито, лён, держали дюжину коров да птицы без счёта, отчего кряжистый Чёбот и наладился ездить аж в Муром сбывать множившееся добро. Однажды он даже побывал с обозом в самом Киеве, от суетного да многоречивого гула которого ещё долго кружилась у него голова.

Когда Слава – единственная жена Чёбота – была брюхатая, у них на подворье уже трудились два наёмных работника. В очередной раз вернувшийся из Мурома Чёбот поспел аккурат вовремя – когда Слава разрешилась от бремени сыном. Долго не могла Слава зачать дитя, и то, что это наконец произошло, было истинным счастьем для супругов. Ломать голову над именем отцу было некогда, а поскольку Киевский торговый поход так и сидел у него в голове, новорождённого назвали по-иудейски – Илюшкой: княжий город так и кипел от обилия иноземцев от Персии до Чуди, и на берегах Непры-реки воздух был напоен речью немногословных викингов и болтливых эллинов.

Крепкий Илья статью пошёл в отца, а норовом в мать – тихий да вдумчивый. Часто оставляя беспокойную непоседливую братию сверстников, он припадал к земле и с увлечением следил за удивительной жизнью всевозможных мелких тварей, снующих в траве и вовсе не замечающих этакого пристального к себе внимания человеческого детёныша.

Привлекаемый сызмальства к работе, прежде чем браться за то же коромысло, он неторопливо изучал всю его незатейливую, но толковую деревянную сущность, чтобы потом уже совершенно этими подробностями не интересоваться, а просто использовать по назначению. И в каждой такой вещи привлекало его выношенное годами совершенство, с коим сработана была эта вещь на потребу людскую. Отец, бывало, серчал не на шутку на Илюшку за то, что из-за этого своего вдумчивого созерцания он казался неповоротливым недотёпой.

– Давай ужо! – орал он, стоя у снаряжаемого коняги, пока Илья застывал над хомутом, задумчиво скользя пальцами по супони. – Ну!

И часто получал шлепка по хребтине или мягкому месту, а Слава всегда, если была поблизости, вступалась за сына:

– Оставь, медведь! Что прицепился к мальцу?

– Да как же, мать?! – разводил лапищами Чёбот. – Лапоть же растёт!

– Верно, весь в отца, – улыбаясь, остужала мужа Слава. – Два чёбота[2] – пара. И как бы он сафьяновым сапожком не стал.

– Эх! Твоими бы устами… – махал рукой Чёбот, но в душе соглашался с супругой: долгий на поучения, Илья оказывался скор в деле, и уж если что освоил, то крепко, с корнем.

Их дом стоял с краю села, неподалёку от речки. И у реки как раз и было у Ильи своё место: тайное, тщательно оберегаемое от чужого догляда. Натаскав ли из колодца воды для матери, подсобив ли отцу на гумне или наигравшись с погодками, Илья, если возникала надобность побыть совсем одному, легко перелетал изгородь, обегавшую родительское подворье, и пускался бегом. Он нёсся по улице, взметая босыми ногами тёплую невесомую пыль, пересекал пустошь, поросшую полынью да другой сорной травой, и скатывался меж кустов да ив к берегу.

Речка была невелика – саженей с десять в самом широком месте, но таившая в себе глубокие омуты, и вода в ней всегда была студёная, как в колодце. Это Илью не пугало, он непременно лез в реку, плавал, отфыркиваясь и задыхаясь от будоражащего восторга, нырял, норовя в вязкой мгле увидеть хоть что-нибудь, а потом лежал в траве на крутом бережку, отогреваясь на солнце и глядя в ласковую прозрачную синь неба. Жаворонок, бившийся скоморошьим бубенцом в этом воздушном омуте, тревожил его воображение, и он в такие минуты страстно желал стать птицей, чтобы вольно плескаться в этой синей, сродни воде глубине, чтобы быть быстрее всех, быть может, даже быстрее огненных стрел Перуна. И уже после такого ритуала Илья, согревшийся, с мокрой головой, шёл в своё тайное место.

Оно было под берегом, в густой тени ив да малинника, верно охраняющего логово, неподалёку от старого, чудно́ изогнутого дуба. Нора не нора – один только Илья и мог там поместиться, заботливо укрытый от досужих глаз зубчатыми листьями крапивы да когтистыми ветками кустов малины. И видна была из этой заветной дыры река, неторопливо огибающая противоположный берег, и немного сумрачный, словно задумавшийся лес, начинавшийся на том берегу. Мерно несла своё гибкое тело речка, играя с насупившимся отражением тёмных деревьев, полоскались ивовые ветки, расчерчивая воду клиньями, гомонили птицы. Небо пряталось за нависшими со всех сторон над логовом ветками, напоминая о себе порывами ветра в вершинах деревьев, и казалось Илье, что никого нет на этой заповедной земле, ни единого человека, да и земли будто нет, кроме вот этого леса да реки. И он будто растворялся в своей тайной норе, сливаясь с её утрамбованными стенками, не смея пошевелиться, чтобы не нарушить этого зелёно-голубого царства, где его телу будто и не было места, будто чужое оно было бы здесь. И он лежал в своём укрытии, ощущая себя не иначе как частью норы, впитывая вздохи ветра, неслышную речь воды и молчание леса на том берегу. И дядька Леший – в истинном своём обличье – показывал ему время от времени свою поросшую мхом голову и неопределённо махал суковатой рукой – то ли приглашая к себе в гости, то ли предостерегая от этого.

Когда шло его двенадцатое лето, Илья с мальчишками затеяли сплав на плотах по реке и изрядно удалились вниз по течению. Дойдя до излучины с заводью, они решили выкупаться и долго плескались, разнося окрест весёлые крики. Вода в этом месте была тёплая из-за отмели, плоты лениво тыкались в берег, привязанные к колышкам, и вылезать никак не хотелось. Илья, утомлённый шумной вознёй, желая побыть в тишине, отплыл подальше, туда, где деревья по берегам стояли гуще, плотнее обступая реку. Здесь река в очередной раз начинала вползать в лес, над водой клонились печальные ивы, и Илью обжигали бившие в глубине холодные ключи. Сделав вплавь круг в сумеречной тиши, он задумал проверить глубину, чтобы потом сигануть в воду с нависшей над самой рекой берёзы, и нырнул. Не найдя дна, Илья устремился вверх и вдруг почувствовал, что никуда не движется. Это было странно, потому что он привычно и сильно толкал воду ногами и руками, но всё было без толку, река словно перестала быть упругой и даже как будто начала двигаться от него, чего никак быть не могло. Илья испугался, ощутив, что ему уже не хватает воздуха, и понимая, что его затягивает в омут. Тотчас ему вспомнился водяной дядька, про которого все знали, что в самой глубине у него есть богатый дворец, где он правит подводным миром и, когда приходит срок, готовит себе смену из утонувшего мальчишки, коим и сам когда-то был. Жгучий шар страха взорвался в груди Ильи, заставив невольно хватануть ртом воды, и река, словно того и ждала, сейчас же полезла тонким душащим щупальцем куда-то прямо в душу. Илья понял, что пришёл его конец. Он уже падал к неведомому дну, всё ещё продолжая, как ему казалось, молотить ногами, когда что-то сильное схватило его за запястье и рвануло вверх, к солнцу, сонно мерцавшему сквозь зеленоватую толщу. Он не успел ничего понять, как, словно наполненный воздухом бычий пузырь, вылетел на поверхность. Задыхаясь, он невесть как добрался до берега, прополз по отмели и перевернулся набок, стараясь не разорваться от кашля и втягивая в себя по крохам живительный воздух. Вместе с чудовищным кашлем из него нехотя выползало страшное речное щупальце, превратившееся теперь в гадкую слизь бурого цвета. Придя в себя, он добрёл до шумной ватаги товарищей, плескавшихся как ни в чём не бывало неподалёку, и рассказал всё, что с ним приключилось. Мокрая братия, сидя на берегу, трепетно внимала, и в конце рассказа Ильи малец по прозвищу Хвост выдал то, что и так было всем ясно:

– Знамо, водяной князь тебя чуть не заграбастал, – и уверенно сплюнул в траву. Сын старосты, лопоухий Светич сказал:

– Выходит, не глянулся ты ему чем-то, Илюшка, что выпустил он тебя.

Трясясь больше от пережитого страха, чем от холода, Илья, лязгнув зубами, мотнул головой:

– Не, братцы, он меня с водой затягивал, это меня русалка спасла, берегиня-матушка.

Он рубанул воздух правой рукой и в изумлении уставился на собственное запястье. И тут все увидели, как на бледной коже Ильи отчётливо проступает сочно-розовый отпечаток тонкой руки, будто и впрямь женской, не в пример широкой лапищи водяного, оттиски которой время от времени всем доводилось встречать на илистых потаённых бережках.

Плыть дальше после случившегося раздумали и после трапезы отправились берегом до дому. А перед этим Илья, не притронувшись к собственным припасам, отнёс узелок со снедью в укромное место у омута, где прихватил его водяной, разложил на лопушке хлеб, печёные яйца да шмат сала и поклонился ветвям ивы, с которыми непременно играет безлунными ночами всякая русалка.

2

Через три года случился первый на памяти Ильи набег печенегов, да и то сказать, случайный в их местах – сельчане отделались легко. Озоровали кочевники где-то в стороне (сказывали, будто люд в окрестностях Мурома пострадал изрядно), а в село нагрянули походя, уже отяжелевшие от добычи, и всего только зарезали немого пастуха Свирю да уволокли две коровы. Первый раз тогда видел Илья пустое тело: лежал старый пастух ничком, с раскроенным черепом, застигнутый кривой саблей в безуспешной попытке убежать. В руке он сжимал свою всегдашнюю свирельку, что служила ему вместо голоса. Со свирелькой этой его и проводили, предав огню.

Обе коровы оказались со двора Чёбота, однако тот только покачал головой, сказав, что могло быть хуже, и велел Илье до блеска начистить медные пластины, которыми были обиты длинные усы Велеса, что стоял вместе с богом Купало на родовой кумирне, слева от ворот. Жрец Путила, живший возле сельского капища, обошёл всё село, требуя подношений богам и стращая грядущими набегами поганых. Тем же вечером были принесены жертвы: с каждого ды́ма по петуху либо курице. Под водительством заросшего обильным волосом Путилы селяне умертвили жертвы и принесли истуканам Перуна, Велеса и Макоши, что невозмутимо взирали со своей высоты на жертвенный огонь, зажжённый в их честь. Путила, неторопливо поедая причитающуюся ему часть курятины, возвестил, что жертвы приняты и теперь можно надеяться, что поганые забудут дорогу к селу. Чёбот же, решив, что жертва недостаточна, велел Славе притащить самого голосистого петуха, распотрошил его на родовой кумирне, и на потемневшем лике батюшки Велеса долго мерцали медные усы в отблесках жертвенного костра, обещая богатый урожай да защиту от напастей.

В то же беспокойное лето уже в начале зимы в село пришёл хромой викинг, почти старик, заросший рыжим волосом до самых глаз, шедший в Новгород и попросивший о зимовье. Староста, посоветовавшись с Путилой, позволил ему остаться, отдав домишко угодившего прежде времени в Навь пастуха Свири. Викинг назвался Сневаром Длинным, жившим в деревне неподалёку от Мурома, что выгорела дотла прошлым летом. Обосновавшись в доме пастуха, норманн оказался неприхотливым и ладным человеком. Не в пример своим сородичам с холодных берегов, был он горазд сказывать варяжские руны про дерзкие походы к северным да южным морям да иные занятные байки. Невысокого Сневара, как оказалось, за то и прозвали Длинным – не по росту, а за неутомимый язык. Первыми к нему, как к новому на селе человеку, повадились ходить мальчишки, в числе которых был и Илья, а потом стали приходить и взрослые селяне. Бабы носили ему еду (зима, а у пришлеца ни горсти жита, ни курицы), мужики помогли подправить утлое Свирино хозяйство. Всем Сневар Длинный был благодарен: бабам за милосердие, мужикам за подмогу, мальчишкам – за истовое любопытство к его рассказам, в которых так и чувствовался крепкий ледяной ветер, натягивающий парус летучей варяжской ладьи. О себе самом он будто и не говорил никому, но ходили слухи, что был он в дружине самого конунга Свенельда Мудрого, ходившего на Балканы бить зазнавшихся эллинов. Молчаливым доказательством этого был укороченный меч, который Сневар осмелился показать после месяца пребывания в селе. Меч был истинно норманнский, тяжёлый, с потемневшим от тяжких трудов крыжем, плотно охваченным кожаным ремнём. Староста Борич, осмотрев оружие, послал с оказией весть о том в Муром. Уже весной, когда Сневар Длинный решил жить на новом месте, оставив затею идти в Новгород, в село явился дружинный разъезд в полудюжину всадников, совершавший обычное полюдье. Хмурый десятник с обожжённым лицом, кое-как закрытым бородой, расспросил викинга, осмотрел его меч да сказал старосте, что ничего подозрительного в пришлеце не видать, на соглядатая да наймита, мол, не похож. Стар больно для таких-то дел. От разъезда же этого ещё узнали, что Муром от прошлогоднего набега вовсе не пострадал, а вот ближайшие деревни да слободки потрепали – иные и впрямь дотла, никакой дани не возьмёшь, иначе вовсе ноги протянут. Сельчане удостоверились лишний раз, что им и впрямь повезло, и Путила снова правил принесением жертв богам-заступникам.

Мальчишки, распалённые оружием викинга да его сказами, понастругали себе деревянные мечи и щедро награждали друг дружку ссадинами и синяками, пока Сневар Длинный, имеющий теперь вес неоспоримого доверия, сказал, что так не годится. Он достал свой меч, вышел, прихрамывая, на середину двора и велел Илье и Хвосту атаковать его с обеих сторон. Перехватывая поудобнее вспотевшими ладонями рукояти своих деревянных мечей, ребята потоптались, пошмыгали носами и, подбадриваемые криками сверстников, вставших в круг, бросились на Сневара. Тот, даже не подняв меча, легко, ничуть не хромая, увернулся и прикрикнул на мальчишек, чтоб не играли в бирюльки, а нападали всерьёз. Разозлившись от хохота товарищей, Илья с Хвостом кинулись на викинга вновь и сейчас же неведомо как оказались на земле с жалкими обломками своих потешных деревяшек в руках. Ротозеи, стоявшие вокруг, от восхищения взвыли. После сего дня вся ватага деревенских мальчишек, увиливая от домашних обязанностей, стала каждодневно наведываться на двор Сневара Длинного и постигать премудрости ведения боя. Синяков, однако, не убавилось, деревянные мечи покрывались безобразными зазубринами да сколами, выстругивались заново и опять сшибались с глухим стуком, нёсшимся со двора, заставляя ворчать сельских баб и посмеиваться в бороды мужиков. Так прошло два лета, в течение которых рвение одних мальцов поугасло, других (с Ильёй заодно) – закалилось. Мальчишки взрослели, забот по хозяйству становилось всё больше, и, если они чересчур усердно упражнялись с мечами, забывая о страде, Сневар сам гнал их к родительским угодьям, шутейно грозя совсем прекратить боевую выучку. Это действовало безотказно, отцы да деды одобрительно кивали бородами Сневару при встрече, и в селе викинг прослыл добрым толковым мужиком.

Крепли мозоли на ладонях Ильи от деревянного меча да отцовского плуга, ростом он уже догнал матушку и плечи всё раздавались в ширину, а в сердце поселилась чудо-птица Любовь.

Оляна оказалась в селе вместе с обозом пожарников из соседней деревни, появившихся в следующее лето после того, как пришёл Сневар Длинный. На степняках вины не было: болтали, будто кто-то пустил «красного петуха» от давней жгучей обиды. Уцелело пять семей, в числе коих и Оляна с матерью и младшим братом (отец с бабкой сгинули в огне).

Увидев Оляну впервые, Илья сперва даже позабыл о занятиях у старого викинга. Она была ему погодком, с густыми тёмно-русыми, коротко остриженными волосами (после уже Илья узнал: косу, опалённую огнём и превратившуюся в верёвку, пришлось отрезать). Волосы едва доходили ей до плеч, и, смущаясь, она по-бабьи повязывала голову платком, от чего казалась старше. Илья не знал, можно ли было назвать её красавицей, потому что ни с кем об этой своей тайне не смел говорить, но для него она была краше всех. Одни только глаза с плавным, волной, разрезом казались ему чудом. Увидев её глаза впервые, Илья уже не умел их позабыть: они смотрели на него сквозь мельтешение деревянных клинков и оставляли сладкую дрожь в сердце. То, что она тоже при случае смотрит на него, он не видел – он это чувствовал кожей, как ощущают солнечные лучи. Он понимал – не разумом, но сердцем – что их обоих тянет друг к другу неведомая великая сила. И не ошибся.

Тем временем всем миром срубили погорельцам и́збы на краю села – дальнем от дома Ильи. И как-то поутру он встретил Оляну у колодца. Она уже сливала воду из журавельной бадьи в своё ведёрко, когда он подошёл и молча, не зная, что сказать, стоял рядом. Он тискал коромысло и не мог оторваться от девичьих лопаток, бойко ходивших под сарафаном. Она обернулась, прямо посмотрев ему в глаза, и просто и спокойно улыбнулась, будто старому знакомцу.

– Здравствуй, Илюшка, – сказала она, придерживая бадью и чуть отходя в сторону, уступая место Илье. Он шагнул к ней, хватаясь за мокрую посудину, и окунулся в её глаза.

– Здравствуй, Оляна, – ответил он, чувствуя, как у него захватывает дух, будто он раскачивается на высоких качелях. Ему захотелось сейчас же, немедленно что-то сделать для неё, одарить чем-то замечательным, и, ещё не зная, что это будет, его язык сам вытолкнул из пересохшего рта:

– Хочешь, я покажу тебе своё место?

– Хочу. Да солнце высоко, недосуг ещё. Перед вечерней зарёй крикнешь у нашего дома утицей. Умеешь? – предложила она, и в её глазах замерцал волшебный свет.

– Умею, – плывя к этому свету, ответил Илья и принялся опускать бадью к далёкой воде колодца.

В своём тайном месте он не был с прошлого лета, и оказалось, что уютная нора обвалилась от натиска вешних вод. Расстроенный и сконфуженный Илья не нашёл, что сказать, а Оляна рассмеялась и махнула рукой:

– Экая беда. Так часто выходит. Чудесное оказывается обыкновенным. И наоборот.

В её глазах блеснули искры заходящего солнца:

– Когда я совсем малáя была и увидела по весне одуванчики, они мне очень по нраву пришлись: жёлтые комочки на зелёной земле. Я думала, эти цветы такими и останутся, но они обернулись чудны́ми белыми шариками. Мне было очень интересно, я помню, сорвала один, понюхала, а он ничем и не пахнет. Только в носу защекотало – я и чихнула. И чудесный цветок превратился в пыльное облако. Только рябая головка осталась, – она звонко засмеялась, сорвала росший неподалёку яркий одуванчик и ткнула Илье в нос.

– Теперь у тебя от этого чуда лисый[3] нос, – весело разглядывала она Илью, а ему было так легко и хорошо рядом с ней, словно они всегда были вместе, как брат и сестра, и это его тайное место было их общим.

Занятия у Сневара стали непостоянны, происходили время от времени, однако совсем не прекращались – даже ради Оляны Илья не мог поступиться ими. И она это понимала и была не против этих его упражнений, наоборот – если могла, всегда приходила на двор Сневара и, сидя у крыльца на завалинке, смотрела. А Илья и рад был лишний раз покрасоваться перед ней, да только не особенно это у него получалось: когда Сневар Длинный вставал против него, сам он чувствовал себя щенком рядом с волкодавом. Не щенком даже, а котёнком, к тому же слепым. И в это время Илья твёрдо обещал себе постигать воинскую науку дальше, чтобы стать таким же мечником, каким был старый викинг.

– Зачем тебе это, Илья? – спрашивала его Оляна. – У тебя ведь отец землю пашет.

– А я воином стану. Что же такого? Хлеб сеять будет кому и без меня.

– Воевать, значит, пойдёшь? – спрашивала Оляна, и Илья слышал в её голосе смуту. – А я как же?

– А что – ты? – смущался Илья. – Ты не бойся, Оленька, я тебя никогда не брошу.

– Иные из сечи не возвращаются, – еле слышно говорила она и замолкала. Илья терялся, обнимал любимую за плечи, пытаясь заглянуть в повлажневшие глаза, и смущённо бормотал, стараясь обратить всё в шутку:

– Ну перестань, милая… Я ведь не просто воином буду, а богатырём невиданным. Как Святогор. Даже ещё пуще. Перестань, родная…

И продолжал ходить со своим деревянным мечом к Сневару Длинному, а она продолжала терпеливо ждать, когда очередной урок будет окончен.

Ночь на Купалу давно минула, и уже не горели на полянах костры, и не водили хороводы девушки с парнями, а Илья с Оляной ходили так, словно ночь волшебная всё длилась, и какое дело им было до того, что огненное колесо Перуновой колесницы катилось по небу.

Они брались за руки – совсем как малые дети – и шли после подмоги родителям в лес. И пели соловьи, которых они стремились разглядеть в ветках, и солнце играло сквозь листву, трепещущую на ветру, и так далеко были люди, что казалось им, будто они одни на всей земле от края до края. И с них должен вновь пойти род людской…

Её волосы пахли рекой, а ладони – травой и земляникой. И в глазах, расширенных от восторга отражалось небо и Илья, плывущий на крыльях счастья. И они тонули друг в друге, и им хотелось кричать от радости и блаженства, и жить они собирались вечно, потому что больше не гуляла по свету Морана-смерть, и они сами давно были в чудесной и невиданной земле – Нави, где не было ни горя, ни иных печалей, и не нужно было возвращаться в обрыдлую Явь.

И Илья смотрел в глаза любимой и никак не мог насмотреться, а Оляна смеялась и опять и опять припадала к его губам, как к роднику, из которого всё не могла напиться…

– Не пришёл бы к нам в деревню «красный петух», никогда бы не встретились мы с тобой, Илюшенька… – шептала Оляна, обняв Илью за шею. – Матушка Берегиня!.. Страшно как…

– Не говори так, глупая, – гладил её по чудесным, уже изрядно удлинившимся волосам Илья. – Ведь встретились!

– Не было бы счастья, да несчастье помогло… – улыбалась Оляна и плакала от радости, а Илья сушил её слёзы губами.

1

Сневар Длинный и вправду был рассказчиком на славу. Знал он великое множество былин, баек да побасенок. Варяжские руны перекладывать на славянский манер ему было тоже не впервой, и сказывать их он мог особенно долго, а порой ребята видели, как в глазах старого викинга блестят слёзы, однако даже тогда его голос не дрожал. Ещё он знал житьё многих народов – даже таких, о которых в славянских деревнях и не слыхивали.

Однажды, когда уже вовсю правили свою морозильную службу Перуновы помощники и в селе началась ленивая да степенная зимняя жизнь, в избушке у Сневара Длинного вечеряли Оляна с Ильёй, как всегда, слушая его рассказы с придыханием. А Сневар, по обыкновению тачая шерстяной носок на деревянных спицах, вещал:

– Уже когда мы со Свенельдом возвращались с Балкан, прибился к нам прохожий человек – тощий да грязный. Оказалось – мореход из Китая. Сказывал, будто судно их торговое в шторм разнесло в щепы, лишь немногие из его товарищей уцелели. Да и то уже на суше кого в полон взяли, кого порубили воины, что славят аллаха: за то порубили, что-де китайцы варвары, идолам, стало быть, кланяются. Тот китаец только жив и остался, да к нам вот приблудился. Ну а нам что: мы тоже многим богам, как и они, поклоняемся, взяли его, обогрели да накормили. К тому же китайцы мореходы знатные, почти как мы, викинги – как же нам было его не приветить? Так он с нами и остался до поры. По-нашему говорил справно, и много мы от него баек про житьё их китайское услышали. Про императора, что им всем как отец родной, да про то, как простые крестьяне свою лямку тянут. Да ещё байки разные сказывал. Они у них чудны́е, про змей превеликих, которых они драконами называют, да мудрецов всяких. А мудрецов столько, что отсюда в ряд поставь, так цепочка та до Китая вытянется.

Китайца нашего мы коротко назвали – Ли, потому как из всего имени только это и различали. Сказывал он нам, что-де живут у них там в Китае чудесные люди. Всего их восемь, и все они великие волшебники. Выглядят эти волшебники чудней чудного – у нас бы их сразу засмеяли, а там ничего. Один из них вообще неизвестно кто – то ли баба, то ли мужик. Другой дряхлый старик, который ездил всюду на осле задом наперёд, а самого осла мог то ли складывать, то ли уменьшать, как игрушку. А потом мочил его водицей, и тот снова становился обычным ослом. Третий, вишь-ко, совсем будто нищий оборванец, да в придачу с остроконечной головой да ещё и хро́мый. Сам он славится как чудесный лекарь, а звали его Железной Клюкой. Я-то сразу смекнул, что неправда это: ну какой же великий лекарь станет сам с увечной ногой ходить? Непременно первого себя вылечит. Ну так байка и есть байка. Но калекой-то этот самый Железная Клюка стал уже после, и вот как это случилось.

Был у него ученик. И однажды он, Клюка то есть, решил оставить свое тело да слетать по-быстрому куда-то далече, по делам, значит. И ученику наказал: коли он в семь дней не управится и не вернётся, тело предать огню. Ну и улетел. А ученик то ли нерадивый оказался, то ли дела у него самого какие-то срочные тоже приключились: словом, не дождавшись положенного срока, он тело учителя и сжёг. А Клюка возьми да и вернись. Да уже поздно – духу его нет более пристанища земного. Но плох был бы из него волшебник, коли бы он так вот и остался. На его счастье да на свою беду в тех краях нищий калека проходил да и помер. Вот Железная Клюка в освободившееся тело и вошёл. Так и стал хро́мым да с чудно́й головой.

Словом, все эти чудаки волшебники кто во что горазд были: кто на дуде сладко играл, кто нищим деньги раздавал, кто ещё что мог делать, но все как один чудеса невиданные творили: железо обращали в золото, гуляли по воде, обращались любым зверем или птицей да зрили в будущее. Из всех тех чародеев нам с товарищами один более других по нраву пришёлся. По сказкам Ли, он великим воином выходил: был у него чудесный меч, коим он владел отменно да с нечистью разной бился бесстрашно. Нам бы его в дружину, с таким и пропасть не обидно. А ещё Ли сказывал, будто у ихних мудрецов становиться невидимым или бывать в одночасье в двух местах сразу дело обычное.

– Так уж и обычное? – хрипло проговорил Илья. – А этот ваш Ли сам-то их видал, мудрецов этих?

Сневар пожал плечами и поддёрнул нитку с клубка:

– Мы тоже у него о том допытывались. А он отвечал, что его дядя как раз таким чудодеем и был. Правда, Ли ни разу с ним так и не встретился.

Сневар Длинный вдруг смолк, прервав своё вязание и прислушиваясь к морозной тишине за окном, вскинул голову и сказал:

– Беда.

– Чего там, Сневар? – откликнулась Оляна, но тот вместо ответа споро поднялся, откинул постель с койки и достал свой меч в ножнах. Тогда Илья понял, что и вправду пришла беда.

– Кочевники? – спросил он, чувствуя, как в груди скачет от волнения сердце, и старый викинг только кивнул в ответ. И тут уже Илья с Оляной услышали густой стук копыт степных коней по селу.

– Прячьтесь, ребята, – в глазах Сневара яростно сверкнул отблеск задыхавшегося в очаге огня. – На улицу не суйтесь – пропадёте. Здесь тоже не лучше, но вдруг свезёт, не отыщут вас. Прощайте.

И он скользнул за дверь, вытягивая из ножен меч. Илья кинулся на середину избы и, откидывая доски пола, сказал, срываясь с шёпота:

– Полезай в подполье, Оляна. Авось не станут там искать.

– Ты ведь тоже, да? – испуганно распахнула глаза Оляна. Илья призывно махнул рукой в чёрное нутро подпола:

– Вдвоём нельзя. Я тебя досками прикрою. Не бойся. И я схоронюсь. Я место знаю.

Он неловко подмигнул ей, боясь, что она разгадает его враньё: не было у него никакого «места». Но она прыгнула в подпол, и Илья принялся класть доски на место, прислушиваясь к шуму на улице. Там уже слышалось гиканье степняков и крики проснувшихся селян. Последняя доска почти легла в проём, когда из щели высунулась ладошка Оляны и прихватила Илью за запястье:

– Берегись, Илюшенька!.. Я…

Послышался всхлип.

– Не смей, – он перехватил ладошку, наклонился и коснулся губами тёплой кожи. – Сиди мышкой.

И он приладил последнюю доску. Вскочил, метнулся глазами по тесному жилищу Сневара. Некуда схорониться. Он глянул в оконце. На дворе было ещё пусто, и викинга тоже нигде не было видно. Илья бросился вон.

Луна щедро поливала уже проснувшееся заснеженное село, по которому метались верховые тени.

– Илюшка! – вдруг раздался совсем рядом приглушённый голос Сневара Длинного. – Цыц! Сигай назад!

Илья хотел было вернуться в избу, но тут вспомнил о щели под крылечком, где давно, ещё при Свире, жил его пастуший кобелёк Зарай (сгинул на службе, схлестнувшись с волками). Прыгнув с крыльца, Илья разметал нерасчищенный Сневаром снежок у самых досок, отодрал ещё пару и полез внутрь.

Здесь пахло псиной, зато весь двор был как на ладони. Илья приник к щелям и постарался унять дыхание.

Ждать пришлось недолго. Щепоть шума отделилась от клубка свары и глухо протопала конскими копытами в их сторону. Хлипкая калитка неожиданно аккуратно была отворена, и уже затем в тесный, расчищенный от снега дворик ворвались три всадника.

Никогда ещё Илье не доводилось видеть ненавистных степняков так близко. На хороших, но не слишком рослых конях, сами они тоже были небольшими, даже попросту маленькими, цепко и легко сидящие в чудны́х сёдлах. И лошадь, и всадник составляли одно целое, и всё, что нужно было и лошади, и всаднику для того, чтобы жить в степи и сражаться в сече, находилось при них, ладно притороченное к седлу и спине человека. Один из них, в мохнатой укороченной шубейке и меховой островерхой шапке, отделился от крупа своей лошади и оказался на земле. Людская шутейная молва твердила, что степняки кривоноги, но этот ничем таким не выделялся. Он хищно огляделся и немедля, в три шага оказался у самого крыльца, где затаился Илья. Парень успел заметить тёплые кожаные сапоги, что легко и бесшумно вознесли своего хозяина по ступеням. Илья проглотил выдох и замер. С коня снялся ещё один вражина и тоже оказался над головой Ильи. Оставшийся степняк сидел на своей вороной и крепко держал обе узды коней подельников.

Сневар Длинный смазал вечно скрипевшие при прежнем хозяине дверные петли, но не успела ещё дверь неслышно впустить непрошенных гостей в избу, как тот, что оставался на лошади, негромко, но жутко крякнул и осел в седле, удерживаемый в нём прирождённой привычкой, оказавшейся сильней смерти. Приученный к этому неизбывному запаху крутых перемен конь только мотнул лохматой головой и чуть ступил в сторону, как позади него, в лунном мёртвом свете оказался старый викинг с обнажённым мечом, уже отведавшим крови. Илья вздрогнул. Таким он никогда не видел Сневара, даже когда тот обучал своему нелёгкому ремеслу сельских мальчишек. И не потому, что делал это вполсилы – никогда он не позволял себе этого, – а потому, что поединщики его были теперь настоящими, и смерть ощутимо задышала в затылок, оставаясь, как всегда, позади и чуть слева, о чём всегда напоминал норманн, и сейчас сам почувствовал Илья.

Двое на крыльце, так и не отворив дверь, кинулись врассыпную – один скользнул со ступеней, а второй перемахнул через перильца и тоже оказался внизу, чуть загороженный от Сневара Длинного конём убитого всадника. Двинулись полукругом, заходя с обеих сторон, но викинг не стал дожидаться и бросился к тому, что сошёл со ступенек. Яростно сшиблась сталь, звонко лопнув игольчатым шаром под равнодушной луной. И пошло: дзинь, ш-ш-шанк (отвод полукругом), по дуге вверх и с оттягом вниз… Дзин-нь… Ш-шанк. Дзинь-дзинь, дз-з-зау. Илье было плохо видно, он жадно вслушивался в пение на два голоса кривой сабли и тяжёлого обоюдоострого меча. Вот ещё одна сабля ввязалась в железную перебранку. Тут лошади отбрели ещё дальше, а ратники отступили от крыльца, и Илья увидел всё, как есть.

Сневар превосходил ростом обоих разбойников, зато те не уступали ему в искусстве владения мечом. Правда, работали они своими кривыми по-другому, но видно было, что это не ново для викинга. Старый норманн легко танцевал между печенегами, и следа не было от его хромоты, будто и не было её никогда. Но Илья помнил рваный шрам, увиденный как-то мельком, когда Сневар переодевался в чистое после бани, и знал, что ох как больно ему ступать на искалеченную ногу.

Сталь в очередной раз не зазвенела, а глухо и страшно стукнулась обо что-то гораздо мягче железа.

Второй из степняков, потеряв свою остроконечную шапку, кулём осел на утоптанный снег в расколотом кожаном панцире, одетом поверх полушубка. Сневар развернулся к третьему, и они начали дугами обходить друг друга.

Басурманин держал изогнутое лезвие чуть наотмашь, слегка пошевеливая свободной левой рукой в толстой рукавице. Сневар шагнул к нему, и снова звон отточенной стали перечеркнул отдалённый шум переполоха в селе. Нарочито мощные удары Сневара Длинного утомили печенега, и когда степняк в очередной раз оказался спиной к крыльцу, Илья увидел, как его левая рука, словно невзначай коснулась голенища. Мгновение – и в викинга страшной птицей полетел нож. Илья не успел испугаться, как послышался короткий глуховатый удар – Сневар успел заслониться мечом и нож отлетел в снег у забора. Ответ викинга был скор: описав обманную дугу, норманнский меч скользнул под руку печенега, и едва успел Илья моргнуть, как в утоптанный снег ткнулся головой третий враг.

Илья не успел обрадоваться, как предвестник беды тонко и быстро рассёк морозный воздух, и тогда вздрогнул Сневар Длинный, ужаленный в спину чёрной стрелой. В разом наступившей тишине, когда и шум в селе тоже будто притих, старый викинг отчётливо произнёс ещё живыми губами:

– Эннер суоре…

И упал лицом в снег.

А на двор уже ступила согбенная фигура лучника, таившегося до поры на улице. Илья, не в силах поверить в случившееся, не дыша и не отрывая пальцев от заиндевевших шершавых досок, расширенными глазами смотрел на тело викинга и всё ждал, что тот вот-вот поднимется. Но зловеще неподвижно торчала оперением вверх вражья стрела, и уже шёл к крыльцу проклятый степной лучник.

– Матушка-берегиня… Боги заступники… – одними губами прошептал Илья. Сердце бешено ударяло в грудь, онемели губы, и мороза вовсе не чувствовалось, будто не зима стояла на дворе. Лицо лучника зловеще осветила луна, и Илья хорошо разглядел его узкие глаза и скобу крепко сжатого рта. Ловко спрятав лук в тул за спиной, он вытянул свой меч и ступил на крыльцо. Прошло непонятно сколько тягостно текущего времени, когда Илью ужалил испуганный крик Оляны.

Задыхаясь от волнения, Илья мигом выбрался из своего укрытия и очутился у ничком лежащего викинга. Присев и глотая текущие сами собой по щекам слёзы, он принялся разгибать ещё тёплые пальцы: умерев, Сневар так и не выпустил меч из натруженной руки.

Крепко держа Оляну за волосы, на крыльцо ступил печенег и замер.

– Отпусти, вражина, – прохрипел Илья, обеими руками подымая тяжёлый меч и пока не чувствуя его тяжести. Освобождённая Оляна скатилась вниз по ступеням – лучник перехватил свою саблю ловчее, готовясь к схватке.

– Беги! – сдавленно крикнул Илья подруге, не спуская глаз с супротивника. Оляна, стараясь не реветь, отступила к сугробу у забора, в ужасе глядя на норманнский меч в руках Ильи. Степняк сразу понял, что имеет дело с юнцом, лишь понаслышке знакомым с боевым оружием и усмехнулся.

– Оляна! Кому сказал! – прикрикнул Илья, осторожно отступая назад. Оляна, не в силах раскрыть рта, лишь истово замотала головой. И то верно, куда же ей, подумал Илья: на улице слышалось гиканье и лошадиный топот. Тогда он перехватил меч поудобней и отвёл руку для удара. С перепугу он сделал два выпада подряд, которые печенег легко парировал, успев покоситься на замершую неподалёку Оляну, должно быть жалея, что выпустил её из рук. Решив покончить с заминкой, не мешкая, лучник пошёл на Илью.

Тяжеловат был для Ильи меч старого викинга. Однако ему удалось отразить атаку степняка, отступив, правда, на целых пять шагов назад. Кони убитых норманном печенегов топтались посреди двора, и сражающимся приходилось их обходить. Лучник продолжил нападение, заставив Илью вновь отступить, укрываясь за крупами лошадей. Илья сразу почувствовал многолетнее умение степняка управляться со своим кривым мечом и понял, что бессилен перед ним, как одуванчик под косой на покосе. И не на кого было надеяться, а вот опасаться, что во двор заглянут подельники степняка – стоило. Но видел Илья испуганную фигурку Оляны за спиной лучника и знал, что должен защитить её во что бы то ни стало, вопреки своему неумению и страху, точившему его изнутри и заставлявшего ладони потеть, да ноги отступать всё дальше. Но невелик был двор пастуха Свири, да ещё толпившиеся кони умерили его изрядно.

Улучив мгновение, степняк легко и неожиданно вскочил на одну из подвернувшихся ему лошадей, и теперь удары сыпались на Илью свысока. «Сейчас зарежет», – решил он, уже не помышляя об ответной атаке. Лучник верхом на коне стал будто вдвое проворнее и сильнее и теперь словно играл с Ильёй, как играет сытый амбарный кот с пойманным мышом. И тогда Илья понял, что печенег и не думает его убивать, ведь пленный юноша – хорошая добыча. Наугад отбиваясь мечом, Илья пошарил глазами вокруг: справа была стена избы с прислоненной к невысокой крыше лестницей-жердянкой. В последний раз отведя саблю печенега в сторону, Илья кинулся к лестнице, не понимая, что будет делать после того, как залезет на крышу.

Сневар хорошо обходился со своим жилищем, доставшимся ему от пастуха Свири, что молчаливо подтверждали не только смазанные дверные петли, но и многое другое. Крыша, подновлённая им, была как раз недавно очищена от снега, поэтому, оказавшись на дерновом скате, Илья легко полез к коньку. Добравшись до противоположного ската, он обернулся и обмер: печенег и не подумал лезть за ним – сидя в седле коня, он как раз клал стрелу на тетиву. Илья, стоя в нелепой позе на четвереньках на самой крыше, был у него как на ладони. Степняк чуть натянул тетиву, прижал стрелу к древку лука и коряво крикнул Илье:

– Ходи вниз! Эй!

Илья знал, что это было приглашение отправиться в мёрзлую степь на невольничьем аркане. Он судорожно зашарил взглядом по двору, отыскивая Оляну. Она стояла по другую сторону от дома и, вытянувшись в струну, с ужасом смотрела на Илью. Он махнул ей рукой:

– Беги, глупая! Я тут… сам… Беги, говорю!..

Она не пошевелилась. Илья метнул взгляд на лучника. Тот снова что-то гаркнул ему, на сей раз непонятное, и стал целиться. Илья заметался, не зная, что учинить теперь. Что-то остро и коротко свистнуло у самого уха – он посмотрел на печенега и понял, что это была упреждающая стрела: тот уже налаживал вторую. Эта мимо не пройдёт…

Прыгать по ту сторону дома, к Оляне, было нельзя. Степняк на коне живо окажется там же. Отчаянный взгляд Ильи зацепился за молодой дуб, росший на задах, почти вплотную к дому Свири, будто подсказывая, что делать. Меч Сневара помешал бы ему в задуманном – нелепом и отчаянном – но, как ему казалось, единственном решении.

Снизу грозил стрелой печенег, хищно прикрыв и без того узкие глаза. И тогда Илья, повинуясь внезапному порыву, швырнул клинок вниз, целясь в ненавистный взгляд. Лучник сбил прицел, тронув поводья, и конь шарахнулся в сторону. Меч старого викинга, сверкнув в лунном свете вытащенной из воды рыбой, жалко брякнулся на утоптанный снег рядом с ногами коня. Негоже было так унижать боевой меч, но раздумывать о том было некогда: пользуясь секундным замешательством лучника, Илья выпрямился и побежал по верху крыши к самому краю. Чтобы допрыгнуть до дуба, нужно было оттолкнуться посильнее. Илья уже высматривал место среди веток, куда сигать, как правую ногу что-то ужалило в икру. Он услышал, как вскрикнула внизу Оляна, с разгону наступил на раненую ногу, ощутив острую боль и слишком поздно поняв, что уже не допрыгнет. Крыша оборвалась под ногами, и Илья неловко взмахнул руками – ничто не могло удержать его на краю. Он успел заметить перьевой хвост стрелы, хищно торчащий из ноги, деревянный узорчатый знак Грома под охлупнем крыши, и на него опрокинулось чёрное небо, присыпанное звёздами, и сквозь распахнутое око луны на него уже смотрел грозный Чернобог. Дух захватило, и тут же его страшно ударила по спине земля, впившись чем-то нестерпимо твёрдым в самый хребет, и тотчас же он перестал чувствовать свои ноги.

И тут снова закричала Оляна.

Быль вторая:

Вежда

Тебе говорю: встань, возьми постель твою и иди в дом твой.

Иисус из Назарета (от Марка, 2:11)

6

Доска у самой стены немного горбилась, а третья за ней дала трещину: небольшую, всего в два волоса. А сучок – тот, что над самой головой – был похож на бобра: и хвост у него как у живого, и даже острые зубы немного видны на щекастой морде. По стене у потолка пролегала муравьиная тропа: по ней редко, но всё же проходили маленькие красные трудяги, иногда что-то нёсшие в челюстях. Паук пытался сплести свою сеть в углу, но мать не дала – прогнала веником. А жаль: Илье было интересно смотреть, как он работает.

И ещё часто и доски потолка, и брёвна стены, и всё-всё остальное было мокрым. Ведь когда смотришь на мир сквозь что-нибудь мокрое – скажем, через бычий пузырь во время дождя – весь мир кажется мокрым.

Когда доски потолка были изучены до мельчайшей трещинки, до самого последнего причудливо распластанного сучка, он попросил отца переставить лавку с постелью к окну. А там как раз начинала хозяйничать озорная девица Весна, бесстрашно отвоевывая у смурно́й тётки Зимы владения. Эта постоянная битва всегда радовала его, но сейчас доставляла только боль – он знал, что навряд ли услышит весёлые колокольца ручьёв, и липкие почки на ветках будут оставлять терпкий запах не на его пальцах, и не ему придётся удирать из лесу от первой грозы веселящегося Перуна.

И не для него зацветут маленькие обманщики – лисые одуванчики…

Из окна был виден край улицы, две сестрицы-берёзы у плетня и родовое капище. Он вглядывался в потемневший и совсем не весёлый, как ему полагалось, лик Купало, в сверкавшие усы Велеса, и оба они молчали в ответ на его безгласные, постоянно мучившие теперь вопросы: «Почему? За что?» Он злился и не мог понять, почему они тогда не уберегли его, почему позволили всему случиться именно так. Иногда его посещала мысль, что если бы тогда он уцелел, то его наверняка утащили бы в полон. И он порой думал, что вместо того, чтобы бессильно лежать калекой дома, лучше было идти на аркане в чужую степь рядом с ней… Не лежать, а идти. Не одному, а рядом с ней.

…Не слушались ноги. Будто не было у Ильи ниже пояса ничего, как отрезано. И рана от стрелы давно уже затянулась, но и до этого никакой боли он не ощущал. Он с ужасом смотрел на такие близкие и знакомые с детства ступни, на ногти, что исправно отрастали как ни в чём не бывало, и не верил, что этим ногам больше не суждено ступать по земле. Поначалу в безумных приступах отчаяния он ворочал непослушные ножищи руками, бил их, щипал, срываясь с угроз на мольбу, но всё без толку. Ноги не были больше ногами, превратившись в брёвна. Потом он перестал себя терзать. На смену отчаянию пришла тоска и равнодушие. В то время Илья не хотел видеть никого, даже приятелей, оставаясь безучастным ко всему. Он стал плохо есть, а то и вовсе отказывался от пищи. Крепкое ещё недавно тело хирело, ввалились щёки на лице, вокруг глаз пролегли круги. Илья лежал навзничь в избе и невидящими глазами глядел даже и не в окно, а в потолок, но и его не видел.

И вот как-то среди ночи Илья проснулся. Луна норовила заглянуть в окно, любопытствуя, отчего это так тихо в избе – даже Домового, старательного труженика, не было слышно. Мать с отцом спали в другой половине горницы, и их тоже было не слыхать. Илья повернул голову и замер: посреди комнаты стоял человек.

– Ты кто? – сумел выдавить из себя Илья. Человек не ответил. Всё, что о нём можно было сказать, так это то, что ростом он не вышел. Илья судорожно соображал, что можно сделать, кроме крика, и тут человек сделал шаг и ступил в лунный луч. И сразу Илья узнал в нём ненавистного лучника, что убил старого викинга и увёл его Оляну.

– Ты!.. – в жгучем желании разорвать вражину прохрипел Илья, пытаясь подняться на дрожащих от ярости руках. Лицо степняка скривилось в чудовищной улыбке, он вытащил откуда-то из-за спины свой лук, положил на тетиву стрелу и прицелился в Илью. Несколько гортанных слов вырвались из его кривого рта, превратившись в скрипучий, корябающий душу смех. Илья зачарованно смотрел на кончик стрелы, на котором мёртво светилась капля луны, и ждал спуска.

Давно уже он подумывал о том, что жить более не имело смысла. Он угрюмо прикидывал, что бы вышло, если б не упал он с крыши и не повредил хребта, но всё равно потерял бы Оляну, и пришёл к выводу, что и тогда жизнь оказалась бы пуста, как покинутое по осени птицами гнездо. Но только сейчас, увидев на кончике вражьей стрелы смерть, что обещала ему облегчение, Илья запротестовал. Он вдруг ясно ощутил, что хочет жить, что ещё рано умирать, ибо осталось здесь нечто, им ещё не исполненное, но обязательное к тому. А лучник всё медлил, и слышно было только его хриплое дыхание да поскрипывание туго изогнутого лука. И тут Илья понял, что умереть сейчас ему не суждено. И словно в подтверждение его догадки ненавистный супостат заговорил, чего обычно вручающий смерть не делает:

– Что, древлянин? Боишься? Подыхаешь? А ведь я и тебя сожру! Девку твою сожрал, и до тебя черёд дойдёт!

– Врёшь! – горячо выдохнул Илья. – Не сможешь ты, поганая рожа, меня взять! Не выросли у тебя для меня зубы! Врёшь!!!

Сверкнули в ответ глаза у степняка, и снова он засмеялся:

– Не хорохорься, калека! Твоё время ещё не настало! Жди!

Сказал так и исчез в темноте. А Илья всё видел нацеленное на него жало стрелы, на котором светилась слюна Мораны-смерти.

И никто не проснулся в доме, даже Домовой не почуял чужого. Илья рухнул на лавку, и долго ещё дрожали у него руки, которым так не хватало меча Сневара Длинного.

Поутру Илья позвал отца:

– Батя!

Чёбот, у которого уже давно отросли и борода, и волосы, сбритые в одночасье с горя и в жертву Перуну, подошёл. Теперь они с матерью отводили глаза, разговаривая с сыном – стыдились непонятно чего, а скорее того, что их сын, надёжа и опора, сам вдруг стал нуждаться в их опеке, что они снова стали нянчиться с ним, точно с грудным. Они чувствовали, как он мучается от этого, но от бессилия сделать что-нибудь для него им было стыдно…

– Что, сынок? – подошёл к лавке Чёбот, по привычке уставившись за окно.

– Ты вот что, батя… – голос Ильи звучал тихо и как-то неуверенно. – Дай мне меч…

Отец вздрогнул.

…Когда отгремел ночной налёт, были потушены пожары, посчитаны угодившие в плен и преданы священному погребальному огню убитые односельчане, он собственноручно отыскал в одночасье ставшую ненавистной железяку во дворе Сневара Длинного. Сперва хотел утопить в полынье, да передумал почему-то, да и снёс её к себе на двор, и бросил неподалёку от отхожего места в сугроб. Меч жёг ему руки, Чёбот яростно ненавидел его, находя в нём причину несчастья, постигшего его сына. Илья знал, куда и с какими мыслями схоронил меч отец (матушка рассказала), но до сего дня ни словом не оговорился о нём.

Чёбот впервые за долгое время посмотрел прямо в глаза сыну:

– На что тебе?

Илья пожевал губами:

– Надо…

– Нету твоего меча! – вдруг взревел Чёбот. – Утопил я его в нужнике!

Илья хмуро смотрел на отца, пережидая. В дверях появилась, услышав крик, мать да и встала у косяка, сдерживая слёзы.

– Надо было этим мечом и вторую ногу покромсать твоему викингу, чтобы не приваживал юнцов железом кровавым махать!

– Не тронь Сневара, батя, – глухо произнёс Илья, стискивая кулаки. – Он спасал мне жизнь. Мне и… ей… – голос сорвался, поплыл. – Он… погиб как воин, и я… Хотел бы умереть так же, как он. В бою умереть… Я…

Голос Ильи окончательно пропал, и он зарыдал, отвернувшись к окну и закрыв лицо ладонями. Чёбот уже отмяк, покрылся пунцовыми пятнами и стоял, не зная, что делать и о чём говорить. Он растерянно повёл руками в стороны:

– Да ведь я… Да ты…

Он заметил в дверях Славу и забормотал:

– А ежели ты этим мечом себя, значит, того… Ну, значит… это…

Слава уже тоже плакала, уткнувшись в дверной косяк. Илья, не поворачивая головы, выдавил из себя:

– Эх, батя… Я же сказал – в бою… Как же я могу… Эх, батя…

На следующее утро, проснувшись, Илья обнаружил в своей постели, под боком, знакомый клинок в ножнах, заботливо отчищенный от грязи да ржи. Илья вложил потертый крыж в ладонь и сжал так, что побелели пальцы. Больше он не позволял себе смотреть на мир сквозь мокрое.

5

Когда берёзы украсили себя серёжками, а усы Велеса засверкали под жарким солнцем, Илья подозвал отца и долго что-то ему втолковывал. А назавтра молчаливый теперь всё время Чёбот принялся таскать тёс и стучать топором во дворе. И скоро Илья лежал на новой скамье неподалёку от дома под сооружённым небольшим навесом, глядя на улицу и близкий лес. Здесь его лица и волос касался ветер, доносивший ему запах речки, аромат скошенной травы, и были слышны голоса гуляющих вечерами неподалёку парней да девок. От этих голосов, давно, как ему казалось, позабывших его имя, ему становилось плохо, и он просил отца внести его обратно в дом. Но это случалось только под вечер.

Как же трудно ему было просить мать с отцом о чём-нибудь для себя. Порой о самой мало-мальской чепухе или о чём-то, вообще не предназначенном для чьих бы то ни было ни глаз, ни ушей, пусть даже и родительских. А вот приходилось… Поначалу он крепился как мог, терпел, борясь со стыдом и необходимостью свершить то, что было нужно его непослушному телу, пока или совсем не становилось невмоготу, или матушка либо отец сами не подходили да не спрашивали, всё ли так…

То лёжа, то сидя коротал Илья погожие деньки во дворе. Даже по осени, когда подули сырые зябкие ветры, он не спешил укрыться в доме: под крышей ему было куда как хуже, глаза мозолили ненавистные стены.

Его не забыли, как бы ему это ни казалось. Заходили приятели, с которыми прежде сплавлялись по реке, да ещё мало ли чего выдумывали по малолетству. Но другое дело было на улице, там-то всё больше народу повидаешь – нет-нет да и пройдёт кто-нибудь по улице, поздоровается да заведёт какой ни есть разговор; всё не так одиноко Илье.

Из стародавних приятелей только Хвост не заходил к нему. Зато его мать, старая вдовица Сухо́та, нередко появлялась за плетнём, когда отправлялась полоскать бельё на речку. Проходя мимо, она неизменно кивала Илье и долго смотрела на него, медленно шагая с корзиной. В ту зимнюю ночь её сына, приятеля Ильи Хвоста, убило печенежской стрелой, когда он кинулся на врагов с вилами в руках…

Однажды Сухота по второй после тех событий весне, проходя мимо двора Ильи, где он сидел, жадно вдыхая сырой волнующий воздух, остановилась у плетня. Она невыносимо долго смотрела на Илью и так же невыносимо молчала. Илья, которому было не по себе от этих её взглядов, отвернулся, сделав вид, что разглядывает грача, разгуливающего неподалёку. До него донёсся тяжёлый вздох, он скосил глаза в сторону старухи, и тут она, по-прежнему глядя на него, сказала, будто вслух подумала:

– Пусть бы лучше, что ли, так же вот сидел, горемычный мой… Какой ни есть, а – живой… Уж он бы, ненаглядный, у меня как сыр в масле…

Илья, набычившись, исподлобья смотрел на неё и вдруг сорвался, зло бросив в её сторону:

– Полно, тётка Сухота! Что говоришь-то? Да я бы, может, лучше, как он, чем так… Да он бы на моём-то месте, поди, удавился бы! Как есть – удавился! Не жизнь это, слышишь?

Он потянул из-под старого тулупа, которым был накрыт, меч Сневара и, не вынимая из ножен, яростно махнул в сторону бабки Сухоты:

– Уходи, старая, не баламуть душу! Ступай!

Будто не услышав ни слова, старая Сухота глядела сквозь Илью, потом подхватила свою корзину и побрела к речке, что-то бормоча под нос.

– Не слушай её, сынок, – сказала появившаяся у изголовья мать Слава. – Умом она тронулась. Доля-то материнская… Что с неё взять.

Она поправила тулуп поверх Ильи и пошла в дом.

Радость была одна: посидеть летом на дворе, послушать да посмотреть мир, как он двигался, шумел, играл, цвёл и непостижимо молчал, тая́ в этом своём молчании все ответы на все вопросы, какие только и могли быть в мире.

А по ночам в сумерках избы мелко топал и негромко сопел соседушка Домовой: волновался да переживал, что в доме несчастье. Он знал, что Илье часто по ночам не спалось, и ворчал в своём углу за печью, сетуя на невозможность заняться хозяйством согласно укладу, пока все спят. Илья ничем не мог ему помочь.

И не было никого, кто смог бы помочь ему.

…День выдался жаркий. Илья задремал, разомлев на своей лавке, однако забыться не давал огромный слепень, гудевший рядом и желающий угоститься человеческой кровушкой. Взмахи рукой никак не действовали на наглую тварь, и Илья проснулся окончательно.

– Пошёл прочь! – свирепо шипел Илья, но слепень невозмутимо реял над головой, не желая отступать. – Порублю, пакостник…

Илья вытянул из ножен меч Сневара и бешено рубанул воздух, но только вспотел ещё пуще. Сила в руках Ильи не убывала – теперь он не позволял им слабеть, ежедневно подтягиваясь на особой жердинке, прилаженной отцом над его головой, под навесом. Однако орудовать мечом сидя было неудобно, Илья злился всё больше, продолжая безуспешно лопатить воздух вокруг, но проклятый слепень словно не замечал его грозных потуг.

– Прутиком-то сподручнее, мил человек, – вдруг услышал Илья и только тут заметил, что за его нелепой вознёй следит старик, стоявший на улице.

Видно было, что шёл он издалека: за спиной на двух постромках висела потёртая котомка. Старик был сед, с длинной, но реденькой бородой и волосами, рассыпанными по плечам. На нём была белая домотканая рубаха до колен и такие же порты. Старик опирался на долгий посох и ехидно смотрел на Илью. Парень не торопясь вдел меч в ножны, уложил рядом с собой и, стараясь не замечать слепня, продолжавшего кружить, ответил:

– Ты, знать, торговец добрыми советами. Да только мне нечем платить за твои советы, ступай себе дальше.

Старик спокойно улыбнулся, показывая белые крепкие зубы:

– Я не беру мзды за свои советы, так что этот прими за так.

Изловчившись, Илья наконец сграбастал в кулак ненавистного слепня и с силой бросил под лавку. Слепень глухо стукнулся о землю и затих.

– А я привык в долг не брать, – сдерживая участившееся дыхание, сказал Илья. Старик согласно кивнул и отозвался:

– Ну, так одари путника водицей, добрый молоде́ц. День-то больно жаркий нынче.

Илья тяжело вздохнул, однако негоже было грубить незнакомцу, да ещё пожилому человеку. Да и нездешний он, сельских дел знать не может.

– Не могу я водицы тебе принести. Не обессудь.

– Что так? – удивился путник, вскинув седые кустистые брови. Илья, еле сдерживая дрожь в голосе и играя желваками, процедил:

– Калека я, прохожий человек.

– Ай-яй-яй! – воздел брови домиком старец. – Неужто я ослеп на старости лет? Ноги вроде на месте у тебя, да и руками ты машешь справно. Что же с тобой, детинушка?

– Не твоего ума дело! – более не сдерживаясь, рыкнул Илья. – Ступай своей дорогой!

И отвернулся, пытаясь успокоиться. Старик, однако, и не думал уходить.

– Эвон как! – донёсся его голос, в котором Илья не услышал ни капли вины. – А я-то думал, что ты головой недужен, что с мечом на глупое насекомое охотиться взялся. Ай-яй-яй!

Вот ведь старый хрыч, подумал Илья, свирепея. Он повернул голову, чтобы сказать старику что-нибудь крепкое да попутное, но замер, натолкнувшись на спокойный и далёкий от насмешек взгляд человека у плетня.

– Хочешь подняться? – спросил старик совсем другим голосом, и у Ильи от него по спине пробежал холодок.

– Что? – неожиданно осипнув, переспросил Илья. Он уже откуда-то знал, что странный старик не насмешничает, и ему с самого начала всё было известно о беде Ильи.

– Подняться, говорю, хочешь? Ходить, бегать, вприсядку отплясывать – хочешь? Или собираешься тридцать лет сиднем просидеть на этой дурацкой лавке? Ну? Хочешь или нет? – повторил старик.

– Хочу! – страстно выдохнул Илья, не отрываясь от глаз старика.

– Вот и ладно, – просто кивнул тот.

– Что тебе, добрый человек? – услышали они и вместе повернулись на голос: на крыльце дома стояла Слава и тревожно вглядывалась в старца.

– Да вот, милая, водицы хотел испить, – сказал старик. Слава кивнула и ушла в дом. Илья смотрел на странника, а тот как ни в чём не бывало ему подмигнул и сделал рукой движение, могущее означать: погоди, мол. Из дома вновь вышла Слава, пересекла двор и протянула старику ковш. Тот с поклоном принял и с удовольствием принялся пить. Насытившись, он утёр рукавом усы и протянул ковш Славе:

– Хороша водица. Спасибо, хозяюшка.

– Как звать-то тебя, дедушка? – спросила Слава, и на её лице оставалась печать тревоги. Старик снова поклонился и ответил:

– Как назвали, так и величают. Вежда я.

Слава подошла к плетню, отделяющему их, вплотную и вдруг ухватила старца за руку. Он спокойно на неё смотрел и молчал. Илья весь подался вперёд:

– Ты что, мама?

А Слава приблизила своё лицо к Вежде и спросила:

– Ты правду сказал, что поднимешь моего сына?

Вежда улыбнулся и кивнул:

– Правду, мать. Не переживай. Не сидеть ему больше на этой лавке.

Слава во все глаза смотрела на старика, и ей нравились даже не его слова, а то, что излучало его лицо: умиротворение и доброжелательство. Открыто Вежда смотрел ей в глаза, и эти глаза не лгали. Но тотчас в них словно искрами что-то заиграло, и старец добавил:

– Только не обессудь: дома он тоже после того вряд ли усидит.

И Вежда озорно рассмеялся.

Илья сидел не шевелясь, боясь поверить всему, только что случившемуся, но отчего-то твёрдо знающему, что ждёт его совсем скоро.

4

Бани сельчан вытянулись по реке, и здесь парильня Чёботов стояла, как и их изба, опричь остальных. Вежде это понравилось, ибо именно баню он наметил для предстоящего лечения.

– Вот что, – сказал он Чёботу. – Покурочу я твою баньку маленько.

– Ага… – почесал в затылке Чёбот. – Покурочить, оно, конечно, можно. Да только не осерчал бы на нас Банник…

– А у вас, стало быть, Баенник на этом хозяйстве?

– У нас тут, почитай, у всех банники. Это у старой Сухоты в бане Обдериха. Да и то сказать, хорошо они уживаются. Не обижают друг дружку.

Всем в селе был хорошо известен случай в близкой деревне, где в прошлую зиму Обдериха наказала нерадивого мужика. Да и то верно: мало того, что полез париться в четвёртую смену, так ещё и налился, олух, хмельного мёду до глотки. Порезала его тамошняя Обдериха на лоскуты – сказывали, в нескольких бадьях выносили из бани то, что от бедолаги осталось. Когти-то у Обдерихи с пол-аршина, недаром кошкой оборачивается…

– Хорошо, – кивнул согласно Вежда. – Не обидим твоего Баенника.

Первым делом протопили баню да помылись для порядку в две смены – сперва Вежда с Ильёй, а после Чёбот со Славой. На третью оставили к хорошему пару в придачу веничек новый да щёлоку. На следующий день Слава отнесла в баню краюху хлеба да соли – будто в новую, только отстроенную. После в баню вошёл Вежда. Пробыв там некоторое время, он появился на пороге, аккуратно прикрыл дверь и отправился на двор Чёботов.

– Ну вот, – сказал он Чёботу с Ильёй. – Теперь за дело.

Начал Вежда с того, что собрался где-то в лесу на поляне накосить травы, наотрез отказавшись от помощи Чёбота.

– Ты, доброхот, не мельтеши, – сказал ему Вежда. – Когда мне твоя или Славы помощь потребуется, я вас позвать не забуду, а до тех пор, как уговорились, лучше помалкивайте оба. Мне зоркие соседские глаза ни к чему. Плохое я не замышляю, но в этом деле лучше без лишней молвы обойтись. Серп ты мне дал – и благодарствуй, большего я пока не прошу.

– Косой-то сподручнее! – встрял было Чёбот.

– Цыц! – пристукнул своим посошком Вежда. – Чем мне сподручнее, я сам знаю. Сказано серп, значит, так до́лжно.

Срезанную траву Вежда высушил да набил духовитым сеном новый тюфяк, взятый у Славы. После на заднем дворе Вежда самолично сколотил чуднýю крестообразную лавку: узкую, с двумя поперечинами для раскинутых в стороны рук и с прорубленным отверстием в изголовье. Той же ночью, хоронясь от чужого догляда, они вдвоём с Чёботом отволокли эту лавку в баню. Тогда же Вежда проверил оставленное для Банника угощение и остался доволен: хозяин бани, судя по приметам, давал «добро» на необходимое беспокойство.

– Вот теперь и покурочим твою баньку, отец, – весело подмигнул Вежда Чёботу и на следующий день вынес оба затянутых бычьими пузырями оконца в предбаннике, где стояла чуднáя лавка.

Чёбот на это только развёл руками:

– И только? Я-то думал, ты её по брёвнышку раскатаешь…

– Да ну? – расхохотался Вежда. – Постоит ещё твоя банька, отец. Илья ещё в ней сам париться будет.

– Ох, Перуну бы твои слова да в уши, – заволновался Чёбот.

– Не бойся, родитель. Всё будет правильно, – сказал Вежда и разостлал на лавке свой тюфяк с сеном.

…В первый же день Вежда назвался сельскому старосте странником без семьи да крова и попросился в дом к Чёботу. Староста перечить не стал – калики перехожие да шедшие по́ миру старцы были делом хоть и нечастым, но обычным, и их старались приветить особо – всё-таки люди убогие. Чёбот, как только ему стало известно обещание Вежды, сперва нахмурился – он был человек тёртый и не спешил верить словам незнакомого человека. А ну как проходимцем окажется, поживёт на чужих харчах да и удерёт. К тому же мало верил Чёбот, что такое вообще случиться может – что его Илюха Чёботок на ноги снова встанет. Если б возможно это было, небось сам бы давно поднялся – потому что видно было, как отчаянно он этого хотел. Поэтому первые слова, которые сказал Чёбот старику, назвавшемуся Веждой, были такие:

– Ты вот что, дед… Чинить тебе препятствий я не стану – делай то, что нужно, и с меня требуй того же, но если в слова свои сам не веруешь, а на чужом горе нажиться хочешь, учти: я первый из тебя дух вышибу. Прямо за бороду возьму да вышибу. Не обессудь уж.

На слова эти Вежда, не переменившись в лице, согласно кивнул и добавил:

– Да разрази меня Громовержец! Да я, пожалуй, коли так выйдет, первый из себя дух-то выну да тебе поднесу: на, топчи! Только, сделай милость, не трогай бороду – уж я её так растил, так холил! Дорогá она мне! Да и привык.

Чёбот изменился было в лице, но заметил хитрый огонек, мерцавший в глазах старика и усмехнулся:

– А ты шутить горазд, дед.

Вежда немедленно улыбнулся в ответ и сказал совсем другим голосом:

– Я не только языком воздух лопáчу, хозяин. И от помощи твоей тоже не откажусь.

Чёботу старик, как ни странно это было ему самому, понравился.

Илья же, в одиночестве обдумывая события, только диву давался: расскажи ему кто ещё накануне о предстоящем, прогнал бы вон: виданное ли дело на ноги поднять человека с увечной хребтиной? Но, глядя на Вежду, он тотчас забывал о всяких сомнениях и верил: этот – сможет. Было что-то особое в глазах весёлого старика, от чего слова его принимались на веру сразу и без усилий. Казалось, скажи он, что, де, вот сейчас колодезный журавель обернётся голенастой птицей да захлопает крыльями – все так и уставятся зреть чудо, сколько бы ждать ни пришлось. Однако Вежда строго-настрого наказал всем Чёботам молчать о его намерениях и вообще не болтать попусту нá людях.

…Целый день ушёл у Вежды на иные приготовления: он разложил неподалёку от летней печи, что была сложена на заднем дворе, костерок да принялся что-то варить в горшке, что был выдан ему Славой. В мешке у него оказались чудны́е тыквы-горлянки, что в здешних местах не росли, да мешочки поменьше, в которых оказались какие-то травы да семена. Других корешков он ещё накануне насобирал в лесу да разложил для просушки во дворе. Дворовый пёс Чёботов Васька, сразу признавший в Вежде своего, повсюду норовил ходить с ним, но, уходя в лес, старик велел ему не путаться под ногами, и, что удивительно, тот понял и не обиделся. Корешки, лежавшие после этого похода под навесом, Васька взялся охранять, с уважением принюхиваясь к ароматам, исходившим от них.

Взяв у Славы ещё пару кринок, к концу того дня старик Вежда наполнил их каким-то пахучим варевом и унёс к себе в отгороженный уголок, что выделил ему для житья Чёбот.

3

День выдался солнечный, но с закатной стороны, над дальним лесом, уже с утра начали толпиться густые чёрные тучи, обещая скорую грозу. Ветер, чувствую близкую потеху, налетал порывами, ероша верхушки елей по ту сторону реки, да морщил саму реку, донося к баньке её свежее дыхание.

Слава с Чёботом стояли рядком, кидая взгляды на Вежду. Тот оглядел небо и сказал:

– Погода будет нам с руки. Подходяще, – он повернулся к супругам: – Ну, родители, ступайте себе по делам. Да глядите, по уговору: никому ничего не сказывать. Да сами сюда не суйтесь – навредите только.

– Триглав Вседержитель!.. – пробормотал Чёбот, а Слава всхлипнула.

– Цыц! – нахмурил седые брови Вежда. – Бояться и лить слёзы не сметь! Слыхали?

Муж да жена испуганно кивнули.

– То-то. Ступайте. Сам после к вам приду, – сказал Вежда и, не говоря больше ни слова, скрылся в бане.

Чёбот обнял жену, и они молча побрели к дому, стараясь не оглядываться.

– Вежда, ты зачем окна выставил? – спросил Илья, сидя на скамье, но глядя не на окна, а на странную лавку, что стояла, раскорячившись, посреди тесного предбанника.

– А чтоб воздуха больше было, – отозвался старик. Он вытащил из самой бани обе приготовленные накануне кринки и поставил на свободный крошечный уголок в предбаннике. Понюхав из одной и удовлетворённо крякнув, он плеснул из неё в кружку. Затем он развязал свой мешок, что в первую голову принёс сюда, и достал пару тыкв-горлянок. Привычно раскупорив одну, он высыпал на ладонь какой-то чёрный порошок и тут же бросил в кружку. Точно так он поступил и с другой флягой, только в ней оказались рыхлые комочки бурого цвета, от которых в тесном предбаннике сейчас же запахло болотом.

– Я это должен выпить? – спросил Илья, зачарованно наблюдавший за Веждой. Тот молча кивнул, завязывая свой мешок. Положив его под лавку, он вынул откуда-то из-за пазухи щепочку и принялся помешивать в кружке. Он так долго этим занимался, что Илья уже было подумал, не заснул ли тот, но Вежда, когда пришло время, щепочку вынул и плеснул в кружку из второй кринки. Илья приготовился пережидать очередное помешивание, но Вежда на этот раз сразу протянул кружку ему и сказал:

– Пей. Не вздумай нюхать, вливай сразу. И постарайся не стошнить.

Оробев, Илья со страхом принял кружку.

– Давай-давай. Не разглядывай, – поторопил старик, и Илья, зажмурившись, выпил большими глотками тягучую чёрную жидкость. Обожгло горло, ударило в нос чем-то нестерпимо терпким, и Илья часто задышал, стараясь не вызвать обратно только что выпитое.

– Ничего. Это цветочки, – усмехнулся Вежда, отбирая кружку, что прижимал к груди позабывший обо всём Илья. – Ягодки опосля.

Замолчали. Илья прислушивался к ощущениям в животе, а Вежда тем временем проделывал последние приготовления. Он унёс обратно в баню обе кринки, взбил душистый тюфяк с сеном и, свернув плотным бубликом кусок ткани, обложил отверстие в крестообразной лавке.

– Сюда лицо опустишь, – пояснил он Илье. – Ничком лежать будешь. Руки раскинешь по сторонам. Самое простое, что тебе предстоит, это меня держать, потому как я сверху лягу. Спина к спине.

Илья кивнул – ему было не до удивления.

– А сложное? – спросил он. Вежда посмотрел ему в глаза:

– Увидишь. Словами тут и не объяснишь. Одно скажу: туго будет. И ещё скажу: следи за своим дыханием. Ровно дыши, старайся не сбивать – так легче станет. Немного, но легче. Просто и ни о чём не думая: вдох – выдох. Понял?

Илья молча кивнул. Его трясло, и он не заметил, как уже оказался на лавке лицом вниз, да ещё без рубахи. Вежда тоже снял свою, оставшись в портках, затем выглянул из оставленной нараспашку дверки. Тучи лишь чуть-чуть не добрались до солнца, но уже было слышно, как не так далеко раздавались каменные раскаты грома – гроза приближалась. Ветер перестал было метаться, затаился, словно кот, готовившийся к прыжку на охоте. Затишье ширилось, как молоко, которое вливают в воду, заволакивало всё вокруг, и вот Перун где-то щёлкнул своим кнутом, и могучий его конь Ветер рванулся и понёс, терзая деревья и прижимая траву до земли.

– Вот и славно, – сказал Вежда и подпёр приготовленной палкой дверь в баню, чтобы не захлопнулась.

Вернувшись в предбанник, он прихватил свои седые космы тесьмой вокруг головы и помог Илье вернее улечься на лавке. Потом сказал:

– Можно, конечно, было по-иному тебя на ноги поставить – не так долго да трудно – но это, парень, для твоей же потребы. И так выйдет, что ты сам себя исцелишь, а я лишь подправлю, где надо… Ну, дыши давай. Остальное твоё тело само знает, – и улёгся сверху, как и обещал: спина к спине, затылок к затылку, и ладонями крепко взял запястья Ильи.

Сначала Илья ничего не заметил, кроме веса старика. Сам он был парнем крупным, и это далось ему без труда, разве что дышать было не очень удобно. Он старательно качал воздух, и ему представлялось, что он раздувает меха горна у сельского кузнеца Борыни в его кузне. И, совсем как в кузне, ему становилось жарко. «Настой Веждин, верно, по жилам бродит», – решил Илья, но скоро понял, что дело не только в настое. Старик лежал сверху тихо, не шевелясь, только было слышно его дыхание, не по-стариковски мерное да мощное. «Старик-то, верно, волшбой промышляет», – успел подумать Илья, и тут его окатило настоящим жаром. Он сбил дыхание, но Вежда, который и уснул будто, сейчас же негромко, но твёрдо напомнил:

– А ну дыши!

Первая волна жара немного ослабла, но Илья понимал, что это ненадолго, и продолжал старательно вдыхать свежий предгрозовой воздух и ещё подумал, какой Вежда молодец, что догадался выставить окна и оставил открытой дверь, иначе здесь было бы совсем нечем дышать. Но скоро от этих мыслей не осталось и следа: Илья почувствовал себя в кольце огня. Он ощущал его повсюду, и ему даже показалось, что баня по-настоящему загорелась и пора спасаться, а не творить колдовство дальше.

– А ну не шебуршись! – долетел до него натужный голос Вежды. – Путём всё. Знай дыши!

Но жар не отступал. Илья хватал ртом воздух, и ему нестерпимо хотелось поджать руки, до которых добирался бушующий кольцом огонь. Он не мог даже посмотреть на сторону, чтобы удостовериться, что огня нет – лицо было втиснуто в дыру на лавке. И от этого ему казалось, что обманывает его Вежда, и что баня занялась на самом деле. Тут он услышал совсем близкий удар грома и решил, что молния ещё раньше угодила прямо в баню, и дела действительно пло́хи. Сосредоточенно дыша, он скоро потерял счёт времени, и ему уже казалось, что он на самом деле в Борыниной кузне раздвигает могучие меха, и сам кузнец Борыня орёт ему от горна, что, мол, давай веселей, не спи, мол! И он, обжигаясь, всё ворочал меха, и ему становилось всё жарче, и пот уже заливал глаза, и хотелось пить, а ещё пуще – бежать из кузни, бежать прочь, к ледяной реке, под струи бушующего за стенами ливня. Но он не мог, ведь кузнец на него надеялся, кузнец ковал что-то очень необходимое, нужное, горячо ожидаемое им, необходимое прежде всего самому Илье. Ведь это он кузнеца попросил об этом, в его помощи он так нуждался. И поэтому Илья старательно терпел невыносимую жару и качал рукоятку мехов, качал, качал…

И вот уже исчезли стены Борыниной кузни, снесло их, но не бушующим ливнем, а гигантским кольцом огня, по сравнению с которым огонь в кузнечном горне был слабым лепестком. И понял Илья, что настала пора ему спасаться, что ждёт его погибель, да только не мог он двинуться с места, потому что не было у него ног. И вспомнил Илья, что он калека и в самом деле не может никуда идти, а ещё он посмотрел вниз, но даже и ног своих немощных не увидел – не было их у него. Лежал он беспомощный на полу в кольце огня, и не было ему спасения. Он хотел было кричать, но и для крика не осталось у него ни сил, ни даже воздуха. Сгорел весь воздух, лишь тонкая его струйка ещё добиралась до Ильи неведомо откуда, только ею одной был он ещё жив.

А кольцо огня всё сжималось, подбиралось всё ближе, вот уже Илья весь был в его власти и хотел только одного: чтобы сознание вовсе покинуло его и он не чувствовал этого жара. Но мысли всё метались в голове, как выводок мышей, застигнутый на гумне котом, всё доносили до Ильи страшные ощущения, будто неумолимый огонь уже добрался до него самого, и уже не только ног не чуял Илья, но и руки будто превратились в пепел, и жёг огонь его спину, проникал в самый хребет, и не кровь теперь текла в лоскутах его жил, а пламя. И грозно и оглушительно гремел огонь, хохотал, пожирая Илью.

…Удар чего-то плотного, но невероятно приятного вернул его из жуткого забытья. Илья вдруг вспомнил, что ему нужно дышать ровно и глубоко, и втянул в себя воздух. И сейчас же закашлялся. И открыл глаза.

В предбаннике было темно, а снаружи бушевал страшенный ливень, и не огонь вовсе хохотал там, а сам Перун рвал густые чёрные тучи, полосуя их истошными сполохами своих молний.

Рядом с Ильёй, лежащим уже почему-то на спине, стоял мокрый лоснящийся Вежда в одних портах и с бадьёй в руках.

– Очухался, что ли? – спросил он, глядя на Илью. – Или ещё окатить?

Илья с натугой дышал, стараясь не закашляться снова. Тело болело всё, будто его отколотили со всех сторон сразу.

– Кожа цела? – еле слышно спросил он, с трудом разлепив спёкшиеся губы.

– Чего? – наклонился над ним Вежда.

– Кожа… Горело же всё…

Вежда в ответ расхохотался, и ему тотчас ответил близкий удар грома. Илья попытался пошевелить рукой, и это ему, к его удивлению, удалось. Страшно хотелось пить, и нестерпимо чесались ступни обеих ног. Илья поморщился, и вдруг его обожгла догадка, удивительно совпав с вспышкой молнии за выставленными окнами – ноги! Он ЧУВСТВОВАЛ свои ноги!

Дрожа от волнения, он приподнял голову и попытался вглядеться туда, где зудели его ступни. Ещё одна молния милосердно подсветила ему, и он увидел свои ноги в мокрых портках.

– Ну, чуешь? – спросил Вежда, присев сбоку, и пощекотал подошвы Ильи. Тот ошарашенно кивнул и… заплакал.

Старик сидел возле него на корточках и улыбался. Илья нащупал в полутьме его ладонь и попытался поцеловать. Вежда не дал, выпростав руку, и погладил его по мокрым волосам:

– Не надо, сынок. Побереги нежность-то. Для подходящих дел побереги. Не надо.

Илья беззвучно ревел и шептал, не переставая:

– Спаси тебя боги, дедушка… Триглав Вседержитель… Спаси бог…

2

Сказывать о свершившемся «чуде» селянам Вежда счастливым родителям отсоветовал:

– Ну, растреплете, народ понабежит, а увидит что? Илюшка ходить-то разучился, его ещё этому заново учить надо. Переполох только устроите. Обождите пока.

Но не утерпела Слава, разболтала-таки соседке. И пошло. На двор Чёботов народ стал стекаться, чтобы самолично убедиться в «чуде». Однако, как и предупредил Вежда, ничего особливого не находил. Илья по-прежнему лежал на лавке, а «святой старец», как прозвали было Вежду в селе, продолжал возиться с какими-то отварами то в доме, то на заднем дворе и внимания на ходоков не обращал. Слава расплачивалась за невоздержанность в языке сама: селяне решили, будто «тронулась баба умом с горя» и перестали наведываться.

Вежда тем временем клал Илью на лавку – то ничком, то на спину – и тщательно разминал мышцы своими сухими крепкими руками. Потом начинал чудить: доставал из своего мешка ворох тоненьких иголок и бесстрашно ввинчивал их в какие-то тайные, лишь ему ведомые места на теле Ильи. Лежал он в этих иглах, словно ёж, однако не то что не страдал от боли, но даже улыбался приходившим подивиться на этакую затею Вежды родителям. Старик строго велел Илье «не валять дурака», и тот тотчас переставал их замечать и лежал на лавке смирно, как покойник.

Сколь ни были странными дела Вежды, ни Чёбот, ни тем более Слава в его пользе для сына не сомневались. Мало того, считали его чародеем, посланным для них богами. Лишь только они узнали, что Илья снова «чует свои ноженьки», как бухнулись перед Веждой на колени да ну реветь на радостях. «Святой старец» в сердцах чуть не плюнул, велел сейчас же подыматься и впредь наказал перед ним «шапки не ломать» и за святого и чародея не держать.

– Поклонились да будет, – сердито сказал он. – Я вам не истукан и не жрец, жертвы да почёт мне от вас ни к чему.

Несколько дней Вежда удерживал Илью от рьяных попыток подняться.

– Рано ещё, не́слух! Два года с лишком сиднем сидел, а за один день встать порешил? Так быстро ходить не выучишься. Научись-ка сперва терпению.

Через одну седмицу, показавшуюся Илье необыкновенно долгой, Вежда помог ему впервые встать с лавки. Для начала, крепко держась за старика, Илья простоял всего ничего. Но и этого ему хватило, чтобы понять самому – не то что ходить, но и стоять теперь предстояло учиться заново.

Дни тянулись хоть и медленно, но уж теперь гораздо бойчей, чем всего лишь месяц назад. Вежда продолжал разминать отучившиеся от движения ноги Ильи, так же втыкал в него чудны́е иглы и без устали потчевал своими загадочными настоями да отварами. Кроме всего прочего, он заставлял его совершать руками особые движения и учил правильно дышать.

– Да ты смеёшься, что ли, Вежда? Что же я, дышать, по-твоему, не умею?

– Не умеешь, – кивал Вежда. – Да и мало кто умеет.

И он объяснял да показывал ошалевшему от его слов Илье, как надо.

– Не грудью да плечами, чуди́ло, а животом надо, – говорил старик и, задирая белую рубаху, показывал свой живот – без лишних складок, маленький и аккуратный, словно у юноши. Илья дивился и старательно повторял.

– А зачем это – дышать «правильно»? – спросил он как-то Вежду. Старик приподнял седые брови и ответил:

– Да чтоб болеть меньше. Да жить полной чашей. Ты вот матушкину кашу ешь, а зачем, сказать можешь?

– Да как же? – удивился Илья. – Без каши-то я ноги протяну.

– Вот и воздух – та же каша.

– Но и так ведь дышат все! Чего ещё-то?

– А то, что кашу эту невидимую вы не полными ложками в себя запихиваете! Едите-то вроде едите, да по полмиски, почитай, оставляете нетронутым. Матушке Славе такое понравилось бы с её кашей?

Илья покрутил головой.

– То-то же! Так что ешь да помалкивай. Глубже ешь! – улыбнулся Вежда.

Медленно да помалу, но Илья уже ходил по двору сам, вставив под мышки пару ловко сработанных Веждой подпорок. И вот теперь уже сам собой облетел село слух о подвиге перехожего старца, получившего временный приют у Чёбота со Славой. Стали приходить не столько удостовериться в том, что покалеченный два лета тому назад Чёботов парень поднялся на ноги, сколько подивиться на старого чудодея. Заходили в избу, робели, если Вежда был там, да мялись у порога, пялясь на него во все глаза. Вежда лишь здоровался с ними и более не обращал на вошедших никакого внимания. Но тут всегда выручал либо Чёбот, либо Слава, без устали делившиеся своей радостью с гостями.

В доме, где долгое время царила скорбная тишина, напитанная слезами, теперь было совсем по-иному. Чёбот со Славой не то чтобы стали прежними, какими были до того бедственного набега печенегов, они будто вовсе стали моложе на десяток лет. Если Чёбот и вообще-то был мужиком немногословным да не слишком улыбчивым, то теперь его было не узнать – то с соседом на улице остановится побалакать о том о сём, то Славу озорно шлёпнет пониже спины, покуда никто не видит. Да, кстати, и было отчего – Слава похорошела, исчезли куда-то морщинки, появившиеся было у переносья, походка стала легче, будто у девки незамужней да ещё не рожавшей. Словом, вернулось в дом простое людское счастье.

Илья скоро стал ходить без Веждиных подпорок, но ноги были ещё слабыми: после особенно усердных хождений по двору, а то и по улице – уставали. Переждав ставшие ему теперь привычными иголки, он торопился скорей подняться, но Вежда удерживал, велел ещё полежать да «себя послушать». Как-то старик, давая понять, что уже можно подыматься, насмешливо спросил Илью:

– Ну, и что «наслушал»?

– Силушку чую богатырскую, – в тон ему огрызнулся Илья, и они оба захохотали.

Селяне тем временем осмелели да стали ходить на поклон к Вежде за подмогой от недугов. Слава богам, в селе особенным ничем не маялись, калек боле не было, не считая одноногого мастера плести лапти да сухорукого деда, что уже давно насушил дровишек для своего последнего костерка. Чаще всего Вежда и не ходил никуда, просто спрашивая занедужившего о его хвори, но вовсе даже, как казалось тому же Илье, не слушавшего ответ, но смотревшего куда-то сквозь человека странными пустыми глазами. И не успевал очередной, животом скорбный проситель закончить своё унылое повествование, как Вежда перебивал его, говоря прийти назавтра, а то и сразу приносил из своего уголка нужное снадобье.

Случилось Вежде вместе со здешней бабой-повитухой и дитя принять. Послали за ним ночью, а уже утром он вернулся и, улыбаясь, поведал домашним:

– Двойня. Ну и тесно им там было, одна деваха пуповиной так и обвилась. Да обошлось: и матушка здорова, и девоньки.

А однажды пришла к Вежде молодуха со своей бедой: жили они с мужем вместе уже третий год, но деток так и не было. Уж чего только не пробовали, всё впустую. Вежда посмотрел в печальные, мокрые глазищи красы-девки, улыбнулся да и погрузился, как и всегда, внутрь страдалицы своим пустым взглядом. Нахмурился, головой покачал да и велел ей позвать мужа. Молодому детинушке, нескладно разглаживающего непослушные вихры, Вежда, лишь увидев его на пороге, сейчас же сказал:

– Вот, стало быть, в чём загвоздка.

Потом разложил его прямо в светёлке на сундуке, заставив «дышать ровно».

– Грунюшка, робею я, – прогудел детина жене, стоявшей тут же и с тревогой наблюдавшей за Веждой. Старик сейчас же отозвался:

– Цыц! Робеет он! А на землице сырой да на камушке в лесном бору посидеть не робел?

– Дак ведь я… – испуганно прижал было к груди ручищи изумлённый муженёк, да Вежда оборвал:

– Цыц, говорю! Смирённо лежи.

И, положив обе свои ладони на живот парню, замер. Вытерпев недолго, детинушка оглушительно прошептал своей Груне:

– Чего это он, а, Грунюшка?..

Вежда поднял голову, убрал одну руку с живота да как щёлкнет парня по носу – тот так затылком по крышке сундука и грохнул с перепугу. А старик, возвращая ладонь обратно на живот, сказал молодухе:

– Придержи-ка, свет-красавица, своего бычка, чтоб не мычал да лежал смирно, не бодался.

Отпустив скоро пузо молодцá, Вежда наказал Груне прийти ввечеру да забрать снадобье, которое он к тому времени приготовит.

– А ты, пахарь, как примешь отвар, не спеши трудиться на своей жене. Обожди до новой луны. Понял ли? – спросил Вежда оправлявшего рубаху муженька, да, махнув рукой, оборотился к молодухе: – Слыхала, Грунюшка? Не подпускай этого олуха до себя, как я велел. А вот по сроку и начинайте. Ясно ли?

Заалевшая Грунюшка кивнула и спросила еле слышно:

– А детки-то, дедушка… Понесу ли?

Вежда засмеялся, любуясь девушкой, и ответил:

– Непременно, милая. Не бойся, теперь всё правильно будет!

Груня ахнула и… повисла на шее Вежды.

– Ну, будет, будет… – ласково улыбнулся старик, по-отцовски бережно поглаживая девушку по спине.

Мзду за лечение Вежда ни с кого не брал. Разве приносил кто-нибудь туес лесных или огородных ягод – тут он не позволял себе обижать благодарившего, принимал.

1

Илья уже по мере сил помогал родителям по хозяйству и как-то раз, приводя в порядок конскую сбрую к страде, сидел на заднем дворе. Вежда тем временем колол дрова поблизости. Колол лихо, не по-стариковски, сняв свою рубаху и показывая крепкий торс и жилистые, цепкие руки. Работали молча, пока Илья не решился заговорить.

– Слышь, Вежда, – начал он нерешительно, потому что вопрос этот мучил его давно. – Ты ведь уйдёшь, верно?

– Что, надоел? – по обыкновению шутейно ответствовал старик, устанавливая на колоду очередную чурку.

– Да ну тебя, – сердито буркнул Илья, прошивая толстой иглой ремень упряжи. – Шутки всё шутишь… Так пойдёшь или что?

– Пойду, – коротко отвечал Вежда, раскалывая колуном чурку. Илья вскинулся:

– Да куда ты пойдёшь-то, на зиму глядя?!

– Да как раньше ходил, так и пойду.

Илья плюнул и, набычившись, умолк, скрипя кожаными ремнями. Вежда рассёк очередную чурку и, подбирая поленья, весело спросил:

– Ты лучше сам скажи, что делать надумал.

Илья нехотя поднял голову от своей упряжи:

– А что мне думать? Работы, поди, хватает.

– Ладно, не прикидывайся. Всё по тебе видать.

– Правда?

Вежда кивнул, воткнул колун в колоду и присел рядом. С минуту Илья молчал, а потом сказал:

– К князю в дружину пойду.

– К здешнему?

– Нет. В Киев пойду.

Вежда рассмеялся:

– Много там таких. Коли повезёт, может, со своими статями на пристань непровскую возьмут – бочки по сходням катать да кули в трюмы складывать.

– Брось, Вежда! Я теперь не калека.

– А ты думал, что на пристани только калеки, пусть и вчерашние, работают? – хитро прищурился Вежда. Илья сморщился, как от зубной хворобы:

– Перестань! Я, может, мечом владею.

– Может? – вскинул седые брови Вежда. – Это тем, которым в первый день слепню грозил?

– А что, плох меч, скажешь? Как-никак норманнский, в бою бывавший. – Сказав это, Илья бросил работу и убежал в сарай. Скоро он вернулся, держа в руках меч Сневара Длинного.

– Ну-ка, – принимая оружие, с интересом произнёс Вежда.

Он вытащил клинок из ножен, посмотрел на свет, повертел в руках.

– Ага… А ну, покажи своё искусство, воин, – и он вернул оружие Илье, протянув рукоятью вперёд, как делают либо полные неумехи в воинских делах, либо настоящие бойцы, показывая своё доверие тому, кому меч вручают. Илья принял меч, решительно вышел на середину двора и принял боевую стойку. Вежда внимательно смотрел, не особо пряча в глазах насмешку. Заметив это, Илья разозлился и принялся кружиться по двору, умело поражая невидимого супостата. Он был невидим Вежде, но Илья различал его очень хорошо – это был тот степной разбойник, что увёл за собой на аркане его Оляну… Илья яростно рубил его на куски, с удовольствием замечая, что за время, проведенное на лавке умение, полученное от старого викинга, не слишком убавилось. Он воспламенялся всё больше, он уже видел, как сам киевский князь привечает его и…

И тут его окатил с ног до головы хохот Вежды. Илья машинально закончил движение и замер, уставившись на старика.

Вежда хохотал как сумасшедший. Илья никогда не видел за полтора месяца, что старик жил у них, чтобы он так смеялся, хоть и без того был смешливым человеком. Илья не знал, что делать и что думать: ему казалось, что Вежда увидел что-то весёлое, пока он показывал своё искусство. Может, Васька где затаился да отчебучил что-нибудь уморительное? Илья оглядел подворье, но пса нигде не было видно.

– Ты чего, Вежда? – совсем растерянно спросил Илья. Старик, вытирая мокрые глаза, просипел нечто неразличимое.

– Чего? – всё ещё не понимал Илья.

Вежда кое-как отдышался и, наконец, сказал:

– Вот насмешил так насмешил… Благодарствуй. Ничего более нелепого я давно не видал.

Илья наливался яростью. Он был вне себя. Над ним смеялись, будто он прилюдно наложил в штаны! Давно его никто так не оскорблял.

– Да ты… Я… Да ты что, рехнулся? – выдавил он из себя, стараясь не заорать. Вежда издевательски ухмыльнулся (Илья в этот миг его ненавидел) и сказал:

– Если ты собирался удивить этим князя, то считай, тебе это удалось. Он возьмёт тебя в свои хоромы скоморохом. И деревянный меч выдаст – боевым порежешься, ненароком-то.

– Меня обучил викинг! – задыхаясь от ярости, прокричал Илья, но тут же вспомнил, с какой лёгкостью с ним игрался той морозной ночью печенежский воин. Но рассказывать об этом глупому старику он не собирался. Он сжал кулаки и готов был наговорить Вежде кучу оскорбительных слов. В нём клокотала обида пополам с гневом, и сдаваться он не желал.

Илья шагнул к старику, готовясь сказать что-то очень едкое, но Вежда, неожиданно став серьёзным, поднялся на ноги и потребовал:

– А ну, неси сюда свой деревянный меч.

Илья оторопел, но в сарай сбегал и принёс оттуда старый уцелевший деревянный клинок.

– Дай сюда, – велел ему Вежда, и Илья швырнул ему деревяшку. – А теперь – нападай.

Перед Ильёй стоял старик с иссеченным и занозистым, вызывающим жалость мечом, стоял спокойно и вовсе не выказывал боевой сноровки. С таким же успехом он мог бы стоять со своей палкой, или помелом, коим метут двор.

– Ну?! – задиристо крикнул Вежда и захохотал снова. И Илья, не помня себя, кинулся на своего обидчика, норовя выбить деревяшку из его рук.

Меч Сневара Длинного рассёк лишь воздух – в том месте, где только что был нелепый деревянный меч, ничего не оказалось. Да и Вежды поблизости тоже не было. Илья в боевом запале обернулся, выискивая его глазами, и сейчас же будто яркий шар звонко лопнул у него прямо перед глазами. Илья ошарашенно потряс головой и тут понял, что Вежда… огрел его своей деревяшкой! Илья совсем рассвирепел и снова кинулся на старика, в прежней позе стоявшего неподалёку. Теперь он собирался раскромсать деревянный меч в щепы. Илья заметил, что старик сделал какое-то движение, быстро и легко уходя в сторону, деревянный меч вскинулся, ловко и неожиданно мягко встретил стальной клинок, и вдруг рукоять выскользнула из рук Ильи. Он ахнул, останавливаясь и видя оба меча в руках Вежды. Старик насмешливо смотрел на Илью, небрежно держа клинок Сневара, потом размахнулся и отшвырнул его под телегу, стоявшую у сарая.

– Держи! – сейчас же крикнул он и бросил Илье деревяшку. Илья поймал меч на лету, всё ещё не понимая, как могло случилось всё, только что им виденное.

– Нападай! – приказал Вежда. Илья стоял столбом и глупо смотрел на него. – Оглох? Давай же! – требовал старик.

– Но ты… безоружен, – успев немного остыть, ответил Илья.

– Трусишь?! – крикнул Вежда. – Нападай, тебе говорят! Княжье посмешище! Олух! Воитель, мать твою за ногу! Ну!

Илья нерешительно стоял, держа деревянный меч совсем как палку.

– Да как я могу?! – в отчаянии крикнул он.

– А как знаешь! А ну, огрей меня! Давай, если сможешь! Я в обиде не стану. По крайности сломаешь мне руку – так всё одно заживёт. Нападай, говорю!

Илья, в котором всё ещё кипела досада, взял меч подобающим образом, мысленно плюнул да и пошёл на старика, замахиваясь для удара, но всё же стараясь стукнуть своего обидчика по возможности легче.

Он не помнил, как всё перевернулось, и вместо Вежды он увидел небо, застывшее над ним. Илья ощупывал ладонями траву – меча в руках снова не было. И ничего не болело в теле, словно его бережно уложили на землю заботливые руки.

Полежав немного, Илья поднялся, сердито отряхнул портки и буркнул Вежде, как ни в чём не бывало стоявшему с его деревянным мечом неподалёку:

– Старец перехожий, значит… Нашёл дураков.

Однако любопытство пересилило в нём обиду, и он нехотя, глядя исподлобья, спросил:

– Как ты это сделал-то?

– Объяснить, что ли? – хитро прищурил глаза старик.

– А что, тайна? Или и это волшба твоя?

– Волшба не волшба, но и ты этому обучиться можешь.

Вежда подошёл к телеге, вытащил из-под неё меч Сневара Длинного и, вернувшись к сараю, аккуратно вдел в ножны. Повернувшись к Илье, он протянул ему оружие и сказал:

– Твой викинг был добрым воином. Но он только начал обучать тебя. Поэтому до настоящего искусства владения мечом тебе далеко.

Илья хмуро молчал, вертя в руках ножны с мечом.

– Ну, не раздумал в дружину идти? – спросил Вежда.

– Не раздумал. Коли обучить меня возьмёшься – благодарен буду. А нет – найду иного наставника. Но в дружину пойду.

Вежда серьёзно посмотрел на парня и сказал:

– Молодец. Считай, наставника ты уже нашёл.

И он улыбнулся.

Быль третья:

Веждины шишки

…тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.

Иисус из Назарета (от Матфея, 7:14)

6

– Ну и хибары!.. – вырвалось у Ильи, когда лес расступился и они с Веждой вышли на выселки.

Посреди вырубки, уже начавшей зарастать кустами да травой, угрюмо насупившись обветшавшими крышами, врастали в землю три избы. Вежда уже молча шагал к колодцу, торчавшему из бузины и крапивы, и Илья неохотно поплёлся за ним.

Сбросив тяжёлую котомку на землю, Илья сел на перевёрнутое рассохшееся корыто, давно брошенное здесь кем-то. Он надеялся, что сможет уговорить старика вернуться.

Вежда откинул крышку и заглянул внутрь колодца. Затем выволок из-под скамьи бадью, нашёл её чистой и принялся прилаживать верёвку. Раньше у колодца был ворот, но теперь почему-то его не оказалось, и Вежда, бросив бадью вниз, стал вытягивать её, выбирая верёвку. Илья старался не смотреть на него и молчал. Старик ухватил тяжёлую посудину, и Илья не удержался, взглянул. На лице Вежды мерцала хитрая улыбка – он держал в руках бадью, полную воды. Илья нахмурился: надежда на уговоры улетучилась.

– Чему ты радуешься? – хмуро буркнул он. Вежда молча понюхал воду и тут же сделал два больших глотка. Илья проворчал:

– Зачем пьёшь? А ну как отравлен?..

Вежда поставил бадью на скамью, вытер усы рукавом рубахи и широко улыбнулся:

– Ничего не отравлен.

И тут он неожиданно кашлянул, страшно выпучил глаза и, схватившись за живот, повалился на траву. Заорав от испуга, Илья кинулся к нему. Схватил за трясущиеся плечи, рванул, переворачивая, и тут увидел лицо Вежды: он неслышно хохотал, всё так же держась за живот.

– Дурак! – гаркнул Илья, отпуская Вежду. – Напугал, старый…

И сел, сердитый ещё пуще, обратно на корыто. Вежда отсмеялся и пристроился рядом. Илья покосился на него и сказал:

– Ты как мало́й, Вежда. Ну откуда ты знаешь, почему люди эти выселки бросили? Вдруг у них коровий мор начался, или вправду злой человек колодец отравил?

– Не было у них мора. И колодец никто не травил, – продолжая улыбаться, ответил Вежда.

– А тогда что?

Но ответить старик не успел, потому что из-за ближайшей избы вышел человек и направился к ним.

– Эвон! – негромко сказал Илья. – Да тут живут…

Человек на поверку оказался стариком, но гораздо древнее Вежды. Борода у него была огромна, нечёсана и закрывала пол-лица. На такой же лохматой голове, несмотря на то, что стояло самое начало осени, сидела меховая зимняя шапка. Однако одет он был в справную одежду: в штаны без заплат, рубаху, да ещё сверху был на нём кафтан дорогой, кушаком подпоясанный. Роста дедок был небольшого, шёл легко.

Вежда тотчас поднялся и, кланяясь, сказал:

– Поздорову тебе, хозяин.

– И вам не болеть, – басом ответил дед, подходя. – Пошто пожаловали?

– Мир вам, – запоздало произнёс Илья, тоже поднимаясь и рассматривая старика.

– Да вот от людей удалились, чтобы уму-разуму поучить этого молодца, – звонко хлопнул Илью по плечу Вежда.

– Дело доброе, – кивнул дед, сверля Илью взглядом из-под косматых чёрных бровей.

– Найдётся ли у тебя, хозяин, место для нас на этих выселках? – спросил Вежда.

Дед молчал, разглядывая Илью. Парню стало неуютно. Он не знал, куда девать руки, но глаз не опускал, стараясь выдержать испытующий взгляд хозяина. Дед наконец отвёл взгляд, посмотрев на Вежду, сверкнул сквозь бороду улыбкой и ответил:

– Для хороших людей место всегда найдётся. Живите с миром.

Сказал это и пошёл назад. Когда он скрылся за избой, Илья недоуменно повернулся к Вежде:

– Хороший дед, да, видать, чудак. Толком не поговорил, не расспросил…

Вежда снова сел на корыто. Илья опустился следом и сказал:

– Ты ведь говорил, будто выселки эти брошены.

Вежда, блаженно щурясь на залитые солнцем желтеющие верхушки дубков, растущих неподалёку, сказал:

– Да так и есть.

Илья оторопело поглядел на него:

– А дед?

– А что дед? Он тут один.

– А отчего же другие отсюда ушли? С ним, что ли, не ужились?

– Да батюшка Леший их выгнал.

– Леший? – понизив голос до шёпота и опасливо оглядывая лес, переспросил Илья. – А почему?

– Почему – не ведаю. Может, мыта ему не платили, может, не по заповедям жили. Может, ссора какая вышла. Всяко бывает.

– Ну а мы как же? Коли он их выгнал, то и нам не обрадуется. Да и дед этот… – Илья снова перешёл на шёпот и покосился туда, где скрылся странный старичок.

Вежда повернул голову и посмотрел на Илью:

– Эх ты, княжий дружинник. Ты хоть заметил, на какую сторону кафтан этого деда был запахнут?

Илья медленно, начиная что-то понимать, покрутил головой: не заметил, мол.

– А зря. Мы ведь с самим хозяином здешним – с Лешим, значит – договорились.

Илья потрясённо молчал.

– Эх ты, – посмеиваясь, повторил Вежда.

– Триглав Вседержитель!.. – прошептал Илья. – А ведь и верно, кафтан-то противосолонь[4] запахнут был… Макошь-матушка!

5

Обойдя все подворья, Вежда нашёл подходящей избу, что стояла меж двух других.

– Да её легче заново отстроить! – возмутился Илья, осмотрев предстоящее жильё, и попробовал вновь уболтать наставника уйти: – Слушай, Вежда, пойдём до дому, а? Ну на кой тебе сдалось это зимовье? До́ма-то, поди, сподручней будет… А?

Он умоляюще смотрел на старика, вынимающего из мешков пожитки. Тот повернул к нему серьёзное лицо и неопределённо покачал головой:

– Сподручней, говоришь? – Надежда на возвращение снова вспыхнула в сердце Ильи. – Проще заново отстроить, говоришь? – Вежда хитро прищурился, и Илья понял, что над ним опять смеются. – Вот этим мы и займёмся. Вот отдохнём маленько, да за топоры. Или ты свой умудрился дома оставить? – Илья угрюмо повертел головой. – То-то. Не то сейчас же обратно за ним побежал бы.

…Заново отстраивать, конечно, не пришлось. Да не так уж и плохи оказались у избы дела. Стоило лишь начать: ведь, как известно, глаза боятся, а руки делают.

Перестелили крышу, перетянули окна новыми пузырями, сколотили да навесили новую дверь. Заменили иные доски пола, законопатили щели. Печь, неизвестно когда сложенную, даже не тронули – добрая оказалась работа. Одно было негоже для настоящего жилища – ушёл отсюда вместе с людьми Домовой, поэтому сиротской обещала оставаться изба. Потому особо приходилось следить за тем, чтобы не угореть да от грызунов защититься. Вот Илья и кланялся чаще Перуну да Велесу, чтобы не давали в обиду; за двоих ему приходилось к богам обращаться, поскольку Вежда никогда не молился.

– Что ты как не славянских земель человек? – ворчал на это Илья. – Отчего богов не славишь? Отчего гневи́шь?

На это Вежда говорил всегда одно:

– Я им по-иному молюсь.

– Как? – допытывался Илья, но старик всегда уморительно подпрыгивал, сгибаясь в три погибели, да нарочно шамкал:

– Через пень да кушак!

Перед тем как браться за веники и выметать сор, Вежда попрыскал каким-то отваром всю избу изнутри. Обождав немного за порогом, вошли внутрь, чтобы увидеть, как последние муравьи да иная мелюзга покидает жильё человека.

– Вот это ты дал, Вежда! – восхитился Илья. – У нас в селе на такое дело всё больше времени уходило. Зелье-то небось особое. Никому, чай, не сказываешь, как его приготовить…

– Спросишь – отвечу, – пожал плечами Вежда, первым берясь за веник.

Приведя в порядок своё новое жильё (на что ушла седмица с лишком), Вежда сказал Илье:

– Пора нам закрома наполнять, не то к морозам голодными останемся.

Для начала Вежда подошёл к лесу, поклонился до земли да и сообщил об их намерении лесному хозяину, прося благоволения и удачи.

– Ты на охоту-то хаживал, добрый молоде́ц? – спросил Вежда Илью. Тот неохотно ответил:

– Какое там… Мы люди не промысловые, мы землепашцы. По грибы, по ягоды разве…

– Ну-ну, – усмехнулся Вежда в усы.

Сперва он научил Илью мастерить силки да ловушки на всякую лесную мелочь и не отступал до тех пор, пока ученик самостоятельно не сработал все до одной без подсказок и переделок. Попутно Вежда учил Илью ходить по лесу так, как ходит добытчик, а не досужий лоботряс. Илья поначалу обижался, на что Вежда смеялся, дразня его «княжьим дружинничком».

– Вот станешь по лесу ходить как зверобой, который своё взять хочет, да лишнего тронуть не посмеет, так тебе Леший сам поможет зверя пригнать – где в силки, а где и на стрелу твою калёную.

– Да я и лука хошь охотничьего, хошь боевого в руках не держал… – вздохнул на это Илья.

– Зверя мы стрелять не станем, – ответил на это Вежда. – Лучной стрельбе я тебя всё одно обучу, но не сейчас. Для начала освой-ка вот это.

И он велел Илье выстругать из осинки острожку и повёл его к речке, что пробегала в версте отсюда. Река была немногим больше той, возле которой стоял дом Чёботов. Там, попросив дозволения у водяного, Вежда надёргал из воды с пяток рыбок, ловко и неуловимо орудуя своей острогой.

– Теперь ты, – сказал он Илье, отдал острогу и, велев наловить побольше, ушёл домой. Вечером Илья приволок в садке другие пять рыбок, мал мала меньше. Вежда покачал головой, посмеиваясь.

Так в обязанности Ильи вошло каждодневное рыболовство, куда он неизменно был отправляем Веждой. С каждым днём улов увеличивался. Сидя над водой с острогой, Илья понемногу учился выдержке, а выследив-таки рыбу – меткости.

Вдвоём с Веждой ходили они по грибы да ягоды. Собирали помногу, перебирали и сушили, нанизывая целые вороха на чердаке, где так же висела и рыба, обещая сытое зимовье. Ежедневно Вежда обходил силки и ловушки, принося домой добычу, и всё так же заготавливая мясо впрок.

– Маловато мяса-то, – вздохнул как-то Илья, оценивая запасы. Вежда, цепляя очередную бечеву к балке, отвечал:

– Мяса будет столько, чтобы тебя жир не задушил.

Скоро Вежда, не появляясь трое суток кряду, вернулся из лесу и позвал с собой Илью. К вечеру они приволокли домой шматы мяса вепря, которого добыл Вежда. Пришлось делать ещё две ходки – вепрь оказался огромен.

– Ну, что? – поддел Вежда в конце третьей ходки Илью. – Теперь не отощаешь?

– Эх, орехов бы, – вздыхал Илья. – Да ягод…

– Теперь на будущий год, – посмеивался Вежда. А однажды приволок домой соты с мёдом диких пчел. А потом ещё и ещё.

– Откуда? – удивился Илья.

– Леший подсказал, – улыбнулся Вежда и добавил: – Никогда не бери из гнезда всё – семью пчелиную погубишь да лешего прогневишь. Лучше малость не добрать, чем переусердствовать. Иначе когда-нибудь сам ни с чем останешься – мир-то на круговых дорожках держится.

Так и текло время осеннее: крутились Вежда с Ильёй, как белки по веткам в ореховую пору. Илья легко и безошибочно бил рыбу своей острогой, выбирая теперь лишь самую крупную – и вовсе не оттого, что боялся промахнуться. Силки с ловушками продолжали наполняться, а ещё Вежда приносил из лесу жирных глухарей да уток, неизвестно каким образом добывая их без лука и доброй собаки.

Как-то раз, когда Илья сидел со своей острогой над ледяной рябью речки, что-то с силой врезалось ему в затылок. Илья охнул от неожиданности, потерял равновесие и бухнулся в воду. Отдуваясь и потирая затылок, он увидал плывущую по взбудораженной им воде еловую шишку. И тут же до него донёсся знакомый смех.

– Вежда! – зло крикнул Илья, выбираясь из воды и трясясь от холода. – Ты сдурел, что ли?

Вежда подошёл, улыбаясь во весь рот. Илья сердито смотрел на него, стягивая мокрую одежду.

– А ну как заболею? – едко спросил он старика, но Вежда ответил:

– Твёрдо обещаю, что до этого не дойдёт. И ещё обещаю, что это, – он указал на вторую шишку, которую держал в руках, – ещё не раз поцелует тебя в затылок.

– А сейчас-то ты мне почто залепил?! – заорал Илья, бросая в сердцах мокрую одежду в траву. Вежда терпеливо улыбнулся:

– Ни за что. Я просто застал тебя врасплох. А если бы это была стрела? – он подбросил шишку на ладони. Илья почесал мокрый затылок. Вежда принялся готовить костёр и, уже выкресая огонь, добавил к уже сказанному:

– Теперь ты должен быть готовым не только к какой-то там еловой шишке. Ныне ты должен быть готов ко всему.

После не раз Илья получал в голову то шишкой, то щепкой, то репой или ещё чем-нибудь. И каждый раз это было хоть и не больно, но неожиданно и обидно.

Однажды Илья спросил:

– Слушай, Вежда, ты меня вроде обучать взялся, а мы тут только и делаем, что зверя промышляем.

– Ну и как, по-твоему, должно выглядеть обучение? – скрестил на груди руки Вежда. Илья замялся:

– Ну, как… Уроки там какие-нибудь… Поединки, пробежки. Приседания, метания чего-нибудь… Бой на деревянных мечах. Кстати, мы ведь их ещё даже не приготовили!

– Приседания да пробежки, говоришь? – прищурился Вежда, что-то прикидывая и глядя на Илью. Тот спохватился, попятился.

– Ой, я же забыл совсем! Мне же на реку пора, да ещё силки… проверить… – пробормотал он, выскочил боком в дверь и, схватив в сенях острогу с садком, вылетел на двор. И уже там его настиг раскатистый хохот Вежды.

Присматриваясь к Вежде, Илья отметил, что тот был в работе первым и равных себе, пожалуй, не знал. Всё, к чему он прикасался, словно только и ждало такого мастера, как он, не особенно даваясь кому-либо другому. Илья прикидывал в уме, сколько ремёсел были Вежде подвластны: лекарское искусство он знал лучше любого знахаря, о каком слыхивал Илья; плотником был добрым – скорым на руку, аккуратным да умелым; воином тоже, по всему видать, был изрядным – что с мечом, что без оного. Охотником, опять же, был знатным. Да, такого наставника Илье бы поискать – за всю жизнь не нашёл бы. Иногда Илья забывал обо всём этом: то когда сердился на его выходки, то когда попадался на его уловки, думая, что способен перехитрить или разжалобить старика. Бывало, что и люто ненавидел его за ту жёсткость и даже жестокость, что порой проявлял Вежда. Однако, отойдя сердцем, Илья признавал, что старик был прав. И, несмотря на всё это, Илья успел быстро привязаться к нему и полюбить. С Веждой ему было не только надёжно, словно сосунку рядом с мамкой-кормилицей, но и легко и весело, как не было ни с одним приятелем.

4

Скоро выпал первый снег, Илья с Веждой облачились в шубы нáгольные[5], в которых было сподручней и по лесу шастать, и иными выселковскими делами заниматься.

И вот как-то поутру после обхода ловушек Вежда подошёл к Илье, начавшего было стряпать немудрёный завтрак, и сказал:

– С едой погоди. Пора дело делать.

Илья поднял на Вежду недоумённый взгляд и сейчас же вспомнил, зачем они явились на эти забытые людьми выселки.

– …слушай, Вежда, чудно́ ведь: «Лохань разбрасывает апельсины», «Лохань обнимает Будду». Почему у этого великого человека такое странное прозвище – Лохань?

– А почему ты решил, что этот человек великий?

– Но раз он придумал эти упражнения, значит, был очень хорошим воином, а может, и волхвом.

– Одному человеку всё это выдумать было не под силу. Тут трудилось немало людей, несколько поколений, отшлифовывая это искусство. А названы эти движения так потому, что их создатели хотели отметить, что в них особая сила. Только Лохань – это вовсе не корыто, в котором бабы стирают бельё. Это слово китайское, и звучит оно даже немного по-другому – алохань. От него родилось слово «архат». И означает оно «достойный». Лучше ты мне скажи – доводилось ли тебе слышать о Будде?

– Сказывал нам Сневар Длинный, что в том же Китае и ещё где-то за высокими горами живут люди, почитающие одного человека, будто бы сровнявшегося с богами, и называют этого человека «разбуженным».

– Верно, – усмехнулся Вежда. – А почему разбуженный – знаешь?

– Да разбуженный этот вроде бы постиг, что Явь, в которой мы живём, и не явь вовсе, а сон, и все мы здесь, стало быть, спим и снимся друг другу… Чего ты хохочешь?

– «И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио!..» Ты смотри! А ведь в точку!

– Вежда! А много ты земель повидал?

– И много, и, что верней, долго.

– А в Китае долго жил?

– Многие годы.

– И все китайцы обладают теми знаниями и умениями, что и ты?

– Я? Тоже мне, нашёл эталон.

– Чего?

– Не важно. Нет, не все там такие. Этим умениям, как ты сказал, в основном посвящают себя монахи, последователи того самого Разбуженного. Ещё к подобным знаниям стремятся тамошние мудрецы, а простой народ простодушно спорит, кто из них более всего в том превзошёл.

– И кто же?

– И ты туда же. Не забивай-ка лучше себе голову, а постигай то, что я тебе показал. Тогда со временем, может быть, и сам поймёшь.

– Погоди, ты ведь говорил, что обучаешь меня стило… стилю этого самого Лоханя. Выходит, есть и другие стили?

– Так и есть. Иные называются не так возвышенно. Например, стиль Обезьяны или Медведя.

– Ого! А почему тогда ты избрал для меня стиль Лоханя? Потому что другими стилями не владеешь?

– Владею. Ещё и такими, что противнику урона никакого не чинят, но останавливают надолго. А стиль Лоханя предназначен для крупных людей, широких в кости, как у нас говорят. Ты именно таков и есть. Поэтому все приемы, которые объединяет стиль Лоханя, в твоём исполнении будут иметь наибольший эффект.

– Э-э… что?

– Действо. Мало того, изрядно занимаясь и постигнув иные стили, ты сможешь при желании – а паче необходимости – создать свой стиль и назвать его так, как тебе будет угодно.

– Да ну?

– Вот тебе и ну. В одном из средоточий таковой мудрости – китайском монастыре Шаолинь – всегда собирались желающие учиться этому искусству поединка. Несколько лет тому… вперёд был среди воспитанников один – небольшого роста, щуплый да невзрачный. Все смеялись над ним, и было отчего: как бы усердно ни изучал он стиль Лоханя, никак не мог побороть ни одного из своих товарищей. Но этот малый обладал несгибаемым духом и не желал отступать.

Как-то после очередного неудачного поединка он в отчаянии бросился в траву и долго лежал ничком, как вдруг рядом с собой в траве он увидел поединок двух насекомых. Одним из них был богомол, а другим – цикада, изрядно превосходившая своего соперника величиной. И шаолиньский воспитанник стал свидетелем того, как маленький богомол, умело используя свои длинные передние лапки, одолел цикаду. Ван Лан – так звали воспитанника – сразу понял, что ему был явлен знак: ибо всем тем, кто упорен в достижении цели, Правь всегда сделает шаг навстречу и даст ключ к разгадке любой невыполнимой задачи. Ван Лан стал пристально наблюдать за повадками богомолов, отчего другие ученики ещё больше принялись смеяться над ним, видя, как он часами ползает в траве. А Ван Лан, переняв некоторые движения богомола и переложив свои боевые движения на его лад, превзошёл в поединке многих мастеров Шаолиня. Правда, не всех. Но он отправился по Срединной империи, изучая иные стили и совершенствуя свой, который так и назвал: стиль Богомола монастыря Шаолинь…

– …Вежда, а ты тоже поклоняешься Разбуженному?

– Пробуждённому не поклоняются – он не божество. Следуют пути, которым прошёл он, постигая Истину.

– А что есть Истина?

– Это не познают с помощью слов, поэтому объяснить тебе я не смог бы, даже если бы знал сам.

– А ты не знаешь?

– Нет, потому я и живу в Яви. Постигнув Правь, освобождаются он необходимости пребывать в Яви и уходят в Навь навсегда. Иные, правда, возвращаются сюда по собственному почину – чтобы помочь другим познать Истину. Встретить такого человека – уже и не человека вовсе – большая честь для каждого жителя Яви. И большое испытание.

– На словах-то кажется, что это просто.

– То-то и дело, что кажется. Нам много чего кажется. Вот скажи мне: существуют ли домовые с русалками да лешие? Или они тебе кажутся?

– Ну, ты спросил, Вежда! Будто сам не знаешь? Конечно, существуют. С ними хоть и редко, но непременно встречаться доводится. Ведь как пришли мы с тобой на выселки, сразу лесного хозяина встретили.

– Ну вот. А ты представь, что когда-нибудь ни в хозяина, ни в соседушку Домового, ни в берегинь речных да в Баенника никто верить не станет.

– Как так?

– А будут считать, что они – выдумки, сказками называть примутся.

– Да ведь сказки и есть самая что ни есть правда! Загнул ты, Вежда. Никогда такого не будет!

– Погоди, Чёботок. Ты мне вот что ответь: Леший, скажем – он кто? Человек?

– Да ну тебя, право слово! Что ты ерунду какую-то спрашиваешь, будто вчера только родился?

– А ты представь, что так и есть – вчера родился. И ответь: человек ли хозяин лесной?

– Да нет, конечно!

– А кто же он тогда?

– Нелюдь он. Другой, значит, нежели мы. Он и человеком потому оборачивается, чтобы наставлять нас в том, что мы разуметь не можем – по глупости ли или по скудоумию.

– А ты представь, что будут такие люди, которым такие вот «другие» являться будут, а они мало того, что бояться их станут – словно селяне степняков – так ещё и называть суевериями – пустыми выдумками, значит.

– Нет, Вежда, никогда люди так не поглупеют. Врёшь ты всё.

– Ага, выдумываю, значит. Ну-ну…

– …поза всадника.

– Становиться, что ли?

– Цыц! Не болтай. Гляди…

– Здорово!..

– Цыц, говорю! Повтори-ка… Так… Локоть подбери! Не отклячивай! Без замаха, без! Движение зарождается здесь, идёт от бедра, закручиваясь, вверх – видишь? – и выстреливает твою руку вперёд. Вот так. Меньше слушай, больше смотри и повторяй. Жгут! Чувствуешь жгут?

– Кого жгут?

– Чуди́ло! Бельё приходилось выкручивать? Когда крепко закрутишь, оно так и норовит высвободиться. Так и тут. Ну-ка… Чуешь?

– Ага!..

– Цыц «ага»! Продолжай…

– …Вежда, для чего нужны небоевые движения: «Поднятие неба», «Танцующие феи», «Лохань обнимает Будду»?

– Каждый человек – это не только кожаный мешок с костями, могущий двигаться, есть щи да соединяться не слишком хитрым способом с другим подобным мешком. В каждом из нас живёт особая невидимая сила, пребывающая в постоянном движении. Обычный человек способен её почувствовать разве что во время хворобы, потому что недуг – помимо всего прочего – сбой этой силы. Человек вообще – это нечто вроде узелка, получившегося от соединения двух других подобных великих сил – силы Земли-матушки и отца-Неба. Поэтому эта сила и человек, по сути, есть неделимое целое. Нельзя рассматривать кожаный мешок с костями отдельно от этой силы – без неё он попросту не протянет и дня. В Китае эту силу называют «ци». Вообще говоря, эта энергия триедина. У нас она больше известна опричь: Навь – невидимая часть, Явь – часть плотная, и Правь – закон, которому всё подчинено, или попросту Дух…

– Триглав Вседержитель!..

– Мудрецы считают, что эту великую силу – ци – можно сравнить с водой. Вода остаётся водой в трёх ипостасях: если её вскипятить на огне, то она превратится в пар, если заморозить, то станет льдом. Настоящие мастера умеют управлять энергией ци таким образом, что превращают её то в одно, то в другое, то есть то уплотняют, то делают всепроникающей, используя в своих целях. Это очень непросто. Не зная об этой силе, можно очень легко себе навредить. Если бы ты, скажем, решил заниматься самостоятельно, без опытного наставника, то вполне мог бы ухудшить зрение или вовсе лишиться его, выполняя обыкновенные удары рукой. А всё потому, что по незнанию нарушил бы ток этой внутренней энергии, имеющей выход как раз в ладонях и пальцах. Да и не только там, кстати… Что, страшно? Уже раздумал заниматься?

– Брось, Вежда! Вот ещё… Просто это всё так необычно… Я и не знал об этом ничего. Дальше-то что?

– Мастера Шаолиня учатся с этой силой дружить, а вернее сказать, сотрудничать. И научившись, достигают невероятных способностей. Но это далеко не всё, что можно достичь с помощью ци, хоть и этого для воина вполне достаточно. К сотрудничеству с этой энергией приходят с помощью правильного дыхания, особых движений и прекращения внутренней болтовни – когда мысли не уплотняются в слова и вообще замирают. Это те же три составляющие, о которых я говорил: дыхание взаимодействует с Навью, то есть с бесплотным, тело с помощью движений сотрудничает с Явью – с материей… земным то есть, и разум смыкается с Правью – единым Духом, законом. Кстати, последователи Пробуждённого соединяются с Навью, именно переставая мысленно болтать. Правда, не только с помощью этого.

Научишься управлять своей внутренней энергией, и твои удары приобретут сокрушительную силу, станут остриём твоей атаки, способным расколоть крепчайшую стену без участия твоих мышц и костей.

Вот, скажем, эта доска… Проверь, не трухлява ли?

– Да нет, Вежда, мы же сами её для двери ладили.

– Хорошо. Ну-ка, зажмём её вот здесь. Теперь смотри…

– Вот это да! Если бы не видел сам, не поверил бы!

– А теперь хватит болтать и за дело. Приступай к «разбрасыванию апельсинов».

– Едал я эти апельсины. Купец из Киева как-то в наши места заехал…

– Цыц! Начинай…

3

Незаметно пришли в мир Перуновы помощники – Морозко да Карачун с Трескунцом. Седобородые труженики выморозили всё, выбелили, убаюкали лес. Леший угомонил свою братию до срока да и сам дубом-долгожителем задремал. Замерло время, льдистой водицею колодезной обернулось. Илья черпал его бадьёй да таскал в избу, где жарко полыхал очаг, и некогда уже было спать времени-воде, живо уходила она на потребу наставнику с учеником.

Илья до седьмых потов постигал чудодейственную науку владения телом словно оружием. Некогда было ему смотреть в окно. Когда время занятий заканчивалось, Илья слушал завораживающие наставления Вежды, жадно впитывая их, да так, что целый ворох лучины прогорал в светце как одна. И не успевал Илья получить ответ хотя бы на один свой вопрос, как в его голове рождался целый вихрь других вопросов, и так могло продолжаться до нового света, если бы учитель не говорил:

– Хватит болтовни. Завтра чуть свет за дело приниматься – нешто забыл? Цыц. До ветру и в люлю.

Как-то ввечеру, после трудного дня, проведённого, как обычно, под доглядом Вежды, после неизбежных ссадин да синяков и обильного пота Илья спросил Вежду:

– Учитель, почему у людей разные боги?

– Бог один, Илья. Просто у него много имён.

– Да только у нас, славян, великое множество богов, Вежда! И это всё – один-единственный бог?!

– Точно так.

– Но зачем это? Почему так случилось?

– Люди постоянно наделяли своих богов такими качествами, которыми хотели наделить. Но один бог не мог быть одновременно суровым воином и милостивым покровителем скота. Вот и стал он множиться, и постепенно стал таким, каким его очень хотели увидеть люди. Он очень изменился и перестал быть тем, чем был поначалу.

– Но разве это возможно? И кем тогда он был вначале?

– Никем и ничем, – рассмеялся Вежда.

– Я не шучу, Вежда! – сказал Илья.

– Но и я не шучу, – продолжая улыбаться, ответил Вежда. – Людям было необходимо, чтобы над ними кто-то был, некое высшее существо, которому можно пожаловаться и попросить защиты.

– Но выходит, люди придумали бога, а его на самом деле… нет?.. – холодея и невольно переходя на шёпот, сказал Илья. – Но ведь ты сказал, что бог один и, значит, он есть?

– Есть, – кивнул Вежда, лукаво сверкнув глазами.

– Вежда, перестань со мной играть! – рассердившись, поднял голос Илья.

– Ты сам играешь с самим собой, – пожал плечами Вежда.

– Тогда объясни, а не смейся! – потребовал Илья.

– Конечно, объясню, – сделал необычайно серьезное лицо Вежда. – Сейчас дров подброшу, и, пока они прогорят, всё и объясню.

– Вежда!

– А ты думал, всё так просто? И обо всём на свете можно узнать, просто задав вопрос?

– А как?

– А вот так. Иной ответ всю жизнь искать приходиться. Потому что нет никого, кто бы смог на него ответить простым человеческим языком. И ни седой ведун на это не способен, ни тем более жрец, привыкший поминать богов одной лишь сытой отрыжкой. Но ответ всё равно получить можно. Мало того: тому, кто изо всех сил стремится к чему-то, непременно это удаётся. Это так же верно, как и то, что, если крикнуть в колодец, услышишь эхо.

– Так, может, и ответа никакого нет, а ты просто услышишь самого себя? – тихо выговорил Илья. Вежда с усмешкой смотрел на него, будто готовый расхохотаться, и наконец произнёс:

– Ты сказал.

– Как это? – будто стукнутый по голове, спросил Илья.

– В Коране – священной книге мусульман – сказано: «Если кто сделает один шаг навстречу милости божьей, божественное милосердие делает десять шагов вперёд, чтобы принять его». А мудрецы из Китая, следующие Пути и называемые даосами, говорят: «Знающий не говорит, говорящий не знает». Мудрец молчит и подчас узнаёт гораздо больше того, кто не перестаёт задавать вопросы. А христиане утверждают, что бог в душе каждого человека, и, чтобы познать его, достаточно познать самого себя.

– Так что же получается, мне у себя, стало быть, спрашивать обо всём? – досадуя, спросил Илья. – А потом слушать, что пробурчит живот? Так, что ли?

– Живот лишь тогда отзовётся, когда настанет пора его чем-нибудь набить. Сытое брюхо к учению глухо. Но и одними рассуждениями к таким ответам не придёшь. Голова тут не поможет.

– Ну и как же тогда себя слушать?

– Знаешь, бабы, которых мужики почти на всей земле определили к себе в услужение, подчас знают много больше их. Есть у женщины способность к этому знанию. Спроси её, как она почувствовала, что дитя, скажем, в опасности, и не ошиблась, так она тебе и не ответит, потому как не головой до этого додумалась, но именно что животом – у женщин там матка, которая и жизнь всему даёт, и сообщает ей знания великие.

Илья молча соображал услышанное, а потом спросил:

– Но почему люди назвали бога многими именами? Ведь если бы у них был один бог, то они тогда, наверное, не враждовали бы друг с другом?

– Уверяю тебя, даже тогда люди непременно нашли, из-за чего стоило бы подраться. Христиане и мусульмане именно так и поступают, веруя в единого бога. И даже в стане самих христиан нет единства – одинаково толкуя деяния Иисуса Христа, они враждуют из-за способов поклонения ему.

– Вот ведь глупцы! – искренне восхитился Илья.

– Жаль, что они не слышат тебя. Не то непременно сожгли бы на костре.

– Зачем? Я ведь ещё не умер.

– Для того и сожгли бы, чтоб умер, – рассмеялся Вежда. – Как еретика и богохульника.

– Но для чего же бог это всё терпит? Неужели ему не всё равно, как его называют?

– Именно потому, что всё равно, он и терпит. Но ты опять за своё: я ведь сказал, что бога как бы и нет.

– Но что же тогда есть?

– Никто из самых великих мудрецов не знает этого. Но то, что что-то есть – это точно. И это что-то настолько велико, что в этом мире возможны самые невероятные вещи. Однако обычным людям проще гуртом, сообща идти за тем, что они назвали «Бог», проповедуя особые правила этого похода. Это называется «религия». Ведь к этому неведомому, что именуют разными именами, можно идти самыми разными путями. Кому-то это делать проще вместе с другими, кто-то идёт туда же один. Религии – это вообще одна из самых первых ступеней к тому неведомому, что некоторые называют вместо слова «бог» Истиной.

– Ты тоже называешь это так, – сказал Илья.

– Потому что вынужден рассказывать об этом тебе. Сам я это давно никак не называю. Слово – плохой помощник в поисках того, что называют богом.

– Как ты иногда сложно говоришь, Вежда. И слова у тебя какие-то чудны́е, и складываешь ты их чудно́.

– В конце концов слова прогорят и останется жар, – сказал Вежда и подбросил в очаг поленьев.

– …Исстари это искусство начиналось с умения ездить на лошади и стрельбы из лука, но постепенно его основой стал рукопашный бой. Сейчас его называют у-йи, что значит «боевое искусство». Когда-нибудь его станут именовать сначала у-шу, а потом и кунг-фу. Но не это главное. Китайское боевое искусство включает в себя не только кулачный бой, но и владение оружием. Ты прошёл первую ступень ученичества, теперь настала пора подыскать для тебя подходящий меч, а также научиться владеть луком и ещё много чем.

– Зачем подыскивать меч? Он уже есть – меч викинга, Сневара!

– Этот меч не для тебя. Его ковали для человека почти вдвое уступающему тебе в ширине плеч. Несколько лет назад это ещё было не так. Но ты здорово изменился за это время – успел побывать и калекой, и встать на ноги и окрепнуть так, что теперь и телёнка двухлетку, за рога взявши, пожалуй, сможешь повалить.

– Так сходим в село, попросим нашего кузнеца Борыню – он и выкует!

Вежда покачал головой:

– Ваш Борыня горазд плуги тачать да коней подковывать, но как оружейных дел мастер он не годится.

– Что же делать? Я в округе ещё только в соседней деревне кузнеца знаю. Да и как знаю – слыхал только…

– И тот не годится, – снова покачал головой Вежда.

– Да откуда ты знаешь? – удивился Илья. – Ты ведь нездешний!

– Знаю, – невозмутимо качнул своей белой бородой Вежда. – В Муром идти надо.

– Не близко!.. – присвистнул Илья и тут же спохватился. – Ой, дрова-дрова… Не прогневить бы Домового… – И тут же махнул рукой: – Ба! Я и забыл, что его у нас нету…

– Не близко, да делать нечего – придётся идти до Мурома. Вот навестим твоих родителей, поможем им на земле да и в путь.

– Ох и соскучился я по ним, Вежда! Спаси боги! – обрадованно сказал Илья, но Вежда сейчас же передразнил его:

– «Спасибо»! Ишь, возомнил награду. Ты идёшь свой долг им отдавать, малую его толику – в хозяйстве помочь. Или забыл, что они тебя долго не увидят – не ты ли собрался в княжескую дружину?

Илья сконфуженно опустил голову. Вежда легонько щёлкнул его по лбу:

– Эх ты! Вот одна из священных могил человечества: «Я это заслужил». Сказавший это однажды, повторит снова и снова. Пока не зароет себя окончательно.

2

Как просохла земля, Вежда сказал Илье:

– Завтра собираемся и идём в село.

Поутру поблагодарили лесного хозяина, подойдя к первому замеченному дуплу, да и пошли, намереваясь поспеть в село до свету.

Добрались засветло, и Илья сразу отправился к отцу – Чёбот с одним из своих работников корчевал пни на недавно вырубленной под пахоту заимке.

– Батя! – крикнул Илья, увидев отца.

– Илюшка! – обрадовался Чёбот, бросая прилаживать постромки от упряжи коня к очередному пню. – Ишь, вымахал-то! Весь в деда Путяту!

Он прижал к груди сына, потом отстранился и с удовольствием оглядел опередившего его на целую голову Илью:

– И впрямь богатырь. Что ж ты не навещал-то нас?

– Да не до того было, батя. Я там как белка скакал – то одно, то другое. Никак не могли мы начатое бросить.

– А Вежда-то время находил, – покачал головой Чёбот.

– Как находил? – удивился Илья.

– Да так, – удивился и Чёбот тоже. – Пользовал тут болезных-то.

– Да когда?! Он со мной безвылазно там сидел! Чего ты говоришь-то?

– Что знаю, то и говорю, – досадливо пожал плечами Чёбот. – Вон, Береста подтвердит.

– Верно. Недавно совсем бабу Акулину от какого-то лиха спас, – подал голос от коня здоровяк Береста, уже третье лето работавший у Чёботов, а сам Чёбот добавил:

– Он, когда с тобой-то уходил, сказывал нам: занедужит кто или ещё какая напасть, вы, мол, повяжите тесьму в своей кумирне на какого хошь идола. Я, говорит, и приду к вам.

– Ну?.. Дальше-то!.. – вытаращив глаза, сказал Илья.

– Ну и приходил! – опять пожал плечами Чёбот. – Как обещал…

– Когда же он успевал-то?.. – задал вопрос самому себе Илья, морща лоб, а Чёбот восхищённо развёл руками:

– Вот ведь святой старик! Всюду поспел… Не зря я за него Перуну свинью принёс на самый солнцеворот. И ещё принесу – им нам послан твой Вежда.

Чёбот повернулся к солнцу и низко, да самой земли поклонился, шепча молитву.

Отложив думы до вечера, Илья остался с отцом и Берестой, помогая корчевать пни.

Вечером в избе за столом, обильно уставленном снедью радостной Славой, сидели все Чёботы с Веждой и двумя работниками. Улучив момент, Илья спросил Вежду:

– Как же ты в село-то успевал наведываться?

Вежда равнодушно пожал плечами:

– Успевал, да и весь сказ.

И как ни пытался разговорить его Илья, старик отмахивался от него, как от осенней мухи, переводя разговор в другую сторону.

Уже когда собирались укладываться спать, Илья снова пристал к Вежде, ехидно вопрошая:

– Может, у тебя брат-близнец есть, а?

– Слушай, ученик, – повернул к нему суровое лицо Вежда, – у меня, может, и не один брат-близнец есть, только ты брось выведывать то, что разуметь пока не в силах. Понял ли?

– Понял, – сконфуженно кивнул головой Илья.

– Вот и славно. А пока слушай и запоминай то, что тебе надлежит сделать. Завтра же пойдёшь в Муром.

– Один, что ли? А ты?! – заволновался Илья. – И ты же ещё говорил, что родителям помогать станем!..

Вежда поднял руку, прерывая его расспросы:

– Я передумал. Родителям я помогать буду. А ты пойдёшь. И посему – запоминай хорошенько. Не доходя до Мурома есть село Карачарово. Спросишь там кузнеца по имени Белота.

– Что же там, кузнецов много, что ли? – проворчал недовольный Илья.

– Двое их там. Но оружейных дел мастер, который тебе нужен – Белота.

– Ты его знаешь?

– Знаю, – отрезал Вежда. – Вот с этим кузнецом и будешь дело иметь. Скажешь, что тебе нужен меч. И не какой-нибудь там купеческий для лесной дороги, а самый настоящий боевой. Скажешь, что в дружину к князю собираешься. Впрочем, говори, что хочешь, главное, меч добудь. Да, и вот ещё что: мены с собой не возьмёшь никакой…

– Так чем же я за работу расплачиваться стану? – удивился Илья.

– Не знаю, – отмахнулся Вежда. – Не моя это забота. Чем согласится взять Белота, тем и заплатишь.

– Да как же!.. – взмолился Илья, но старик непреклонно продолжал:

– Коня брать запрещаю. Пешком пойдёшь. —Илья хмуро слушал, уже не пытаясь протестовать. – Если кто окажется в попутчиках – езжай на чём хочешь: хоть в возке княжеском. Встанешь завтра до света, если родители успеют подняться так же рано – попрощаешься, а нет – отправишься как есть. Вот тебе весь мой сказ. Без меча можешь не возвращаться. А теперь – спать.

– Учитель, – еле слышно сказал Илья. – Ты-то хоть меня завтра проводишь?

Вежда сурово взглянул на Илью и неожиданно по-доброму улыбнулся:

– В этом не сомневайся, ученик.

И сразу отлегло от сердца у Ильи. Нет, наставник вовсе не досадует на него, и раз сказал, стало быть, так и нужно сделать. И предстоящая назавтра дорога уже не казалась ему такой нежеланной, и дело, которое ждало его в далёком селе Карачарове, не представлялось таким суровым испытанием. Поэтому заснул Илья с лёгкой душой и быстро, без ненужных думок.

Проводить Илью успели и мать, и отец.

– Куда же ты его, Вежда? – собирая котомку, приговаривала Слава. – Не по-людски как-то… Дома-то не по́был совсем.

Однако перечить старику не решалась. Чёбот вообще помалкивал, сидя на скамье и просто глядя, как уминает завтрак сын. Ему хоть и жаль было так скоро расставаться с ним, но в глубине души он поддерживал Вежду, поскольку видел в нём наставника не только для Ильи, но и для себя с женой. Да и верно это было: коли решил сын воинскому делу обучиться, то и жить ему теперь полагалось как-то иначе и уж небось не за мамкин подол держаться. Слава всё тихонько причитала, и Илья пробасил из-за стола:

– Ладно тебе, ма. Не маленький уж я, поди.

– Не маленький… – передразнила Слава, затягивая постромки мешка. – Недавно только ходить заново научился, а уже – «ладно».

Вежда молчал, стоя у двери и сложив руки крестом на груди.

Попрощались у ворот – Илья велел до околицы за ним не ходить. Слава не удержалась, заплакала. Чёбот обнял сына, сказал:

– Ну-ко, не посрами Чёботов там, у муромчан этих. Не лыком мы шиты.

Слава поцеловала Илью в лоб мокрыми дрожащими губами, прошептала:

– Оберег не снимай, сынок. Озоруют в лесах-то, поди…

И уже отпустив, добавила:

– Белбог тебе в помощь.

Илья закинул котомку за спину и повернулся к Вежде. Тот стоял, прислонившись к столбу и невозмутимо поглядывая на небо. Все ждали, что скажет он. Старик отстранился от столба и подошёл поближе к Илье:

– Ежедневно находи время для упражнений с внутренней силой.

– А какие повторять?

– Какие захочешь. И непременно выполняй «Движения Пяти Зверей».

Чёбот со Славой с интересом и робостью прислушивались. Напоследок Вежда оглядел Илью, будто впервые его увидел, и кивнул головой:

– Доброго пути. Да гляди, не задерживайся. На девок муромских не заглядывайся, – и лукаво улыбнулся. Илья тоже улыбнулся в ответ, постоял, думая, что учитель обнимет его на дорожку, но Вежда всем своим видом говорил: «Иди». Тогда он, решительно повернувшись, шагнул за ворота и двинулся к околице.

Когда Илья скрылся из виду, Вежда повернулся к родителям. Те стояли враз осиротевшие, сгорбившиеся. Слава снова заплакала. Вежда покачал головой:

– Э-э, родители называются. Цыц! – он погрозил пальцем обоим. – А вы думали, он всегда при вас будет? Не печь небось. Ноги у него есть. Так и пойдёт по белу свету. Да недалече он и отправился нынче. Скоро назад будет. Так что нечего хныкать, пошли работать – я хоть разомнусь малость, совсем в лесу одичал с вашим дитятком.

И он, прихватив одной рукой за плечи Чёбота, другой – Славу, повлёк обоих к дому. Слава ткнулась ему в плечо, но плакать перестала. Вежда что-то негромко добавил, и, уже входя в дом, Чёботы рассмеялись, расставаясь с прощальной тоской.

1

До Мурома идти предстояло не меньше седмицы. Никогда ещё Илья не уходил от родного села так далеко.

Ещё когда мать взялась собирать поутру заплечный мешок, он хотел отобрать, не позволив нянькаться с ним, как с малым, но догадался, что ей от этого станет больно, и удержался. «Потом догляжу», – решил он, но, видя, как Слава хлопочет, и представив, как после неё он лезет в котомку учинять проверку, устыдился и твёрдо решил совсем не глядеть внутрь. Да и могла ли мать забыть положить в дорогу сыну хоть какую-то малость? Так и вышло: всё в мешке нашлось, и, усмехнувшись с нежностью, Илья смекнул, что скорее надо было удерживать матушку от избытка в вещах.

Идти пришлось от одной деревни до другой, каждый раз спрашивая добрых людей о верном направлении. Первую же ночь ему пришлось провести в поле, благо погода стояла жаркая не по весне. В следующий раз он уже был учён и старался выгадать время так, чтобы ночевать только под людским кровом.

Здоровенного парня, каким был он, оглядывали, но никогда не отказывали, помня завет предков о милости к страннику, для порядку ведя к старосте. Выспросив Илью, кто таков да из чьих земель, определяли в избу к какому-нибудь селянину, где мужики водились не мельче самого Ильи и – что верней – не из робкого десятка. Илья сперва смущался, но скоро его это стало забавлять.

В деревне с чудны́м именем Глýшки, куда он попал на четвёртую ночь, тщедушный с виду староста определил его в дом ко вдове, сыновьями у которой оказались два здоровенных парубка – каждый на голову выше Ильи. Одно хорошо: и вдова – бойкая тётка – и оба бугая норова были весёлого, не обидного. Звали братьев Ломоть да Ледолом. Тётка Загýдиха живо собрала небедный стол, накормив троих здоровых мужиков (сразу видать, дело привычное). Братья посмеивались, пока мать выспрашивала Илью про то, что и так было ей ведомо от старосты:

– До Мурома, значит, идёшь-то?

Илья кивнул.

– Родичи там у тебя али в артель наниматься собрался?

– Кузнец мне нужен тамошний.

– Зачем же в даль-то такую? Нешто своих кузнецов у вас степняки поуволокли?

– Нет, тётушка, мне особенный кузнец нужен, оружейных дел мастер, – простодушно отвечал Илья, решив, что врать ни к чему, и повторяя это уже в котором селе. Братья заинтересованно придвинулись ближе, и старший – Ледолом – встрял:

– А ты что же, молодец, никак в ратники податься решил?

– Решил, – согласился Илья. Братья переглянулись, улыбаясь.

– Стало быть, бороться ты мастак? – предположил Ломоть, барабаня по столешнице громадными ручищами, на что сейчас же получил от матери:

– А ну, не стучи, достучишься до беды!

Ломоть руки убрал, а Илья отмахнулся:

– Какой там мастак. Вот мечом обзаведусь и обучаться стану.

– А чего ждать-то? – снова переглянувшись с братом, продолжил Ломоть. – Давай-ка сейчас и начнём, кости разомнём.

– Заодно и проверим, каков ты есть боец, – поддакнул Ледолом. Илья давно ждал этого предложения, и нельзя сказать, что оно ему пришлось не по нраву. Мальчишкой он рос не слишком задиристым, но побороться был горазд и потому кивнул:

– А что, можно и проверить.

Тётка Загудиха для порядку немного поворчала на сыновей:

– Всё бы им ребра считать у гостей, всё бы силушкой меряться, – однако со стола убирать объедки решила погодить и с братьями да Ильёй вышла на двор, где было достаточно светло для дружеского поединка.

Весть о том, что братья Загудихины собираются потешиться со странничком честной борьбой, мигом облетела село, и за плетнём тотчас стали видны многочисленные головы сельчан.

– В опрокидки или стукалки? – спросил Ломоть.

– Да мне всё едино, – пожал плечами Илья, осматривая широкий двор и прикидывая, много ли тут помяли гостевого народу.

– Ну и славно! – потирая ладони, каждая величиной с хлебную лопату, довольно сказал Ледолом и первым по праву старшинства в семье вышел на середину двора.

Рубахи сняли, чтобы не изорвать. Илья перехватил волосы тесьмой по примеру Вежды, который всегда так делал; братьям же это было ни к чему с их коротко обтесанными кудрями.

В учебных поединках с Веждой Илья всегда чувствовал себя щенком рядом с волкодавом, хоть учитель и добивался, чтобы он расстался с робостью и страхом. Вот и сейчас Илья и не думал применять какие-то свои, как ему казалось, ещё несостоявшиеся умения, надеясь обойтись врождённой удалью да прибывшей за последнее время силушкой.

Судя по восторженным лицам, торчавшим над плетнём, до Ильи на этом дворе побивали если не всех, то очень многих из прохожего люду, желавших размяться в честном поединке с могучими братьями. Илья встал супротив Ледолома и приготовился.

– Ну? – раздался неподалёку голос старосты. – Коли готовы, сшибайтесь да правила блюдите.

И Ледолом тут же пошёл на Илью. Тот было начал раздумывать, как бы ловчее обойти противника, как вдруг понял, что привычный до поры ход мыслей сбился и вовсе исчез. Илье на миг показалось, что тут его и сомнут, ко всеобщему неудовольствию, скоро прекратив потеху, но внезапно осознал, что его тело уже начало действовать само по себе.

Ледолом решил пойти напрямик, попытавшись свалить противника ударом в плечо, однако Илья ловко увернулся, сделав неуловимое гибкое движение в сторону и немедленно совершив нечто, от чего Ледолом мгновение спустя предстал перед всеми лёжа на пузе. Селяне удивлённо выдохнули, как один человек. Восходившая над лесом луна заглянула во двор, пытаясь рассмотреть поединок получше. Ошарашенный скорым падением, Ледолом поднялся на ноги и снова пошёл вперёд.

…Уже после, разбирая по брёвнышку поединок, Илья понял, как именно случилось так, что Ледолом упал столь легко и быстро. Он вспомнил, как его тело увернулось, всего-то чуть отступив в сторону, а рука просто помогла сопернику пойти дальше, аккурат на отставленную ногу Ильи…

А Ледолом тем временем, уже порядком осерчав, норовил залепить Илье кулаком по уху. И снова руки Ильи сами собой сотворили движение, что Вежда именовал красиво да ловко, словно калика с гуслями: «Красавица смотрится в зеркало», чтобы тут же шагнуть вперёд, одновременно проводя удар «золотая звезда в углу». Ледолома развернуло, он качнулся и грузно осел в пыль. Из носа у него потекла кровь.

Притихшая было сельская орава за плетнём взревела, кто в восторге, кто с досады, однако было ясно, что продолжать поединок Ледолому дальше нельзя. Больше удивлённый, нежели раздосадованный, старший брат убрался на избяную завалинку, уступая место младшему, утирая нос поданной матерью тряпицей.

Ломоть, успевший кое-что смекнуть в повадках Ильи, попытался совершить для начала обманное движение. Сказать по правде, и Ломоть, и Ледолом бойцами были тёртыми и, несмотря на свою ширину да тяжесть, в поединке оказывались легки да скоры на руку (правда, в поединке таких же добродушных деревенских увальней, какими были сами). А с таким противником, как Илья, им до сего дня встречаться не приходилось. Илья хоть и уступал им в плечах, но брал не силой, а совсем уж невиданной доселе братьями быстротой и ловкостью. Илья и сам был этим удивлён, и когда Ломоть тоже, как и старший, оказался на земле, задумался, давая привычный ход мыслям. Вмешавшись головой в действо своего тела, он немедленно был за это наказан: споро поднявшийся на ноги Ломоть крепко приложил его по скуле. Зубы Ильи клацнули, он пошатнулся, услыхав в одном ухе протяжный звон, а в другом радостный ор селян, приветствующих удачу земляка.

– Бей муромских! – послышался писк какого-то мальца и вслед за тем шлепок затрещины, коей вразумляли несмышлёныша – негоже так с гостем-то.

Ломоть же, воодушевлённый оплошностью противника, решил продолжить, однако Илья, понявший уже свою ошибку, легко ушёл от двух «крюков», что пытался ему навесить тот. И пошло: Илья просто играл с Ломтём, кружась вокруг него и время от времени поддавая то по загривку, то по мягким местам. Зеваки улюлюкали от удовольствия, не подозревая, что поединок со стороны Ильи давно стал потешным, ненастоящим. Илья, привыкший к грозной собранности Вежды, словно молния готовому поразить его при любой маломальской ошибке и заставляющему быть настороже всегда, тут дал волю чувству безнаказанности, исходившей от смешных потуг Ломтя хоть чуточку дотянуться до него. Он играл с ним, как некогда играл с самим Ильёй степной стрелок. И давно позабыл Илья про тот страшный урок.

Он толкал Ломтя всё ощутимее, проводя удары всё жёстче, распаляясь сам и чувствуя, как распаляется противник, даже не замечающий этих удвоившихся по силе, но всё ещё шуточных ударов. И луна лезла всё выше, заменяя отсвет вечерней зари своим серебряным свечением, и всё меньше разумного расчёта оставалось в голове Ильи.

«…бей наверняка, – говорил Вежда. – Каждый твой удар должен принести противнику такой урон, после которого он не сможет подняться. Воин никогда не бьёт вполсилы. Он всегда намерен одним ударом разделаться с противником…»

Говоря «противник», учитель имел в виду врага. Но перед Ильёй сейчас был не враг, а простодушный деревенский парень, в доме которого Илья нашёл приют на ночь. Но не помнил уже этого Илья, и в какой-то момент между одним ударом сердца и другим время словно остановилось. Он отчётливо увидел открывшееся горло Ломтя, старавшегося дотянуться до него, умело присевшего, услышал тишину, повисшую над двором и торчащими за плетнём селянами, ощутил свет луны, зорко и недобро смотревшей на него сверху, и ещё почувствовал в середине живота жгут, начавший стремительно раскручиваться. И ещё он будто со стороны увидел, как начинает выпрямляться, вставая навстречу Ломтю, и как правая рука идёт снизу вверх прямо в кадык несчастного и уже обречённого парня, превращаясь в «ядовитую змею, выбрасывающую яд». А страшная сила из живота, раскручиваясь всё стремительнее, плавно и невероятно быстро перетекает в руку, готовясь выплеснуться из самых пальцев, и вдруг…

Яркая вспышка озарила сознание Ильи. На миг вся эта жутко медленно и неотвратимо движущаяся картина замерла на месте, и Илья отчётливо услышал голос учителя: «Стой, ученик. Дальше – смерть».

…«Ядовитая змея» так и не выбросила свой смертельный яд. Илья увёл руку в сторону, чувствуя, что это даже не он, а сам Вежда прихватил его запястье. И замер от другого видения, повисшего на тонких нитях-паутинках в его голове: на залитом лунным светом дворе жутко кричит женщина, держа на руках мёртво откинутую голову младшего сына…

И тут всё встало на свои места. Ломоть уловил непонятное замешательство Ильи и всадил ему в лоб весь заряд боевого задора и досады от постоянных неудач в этом поединке. Илья, не произнеся ни звука, опрокинулся навзничь и остался лежать.

…Его тормошили, и лили колодезную воду на лицо, и били по щекам.

– Эй, парень, ты чего?.. Ты это брось!

– Сынок, что же ты, милый? Как же ты… Берегиня-матушка!.. Перун-заступник!..

Когда он открыл глаза, увидев испуганные лица обоих братьев, живых и невредимых, нависших над ним, и их матушки, суетившейся рядом, он счастливо рассмеялся.

– Эвон!.. Смеётся! Что это он?.. Крепко ты его приложил, брательник… Зря…

Встрял голосишко старосты:

– На живот, на живот лей, дурень! Ну, я вас, братцы-костоломы! Ужо померитесь силушкой впредь! Ужо…

– Цел я, люди добрые, – услышал свой голос Илья. – Спаси боги, цел…

– Ну, молоде́ц, и напугал ты нас! – увидел Илья озадаченное и добродушное лицо Ломтя. – Как же ты так, а? Такой ловкий поединщик, и нá тебе…

Илья ухватился за его протянутую руку, поднялся, пошатываясь и радостными глазами всё шаря по лицу деревенского богатыря.

– Живой, дурень… Живой, Леший тебя напугай! – бормотал Илья.

– Теперь-то видим, что живой… – улыбнулся Ломоть, так и не поняв, что вёл Илья речь о нём самом.

Быль четвёртая:

Плата за добрый меч

Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо.

Ибо так поступали со лжепророками отцы их.

Иисус из Назарета (от Луки, 6:26)

4

Илья шагал по лесной дороге и всё думал о поединке с братьями. И всё никак не мог успокоиться от того, что чуть было не убил одного из них.

«Применять это искусство ты можешь лишь в том случае, – говаривал ему Вежда, – если опасность грозит тебе или кому-то беззащитному. Ты должен помнить, что наверняка принесёшь смерть тому, против кого выходишь на бой. Это не прыжки через костёр в ночь на Купалу, это тяжёлое бремя – лишить кого-то жизни. Это поступок, за который ты должен научиться отвечать. Если ты попадёшь в бою в плен и твои недруги, окружив тебя, спросят, почему ты убил их товарища, ответ будет прост: ты бился с врагом и сделал бы то же самое, окажись он снова перед тобой с оружием в руках. И если тебя спросит женщина, за что ты убил её сына, ты должен ответить то же самое. Потому что это должно быть правдой. Тебе ясно?»

– Ясно, – прошептал Илья, угрюмо глядя себе под ноги. Он гнал себя дальше, не давая роздыху, словно стремился обогнать стыд, мучивший его. Он вспомнил, как тепло провожали его мать с сыновьями, а он боялся смотреть им в глаза.

«Почему ты убил моего сына?» – «Мы мерились силой, и я оказался сильнее».

– Леший меня задери, – позабыв, что он в царстве лесного хозяина, выругался Илья.

Погода стояла славная, сухая да тёплая, и можно было надеяться добраться до Мурома без дождя. Лес стоял совсем зелёный, приветливый, тяжёлые думы понемногу таяли, и Илья скоро перестал горбиться и зашагал прямо. И только теперь заметил, что идёт вовсе не по дороге.

Это был какой-то глухой просёлок, которым если кто и ходил, так только лесные добытчики да зверьё. Илья остановился и осмотрелся. «Где же это я маху дал?» – почесал он в затылке, повернулся и пошёл обратно. Но сколько ни шёл, никакой дороги и в помине не было. Ага, смекнул Илья, зря я лешего помянул, обидел. Он остановился, переобул лапти, надев на правую ногу левый и наоборот. Потом снял рубаху, вывернул наизнанку и снова надел. Пройдя ещё с версту, Илья понял тщету своих стараний выбраться так запросто. Он пошарил прямо на ходу взглядом по деревьям, надеясь отыскать дупло, и тут же невесело усмехнулся: как же, будет осерчавший Леший своё ухо дураку подставлять. Тогда он остановился, стащил со спины котомку, положив её у ног, и негромко позвал:

– Батюшка Леший! Прости дурака. Спрями кривую дорожку, с лица наперёд выверни да выпрями, сними морок, смилуйся…

И тотчас затрещало что-то огромное совсем рядом, заорали потревоженные птицы, разлетаясь кто куда, и огромная тень загородила солнце. У Ильи забрало дух, он поднял голову, стараясь не закрыть от страха глаза, и увидал над деревьями невероятных размеров руку в меховом рукаве: рука показывала в сторону, откуда только что пришёл Илья. Снова затрещало по кустам, меховой рукав метнулся в бок, скрываясь за верхушками деревьев, и всё стихло, будто и не было ничего. Илья немного постоял, умеряя дыхание и бег сердца, и сказал, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– Спаси бог, хозяин. Прости, что рассердил.

Потом подхватил свой мешок и, на ходу забрасывая за спину, поспешил в сторону, куда указал Леший.

На потерянную дорогу он вышел сразу и только тут облегчённо вздохнул и утёр выступивший с перепугу пот рукавом. О такой встрече с Лешим ему доводилось только слышать, но чтобы самому быть заведённым, а потом невесть с чего заслужить прощение хозяина – о таком он и помыслить не смел.

Илья бойко двинулся по дороге, стараясь не сбавлять шага: Муром был недалеко, и он надеялся уже назавтра быть на месте.

Скоро к посвисту птиц и шороху ветра в вершинах добавился ещё один отзвук: впереди шли лошади и ехала повозка. Прибавив шагу, за следующим изгибом дороги он увидел телегу, влекомую по ухабам неторопливо шедшей кобылой. Ещё одна лошадь шагала позади, привязанная к задку телеги, в которой Илья разглядел трёх человек. Среди них были баба и ребёнок, и Илья решил, что ему повезло найти безобидных попутчиков.

– Мир вашим домам, люди добрые, – громко сказал Илья. Все трое тревожно обернулись.

Правил телегой плешивый дедок в меховой душегрейке. Рядом на каких-то мешках сидела женщина, совсем недавно, как определил Илья, гулявшая в девках, а чуть ближе к задку пристроился малец лет десяти. Каждый испуганно обшаривал Илью глазами, отыскивая оружие.

– Да не бойтесь, не обижу, – попытался успокоить их Илья, подходя ближе. Дедок натянул вожжи, принуждая кобылу остановиться, и сошёл на дорогу, обнаружив свой невеликий рост.

– И тебе подобру, – глухо отозвался он, с недоверием вглядываясь в лицо Ильи и неловко извлекая из тележного передка старый кнут, пытаясь сделать вид, что это вовсе без умысла. Илья улыбнулся:

– Не надо, дедушка, не потребен тебе будет кнут. Разве с кобылы своей слепня снять на ходу.

– Мой кнут, сам разберусь, чего с ним делать, – отозвался дед, смелея и пряча кнут за спиной.

Женщина, решив, что бояться путника не стоит, засмеялась, показывая на него:

– Ты, молодец, впотьмах, что ли, одевался? Рубаха-то на тебе навыворот.

Вторя ей, загоготал и малец. Илья спохватился, скинул мешок и принялся переодеваться, объясняя:

– Да это я лешего огорчил сдуру. Он меня и покружил по лесу.

– И долго ли кружил? – спросил дед, засовывая кнут на прежнее место.

– Недолго, полдюжины лучин не прогорели бы, – ответил Илья, оправляя на себе рубаху.

Дед покачал головой:

– Свезло тебе, удалец. Прошлой осенью у моего брата лесовик невестку заморочил. Через три дня только еле живая в Вершках вышла. Теперь в лес не суётся. Ну да хватит об этом, – оборвал он сам себя, оглядывая лес, – не то не ровён час…

– Садись рядком, что ли, чего лапти-то зря топтать, – сказала женщина.

– Спаси боги, – кратко ответствовал Илья, потрепав привязанную лошадь и пристраиваясь на задке.

– Ты откель, да кто таков будешь? – уже деловито спросил дед, залезая обратно на передок и трогая. Илья, качнувшись в лад закряхтевшей телеге, назвался.

– Нездешний, значит, – заключил дед.

Деда звали Самоха, женщину Любой, пацан приходился Самохе внуком, Люба была невесткой Самохи, потому как приходилась женой его младшему сыну. Возвращались они домой, в село Белое, а ездили на ярмарку, да не одни: был с ними мужик из их же села, старший брат Любиного мужа, сын Самохи и отец пацана по имени Юро́к. У Ильи голова пошла кругом от этих родственных нитей, но он всё же уразумел, что мужик этот занедужил, ещё когда ехали на ярмарку, и его пришлось оставить у тамошних добрых людей, к тому же приходившихся Самохе какими-то родичами. Так ездоки до ярмарки остались без призору – крепкого мужского слова да дела – и возвращались до дому одни, на свой страх и риск.

– Места-то у нас тут, вообще, тихие. Да в тихом омуте, сам разумеешь, что водиться может, – рассудительно вещал Самоха, глядя в кобылий зад. – А ты-то куда путь держишь?

Но услышать ответ Ильи суждено им было не сейчас.

Впереди, прямо из лесу, на дорогу вышел заросший до бровей рыжим волосом мужик, сказал лошади «тпру» и прихватил под уздцы. У мужика под рукой болтался увесистый кистень, который он, едва лошадь стала, перехватил сподручнее и тогда сказал уже всем:

– Всё, робяты. Приехали, значит.

Его кудрявая огненная борода встопорщилась, и всем стало ясно, что он улыбнулся – недобро и многообещающе.

Тотчас после этого справа и слева вышли к телеге ещё два мужика и ещё один сзади, с удовольствием разглядывая Любу, к которой сразу прижался Юрок. Люба испуганно и тихо выговорила в спину Самохе:

– «Места тихие»! Накаркал…

Самоха скособочился на своём передке, втянув голову в плечи.

– Что везёте, селяне? – спросил тот, что подошёл сзади – долговязый в перепачканных сажей портках, с болтающимся на поясе длинным ножом хорошей работы в добротных ножнах.

– Да так, везём тут… всяко… – прогудел в бороду Самоха, не оборачиваясь и даже не думая лезть за кнутом.

– Всяко – это хорошо, – хрипло отозвался тот, что оказался справа, в нахлобученном на глаза собачьем треухе. Он держал наизготовку укороченный эллинский меч, кое-как отчищенный ото ржи и давно позабывший ножны.

– А ну, слазьте, – подал голос четвёртый, стоявший слева от телеги – невысокий, но коренастый мужик, у которого и кистень к поясу был приторочен, и ножны от меча, который он умело держал в руке. И сразу стало ясно, что он и есть вожак. Люба покосилась на Илью, и он сразу понял, что она решила, будто он заодно с лиходеями. Глядя ей в глаза, он отрицательно покрутил головой.

– Кому сказано: слазьте! – прикрикнул вожак, и отточенный клинок блеснул на солнце, вставшем в зенит. Люба поспешно спрыгнула на землю вместе с Юрком, Самоха тоже проворно скатился с передка. Рыжий разбойник взял его за шиворот и подвёл к Любе с мальчишкой, которых уже сторожил тот, что был в треухе.

– А ты, детинушка, увечный, что ли? – спросил вожак Илью, и тот нехотя слез с телеги, чувствуя себя как во сне. Всё казалось, что разбойники вот-вот расхохочутся, швырнут грозное оружие в кусты да обернутся бойкими на шутки скоморохами. Но вожак и его сообщники и не думали шутить: деда с Любой и Илью с мальцом оттёрли от телеги «треух» с рыжим, а вожак с долговязым принялись осматривать мешки.

– Ого, ты глянь – одёжа новая! – приговаривал долговязый, а вожак орудовал молча и деловито. – Так… жратва… Маловато…

– А ну!.. – рявкнул вожак, вырывая кусок чего-то съестного из пасти долговязого. – Куды?! Ты у меня ишшо той курицей сыт весь день будешь!

– Это не я, Засов!!! Не я, тля буду!

– Тише ты! – придушенно зашипел Засов. – Без имён, сучье вымя! – и залепил смачную оплеуху долговязому в скулу.

Илья стоял прижатый к Самохе и хмуро гляделся в его гладкую лысину. Сбоку стоял мужик в треухе, смердя луковым духом и косясь на Любу. Та стояла, боясь пошевелиться, вплотную к Рыжему и прижимая к себе Юрка. Мальчишка влажно шмыгал носом. Рыжий судорожно сглатывал, стараясь не смотреть на такую близкую к нему бабу. А Илья всё пребывал в ступоре. Всё будто происходило не с ним. Он прислушивался не к возне у телеги, а к птичьему щебету в ветках над головой и разглядывал солнечные блики на листьях придорожных кустов. И тут словно кто-то шепнул ему прямо в ухо: «Да ты заснул, что ли?» И сейчас же ему стало ясно, как бы следовало атаковать лиходея в треухе, а после дотянуться и до Рыжего, которому было уже не до разбоя. Он легко мог бы отобрать эллинский меч, но сразу понял, что оружие связало бы ему руки, но не успел удивиться этой чудной мысли, потому что ощутил сгущение чего-то в животе, и…

Громко хрустнуло что-то в скуле у разбойника в треухе, и тут же отлетел на две сажени Рыжий, так и не придя в себя от близкого ощущения женщины и даже не успев понять, где закончилась мучительная истома и началось томительное мучение.

Услыхав шум на обочине, вожак поднял голову и увидел, как на него летит детина, и ни Рыжего, ни другого сообщника возле притихших селян уже не видно. Он не зря был вожаком, и поэтому меч, который он отложил прямо на мешки в телеге, тотчас оказался у него в руке. Правда, занести его для удара ему не довелось.

Вежда уже показывал Илье, как противостоять вооружённому человеку, всегда орудуя деревянным мечом, но орудуя так, что синяки и шишки постоянно покрывали тело Ильи. Может быть, поэтому сверкнувшего лезвия он не испугался. Но слухом он уловил нечто другое, что сразу вносило неправильность в действия Ильи, до того бывшие безупречными. И это нечто было очень знакомо Илье – он уже слышал это прежде, в схожем положении, но понять…

Не успел, потому что летящей ему в спину стреле помешало нечто…

Илья перелетел через телегу, и уже один только этот бросок его тела был для вожака непреодолим. Когда Илья поднялся, кувыркнувшись через голову, Засов уже не знал, где валяется его меч. Долговязый за всё это время успел только поднять голову от мешков и увидел, как упавшему неведомо отчего вожаку не дает подняться парень-крепыш, что неизвестно как очутился здесь, у телеги, хотя только что стоял вместе со всеми на обочине. И едва начавший подниматься Засов, издав неприятный звук горлом, оседает мешком обратно на землю и подниматься уже как будто не собирается. И уже слышны стрелы, посылаемые сидящим в засаде Увальнем, но хлёстких окончаний их полётов не слыхать, потому как что-то так и косит их на лету, что твой ковыль…

Больше ничего увидеть долговязый не успел, как не узнал и того, как именуется в далёкой стране неведомый удар, сваливший его: «драгоценная утка проплывает сквозь лотос». И только после этого Илья увидел, что именно останавливает стрелы, летящие в него из леса.

Когда крутящееся колесо замерло на месте, на мгновение Илья увидел, что это была обыкновенная палка и палка эта невероятным образом висела в воздухе, будто оплетённая невидимой паутиной. И как только Илье эта палка показалась знакомой, она исчезла, как будто её и не было никогда. Но оставался ещё в лесу пятый разбойник, и Илья, опомнившись, кинулся сквозь кусты разыскивать его. И догнал невысокого полного детину с луком и тулом за спиной, норовившего затеряться в чаще.

Когда очухались да собрали всех лиходеев гуртом на той же обочине, где недавно стояли сами, задумались, что делать с ними дальше. И решили уже отпустить с богами, как тут же появился на лесной дороге конный дружинный дозор Муромского князя, словно не на самом деле всё происходило, а пелось под гусли бродячим певцом, чтоб получилось складно, а не по правде.

…Дружинный разъезд уводил помятых лиходеев в ту же сторону, куда направлялся Илья с неожиданными попутчиками – к недалёкому уже Мурому.

Княжий десятник, едучи на коне рядом с телегой, сказал Илье:

– Один против пятерых… мда… Ты, парень, иди-ка к нашему князю Муромскому в дружину. Я за тебя перед ним сам словечко замолвлю.

Илья покачал головой:

– Рано мне ещё в дружину, я ведь учусь только.

– Ты?! – изумился один из дружинников, ехавший неподалёку. – Что ж будет, когда ты всему научишься?

Илья, смущённый, но довольный, отвечал:

– Для дружинника я и мечом пока не владею. Только так вот, голыми руками…

Все – и дружинники, и селяне на телеге – грохнули от смеха. Раздались возгласы:

– Вот святая простота!..

– Да тебя, брат, коли мечному бою выучить, никакому ворогу спасу не будет!

– И у кого же ты учишься-то?

После этого вопроса все умолкли, ожидая ответа. Илья пожал плечами:

– Веждой моего учителя зовут.

Дружинники переглянулись, и десятник ответил за всех:

– Не слыхали такого наставника. Из каких он земель-то?

– Не знаю, не сказывал он. Знаю только, что издалека пришёл. Говорил, будто в Китае жил долго.

Дружинники загалдели:

– Ну да! Из такой-то дали!

– Наврал он тебе, Илюшка! Виданное ли дело?

– Какой он из себя-то? Не чернявый ли?

– Какой там чернявый! – махнул рукой Илья. – Седой как лунь.

– Так он что – старик? – изумлённо спросил десятник. Илья кивнул.

– Седой как лунь старик, и бьётся отменно? – перечислил всё десятник.

– Голыми руками против меча устоит, – подтвердил Илья. – Да и меч отберёт. И звать Веждой.

– Веждой не Веждой, но я бы не удивился, если б он оказался самим Святогором.

– Былинным-то велетом? – недоверчиво покачал головой Илья. – Ты что же, хочешь сказать, что я с самим Святогором дружбу вожу вот уже больше года, а сам – ни сном ни духом?

Десятник развёл руками:

– Прости боги, а только выходит так!

И дружина снова рассмеялась – по-доброму и теперь вроде бы даже завистливо.

– Да, так едешь-то ты куда? – спохватилась Люба, и Илья сказал:

– Да в Карачарово.

Люба переглянулась с Самохой, а Илья, опережая дальнейшие неизбежные расспросы, добавил:

– За добрым мечом я в ваши края заглянул. Вернее, наставник мой, Вежда сказал здесь меч искать, – Илья вздохнул. – Вот только мены никакой с собой брать не велел, наказал самому с кузнецом расчёт достойный искать.

Самоха хотел было что-то сказать, но Люба тронула его за рукав, а десятник спросил:

– Выходит, твой наставник послал тебя к нашему Белоте? – Илья снова кивнул. – Сам не местный твой Вежда, или как его там, тут о нём никто не слыхал, а про мастеров здешних лучше тебя знает, – десятник усмехнулся. – Нет, парень, у тебя в наставниках сам Святогор и есть. Тут и гадать нечего.

Дружина возбуждённо загудела, а Люба сказала:

– Мены не брать… А крут норовом-то батюшка Святогор! А?

Она оглянулась на ехавших воинов, и те ответили одобрительным гулом:

– Верно, добрый меч деньгами не возьмёшь.

– Святогор в этом толк знает.

– Да, парень, задачка у тебя…

3

Рано утром на перепутье разошлись все: телега с Самохой, Любой и мальчишкой двинулась прямо, дружинники повели пятерых хмурых да потёртых разбойников направо, на суд Муромского князя, а Илье указали налево.

После полудня в низине у речки-переплюйки и увидел Илья село Карачарово.

Проходя мимо росших на меже вытянутых в струну молодых деревьев, Илья запоздало подумал о том, что неплохо было бы обзавестись посохом подорожным, и тут же вспомнил про палку, чудесным образом защитившую его от вражьих стрел в лесу. А вспомнив, сразу понял, почему она показалась ему знакомой.

– Вежда! – сказал он вслух и даже остановился.

…Вежда на выселках своим посохом гонял, бывало, Илью, обозначая удары и заставляя его парировать их или уклоняться. Тогда-то Илья и присмотрелся к посоху повнимательней. При ближайшем догляде становилось ясно, что посох был обтянут поверху кожей, отчего в руке сидел ладно и не скользил.

«Что за палка у тебя, Вежда? – спросил он тогда же. – Откуда она у тебя?»

«Палка у кобеля в зубах да на хмельной пирушке в руках, – передразнил Вежда. – Сделал – вот откуда. Взял хорошую лесину и натянул на неё лоскут хорошенько вымоченной бычьей кожи, взятой с плеча. Шкура высохла да и натянулась на палку, что кожа на кость».

«А зачем?»

«А затем, что стала после этого моя «палка», как ты её кличешь, прочней всякого иного посоха. Вот и вся недолгá».

…Илья снова увидел белёсое колесо крутящегося посоха, стрелы, мёртвыми долгоносыми осами отлетающие от него, и снова, теперь уже уверенно сказал:

– Вежда!

Затем он хорошенько огляделся, но не заметил ни одной живой души окрест и погрозил пальцем кустам у речки со словами:

– Так-то, значит, ты в селе остался? Ну, ладно…

Дом кузнеца Белоты ему указали у первой же избы дед с бабкой, копавшиеся на огороде.

За время долгой дороги Илья представлял себе оружейных дел мастера Белоту на лад их сельского кузнеца Борыни. Белота виделся ему нестарым ещё мужиком в кожаном фартуке, в своей кузне у иссечённой наковальни с молотом в руке и непременно в окружении громадных молотобойцев и мальчишки-подмастерья, суетящегося то у мехов, то на подхвате. А вышло вовсе не так.

Девушка, встретившая Илью у порога, повела его не в сторону кузницы, которую Илья приметил ещё на подходе и которая стояла, как и полагалось – опричь остальных домов в деревне, а вглубь двора, за избу. Высокий да крепкий старик с седыми, как у Вежды волосами, без рубахи колол дрова на задах. «Да они с Веждой братья!» – подумал Илья.

– Батюшка, человек до тебя, – позвала девушка и тотчас ушла. Старик оставил топор и повернулся к Илье.

– Мир тебе в дом, да чтоб огонь в горне не умер, – поклонился Илья.

– И тебе не болеть, молодец, – отозвался старик.

– Ты ли будешь здешний кузнец Белота?

– Я, – кивнул Белота. На лицо он совсем не был похож на Вежду, но Илья сразу решился спросить:

– Меня прислал к тебе Вежда. Не брат ли ты ему?

– Вежда? – приподнял брови кузнец. – Нет. Да и нет у меня братьев, сёстры одни.

– Значит, Вежду не знаешь? – смутился Илья.

– Не знаю, – покрутил головой старик и пристально оглядел Илью. – А он что же, слыхал обо мне?

– Выходит, слыхал, если меня за восемь дней пути послал к тебе за добрым мечом. – Илья неловко потоптался на месте и снова спросил: – А ты точно ничего не путаешь? Не знаком тебе Вежда?

– Вот чудь-человек! Да точно! Не помню я никого с таким именем.

– А может, знавал ты его под иным именем? – всё не отступал Илья. – Образ его, может, знаком?

– Ну и каков твой Вежда? – усмехнулся кузнец.

– Да стар вроде тебя и седой такой же. Да крепкий под стать тебе. Вот и подумалось, будто братья вы…

Илья с надеждой вглядывался в лицо кузнеца, но Белота снова отрицательно покрутил головой:

– Что-то путаешь ты, парень. Может, и не я тебе нужен, а?

– Да нет же, ты! Мне боевой меч потребен. Только… – Илья замялся, теребя постромки котомки, которую так и не снял ещё со спины. – Вот ведь какая незадача: заплатить мне тебе нечем.

Белота удивлённо вздёрнул брови и присел на край колоды, протянув:

– Так-так… Даже русы из дружины князя Киевского всегда платили мне если не гривнами, но кунами или дирхемами. А ты, выходит, ставишь себя выше дружинников князя?

– Да нет же, это мой наставник наказал так сделать, – попробовал протестовать Илья, чувствуя себя очень скверно, словно ему приходилось просить милостыню. Кузнец, не слушая его, продолжал:

– Давно ко мне никто с такими словами не захаживал.

Он с интересом принялся разглядывать Илью, очень хотевшего провалиться от стыда сквозь землю, и спросил:

– А зачем тебе меч, да ещё и добрый?

– Я воспитанник человека, которого у нас называют Веждой. Он великий боец и обещал передать мне своё искусство, – сказал Илья. Кузнец сцепил руки на крепкой груди и прищурил глаза:

– Я вижу, что ты из семьи с достатком. – Илья кивнул. – Но этот Вежда послал тебя ко мне за мечом, а мены с собой брать не велел. Так?

– Так, – со вздохом развёл руками Илья.

– Чудно-о-о, – протянул Белота, расцепляя руки и упирая ладони в колени, и продолжая с интересом рассматривать Илью. – И чем же ты намерен рассчитаться со мной за работу?

Илья неуверенно пожал плечами, переминаясь с ноги на ногу.

– Тебя как величать-то? – вздохнул кузнец.

– Илья, сын Чёбота и Славы.

– Вот что, Чёботок, – подумав, сказал Белота. – Мне тоже не ведомо, как ты со мной будешь рассчитываться и стану ли я вообще ковать для тебя меч.

Илья хмуро смотрел в землю, вспоминая наказ Вежды о том, что без меча можно домой не возвращаться. Кузнец покачал головой, поднимаясь с колоды и подходя ближе.

– Знаешь что, удалец. Добудь-ка мне… – кузнец немного помолчал, подумав, и кивнул: – Глины. Глина мне нужна. Вот накормим тебя по обычаю, а потом и сходишь. Тут недалече. Мне и немного надо. Ну, ступай в дом. А я следом.

Он подтолкнул Илью, и тот пошёл к крыльцу. Белота задумчиво смотрел ему вслед и, когда Илья скрылся за углом, пробормотал себе под нос:

– Дела… Этот Вежда либо скряга, либо дурак, либо…

И пошёл следом за гостем в дом.

2

Яма, из которой селяне брали глину себе на потребу, находилась от села не близко. Из-за соседства с речкой, которая в пору схода снегов вышла из берегов, яму ту занесло песком да корягами, и Илья, когда добрался до неё и увидел, что ему предстояло, только обречённо вздохнул. Белота снабдил его небольшим возком с широким ремнём да заступом с лопатой, и, помолясь, Илья принялся за дело.

Он проковырялся до самой ночи и добыл глины столько, что с возка чуть не сыпалось, весь перемазался грязью да той же глиной и наломавшись, как на пахоте за день. Уже впрягшись в ремень и таща свою ношу к деревне, Илья с невесёлой усмешкой подумал, что если Белота согласится ковать меч и как плату назначит каждодневную добычу глины, то он так, пожалуй, ноги протянет.

Добравшись до дому и боясь, что впотьмах дворовый пес Белоты тяпнет его, приняв за вора, Илья был немало удивлён, когда этот самый пёс встретил его задолго, словно старого знакомца, и радостно сопровождал до самых ворот, упреждая других собак от ненужного брёха – свои, мол, всё в порядке. Илья дотащил тележку до крыльца, сбросил с плеч ремень и сел на завалинку перевести дух. Пёс ткнулся мокрым носом ему в колени.

– Ишь ты, – потрепал его по загривку Илья. – Что же ты, дурашка, чужого как своего принимаешь? Иди-ка от меня подобру, не то твой хозяин плохо о тебе подумает, скажет, мол, бестолковый пёс, ластится ко всем.

Пёс молча слушал, не двигаясь с места и заглядывая ему в глаза.

– Или ты зря не брешешь, потому как сразу хозяйских гостей примечаешь? Благодарствуй, конечно, да только навряд я желанный гость твоему Белоте. Пришёл, вишь, за мечом, да с пустыми руками. И чего только Вежда думал? Разве виданное дело добрый меч случайным приработком добыть?

Тут дверь скрипнула, и на крыльцо вышел Белота.

– Ага, вернулся, труженик, – сказал он и в его голосе Илья уловил радость, которой и в помине не было днём, когда они встретились. – Извозился, пуще борова… Давай-ка подымайся, да пойдём в баню – после работы да ещё с дороги – самое то.

Илья изумлённо поднялся, а Белота, хитро усмехнувшись, добавил:

– Завтра поглядим, нужен ли мне такой работник, как ты.

Снова отворилась дверь, и на крыльце появился мужик. Белота сказал, кивая на него:

– Гости у меня, зять вот приехал.

Немногословного зятя звали Всеслав. Парились в охотку, поочерёдно охаживая друг дружку веничками, а Илья всё раздумывал, согласится Белота ковать ему меч или скажет поворачивать оглобли. Задумал что-то старый кузнец, решил он, лёжа на полке и отдуваясь.

Уже когда вышли в предбанник и переодевались в чистое (мать Слава не забыла положить сыну в котомку новую рубаху да исподние портки), Илья спросил Белоту:

– А что, есть ли у тебя помощники?

– Есть, – кивнул кузнец, снова хитро посмотрев на Илью. – Когда плуги да подковы тачаю, помогает мне добрый парнишка. А мечи я один кую.

– Сказывали, что твои мечи самые лучшие. Как же ты их куёшь без помощника? – удивился Илья.

– Потому и лучшие, – ответствовал Белота. – Меч ковать – это тебе не лемеха тачать. Это таинство особое. Самый лучший расклад, когда на подхвате будущий хозяин меча работает. Тогда меч истинно ему предназначенным выйдет и врага одолеть поможет. И защитит не только своей стальной сущностью – всю силу Земли-матушки в таком деле явит. Когда святая битва предстоит супротив иноземного ворога, меч что тот же плуг, но не в землю обращённый, а к небу. Пахота кровавая, это верно, но когда за родной очаг бьются – такое дело богам угодно. В такой битве добрый меч всегда вдвое сильней вражьего меча да стрелы супостата.

Когда Илья вслед за Всеславом и Белотой вошёл в дом, то сразу увидел гостеприимный стол и хозяйку, сотворившую его, – младшую дочь кузнеца Славушку, что встретила его у порога, когда он только пришёл. То, что её звали, как и мать, Илье сразу понравилось, и он загадал, что кузнец в конце концов согласится выковать меч. Увидев её сейчас, Илье показалось, будто она знает о нём что-то, что ещё неведомо ему самому. Белота тоже таил в себе нечто, поглядывая на Илью, и наконец сказал:

– Ну что же, дорогие гости. Не думал я, что нынче же в моём доме будет столько радости, и – слава богам, быть посему.

Он встал перед Ильёй и низко ему поклонился со словами:

– Благодарствуй, Илья Чёботок, что дочь мою и добро от лиходеев сберег.

– Какую дочь? – удивился Илья, и тут в избу вошла его недавняя попутчица Люба.

– Здравствуй, Илья Муромец! – сказала она, весело улыбаясь. – Нешто не узнал?

– Здравствуй, добрая дочь славного отца, – растерянно ответил Илья, уже догадавшись, что к чему. – Что же ты не сказывала, что твой родитель тот самый кузнец, к которому я шёл?

– А я люблю, когда радость нежданна выходит! – смеясь, ответила Люба. – Лишь домой возвратилась, сейчас же к батюшке собралась. Да и Всеславу – мужу моему – тоже захотелось такого богатыря посмотреть.

Всеслав, радуясь, что таиться более не нужно, тоже поклонился Илье в пояс со словами:

– Благодарствуй за жену, Илья. Теперь-то я её – пусть даже и с хорошими провожатыми – одну в дорогу не пущу. Эвон что в лесах делается.

– Да ну!.. – смущаясь, отмахнулся Илья и зачем-то соврал: – Против тех обормотов большого ума не надо. Они и оружия-то толком держать не научились…

– А лучник? – спросила Люба.

– Ах да!.. – протянул Илья и потёр лоб. – Погодите… Я ведь не один был! Я сейчас!

Он стремглав выскочил из дома и, ступив на крыльцо, крикнул в темноту:

– Вежда! Эй, учитель!

Забрехали соседские кобели, вылез из своей будки хозяйский пёс, но никто Илье не ответил.

– Вежда, выходи! Белота согласился ковать меч!

Пёс кузнеца смотрел на него снизу, словно говоря: «Чего шумишь? Никто тут от тебя не прячется». Илья потоптался на крыльце и, не дождавшись ответа, вернулся в дом.

– Что это ты сорвался? – спросил Белота, садясь во главе стола. Илья устроился на указанном ему Славушкой месте справа от хозяина и нехотя ответил:

– Да почудилось, будто наставник мой здесь. Всё казалось доро́гой, что он за мной следом шёл.

– Выходит, не шёл? – спросил Всеслав. Илья озадаченно дёрнул плечами: не знаю, мол.

Белота сотворил молитву во славу Перуна и, нарезая хлеб, сказал, обращаясь к Илье:

– Стало быть, завтра и начнём. Бывал в кузне-то?

Илья осторожно, тая в себе радость, спросил:

– Значит, сработаешь для меня меч?

Кузнец кивнул, пряча в усах улыбку и раздавая ломти хлеба.

– А как же плата? – не отставал Илья.

Белота пожал плечами:

– Да ты мне уже заплатил.

– Да чем же? – не унимался Илья, памятуя, что ту услугу, что он по случаю оказал главе семейства в лесу, платой считать негоже.

– Да мне как раз возка глины не хватало в хозяйстве, – хитро посмотрев на дочерей, ответил кузнец, и все за столом засмеялись, прикрывая ладонями рты и отворачиваясь от стола, чтобы не отогнать достаток. Когда отсмеялись, кузнец сказал Всеславу с Любой, кивая на Илью:

– А я уж и не знал, как от него отделаться. Думал, ухайдокается на глине да и сам уйдёт подобру.

И подмигнул Илье, снова громко расхохотавшись.

1

Обратный путь Илья держал тоже один, стараясь останавливаться на ночлег в тех же местах, где получал приют, идя в Карачарово. Ножны с новеньким мечом он гордо прицепил к поясу, и все могли видеть, что его поход оказался удачным. Селяне подробно расспрашивали своего знакомца (не сговариваясь, величая его Муромцем), была ли лёгкой дорога и какую плату взял с него кузнец. Илья с удовольствием сказывал про разбойников, коих ему удалось побить, и про попутчицу Любовь, что оказалась дочерью нужного ему кузнеца. Рассказал про воз глины и вспомнил, как его завёл лесной хозяин.

Кто-то из селян верил и в лиходеев, и в дочь кузнеца, кто-то с сомнением качал головой, но все как один слушали с интересом – когда ещё доведется побаловать себя разговором с пришлым человеком. Иные, глядя на крепкого да ладного Илью, превосходившего в плечах многих, сомневались только в числе разбойников, про себя решая, что приврал молодец ради красного словца (с кем не бывает). Другие верили во всё, жалея, что самим не довелось поглядеть на лесное побоище, и благоговейно разглядывали грозный меч, сработанный Белотой, и один только этот меч служил верительной грамотой всему, что говорил Илья. Находились и те, что предлагали удальцу помериться силушкой, уже прослышав про Загудихиных молодцов, только вдвоём одолевших Илью, и желая таким образом проверить не только силу его языка. Кто-то из таких детинушек мерился с Ильёй прямо в избе, уперев локти в трапезный стол, кто-то спешил во двор поднимать пыль да пугать курей. Всех побивал Илья, вволю тешась, но крепко памятуя урок, полученный на дворе Загудихи. Потому поединки выходили на радость собравшихся соседских зевак и без увечий. Не обошлось без поединка и с самими братьями Ломтём и Ледоломом, но на этот раз обоих поборол Илья – без обид со стороны хозяев, а рассказ его был встречен ими без всяких сомнений. В той же деревне Илье довелось ещё раз убедиться в том, что весь путь он проделал не один.

Уже после обоих поединков и долгого рассказа с рассматриванием заветного меча братьями и их матерью Илья вышел во двор до ветру. Свершив потребные дела, он постоял у плетня, за которым ещё недавно толпились зеваки, поглядел на перемигивание в небе звёзд и уже повернулся, чтобы идти в дом, как тут же что-то хрустко ударило ему в затылок и отскочило в траву. Илья вздрогнул и потёр ушибленное место, оглядывая тёмную улицу. Кругом было тихо да пусто. Илья пошарил под ногами и скоро нашёл еловую шишку, которой в него и запустили. Илья выпрямился и, не ожидая ответа, сказал в темноту:

– Опять ты за своё, Вежда. И охота тебе опричь людского жилья таиться. Эх…

Он вздохнул, сунул зачем-то шишку за пазуху и вернулся в избу. Братья Загудихины всё дивились на меч, глядя, как отражается в клинке свет лучины, и Илья сейчас же подумал, что еловая шишка пришлась ему по затылку за дело: много он хвастал своими победами. Ему стало стыдно, и он за весь остаток пути словно язык проглотил, просто являя любопытствующим меч Белоты, и про себя отмечал, что этого и без хвалебной болтовни оказывалось довольно.

Уже вечерело, когда Илья добрался до родного села. Дома была мать, готовившая ужин. Увидев сына, расплакалась:

– И то верно говорил Вежда, что на лавке теперь не усидишь.

– Глянь, матушка, что я добыл! – вытянул в ответ из ножен меч Илья. Слава равнодушно скользнула взглядом по металлу, молвила:

– Что мне на него глядеть, сынок. Нешто он для добрых дел?

– Да что ты?! – удивился Илья. – А для каких же? Во́рога погонять им стану!

– Оно, конечно, верно, – вздохнула Слава, гладя сына по щеке, поросшей русой неуклюжей бородкой, – да всё одно: Моране служить будет.

– Мама! – отложив меч, взял Илья мать за руки, и её маленькие красивые ладошки утонули в его лапищах. – Я с ним против тех же кочевников пойду, чтоб они на землях наших не безобразничали. Они ведь нас грабят, мама, они убивают нас! Как же?..

Слава не отвечала, уткнувшись в его руки, и он почувствовал, как по ним текут горячие слёзы. Он осторожно высвободил руки, обнял её:

– Прости, мама, но не усидеть мне дома. Мне Вежда ноги для того и вернул, чтоб ходил я по земле славянской да ворогам урон чинил. Вот дойду до князя киевского…

Он замолк, прислушиваясь к матери. Она замерла у него на груди.

– Мама, – тихо позвал он, – дома-то как?

Слава подняла голову, улыбнулась сквозь мокрые глаза:

– Да хорошо дома, сынок.

– Батя где?

– Батя сарай с Борыней правит, помогает ему.

– А Вежда ещё не вернулся?

– Да сейчас придёт, должно.

– Он за мной-то в тот же день ушёл?

Слава, не понимая, заглянула Илье в глаза:

– Куда ушёл?

– Да за мной, – повторил Илья, чувствуя, что опять начинается Веждина чудь.

– Не ходил он за тобой, – пожала плечами Слава. – С нами был, отцу с нашими молодцами помогал, селян пользовал.

– Как? – отстранился Илья. – Совсем никуда не уходил?

Слава кивнула, и Илья недоумённо поскрёб затылок:

– Как же так? – Он прикинул в уме, прищурился: – А дня три назад, вечером, после света уже?

Мать вглядывалась в лицо сына, не понимая, что у него на уме:

– Да банный день у нас был. Вечером дома все были. Куда же после бани-то ходить?

– Никуда не отлучался? – не отступал Илья.

– Да никуда! Ну, дома-то он вообще сидеть не горазд, но чтоб так отлучиться, чтоб дома не ночевать – не было такого. Да что ты всё выспрашиваешь?

– Да так, мать, почудилось мне… – уже устало отмахнулся Илья. Слава с тревогой ждала, и он глупо улыбнулся, успокаивая её: – Дурака он валяет, Вежда-то, дурачит меня. Не принимай к сердцу.

– Да вот и он сам, – сказала Слава, кивая на дверь.

В избу вошёл Вежда.

– Здравствуй, учитель, – поклонился ему Илья.

– Здорово, ученик, – нарочито равнодушно ответил Вежда. – Хвастать не нужно, сам всё вижу.

И он подошёл к оставленному на лавке мечу и взял в руки. В его глазах сверкнул отблеск клинка: старик внимательно разглядывал работу кузнеца Белоты.

– Пойдём-ка на двор, – сказал он Илье и вышел из избы с мечом в руке. Илья поспешил за ним.

Во дворе Вежда подобрал с земли куриное перо, подбросил в воздух и сейчас же Илья услышал яростный свист рассеченного воздуха, притом что Вежда будто и не сдвинулся с места, а в траву уже соскользнули две половинки пера.

– Добрый меч, – повернулся к Илье Вежда.

– Ну а ты как здесь? – спросил Илья, надавив на последнее слово. – Небось, не в кого было шишками кидать?

Он достал из-за пазухи давешнюю еловую шишку и бросил её в старика. В руке Вежды сверкнула стальная молния, и шишка, ударенная мечом плашмя, скрылась далеко на чужих огородах.

– Я-то здесь ничего, – невозмутимо ответил Вежда. – А вот ты в поединках поменьше рот разевай – стрела может влететь. И ещё, – он строго смотрел на Илью, – воину не пристало трепать о своей доблести, она у него не на кончике языка, а на острие клинка. Не то одними шишками на голове не отделаешься.

Он усмехнулся, видя, как понурился Илья, сразу став похожим на нашкодившего мальчишку, и сказал совсем другим голосом:

– Скоро на выселки уходим. А покуда родителям помоги – порадуй напоследок.

Илья виновато улыбнулся и, решив сразу разделаться с думками, роящимися в голове последние дни, сказал:

– Слушай, учитель… – он замялся, зарумянился, как красна девка. – Вот ведь загогулина какая…

Вежда ждал, насмешливо глядя на него. Илья нервно сглотнул и снова стал мямлить:

– Люди болтали, когда я им о тебе сказывал, будто ты… – он теребил край рубахи, не зная, куда деть руки и, наконец, выпалил: – Будто ты не Вежда вовсе, а батюшка Святогор…

Сказав это, Илья оробел вовсе: на такие слова Вежда мог равно и рассердиться, и расхохотаться. Но старик против ожидания повёл себя вовсе иначе: он спокойно пожал плечами и сказал:

– Когда-то я носил и это имя. Ну и что с того? Нету больше Святогора. Вышел весь… Нынче Вежда вместо него. А что до моих прозвищ – так их на целую деревню хватило бы. Так что хватит пустых расспросов.

И он пошёл в избу.

Быль пятая:

Сын голодной пустоты

Лазарь! иди вон.

Иисус из Назарета (от Иоанна, 11:43)

4

Рано поутру Вежда с Ильёй уже шагали по лесу к выселкам, таща по мешку с припасами. Распевались птицы, солнце красиво пронзало подёрнутый туманом частокол леса – идти было хорошо да радостно. Вежда, мерно постукивая своим посохом по тропе, спросил:

– Что, ученик, не скучал без мамки-то, пока за мечом хаживал?

Илья посмотрел в хитрые глаза учителя и пожал плечами:

– Нет, Вежда. Насиделся я дома-то. Всё не дождусь, когда в Киев пойду. А что?

Вежда покивал седой головой и сказал:

– Да ничего. Не быть привязанным в жизни – это хорошо. Да и за подол мамкин держаться негоже – причём не только мужчине, но и женщине.

Помолчали, а потом Илья негромко и осторожно сказал:

– Слушай, Вежда… А у тебя есть кто-нибудь? Ну… из родичей.

Вежда усмехнулся:

– Чего мямлишь-то? Обидеть боишься?

– Ну…

– Вот тебе и «ну». Не обидишь ты меня, не бойся. Обида – это ведь что? Это значит, кто-то подвергает сомнению то, что тебе принадлежит. Ну, то есть сомневается в каких-то твоих поступках, лишает тебя чего-то очень тебе дорогого. Понимаешь? Но у меня ничего нет, кроме моей котомки да одежды. Даже имя моё – не настоящее, и сколько их сносил я за свою жизнь… Что у меня есть такого, что можно было бы у меня отнять?

Илья напряжённо смотрел на шагавшего рядом Вежду, а тот негромко рассмеялся и добавил:

– Верно думаешь – никого у меня нет. Так что Морана и с этой стороны ко мне не подберётся: у меня и отнимать-то некого.

– Что же… – Илья помедлил. – И детей тоже нету?

– Мои дети – мои ученики, – сказал Вежда и легонько на ходу наподдал Илье своим посохом по заду: – Так что родителей у тебя не двое, а на одного больше.

И он рассмеялся. Илья промолчал и стал прикидывать, смог бы и он жить, как Вежда, один. Он вспомнил о своей Оляне, и сразу заныла в сердце старая заноза. Сколько раз он в бессилье стискивал кулаки, зная, что никогда не увидит больше свою любимую. В такие времена ему не хотелось дышать, и весь мир становился постылым, и ничто не могло быть интересным и нужным. Тогда он чувствовал себя одним во всём этом чужом мире, и мысль о том, что есть ещё матушка и отец, ничуть не грела его. Впрочем, он любил их, а они его, и даже уйди он в Киев, в дружину княжескую, то ведь и тогда не был бы одинок, потому как знал бы, что помнят его в родимой сторонке, любят, просят о нём богов… А у Вежды даже дома родного нет на этой земле. И любимой…

– А как же подруга, Вежда? – не выдержал Илья. Вежда спокойно пожал плечами:

– Я умею быть один.

Илья прищурился:

– Постой, постой, учитель! Выходит, мужчина живёт с женщиной потому, что чего-то не умеет?

– Конечно.

– Но почему тебе не нужна женщина?

– Надеюсь, ты спрашиваешь не потому, что думаешь, что мне не хватает домашней еды и ласки? – улыбнулся Вежда. Илья нетерпеливо кивнул. Вежда сказал: – Видишь ли, я – целый.

– Подожди, подожди! – сказал Илья, перебрасывая мешок с одного плеча на другой. – А я половинчатый, что ли?

– Ты сам сказал, – захохотал Вежда. Илья тоже заулыбался:

– Шутишь…

– Да не шучу я с тобой! – притворился рассерженным Вежда. – Женщина нуждается в мужчине, мужчина – в женщине. Так было и так будет на этой земле до тех пор, пока не перевелись здесь люди. Мужчина и женщина части целого. При этом женщина всегда движитель, а мужчина – прави́ло. Он не сумеет без неё двигаться, а она без него не сможет понять, куда ей двигаться нужно. Это закон, и на нём стоит мир. И закон этот касается не только людей. Впрочем, плох тот закон, который нельзя было бы нарушить. Ведь он, сказать по секрету, для этого и нужен, чтобы его время от времени нарушали некоторые люди. Вот и я не только знаю, куда мне следует идти, но также имею для этого нужную силу. Но это вовсе не значит, что я чураюсь женщин. Просто… – Вежда почти незаметно вздохнул, сделав паузу, и закончил: – Так получилось… И всё.

– Значит, ты тоже мог бы любить женщину?

– Вот олух, – беззлобно рассмеялся Вежда. – А я и люблю! Её нет со мной, но это не так важно, потому что я люблю её и всё. Это, если хочешь, и есть, быть может, мой тайный двигатель. Вечный двигатель. Без него… То есть без неё я бы давно сломался. А так – вот я какой! – он рассмеялся и взмахнул своим посохом, словно показывая, какой он. – Эх ты, ученик! Я, если хочешь знать, вообще могу считаться самым ярым поклонником Женщины. Она – чудо творения, венец совершенства человека разумного. А мужчина – всего лишь её раб, телохранитель, слуга – да назови его как угодно, но знай, что он всегда – второй номер. Придаток к Женщине. Лоно женщины – Врата в этот мир. Что ещё нужно добавить, чтобы ханжи да гордецы с глупцами подняли наконец её с колен, на которых она стоит уже не одну тьму лет? Женщина держит в своих нежных ладонях этот хрупкий мир, не давая его растоптать сандалиям ненасытных, падких до славы и богатств воителей. Женщина – это поистине МИР, и не нам, мужчинам, этот мир судить и судачить о его мнимом несовершенстве. Он прекрасен, даже когда гневается, даже когда плачет, и уж, конечно, когда он смеётся и любит. Если бы я верил в бога с седой бородой, я бы непременно спросил его: господи, за что ты наградил это тупое бесстыдное чудовище, называемое мужчиной, таким чудом, как Женщина? И за что ей такое наказание?

Вежда рассмеялся и вдруг остановился как вкопанный. Илья удивлённо повернулся к нему:

– Ты чего, учитель?

Лицо Вежды было таким, словно он спал. Даже глаза его были прикрыты. Илья испугался и подскочил к нему:

– Что с тобой?!

Но Вежда открыл глаза и сказал железным голосом:

– Поворачиваем оглобли. В селе беда.

И первый бросил на траву свой мешок. Уже повернувшись, чтобы бежать, он коротко приказал Илье:

– Меч тут оставь. Мешать только будет, – и рванул сквозь ветки. Илья бросил мешок на землю, с сомнением посмотрел на меч в ножнах, но, не смея ослушаться учителя, отцепил его вместе с поясом и кинулся догонять Вежду.

Только пробежав с дюжину стрельных перелётов, Илья начал различать между деревьев белую рубаху бегущего впереди Вежды. Он давно уже не удивлялся огромной выносливости учителя, но привыкнуть к тому, как тот бесшумно перемещался бегом даже по лесу, не мог. Скоро они уже бежали вровень, и разница была лишь в том, что чащоба трещала только там, где бежал Илья.

– Что там, Вежда? – на ходу выкрикнул Илья.

– Кочевники пожаловали. Поднажмём, – ответил Вежда и тотчас скрылся из глаз. Изумляться у Ильи времени не было, и он только прибавил ходу. И сейчас же лес расступился, и он вылетел на опушку, откуда было видно село и многочисленные дымы над ним.

Он увидел, как от околицы уже тянется вереница людей, сопровождаемая конными фигурами, и ещё заметил белую молнию, летящую им наперерез. Это был Вежда.

3

На аркан сажали только подростков, и набралось их в этот раз две дюжины. Печенегов было столько же, но большинство из них ещё орудовали в разорённом селе – выгоняли коров да ловили птицу, а ещё били непокорных, рвущихся на подмогу детям, уводимым в полон. Иных кривой меч или стрела останавливали навсегда. Дети, навьюченные на длинную верёвку, обмотанную каждому вокруг шеи, громко кричали от ужаса и горя, оторванные от дома и родителей, и их привычно правили плетью погонщики. На околице вереница пленных остановилась – верховой, к седлу которого была приторочена верёвка, вглядывался куда-то в сторону леса. Вой невольников усилился: кто-то из мальчишек тоже заметил нечто, нагоняющее конвой и во что тревожно вглядывался раскосыми глазами степняк; дети отчаянно желали спасения. Вожак что-то непонятно крикнул своим подельникам, и те обнажили мечи, а двое натянули луки, пытаясь разглядеть, что именно взялось их преследовать. По неясному белому пятну, стремительно приближавшемуся к веренице пленников, уже было выпущено для порядка несколько стрел, но все они прошли мимо цели. Голос вожака стал тревожным – белая тень неслась прямо на него. Он развернул коня ему навстречу, пытаясь понять, что же это такое, и тут все увидели, как белое пятно останавливается и превращается в седого старика с посохом. Старик как ни в чём не бывало размеренным шагом подошёл к вожаку и насмешливо поглядел на него снизу вверх.

– Вежда! – завизжали детские глотки, перехваченные жёсткой верёвкой, и степняк, не ведающий своей беды, вдел саблю в ножны, криво ухмыльнулся и худо сказал по-славянски:

– Ступай, старик, живи ещё.

Их уже окружили пятеро всадников, гогоча и пряча оружие. Вежда заглянул в наглые щёлки вожака и тихо ответил:

– Я ведь не только людей пользую.

Степняк загоготал, запрокидывая голову к небу, и тогда Вежда неуловимо взмахнул посохом, от чего вожак скатился из седла и остался неподвижно лежать под копытами своего коня. Пленники взвыли ещё громче от ужаса и восторга, а изумлённые печенеги, уже спрятавшие свои сабли в ножны, стали рушиться из сёдел один за другим. Вежда словно бы исчез, но о его присутствии говорил только стремительно рассекаемый его посохом воздух. Корова не успела бы моргнуть трижды, а полдюжины коней уже топтались на дороге без своих седоков.

– А ну-ка, ребятишки, освобождайтесь от верёвки да не разбегайтесь, держитесь гуртом! – велел им Вежда. – А этих, – он кивнул на замершие в пыли тела, – не бойтесь, скоро не подымутся.

И он кинулся в село, откуда доносилось мычание коров и людские крики.

Илья ещё издали увидел, что всадники у околицы опрокинуты Веждой на землю, а цепь пленников начала распадаться, и повернул в село. Он пересёк огород старосты, увидел, как огонь рвётся из окон дома, но прежде «красного петуха» нужно было управиться с разорителями из степи. Он услышал с улицы топот некованых конских копыт и кинулся туда, с размаху перелетев высокий плетень.

Двое косорылых на конях тащили заарканенного телка вон со двора Борыни, а сам кузнец лежал в уличной пыли в исподнем, всё ещё сжимая большими руками схваченный второпях цеп, и под ним уже натекла густая чёрная лужа. Холодная ярость поднялась было страшной волной в душе Ильи, но он, стиснув зубы, заставил её улечься, памятуя уроки Вежды, и тотчас подскочил к ближайшему всаднику. Тот заметил летящую ему на спину тень слишком поздно – Илья сшиб его с седла и, пока они оба падали по другую сторону коня, своротил печенегу немытую шею. Второй выпустил аркан и мигом выхватил меч, направляя коня к уже поднявшемуся на ноги Илье. Горсть пыли, захваченная Муромцем, полетела в узкие глаза. Пока степняк вслепую замахивался мечом, Илья оказался у него за спиной. Разбойник так и не увидел в последний раз уже показавшееся над лесом солнце.

Илья отступил от поверженного тела и огляделся.

Улица была пуста – только три тела недвижно лежали в пыли, топтались не у дел кони, да искал у плетня траву телок, путаясь ногами в печенежском аркане. От соседнего дома раздавался бабий крик, дым поднимался по другую сторону улицы, а изба старосты вовсю полыхала, расклёвываемая «красным петухом». Илья хотел было кинуться посмотреть, нет ли дома живых душ, но на улице показался конник. Сразу поняв, что случилось с его товарищами, тот живо убрал меч и потянул из-за спины лук.

Вежда уже успел дать Илье несколько уроков по искусству уклонения от стрел, и теперь Илья ждал, широко расставив ноги, когда наконечник стрелы сольётся с оперением в одну точку. Тонко взвизгнула тетива, а Илья уже повёл тело в сторону, как учил Вежда. «…Ноги в один миг становятся корнями осины, всё остальное выше коленей – ствол да ветки. Ты чувствуешь страшный порыв ветра, ты изгибаешься как змея, как лента на ветру, но корни твои остаются в земле крепко…» Как учил Вежда, так и вышло к изумлению самого Ильи, будто уклонялся он не от калёного жала, а от Веждиной особой стрелы с тупым наконечником. Точка стрелы на его глазах превратилась в чёрточку и прошла мимо, пропев там, где миг назад был бок Ильи. Муромец не стал дожидаться второй стрелы, которую уже тянул из тула степняк, а сам бросился к нему.

И на ходу узнал его.

И тотчас вновь увидел око луны на чёрном морозном небе, и двор пастуха Свири в мёртвом свете и тело Сневара Длинного с торчащей из спины стрелой. И ещё сразу не то что увидел, но ощутил каждой точкой своего тела глаза Оляны, испуганно и с надеждой смотрящие на него.

Силы, нёсшие его вперёд, утроились. Сделав очередной шаг, он просто оттолкнулся от земли и полетел прямо навстречу ненавистному лицу. И увидел, как лицо это, означающее для него всё зло со стороны Великой Степи, и смерть Сневара, и потерю Оляны – исказилось от ужаса. Нет, степняк не узнал в огромном парне с молодой бородкой загнанного парнишку с норманнским мечом в дрожащих руках. А коли бы и узнал, может, сам умер бы с перепугу.

Печенег не успел вновь снарядить лук, и до меча не было у него времени дотянуться. Илья сшиб его с седла, как сшибают горшок с верхушки плетня озорные мальчишки.

– Где моя Оляна? – спокойно и страшно произнёс Илья, сидя верхом на оглушённом падением степняке. – Что ты сделал с ней, сын голодной пустоты? Отвечай!!

Ставшие шире глаза кочевника с ужасом смотрели на Муромца. Илья сгрёб его за шею и медленно сжимал пальцы.

– Эк-ххе!.. – сдавленно зашипел лучник. – Пагади!.. Пастой…

– Где Оляна? – так же негромко повторил Илья. – Говори.

– Кто… мой не знает, – прохрипел печенег, пытаясь разжать пальцы Ильи на своём горле. Илья, словно не замечая этих несчастных попыток, сказал:

– Несколько лет назад ты, ты, гадина, был здесь зимой. В одном дворе троих твоих товарищей убил хромой викинг, а ты застрелил его. И нашёл в избе девушку. И ещё тебе пытался помешать мальчишка. Он удрал от тебя на крышу, но свалился, и ты побрезговал калекой. Мной побрезговал. И увёл девушку. Где она?

По глазам степняка было ясно, что он хорошо понял всё, что сказал Илья. И так же хорошо вспомнил ту зимнюю ночь. Муромец ослабил хватку, и лучник, хватанув воздуха, торопливо и путано зачастил:

– Я помнить… зима… ты… девушка…

– Где девушка? – приблизил каменное лицо к смуглому лбу Илья.

– Продал… продал… В Персию… хароший человек дал бальшой цена…

В ужасе степняк вглядывался в бледное лицо Ильи, отыскивая в нём черты своей смерти. Пальцы Ильи дрогнули на шее лучника, от чего тот задышал чаще, чем следовало.

– Продал… – прошептали помертвевшие губы Муромца. Печенег зажмурил глаза.

Вежда остановил ещё одного всадника, пытавшегося прийти на помощь придавленному к земле дюжим парнем лучнику.

– Не спеши, – задумчиво сказал Вежда очередному лежащему в забытьи телу. – Дай людям поговорить.

Илья стянул с лучника меховую шапку, пошарил по его бокам, отыскал нож. Печенег судорожно заелозил под ним, пытаясь вырваться. Илья легонько ткнул его двумя пальцами под дых, успокаивая. Затем отсёк разбойнику оба уха, откинул в пыль и разорвал обе ноздри его короткого носа. Вытерев лезвие о щёку и лоб ошалевшего от страха и боли степняка, он сказал – всё так же тихо и медленно:

– Это чтобы добрые люди знали, что ты вор и разбойник. И чтобы держались от тебя подальше. А твои товарищи смеялись над тобой. Запомни: я всегда узнаю тебя, даже если бы у тебя остались уши и нос. Придёшь на мою землю снова – выпущу кишки.

И Илья поднялся на ноги и пошёл к полыхающей избе старосты смотреть, не остался ли кто внутри.

2

– Соберите всех павших у колодца, – тяжёлым голосом велел Вежда собравшимся вокруг него селянам. – Раненым подходить ко мне, да не толпиться. Бабам не голосить, – добавил он и присел над первым страдальцем – уязвлённым стрелой в плечо мужиком. Бабы умолкли, бросились выполнять вместе с остальными, что было велено. Мужик – Глеб – постанывал, пока Вежда примеривался к его плечу.

– Ну-ну, Глеб, потерпи. Ты же глыба, этакий матёрый человечище, – бормотал над ним непонятные слова Вежда. – Вот так…

Стоявшие рядышком обе жены Глеба вытаращили глаза: древко стрелы завибрировало под растопыренными над ним ладонями Вежды и одним махом исчезло, будто и не было его никогда. И чёрная точка от неё прямо на глазах затянулась кожей, и скоро ничто не напоминало о недавней порче: Глеб удивлённо повёл плечом и как-то даже испуганно протянул, глядя Вежде в глаза:

– Не болит!..

Женщины в слезах тут же с обеих сторон кинулись к мужу, а Вежда устало поднялся.

…Рядком у плетня, окружавшего двор жреца Путилы, лежали восемнадцать пустых тел: мужиков, баб и подростков, среди коих были и кузнец Борыня с Чёботом. Батя Ильи получил стрелу в глаз, Борыню рассекли саблей вдоль груди. Неподалёку стояли селяне и сдерживали рыдания. Слава безучастно смотрела сквозь тело мужа, и на её застывшем лице не было ничего, даже слёз. Рядом стоял и обнимал мать за плечи хмурый и молчаливый Илья.

– Что ж, стало быть, всех на один костёр… – подал голос Путила, почесав заросшую волосом шею. Вперёд вышел Вежда и оглядел селян. Послышались прорвавшиеся женские рыдания. Вежда подошел к скорбному ряду у плетня и присел на корточки перед маленьким стариком, лежащим крайним. Посидев над ним, он покачал головой и сказал так, чтобы всем было слышно:

– Дед Гуня не желает возвращаться, – и добавил тише, не обращая внимания на удивлённый гул толпы: – И я очень хорошо его понимаю…

Следующей лежала красивая молодая женщина по имени Дарёна, которую рубанули саблей по спине, и долго над ней Вежда не сидел, сразу обернувшись к толпе:

– Чья будет?

Из гущи селян вышел крепкий мужик с зарёванным лицом.

– Иди сюда, – позвал его Вежда, и мужик, пошатываясь, подошёл.

– Сядь рядом и сиди смирно, – велел железным голосом Вежда и простёр над Дарёной руки. По толпе прошёл говорок и тотчас стих: Дарёна начала розоветь, и вдруг её грудь дрогнула, и она задышала. Селяне ахнули, и толпа прихлынула было вперёд.

– Назад! – сказал, будто стеганул хлыстом, Вежда, и все замерли, а он уже нависал над лежащим подростком. К нему без напоминаний подбежала старуха и села рядом. Вежда посмотрел на неё и спросил:

– Что, мать, никого, кроме тебя, у него не было?

Старуха отрицательно покрутила головой и молча указала сухой рукой чуть дальше вдоль ряда мертвецов, показывая на мужчину с разрубленной головой. Вежда понимающе кивнул и, не оборачиваясь, сказал:

– У кого родичи целы, сделайте милость, подойдите.

Вышли сразу несколько человек, но Вежда отобрал двоих – женщину и мужчину, а остальных отослал и, когда помощники уселись рядом с ним, снова протянул руки над телом.

…Чёбот лежал самым последним и рядом с ним хотел сесть Илья, но Вежда отрицательно повертел седой головой, и тогда подошла Слава, дикими, переполненными надеждой глазами глядя на него. Когда исчезла стрела, торчащая из головы Чёбота, и он задышал, а потом и сел, Вежда сам лёг на траву и, прикрыв набрякшие веки, очень тихо сказал:

– Не обессудь, Слава, без глаза он у тебя будет. Вытек глаз-то… А на новый нет… нет силушек…

Он ещё что-то бормотал, но Слава его не слушала, бросившись к нему, и принялась целовать его руки. Старик был так слаб, что даже не мог её остановить.

У плетня жреца Путилы остались лежать те, кто не пожелал возвращения: дед Гуня, старуха Сухота, несколько лет назад потерявшая сына по имени Хвост, да одинокий калека, приблудный мужик по прозванью Нечай. И ещё там же лежал на примятой траве длинный старик Вежда, и люди поочерёдно целовали его жилистые руки.

1

– Учитель, выходит, ты саму Морану-смерть обманывать умеешь? – после долгого молчания спросил Илья. Они с Веждой шагали к выселкам, словно и не было ничего несколько дней назад, когда им пришлось спешно прерывать свой путь, возвращаясь в село. Вежда покосился на ученика и отозвался:

– Давно я в дела Мораны не мешаюсь. И она меня не навещает.

Илья взглянул на него. Вежда смотрел в лесную даль какими-то чужими глазами, будто позабыв о том, куда он идёт, с кем и для каких дел. Но под его чунями по-прежнему не хрустела ни одна веточка. Он невесело усмехнулся и продолжал:

– Потому как негоже жизнь так-то вот перекраивать. Ушла жизнь – и всё. Закон. А я людей – поднял. И дело даже не в том, что батя твой, Чёбот, не уберёгся…

– А в чём? – уловив заминку, спросил Илья. Вежда снова посмотрел на него и сказал:

– Эх, ты… Люди поднятые – это вроде дара твоей земле… Ведь что выходит? Я тебя, то есть пахаря, у земли отнимаю. Вернее, не столько я, сколько ты сам… Хотя вместо пахаря даю воителя да защитника. Но уже – для всей земли. Вот и весь сказ. А кочевники твоих селян и так ещё потреплют. Успеется…

Они прошагали молча ещё сотню шагов, и Илья снова спросил:

– Слушай, Вежда, а почему ты ни одного степняка не тронул? Все целые ушли.

Вежда покачал головой, насмешливо посмотрев на ученика:

– Так ли уж и целые? А уши того лучника где же?

– Васька их сожрал, – улыбнулся Илья, вспомнив дворового кобеля. – Теперь небось лучше слышать станет.

– Кто – кобель или лучник?

Они вместе посмеялись, и Вежда сказал:

– Не тронул… Я и этим ремеслом давно не промышляю, Чёботок. Не до этого мне теперь.

– А меня почему обучаешь? Ремесло-то кровавое. Али нет?

– Кровавое, – кивнул Вежда. – А ты что же, в дружину идти раздумал? Землю пахать станешь? А?

Илья молча покрутил головой, не соглашаясь.

– А что ж так? – не отступал Вежда. Илья сосредоточенно смотрел себе под ноги и отвечал:

– Да нельзя по-другому. Кочевники, вишь, обнаглели. Не дают людям жить. Стало быть, нельзя без крови-то. Кровь за кровь, Вежда. Кузнец Белота, к которому ты меня за мечом посылал, сказал, что боевой меч вроде плуга, обращённого к небу. Так что я, выходит, так пахарем и останусь…

– То-то и оно, – кивнул старик. – А ты говоришь… За плугом этим нужно поставить такого пахаря, кого кровь самого не захлестнёт, зверем не сделает. Кровь – она, брат, такая. Иному вроде нектара сладкого да дурмана пьянящего – глаза застилает и разум мутит. Пахарь…

Он помолчал, бесшумно вышагивая по лесу, потом добавил:

– Человеколюбие есть ноша тяжкая. Не каждому она по плечу. И одна жизнь так малá для этого… А что бы ты сказал о том, кто приходит к человеколюбию через убийства? Если такой человек прежде был тираном и кровопийцей и которого ждали плаха и петля, гильотина и электрический стул, четвертование и распыление на атомы?

Вежда посмотрел на ученика: Илья растерянно ждал продолжения. Старик усмехнулся:

– Ладно, будет… Вот ты, Илюшка, в дружину собрался. А знаешь ли, что князь киевский капище над Непрой-рекой порушить собирается, потому как в сына божьего верует, который тьму лет назад на кресте умер? И в дружину, теперь, может быть, только крещёных принимать станет.

– А может, и не станет. А ты почём знаешь, что порушит он капище?

– Говорят, – хитро отмахнулся Вежда, на миг став похожим на обычного деда с ярмарки.

– Говорят… – задумчиво протянул Илья. – А ведь и вправду может от ворот поворот дать…

– Ну, так что? – спросил Вежда. – Станешь выкрестом[6]?

Илья раздражённо дёрнул плечом и сказал:

– Не дразни, учитель. Не стану я тех богов, что с детства славил, предавать. Нешто я не славянин? Лучше расскажи, коли знаешь, о вере, в которую князь киевский обратился.

– А ты, выходит, не знаешь?

– Сневар Длинный сказывал, будто человек, назвавший себя сыном бога, умер за всех на кресте, чтобы всяк, кто в него уверует, после смерти очутился в чудесном месте, где нет ни смерти, ни боли, ни несправедливости. Должно́, перевирают люди-то. Чем же наша земля хуже?

– Ну-ка, ну-ка, просвети меня, – заинтересованно зачастил Вежда, храня, впрочем, в глазах свой лукавый огонек. – А разве здесь, в этом мире, всё тебя устраивает? А печенеги с хазарами? А разбойники? Не обидно тебе здесь, не больно? Всё по справедливости?

– Нет, конечно, – пожал плечами Илья. – Да только коли по совести жить, то и не будет всего этого. Что глядишь? Не так?

Вежда смотрел на Илью уже без лукавых искорок в глазах, он улыбался, но улыбка его была смирённа да печальна.

– А как же Морана-смерть? – спросил он.

– Так куда же деваться-то без неё? Иначе уже лет через пять жить негде будет, всюду народ за место под солнышком биться станет. Но ты лучше толком скажи: знаешь про сына этого божьего или нет?

– Знаю, – кивнул Вежда, и печальная улыбка вовсе исчезла с его лица. Он немного помолчал и стал говорить: – В палестинских землях это было. Пришёл туда один человек, которого тогда звали Иешуа, а по-эллински Иисус. И стал он учить тех, кто его слушал, как жить в мире и согласии и почему не нужно бояться смерти. Многое из того, о чём он говорил, люди не поняли, многого из деяний его боялись. По навету его схватили и предали мучительной смерти. А он через три дня восстал из мёртвых, вернувшись из Нави. Потом этот человек ушёл из тех мест навсегда, а многие люди, назвавшись его учениками, написали о нём книгу, в которой истинных слов о нём было одно из трёх, а не сказано было и того больше.

– Но он на самом деле был сыном бога? – спросил Илья. Вежда покачал головой:

– Нет, так решили сами люди – сам он говорил по-иному, но его не захотели понять. Те же, кто назвался его учениками, и те, кто поверил им, скоро сами стали теми людьми, против которых свидетельствовал Иешуа. И теперь его именем творят больше беззаконий, нежели закона, и сеют смерть, говоря о жизни вечной, и давно забыли истинного Иисуса, помня и пестуя лишь легенду о нём.

Вежда тяжело вздохнул и сказал ещё:

– Пропал его урок втуне… Чудаком он был тогда, хотел, вишь, как лучше, а эвон как всё повернулось… М-да… Людей нельзя научить быть добрыми и великодушными – к этому они должны прийти сами, через своё страдание, горе и боль. Человек что железяка – валяется без толку под ногами, мешает, пока за неё кузнец не возьмётся. Да в горн её, да ну по ней молотом гулять, да снова в горн, да в водицу студёную. Вот тогда из железяки толковое что и получится: али меч боевой, али серп с лемехом. Через одно только счастье, Муромец, толку не будет. Такое счастье ржой побьётся да плесенью съедено будет. К счастью идут долго да непросто. А и есть ли оно, счастье? Это, верно, иное что-то, людскому уму уже неподвластное, да и не людям обещанное… Всё должно идти своим чередом. Кого-то поцелуем исцелить от злодеяний можно, а кого-то лишь мечом. Чтобы полюбить всем сердцем, сперва нужно люто возненавидеть. А на пустом месте любовь не растёт…

…И шли нога в ногу по лесной дорожке учитель с учеником, и пели у них над головами птицы, и прислушивался к чудно́му разговору хозяин леса, тихонько покачивая своей поросшей мхом головой.

Книга вторая, историческая

Стрела из крепости Корсунь

Пролог

Дурак, – сказал Изя с презрением. – Рукописи не врут.

Это тебе не книги. Надо только уметь их читать.

Эрго: миф есть описание действительного события в восприятии дурака и в обработке поэта.

Братья Стругацкие «Град обреченный»

Первым ехал Добрыня с двумя ратниками, и Святославич давно смирился с таким походным порядком. Поначалу всё норовил возглавить отряд, выговаривая Добрыне так, чтобы не было слышно воинам:

– Чего ты меня позоришь, дядька?! Я ли не княжий сын? Не я ли на стол новгородский еду?!

На что Добрыня каждый раз говорил одно и то же:

– Обожди лезть в голову отряда, Володимер. Ты именно что княжич, и тебе на столе новгородском сидеть. Потому и не лезь. Тут леса тёмные, не киевские. Лихих людей много. Поезжай, где едешь, да обиды не держи. Мне за тебя перед отцом твоим ответ держать.

Обидно было это слушать княжичу, но делать нечего – не лезть же с кулаками на кормильца[7]?! Поначалу он, и верно, с опаской посматривал на окрестные леса: были они, право слово, не чета киевским, стояли стеной могучие стволы, кронами, казалось, царапая небо. Но чем дальше тянулась дорога и шло время пути, тревоги отступили, ибо лиходеев видно не было, и Святославич, смирившись с указанным местом в отряде, злорадно ждал стен Новгорода, за которыми сможет напомнить Добрыне, что налёта так и не случилось.

Полторы дюжины ратников ехали позади княжича рядком по двое, и Святославич думал, слушая бряцание оружия и доспехов, что лихие люди, буде таковые и нашлись бы в этих лесах, дюже дураки, коли задумали бы сунуться с дубинами против сурового киевского воинства, знавшего не понаслышке о подвигах его отца, князя Святослава.

И только он так подумал, невесело усмехнувшись в жидкую по молодости бородку, как Добрыня крикнул, призывая ко вниманию и готовности:

– Ось!

Ратники раздались в стороны, вытянувшись по обочинам дороги, послышался шелест обнажаемых мечей и скрип снаряжаемых луков. И тут только Святославич увидел впереди всадника, стоявшего на развилке.

Здесь к новгородской дороге примыкала другая, будто бы ростовская, ею и приехал, верно, незнакомец на добром могучем коне белой масти под стать походной епанче[8], струившейся по его плечам на конский круп. Был это воин с оружием, но без доспеха. Меч в ножнах нёс он не по-здешнему, за спиной, а в деснице придерживал копьё, по-походному установленное в особой петле у брюха коня и направленное остриём вверх. Святославич дал знак двум ратникам ехать с ним, приблизился к Добрыне и тут только смог разглядеть незнакомого всадника лучше. Это был муж средних лет, но много повидавший, о чём негласно извещали его глаза – внимательные и острые.

– Доброй дороги и слава богам! – нарушил лесную тишь его сильный голос. Добрыня неожиданно улыбнулся:

– Никак сам Святогор пожаловал в эти земли!

– Так и есть. Здрав будь, Добрыня свет Никитич, – улыбнулся в ответ всадник, и была его улыбка неожиданно обнадёживающей и тёплой, как случается, когда среди суровых дождливых туч выглядывает солнце.

– Стало быть, коли ты тут появился, неладно в тутошних лесах, а, Святогор? – спросил Добрыня, и они съехались.

– Пока я не пришёл, так и было, – смеясь, ответил Святогор, и они ударили по рукам. Воины вдели мечи в ножны и опустили луки, негромко переговариваясь. Святославич тронул поводья и подъехал к дядьке. Святогор прямо в седле поклонился ему и молвил:

– Здрав будь, княжич.

– Откуда ты меня знаешь? – спросил Святославич.

– Скоро о тебе все будут знать. Как же мне первым не поспеть? – ответил Святогор и повернулся к Добрыне: – Никак в Новгород?

Добрыня кивнул:

– Едем повидать вольный город.

– А чего на него смотреть? Где стоял, там и поныне, – ответил Святогор, и в его глазах заплясали озорные искры.

– Не скажи, – уклончиво улыбнулся Добрыня. – А ты, как погляжу, всё бродишь по лесам да болотам? Неужто не надоело?

– Мне скорей наскучит сидеть на подворье, – сказал Святогор и неожиданно подмигнул княжичу. Тот смутился, как мальчишка, и, чтобы скрыть это, сурово сдвинул брови. А Святогор, словно этого не заметив, продолжал: – Здесь деревня неподалёку, там и заночуем вместе. Догоняйте!

И не успел Святославич возмутиться, что его слова никто не спросил, Святогор ударил пятками коня по бокам и с места вскачь пустился дальше по дороге.

– Что это за неуч? – повернулся к Добрыне княжич. Тот неловко улыбнулся в ответ:

– Есть такой в наших землях… Ты уж на него обид не держи.

Когда уже ехали дальше прежним порядком по следам ускакавшего вперёд чудака, Святославич нагнал дядьку, решив назло нарушить походный строй, и приступил с расспросом:

– Откуда он взялся, этот Святогор? Ты-то с ним, видать, хорошо знаком.

– Верно, доводилось мне с ним встречаться, – отвечал Добрыня и крякнул: – Надо было прежде тебе о нём порассказать.

– Да кто он таков, из каких краев? Чудь какая – даже вместе не поехал! – негодовал княжич. Добрыня отвечал:

– Немудрено, что вместе не поехал. Сколько его знаю, был он одиночка. А вот имя его ходит по славянским землям давно, изрядно его опережая. Всяк землепашец его знает и охотно расскажет о нём не одну былину – одна чудней другой. Но ни один князь его не жалует: не любит их Святогор, и они платят ему тем же… Да… – Добрыня вздохнул. – Потому ты и не слышал о нём от своего батюшки. В княжьих палатах о Святогоре не говорят.

– Кажется, я догадываюсь, отчего его невзлюбили князья, – проворчал Святославич.

– Святогор никому не служит, – говорил дальше Добрыня. – Разве что народам славянским. Он вольный воин. А кому же из князей это по нраву придётся? Вот они и не замечают его, как он их. Однако и препятствий не чинят. Ходит он, где захочет, а я бы добавил: где нужда в нём имеется. Где недобрые люди объявляются да непотребства и лиходейство чинят. Вот там и Святогор им на погибель.

– Да много ли толку с него одного? – вскинул брови Святославич. – Нешто он богатырь-велет[9]?

– Э-э, не скажи, Володимер, – покачал головой Добрыня. – Один его меч стоит доброй сотни иных. Единственный раз я видел его в бою, но не забуду до самой смерти… – Святославич увидел, как зябко подёрнул плечами под походной епанчой дядька, будто повеяло зимней стужей. – Такого я никогда не видал. Думаю, все боги, какие есть, хранят его и вдобавок наделяют своей силой. Так что не гляди на него снисходительно. Такой воин имеет особое право: не водить дружбу ни с одним правителем на земле. Но любому из них он оказал бы своим мечом небывалую честь. Так-то.

В деревню, где пришлось остановиться на ночлег, ни с полюдьем, ни так, давно никто не заезжал, поэтому староста только что не самолично обе́гал все дворы, чтобы устроить высоких гостей. Княжича с Добрыней он поселил у себя, а на вопрос, где остановился Святогор, удивлённо почесал затылок:

– Тот, что вперёд вас приехал да на белом коне? С краю, у кузнеца нашего остановился. Держался скромно, однако с достоинством, я и подумал, что простой воин. Ну, десятник али, что навряд ли, полусоцкий… Эвон как. Тотчас хоть к жрецу его поселю.

Его суету остановил княжич:

– Не надо. Простой он воин.

Добрыня на это лишь усмехнулся в бороду, но ничего не сказал.

За вечерней трапезой, за богатым столом старосты, собранном заботами трёх его жён и множества отпрысков, Добрыня спросил:

– Как живёте-можете? Есть ли какие напасти? Прошения князю новгородскому? – он кивнул на Святославича. Староста с готовностью подхватился, заговорил:

– Слава богам, и живётся, и можется в нашей глуши. Только вот… – староста вздохнул, – нынче ждём недород. Мороз по весне гулял по нашим угодьям. Но авось обойдётся. Жрец требы служит почти каждую седмицу. Да и сами мы не плошаем: бьём в лесу зверя-птицу, рыбу ловим… Как-нибудь обойдёт беда стороной.

Староста снова вздохнул, украдкой оглядывая старших сыновей за столом – серьёзных, притихших. Видно было, что грядущее зимовье нагнетает на всех незряшную тревогу.

– Помоги вам боги, – сказал Добрыня. – А как с соседями живёте? Гладко да ладно, али с сучками-задоринами?

Староста ради ответа даже поднялся с лавки:

– Нынче всё тихо – берегут нас боги. А вот позапрошлым летом целых два раза норманны разбойничали. Плохо нам пришлось…

Староста поворотился к окну и глубоко поклонился, творя молитву Перуну. Потом сел на лавку, снова заговорил:

– А в прошлом году объявился в наших краях заступник-богатырь.

– Да ну? – прищурился Добрыня. – А как звать сего молодца?

– Не назывался он, – развёл руками староста. – Его и не видел у нас никто. Только слухи и ходят. Говорят, росту он огромного, земля под ним дрожит-надрывается. А вороги как еловые шишки в стороны летят. Сказывают, проучил норманнов изрядно. Они и остерегаются теперь к нам хаживать. Дай-то боги…

Добрыня понимающе кивнул и незаметно пихнул племянника локтем: мол, что я говорил?

Пока жёны старосты готовили постели, Добрыня обошёл все дворы, где остановились воины, озаботился дозорами, проверил, всё ли ладно. Заглянул в дом кузнеца, где нашёл Святогора, позвал его на улицу для разговора. Вышли, став под ясной луной. Добрыня хохотнул:

– Ты, Святогор, всё тот же. С князьями без колючек говорить не умеешь.

– Пускай сперва между собой договорятся, – отозвался Святогор, глядя в темноту близкого леса. – Только и грызутся как бирюки над сохатым. Станет один князь над славянами, и я, может, по-иному говорить начну.

– С тебя станется, – улыбнулся Добрыня. – Скажи лучше: не ты из здешних лесов норманнов гонял?

– Может, и я, – отозвался Святогор равнодушно.

– Небылицы про тебя складывают. Говорят, будто росту ты великого.

– Пускай говорят, – пожал плечами Святогор. – Норманны только пуще бояться станут.

– Чудь-человек! – прогудел Добрыня. – Ты бы хоть назвался! Разве годится так? Людям имя богатырское не меньше его подвигов нужно.

– Обойдутся без имени как-нибудь, – сказал Святогор. – Или ты решил, что я тут ради славы брожу?

Добрыня крякнул с досады:

– Да, Святогор, чудак ты… Нелюдимый и непонятный. Как богатырю без славы? Она его силу множит!

– Ошибаешься, Добрыня. За мной слава и по пятам хаживала, и вперёд далеко забегала. Нет от неё толку. Того и гляди сожрёт своего обладателя сама – только былины и останутся. Хватит и того, что о Святогоре всяк у Великой Степи знает. И древляне с полянами, да мордва с болгарами знают обо мне достаточно. Довольно с меня. Тут хоть без славы своей постылой поброжу. Она мне что въедливая жена – болтает без умолку да всё под руку…

– Может, ты и прав… – сказал со вздохом Добрыня. – Не всяк человек со славой, как и с женой, жить умеет. Иного она догрызёт не хуже во́рога…

Они тепло попрощались, и Добрыня убрался восвояси.

1

Утром, когда до отъезда оставалось совсем немного времени, на двор старосты к Добрыне и Святославичу прибежал нáрочный[10] и начал рассказывать. На деревенское стадо, что успело уйти далеко за околицу, напали трое лиходеев. Пастуха оглоушили сзади и пытались увести в лес первую подвернувшуюся корову, да на их беду были замечены дозорными из отряда. Те кинулись в погоню, одного разбойника зарубили сгоряча на ходу, двух других повязали.

Ко двору старосты уже собирался деревенский люд – толпились у ворот, ждали. Скоро под одобрительные возгласы вперемешку с проклятиями, воины провели по улице двух пойманных лиходеев и втолкнули на двор старосты. Следом внесли тело убитого. На них смотрели во все глаза.

Один из уцелевших был худ, но не сказать, что отощавший, и без одного глаза – пустую глазницу прикрывала стиранная-перестиранная тряпица. Нагольная шубейка без рукавов была опоясана кушаком, на котором болтались пустые ножны из-под норманнского меча. Дорогие, но уже изрядно ношеные сапоги были перемазаны засохшей грязью. Второй разбойник выходил пониже ростом и больше упитан. Он был одет в кожаную рубаху, что обычно носят северные поморы, и такие же порты, заправленные в короткие варяжские сапоги. У этого меч с ножнами отобрали вместе с поясом, и он стоял, дико озираясь, придерживая за локоть, как видно, ушибленную десницу. Потерянные в пылу погони шапки обеим лиходеям теперь заменяли нечёсаные копны волос. К ногам обоих были привязаны верёвки, концы которых держали два воина. Убитый был одет в меховую душегрейку, разрубленную на спине и уже изрядно пропитанную кровью, кожаные штаны и те же норманнские сапоги. Оружия при нём тоже уже не было.

– Кто главарь? – выступив вперёд, спросил Святославич, и гомон за плетнём тотчас стих.

– По-нашему они разумеют худо, – был ответ одного из дозорных, державшего верёвку, которой был связан раненый. Святославич спросил то же самое по-норманнски, и одноглазый хрипло отозвался, кивнув на убитого. Святославич спрашивал ещё, и одноглазый отвечал неуверенно и не сразу. Выяснилось, что они не норманны, а северные поморы, то ли из веси, то ли из печоры, что главарём был тот, которого убили. Когда княжич принялся выяснять, как вышло, что они решили промышлять разбоем, одноглазый замялся. Раненый же на все расспросы только мотал головой и мычал. Добрыня подошёл к нему ближе и заставил открыть рот – язык был на месте, но раненый оказался нем как рыба. Допрос продолжил Добрыня, и тогда одноглазый сознался, что их выгнали из рода за непотребные дела. За какие – как Добрыня ни бился, одноглазый не сказал, опуская голову всё ниже.

– Что, совесть глаз ест? А второй уже выела?! – сорвался на родной язык Добрыня и плюнул. Потом пригляделся и сорвал с шеи сначала одноглазого, а потом и немого мешочки-обереги. Развязал, посмотрел да понюхал. Потом показал княжичу:

– Обереги от лесного хозяина. Из мери или из чуди, похоже. Еловый мох да кора, мышиный хвост да ещё что-то. Давно по лесам ходят…

Помолчали, брезгливо разглядывая пленных. Те стояли, не дыша и не смея поднять глаз. Добрыня снова плюнул и обернулся к племяннику:

– Ну, Володимер, тебе решать, что с ними делать.

Княжич вздохнул и сказал, обращаясь к дозорным:

– Пастух-то цел?

Те закивали, отвечая наперебой:

– И пастух цел, и корова.

– И то ладно, – княжичу совсем не хотелось тащить этих обормотов в Новгород, и он подошёл к старосте:

– Передаю этих людей тебе. Назначьте им сами наказание.

Староста недоумённо развёл руками:

– Да на кой они нам? Как работники они люди никчёмные: с доглядом да прокормом с ними возня дороже выйдет. Взял бы ты лучше их в город. Там, авось, на что и сгодятся!

Разговор заглох – никому не хотелось возиться с пленными лиходеями – как вдруг раздался голос:

– Отдайте их мне!

Святославич поднял голову и увидел, как с улицы идёт на двор старосты человек в долгой одежде деревенского жреца.

– Отдай их мне, молодой князь, – приблизившись, сказал жрец. Он поклонился, доколе позволил круглый живот, и явил проплешину на макушке. Видно было, что жрец так спешил, что даже позабыл надеть высокий убор, приличный его положению.

Святославич взглянул на пленных. Те почуяли неладное – княжич увидел ужас, мелькнувший в их глазах, и поспешил отвернуться. «Тащить этакую обузу… Сами виноваты», – подумал он и неожиданно для самого себя ответил жрецу так:

– Забирай. Они твои.

Добрыня за его спиной громко вздохнул и только что досадливо не сказал «Эх!», но смолчал. Святославич хмуро обернулся к дядьке и поймал его неодобрительный взгляд, а жрец уже вещал, обращаясь к люду:

– Радуйтесь, селяне! Нынче же мы сможем принести богам достойные жертвы!

Люди за плетнём радостно загомонили, а жрец обернулся к княжичу и с поклоном сказал:

– Князь будет высоким гостем на жертвоприношении!

– Только этого мне не хватало… – пробормотал Святославич в жидкую бородёнку и резко ответил: – Я спешу в Новгород, жрец, и мне недосуг!

– Но князь! – испуганно захлопал глазами жрец, всплёскивая короткими руками. – Без твоего участия действо не будет подобающим! Ты отдал этих людей мне и должен присутствовать на обряде!

– Как же можно, князь? – вторил жрецу и староста. – Не обижай нас!..

Княжич беспомощно обернулся к Добрыне, но тот лишь развёл руками да сказал:

– Ты сам так решил, Володимер… А обряд есть обряд.

А толпа на улице уже потекла ко двору жреца, рядом с которым находилась общинная деревенская кумирня.

– Ведите их за мной! – сказал воинам жрец и двинулся со двора старосты. Одноглазый, которого потянули за верёвку, вдруг пал на колени и закричал, обращаясь к княжичу. Немой, неловко переступая подгибающимися ногами, плакал навзрыд. Святославич, боясь заглянуть в единственный, сочащийся ужасом глаз приговорённого, сказал ему по-норманнски:

– Сами виноваты… Дурной охотник сам становится добычей медведя…

И, обращаясь к воинам, остановившимся нерешительно у ворот, крикнул раздражённо:

– Чего стали? Ведите их!..

Воины насильно подняли одноглазого с колен и потащили обоих лиходеев прочь.

– Заварил ты кашу, Володимер… – тихо сказал Добрыня, на что княжич резко и зло бросил:

– Ты-то хоть помолчи, дядька! Я сказал и своего княжьего слова назад брать не стану! А лиходеям поделом станет!

Они молча собрались и, полностью готовые к походу, двинулись верхом ко двору жреца, где над толпой возвышались три высоких истукана – Перуна, Велеса и Макоши. Толпа раздалась, давая дорогу, и они въехали на заветную поляну. У алтаря уже пылал большой костёр, как того требовал обряд жертвоприношения Перуну, двое мальчишек – как видно, помощники жреца – спешно начищали обитую медными пластинами бороду Перуна, чтоб та сверкала на солнце. Оба пленника сидели неподалёку прямо на земле: ноги не держали их. Теперь их стерегли три деревенских дюжих молодца, и по их лицам было ясно, что хоть быть подручными у жреца им не впервой, людей сторожить им доводилось нечасто. Они радостно улыбались и коротко переговаривались между собой. Немой пленник ещё плакал, одноглазый же сидел, лязгая зубами от ужаса и уставившись единственным глазом на полыхавший огонь. Жрец подал знак, и охранники, подбадривая друг друга негромкими возгласами, стащили с пленных одежду, оставив только порты.

Княжич с Добрыней спешились и сели на два табурета, нарочно приготовленных для них. Добрыня подозвал старосту и, пытаясь неумело скрыть досаду, негромко спросил:

– А что, часто случается вам приносить людские жертвы?

Староста с готовностью ответил:

– Нет, не часто. Иной раз в два лета и одного не наберётся…

– Все жертвы были пленены? – не отставал Добрыня: он делал это для того, чтобы слышал племянник, сидевший недвижно и хмуро.

– Нет. Один раз чужак прибился да хотел коня увести. Поймали, – старосту распирало от гордости, и он громким шёпотом говорил в подставленное ухо Добрыни: – Другой раз варяги по зиме подвернулись. Голодные, холодные. Хотели нас нахрапом взять, да не вышло… У нас селяне крепкие, не только вилы держать умеют…

Он замолчал, и Добрыня его уже не расспрашивал: ему, даром что славянину, на душе было гадко да тошно. Видал он прежде людские жертвы, но было это давно, и ему казалось, что всё это кануло навсегда. Ошибся… Он рассеянно оглядывал толпу. Селяне негромко и радостно галдели, словно на игрищах в честь Купало или накануне Масленицы. Даже бабы и те глядели на ожидавших смерти пленных спокойно: кто-то брезгливо, кто-то зло. Правда, были и те, кто смотрел жалостливо да с испугом, готовясь рукавом подхватить ожидаемые слёзы. Но их было немного. Добрыня тяжко вздохнул и покосился на пленных. Теперь они стояли, удерживаемые своими стражами, и были жалки донельзя.

– Пора! – послышался торжественный голос жреца. Он уже сменил одеяние на яркий балахон красного цвета. На груди у него болтались бусы из множества рысьих челюстей, голову венчал высокий убор, искусно сплетенный из тонких прутьев и оканчивающийся символичным изображением солнца. В руках жреца был посох, увенчанный знаком Грома, которым он указал на одноглазого. Двое соглядатаев подхватили его под руки и поволокли к широкому алтарю, обильно и напоказ залитому заскорузлой кровью прежних жертв. Одноглазый не имел сил даже сопротивляться и был уже, судя по всему, не в себе. Его единственный глаз, похоже, ничего не замечал, оставаясь выпученным, как у рыбы, вытащенной на берег. Немой, оставленный на потом и до сего времени уже переставший плакать, теперь завыл и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Одноглазого доволокли до алтаря и за руки за ноги растянули на его кровавом навершии. Толпа загудела сильнее, но жрец поднял руку вверх, призывая к тишине, и, когда она наступила, произнёс, запрокинув лицо к небу:

– О Владыка неба и земли, повелитель карающей молнии и буйного ветра, славный отец наш! Прими скромный дар и ниспошли нам свою милость и защиту!

К жрецу подбежали двое мальчишек: одному он передал посох, от второго принял длинный ритуальный нож с двуручной рукоятью, покрытой резьбой. Толпа взревела, и жрец шагнул к распростёртому на алтаре одноглазому. Тот лежал смирно, будто в обмороке. Селяне буйно выражали восторг и нетерпение. Добрыня поморщился, а княжич сидел одеревенев и невидяще глядел сквозь всё то, что творилось у подножья равнодушных кумиров. Жрец уже вознёс кинжал над животом одноглазого, держа его обеими руками, как вдруг гомон толпы начал стихать, и в её образовавшейся бреши послышался бешеный топот конских копыт. Люди начали оборачиваться, и уже было видно, как по улице вьётся пыльный хвост, сопровождая всадника. Толпа расступилась, и на заповедную поляну влетел Святогор в развевающейся дорожной епанче. Спрыгнув с коня, он тотчас оказался между жрецом и распростёртой на алтаре жертвой. Его лицо было спокойно и величаво, в глазах же метались молнии, только что поминаемые жрецом. Жрец поспешно отступил, опуская нож и только и смог спросить:

– Как смеешь?.. Что тебе нужно?

Святогор ожёг его взглядом и громко сказал, поворачиваясь к люду:

– Селяне! Боги отказываются принимать вашу жертву.

Жрец недоумённо обернулся на поднявшихся со своих мест княжича и Добрыню. Лицо княжича было растерянным, Добрыня же будто дотерпел до чего-то, давно им ожидаемого. Однако жрец решил внимать молодому князю и потому свой вспыхнувший гнев взамен недоумения уже направил на явившегося всадника. Чутьё жреца безошибочно сказало ему, что самозванец чем-то неугоден княжичу. Он, как мог, придал своему круглому лицу суровую печать и тонко взвизгнул:

– Кто ты таков и что за речи смеешь говорить?!

– Мое имя Святогор, – сказал седовласый воин и своим голосом уже бросал вызов петушиному клику жреца, ибо его глас звучал сильно и спокойно. – Я много раз слышал и видел, как богов попирали во славу людей. Но покуда я хожу по этой земле, людей во имя божеств попирать не станут.

– Как ты смеешь?! – зашипел жрец, взмахивая ножом, на что Святогор ответил немыслимым: он неуловимым движением ловко отобрал оружие у жреца и, размахнувшись, метнул в сторону. Толпа ахнула – ритуальный нож, дрожа, торчал из дверной ручки дома жреца.

– Люди! – повернулся к толпе Святогор. – Пленные не будут умерщвлены во славу Перуна. Ему неугодна эта жертва, и я в том порука!

Последние слова он произнёс, в упор глядя на растерявшихся молодцов, всё ещё удерживающих одноглазого на алтаре. Святогор молча на них смотрел, и они, не дождавшись слов жреца, дрогнули и выпустили пленного. Тот, не имея никаких сил, просто сполз, подобно ветоши вниз, к основанию алтаря и замер там, не разумея, что происходит вокруг, и лишь судорожно хватая сухим ртом воздух.

– Неслыханно! – разрезал воцарившуюся тишину острый голос жреца. – Ты не смеешь говорить от имени Перуна! Ты даже не жрец!

Святогор смерил его презрительным взглядом и ответил с усмешкой:

– Ты прав, пожиратель даров! Я не жрец. Однако я избран богами, дабы нести их волю обезумевшим от жестокосердия людям.

– Ты… святотатствуешь!! – задыхаясь от ярости, снова по-петушиному крикнул жрец. И тут подал голос княжич. Он смотрел на Святогора с неприязнью, и в голосе его лязгала молодая сталь:

– Не велик ли для тебя этот воз, Святогор? Не много ли хочешь увезти?

– Был бы велик, не впрягался бы, – ответил Святогор.

– Ты обязан доказать свои слова или заплатишь кровью! – княжичу уже было наплевать на жизни двоих пленных: в нём кипела попранная воля. Ему брался перечить какой-то бродяга!

Толпа всколыхнулась, повторяя слова княжича:

– Доказать!.. Заплатит!.. Обязан!..

– Что ж, докажу, – пожал плечами Святогор. Он повернулся к толпе, сбросил епанчу, оставил на земле перевязь с мечом, туда же сложил пояс с ножом, стащил рубаху. Оставшись обнажённым до пояса, он выпростал откуда-то тесьму, перехватил ею свои седеющие волосы и снова заговорил:

– Доказательством своих слов я ставлю жизнь. Всякий из вас, – он повёл рукой полукругом, – будь то землепашец, кузнец или воин, может выйти против меня. А чтобы у вас не осталось сомнений в моей правоте, я буду безоружен. Противник же волен оставаться при любом оружии.

Удивлённый гул пронёсся по толпе – такого не ожидал никто.

– Ну, кто первый? – вопросил Святогор, оглядывая толпу.

На него смотрели многие десятки глаз: насмешливых, гневных, удивлённых, растерянных; в этих лесах имя Святогора ничего не говорило людям. И когда уже богатырь готов был изречь нечто обидное для того, чтобы подстегнуть нерешительных, вперёд вышли двое из тех молодцов, что лишь недавно крепко держали на алтаре жертву. Толпа довольно загудела, и тогда рядом с ними стал и третий. Святогор усмехнулся, разглядывая их:

– Что ж, вы жертву упустили, вам её и назад возвращать.

И он вышел на середину поляны. Молодцы потянулись за ним.

– Кто начнет? – спросил Святогор. – А то давайте гуртом – я в обиде не стану.

Однако на него пошёл один из троих, и люд вокруг поляны загомонил, подбадривая своего поединщика:

– Всыпь ему, Дубыня!

– Верно, наваляй наглецу! Ужо́ ему!..

Дубыня скинул рубаху и подходил к Святогору размеренно и осторожно, как привык это делать на молодецких потехах, коли противник был ему неведом. Святогор же стоял так, будто ждал комара, хотя Дубыня был изрядно шире его в плечах, уступая лишь в росте. Он подобрался ближе и пихнул для начала Святогора в плечо, сразу отступив назад. Святогор обидно улыбнулся:

– Думаешь, сам упаду? Чего ты меня щиплешь, как бабу?

Дубыня в ответ засопел да и ухватил Святогора за шею. Вернее, хотел было ухватить, да только неясно как очутился на земле, растерянно хлопая глазами. Всем показалось, что он просто споткнулся, и люди зашумели – кто засмеялся, кто досадливо плюнул:

– Экий ты поединщик! Ходить, что ли, разучился?

Дубыня споро поднялся на ноги и уже в открытую кинулся на Святогора. А тот лишь отступил на шаг да повернулся чудно́ вокруг себя, будто плясун, чтобы Дубыня вновь остался лежать на траве. Народ разочарованно выдохнул, а Дубыня вскочил и, разъярившись донельзя, снова ринулся в бой. На этот раз Святогор принялся играть с ним, как сытый кот с мышью, крутясь вокруг него и ловко уворачиваясь от мелькающих кулаков. Люди оглушительно кричали абы что. Двое других парней стояли, нетерпеливо приплясывая на месте, и Святогор, в очередной раз увернувшись от Дубыни, задорно крикнул им:

– Ну, что же вы? Помогайте товарищу!

Те, как псы на хозяйский посвист, тотчас сорвались с места и с двух сторон кинулись на Святогора. Послышались две звонкие оплеухи, и оба молодца уже сидели на траве, свирепо таращась вокруг и потирая ушибленные места: один шею, другой щеку. Потом вскочили, кинулись снова, и Святогор играл уже со всеми троими дальше, как с котятами.

– Олухи! – орали в толпе, кто-то дико хохотал из-за спин; жрец хмуро смотрел на этот ярмарочный пляс, и по его круглому лицу из-под затейливого убора струился пот. Тогда пёстрый ор покрыл голос княжича:

– Довольно потехи!

Гул поутих, но три молодца – распалённые, красные, что твоя клюква – продолжали кружить вокруг Святогора, то и дело валясь с ног, и княжич крикнул своим воинам:

– А ну, ребята, возьмите смутьяна под стражу!

От стоявших поодаль воинов отделились двое и двинулись к Святогору, оттесняя обмишурившихся молодцов. Те подчинились, обиженно ругаясь в редкие бороды, а Святогор подмигнул воинам:

– Теперь, стало быть, ваша очередь? Ну-ка!

– Не дури, Святогор! – сказал один из них, потянув меч из ножен. – Послушай княжича.

Наставив остриё меча в грудь Святогору, воин пошёл на него. Все видели, что было дальше, но никто так и не понял, как это стало возможно. Толпа охнула: на траве лежал меч, а рядом – его хозяин. Тогда второй воин тоже обнажил свой меч, и сейчас уже кое-кто углядел, как Святогор поднырнул под занесённую руку. Меч крутанулся в воздухе, будто сам собой, и на траве уже сидел ошарашенный воин. Святогор с усмешкой подержал его меч да и воткнул в землю.

– Что смотрите?! – закричал Святославич остальным воинам, и его голос дрожал от гнева. – Уймите наглеца!

Все, кто был из воинов, пошли полукругом на Святогора, послышался лязг мечей, покидающих ножны. Святогор обвёл внимательным глазом решительные лица новых противников и первым кинулся к ближайшему.

Люди вокруг поляны словно и не дышали, глядя во все глаза на чудеса, что выделывал Святогор. Ни один из воинов Святославича не смог даже оцарапать своего единственного противника. За то время, что все восемнадцать мечей были изъяты из дланей и легли веером на траве, хорошая хозяйка сумела бы запалить не больше одной лучины. Рядом со своим оружием, целые и невредимые, лежали все воины, бывшие в походе со Святославичем.

– Лежите, коли упали! – велел им железным голосом Святогор, и ни один из них не посмел ослушаться. Княжич посмотрел на своего дядьку – Добрыня лишь пожал плечами, как бы говоря: «Я тебя предупреждал». Не найдя поддержки и тут, Святославич рванулся к чьему-то коню, схватил лук, выхватил из притороченного к седлу тула стрелу и положил на тетиву. Не говоря ни слова, он прицелился в грудь стоявшему от него не дальше двадцати шагов Святогору и пустил стрелу.

Никто из воинов вместе с Добрыней никогда не видели ничего подобного и могли бы поручиться, что сие невозможно. Селяне же и помыслить не могли, как это трудно, если вообще под силу человеку, но только пущенная княжичем стрела, коротко свистнув в воздухе, оказалась зажатой в руке Святогора. Он показал её всем, хотя не было вокруг поляны никого, кто бы этого не заметил, и, переломив пополам, сказал:

– Не бахвальства ради говорю, но для того, чтоб поберегли вы свою силу до иной поры: довольно сего баловства! Никому из вас, – Святогор обвёл зажатой в кулаке сломанной стрелой толпу, – не взять меня ни голыми руками, ни мечом. Доказал ли я свои слова, селяне?

Мёртвая тишина была ему ответом, и тогда Святогор продолжал, обернувшись к княжичу, всё ещё державшему в руках лук:

– Я не хотел надругаться над твоей властью, Владимир, ибо распоряжаюсь только собственной жизнью. Но покуда я жив, не станешь предавать богам в жертву людские души ни ты, ни иже с тобой! – глаза Святогора больше не были насмешливыми, но горели ясным холодным огнём. – Возьми сих разбойников с собой в Новгород и продай там хоть на эллинские галеры, хоть на варяжские ладьи, хоть отпусти на все четыре стороны – мне до того дела нет! Но не предавай их бессмысленной смерти – об этом лишь прошу, князь! Дай мне в том своё слово, и больше я не стану поперек твоего пути.

Над толпой повисла небывалая на таком сборище тишина, нарушаемая лишь потрескиванием позабытого костра, уныло догоравшего у алтаря. Княжич обвёл взглядом замершую толпу, воинов, сидевших на траве у ног Святогора, мокрого жреца и остановился на Добрыне. Дядька еле уловимо кивнул племяннику, подсказывая верное решение. Святославич повернулся к Святогору. За его спиной у алтаря были видны два разбойника, в заклад которых он ставил свою жизнь. В душе княжича, где ещё недавно бушевал огонь гнева, было пусто, но и спокойно. Он уронил лук под ноги. Все смотрели на него. Его лицо было бледным, но никак не растерянным теперь. Он уже принял решение и даже не заботился о том, что это решение будто бы было ему навязано. Он сердцем почуял правду, творившуюся сейчас на этой заповедной поляне у капища, и знал, что впредь не сможет уже отправить людей в жертву богам. И тогда он сказал негромко, но твёрдо, и все, до самого глухого старика в толпе, поняли его слова:

– Даю слово.

Святогор поклонился княжичу, облачился в платье, оставленное на траве, подхватил оружие и, сев на коня, всё это время терпеливо стоявшего неподалёку, тронулся прочь с заповедной поляны. Задержавшись у пленных, сидевших на земле и понемногу приходивших в себя, он сказал на незнакомом языке несколько слов, обращаясь к одноглазому. Тот посмотрел на своего спасителя тупо, как оглушённый. Святогор повторил, и разбойник устало кивнул: с ним говорили на родном языке, и тяжёлый, как видно, смысл, добрался до его разумения. Святогор ударил пятками коня и вскачь поехал по пустой деревенской улице. Одноглазый вместе с селянами провожал его широко распахнутым оком, покуда он не скрылся вдали.

Добрыня подошёл к разбойникам и спросил одноглазого по-варяжски, пытаясь узнать, что сказал ему Святогор. Тот ответил, стыдясь заглянуть в глаза Добрыне. Тот кивнул и повернулся к воинам, угрюмо приводившим себя в должный вид:

– Снарядите этих для похода, – он небрежно кивнул в сторону пленных, – и тотчас выезжаем.

Княжич подошёл к жрецу, уныло стоявшему в стороне. Тот думал о чём-то своём и выглядел как побитая собака. Владимир сказал:

– Ты сам видел силу слов этого человека, жрец. Стало быть, жертвами для богов ты изберёшь животных. И не говори, что человек, назвавшийся Святогором, нарушил обещание.

Жрец поднял глаза, и княжич увидел в них злобу и поруганную честь. Он стащил с себя высокий убор, хотел было бросить оземь, но передумал и только сказал сквозь зубы:

– Никогда ещё славянских богов не унижали так, как ныне. И месть их будет страшна. Ты ещё сам будешь молить их о пощаде!

– А ну, думай, что глаголешь! – устало, но грозно ответствовал Святославич. – Человек, назвавшийся Святогором, доказал правоту своих слов – или скажешь, что слова его были пустые?

Спорить со жрецом дальше Владимиру не хотелось. Всё это казалось ему сейчас глупым да никчёмным. Не сказав больше красному от гнева и стыда жрецу ни слова, он вернулся к дядьке. Тот смотрел на него испытующе.

– Зря не гляди. Дырку прожжёшь… – буркнул ему Святославич. Добрыня промолчал.

Когда уже княжич с Добрыней во главе отряда собирались трогаться в путь, увозя с собой на одной лошади двоих разбойников, к стремени Святославича подошёл староста. Княжич вопросительно на него посмотрел. Староста поклонился и спросил:

– Не уразумел ли ты слова, что сказал Святогор разбойнику?

Добрыня усмехнулся и ответил:

– Он сказал: «В другой раз не заставляй ни богов, ни людей быть свидетелями твоей глупости. Не умеешь воровать – не берись».

А когда отряд ехал лесной дорогой, Святославич негромко сказал Добрыне – так, чтобы слышал только он:

– Святогор твой… Тяжёлый человек для этой земли. С трудом она его носит…

– Ой ли? – отозвался Добрыня. – До сих пор носила. Долго он бродит по землям – нашим ли, чужим.

Княжич вздохнул и молвил:

– В одном он прав, дядька… Людских жертвоприношений больше не будет. Тут я вместе со Святогором…

Добрыня промолчал, но про себя горячо согласился с племянником. Довольно было крови на славянской земле меж людьми, чтобы ещё лить её ради богов.

История первая:

Сын ключницы

Если противник загнал тебя в угол, самое время взять его за горло, ибо теперь ты имеешь преимущество. Кому нечего терять – легче сражаться. Что можно отнять у того, у кого ничего нет? Только жизнь. Но это и есть самая настоящая ставка. И тогда один в поле становиться грозным воином.

(Из наставлений Вежды)

4

Становище жило ставшей за три месяца уже привычной жизнью: те, кто не был на передовой, в осаде, отдыхали в шатрах. Уже настала осень, и было не так жарко, а ночами и вовсе бодрил ветерок с понта, что эллины звали Эвксинским[11]. Теперь уже в нём редко кто купался, но вовсе не из-за прохлады, а потому, что солёную воду для мытья мало кто жаловал, кроме разве варягов, привычных к тому. Добрыня сделал крюк, как раз заглянув к ним – наёмникам из числа норманнов. Его узнавали, кланялись, кричали приветственные слова. Он отвечал, спрашивал узнанных о всяких досужих делах, смеялся вместе с ними над разными пустяками и шёл дальше. Норманны держались, как и следовало ожидать, хорошо: в нужной строгости и с обычной весёлостью людей, привычных к ратным делам.

Добрыня прошёл через лагерь переяславцев, строго высказав дозорному часовому за то, что не спросил его, кто таков.

– А мне дела нет до того, что ты меня узнал! – наказывал он молодому воину. – Ты всегда должен преграду тут учинять, кто бы ни шёл. А вдруг лазутчики из города или вовсе – степняки поганые?

И снова шёл дальше.

Славяне из ополчения – кто из черниговских да рязанских, кто ещё откуда – держались худо: устали от безделья, распоясались, требовали вина сверх отпущенной меры. Добрыня нашёл сотника, велел завтра же выдвигаться к стенам, сменять полк вятичей.

У шатра князя его негромко окликнул часовой. Добрыня сказался, довольный, что тут всё обстоит как нужно, и вошёл.

На лавке у стола сидел, навалившись на столешницу, князь Владимир. Обернувшись к Добрыне, он сказал:

– Сдвинь со мной чарку, дядька, – и потянулся к кувшину. Добрыня сел за стол.

– Негоже князю часто губы обмакивать, – сказал он, вглядываясь в лицо воспитанника. Князь тяжело вздохнул, плеснув в чару для Добрыни, и глухо ответил:

– Тяжко бремя моё, Добрыня. Никто мне не может дать доброго совета – даже ты. Только зелено вино и утешает меня. Пей, – и он придвинул чару к Добрыне. Тот принял чару, выпил, брякнул на стол и сказал:

– Вместо вина лучше бы пошёл жён повалял – пользы больше было бы. А то они тоже извелись – без внимания да ласки.

Князь налил себе вина, тотчас отпил и ответил с неохотой:

– Не до баб мне нынче, дядька. Да мне, как христианину, не полагается много жён иметь. А у меня даже в военном походе их две.

Он невесело ухмыльнулся и опустошил кубок. Добрыня посмотрел на него и решился:

– Князь, люди расхолаживаются. И война будто, да больше безделье. Без толку осада сия.

– Опять ты, дядька!.. – скрипнул зубами князь. – Знаю всё, знаю! Есть в крепости и чем животы набить, и колодцы тайные есть. Не один месяц просидят взаперти. Да только мне нужно взять сей город, дядька! До зарезу нужно!

Владимир потянулся к кувшину, но Добрыня удержал его руку:

– Полно, князь. Не слушай зелено вино. Послушай лучше меня, своего дядьку.

Князь тяжело посмотрел на Добрыню, но кувшин оставил. Добрыня продолжал:

– Уйдём, князь! Ещё два месяца, и нас хоть хазары догрызут – почти каждую ночь на дальних дозорах озоруют. Вчера двоих наших зарезали. Да и из Царьграда могут подмогу своим прислать.

Князь молча слушал.

– Дался тебе этот Корсунь! Василий[12] и так, поди, портки сушит – поучили и будет. Давай вертаться!

Князь грохнул по столу кулаком в перстнях:

– Ни с чем в Киев идти?! Нельзя мне! Слышишь, дядька?! Нельзя!

Добрыня тяжело вздохнул – князь был прав: слишком далеко он теперь зашёл. Владимир прихватил его за кольчатый рукав брони и притянул к себе:

– Иначе не удержать мне Киева, дядька! Что мне здешние хазары, погань эта?! Меня норманны завалят, аки раненого медведя! Даром что их люди со мною здесь…

– Дружина не даст, люди киевские встанут! – попытался убедить и себя Добрыня, но Владимир отшатнулся:

– Пустое, дядька… Мало кто из дружины за меня станет. Разве сыновья ещё. Да надолго ли? Эвон как мы, Святославичи, после смерти батюшки перегрызлись. А что я сейчас в своём Киеве? Чуть кто придёт с дубиною от Варяжского моря – беде быть. Казна пуста, как брюхо у мышá по весне. У меня одна надежда сейчас: рука эллинская, византийская.

– Так что же ты эту руку-то кусаешь? Сам же сук под собой рубишь, Володимер!

– Не шуми, дядька! Дай срок! Должен я силу свою явить, а нет – так меня и ветер повалит. Византия мною хочет крутить, как им вздумается, а норманнские конунги, что под моими сыновьями воеводят, только и ждут, когда я покачнусь, чтоб навалиться да сломать. И сейчас отступить? Из эллинских лап да в этакие объятия?! Нетути! Слабо́ им будет меня заграбастать! Не дамся! – князь сгрёб со стола кубок и швырнул в угол, под образа. – Не вашим и не нашим не будет. По-своему сделаю. И дружина за меня станет…

Он вылез из-за стола, схватил Добрыню за руки, вынуждая подняться и его, и с жаром сказал:

– Только и ты от меня, кормилец, не отступайся! Слышишь? Ты за меня стой, так и я тебя не забуду!

Добрыня улыбнулся в бороду:

– Ну, Володимер… Когда же это я от тебя отступался-то? Не думай обо мне худого. Зря, что ли, в Новгороде вместе сиживали?

Князь обнял Добрыню, оглушительно и горячо зашептал:

– Спаси бог, Добрыня! Мне по-иному никак нельзя. Кто я для них? – он кивнул куда-то головой, поминая братьев. – Сын ключницы! Нет, нельзя мне слабину показывать. И не подбить им будет подо мной стол киевский! Как сел, так и править стану. И киевлян окрещу! Не будут они одним богам с норманнами кланяться. Вместе со мной Спасителя славить станут! Что ныне норманны супротив Византии? Мох супротив топора! – князь снова вскочил, бросился к образам, тускло освещённым лампадкой, упал на колени: – Господи Иисусе Христе, сыне божий! Не дай в обиду, оборони от ворогов! Храмов тебе поставлю, всюду славить стану – только смилуйся, яви подмогу свою!

Добрыня поднялся со скамьи и вышел из шатра, стараясь не шуметь.

А князь Владимир продолжал молиться, разгорячённый вином и разговором с дядькой, и уже мешал имя Спасителя с извечными богами славян и варягов, и не видел этого смешения, а и заметил бы, так не придал бы значения: так нужно ему было сейчас достучаться хотя бы до кого-нибудь из них. Так он хотел быть услышанным, что сама эта крамольная мысль о смешении языческих богов и Единого Творца была для него сейчас не страшней крапивного зуда. Так он и бил поклоны перед образом Спаса Нерукотворного и странным образом этот всепонимающий лик равно подходил всем известным ему богам – от сурового Радегаста, до весёлого Купалы, и от прекрасной Сьвы, до пресвятой Богородицы. И не гасла маленькая лампадка от такого богохульства, потому как, видно, и не было этого самого богохульства вовсе.

3

Среди сыновей Святослава он не был младшим, но самым презираемым – был. Потому что матушка его, Малушь, не то что женой – даже наложницей батюшке Святославу не приходилась, а была всего лишь рабыней – ключницей бабки Ольги. Нелегко приходилось молодому княжичу: не желали с ним считаться братья, дразнили и вечно норовили обидеть. Только бабка Ольга и привечала его, и всё твердила:

– Не слушай их, язычников! Вера у них на еловом мху заварена, липовой смолой склеена – неверная она! Вся правда в Боге Едином, праведном, и в сыне его Христе.

Владимир рос, слушал бабку, огрызался на братьев и разумел, что надеяться, кроме себя, ему не на кого, даже на отца Святослава Игоревича – надёжу и опору Киева, который на пару с конунгом Свенельдом сотрясал северные пределы Византии и вызвал ещё не испуг, но интерес у надменных эллинов.

Стоять за себя приходилось Владимиру одному, своей головой (а в детстве случалось и кулаками). И когда никто из братьев в далёкий да зябкий Новгород сесть не захотел, вызвался он. Святослав думал недолго и отпустил сына в свободолюбивый Новгород, доверив догляд за ним двоюродному брату Добрыне. Добрыня-то и стал ему самым верным помощником.

Когда батюшка Святослав возвращался после славного похода на Византию, то некстати застрял у непровских порогов и был убит печенегами, а его череп послужил чашей их поганому князю Куре. В Киеве укрепился братец Ярополк, словно только того и ждал. Вернувшийся из того похода живым сподвижник Святослава конунг Свенельд стал воеводой киевским. Когда Ярополк сцепился с братом Олегом, княжившем в Овруче, Владимир, опасаясь за свою жизнь, оставил Новгород и укрылся у норманнов. С помощью щедрых посулов и уговоров собрав из них грозную дружину, Владимир вернулся домой, свалив сперва Свенельда, севшего править вместо убитого Олега, а потом и Ярополка. Пытаясь откупиться от наёмного воинства, вознёсшего его на стол киевский, Владимир почти разорил казну и разослал норманнских князей воеводами во все города, где сидели его сыновья. Это было опасно, ведь именно норманнский воевода Свенельд науськивал покойного брата Ярополка против Олега: об этом хорошо помнил Владимир и знал, что рано или поздно ему придётся туго. Попытавшись укрепить тылы среди варяжских соседей, Владимир решил породниться со знатным конунгом Рогволдом, женившись на его дочери, но получил звонкую оплеуху: девка припомнила его матушку-ключницу, сказав, что не желает выходить за сына рабыни.

Владимир умел держать крутые удары; время шло, он креп среди дружины и люда киевского и как-то решил креститься, помня слова бабки Ольги, что и сделал, будучи в Корсуни с посольством. Желая ещё более укрепиться, заручившись поддержкой Византийской империи, Владимир затеял сватовство к сестре Царьградского императора Василия. Однако Василий с посольством намекнул, что хоть Владимир и христианин, но живёт всё ещё не по принятой вере, то бишь многоженцем, а у православного христианина может быть только одна жена, и посему сестру Анну он за него дать не может. Ко всем головоломкам прибавилась Владимиру ещё одна: давая развод прежним своим пяти жёнам (и многочисленным наложницам), он этим будто бы признавал всех своих сыновей – его надёжу и опору – незаконными и лишёнными права престолонаследия. Это было на руку Василию, мечтавшему не только бросить зёрна христианства на золотые славянские земли, но и наложить на них свою длань. Владимир же поступить так с сыновьями не хотел, да и не мог: это значило для него скорую погибель. Нависло время тишины, которая вот-вот сулила нарушиться громовыми раскатами – хоть со стороны норманнских наёмников, стоявших воеводами у его сыновей и желающих бо́льшего, хоть со стороны дружины и люда киевского, где оскудевшая казна грозила бедами не меньшими.

И вот тогда князь киевский Владимир, оставив стольный свой град на младшего сына, решил сам нанести первый удар, взяв штурмом крымский град Корсунь, а взяв, начать новые переговоры с Византией, хорошо помня, что ещё его предок Олег грозил как-то империи, погромыхивая в кулаке ключами от Царьграда.

2

Когда князь очнулся, то понял, что лежит на постели. «Мухло позаботился», – догадался князь. В шатре пахло каким-то варевом, у очага слышалась возня. Князь открыл глаза, оторвался от изголовья, почувствовал дурноту и снова припал к подушке.

Над очагом суетился Мухло, рядом сидел в походном кресле самого князя ещё молодой муж со спокойным и невозмутимым лицом, одетый в простую монашескую чёрную хламиду и клобук того же цвета. То был Зосима, и он негромко направлял раба:

– Выше держи. Так.

– Всё равно убегает, – подал голос Мухло.

– Тогда снимай. Лей сюда.

Борясь с головокружением и дурнотой, князь сел в постели. Во рту было сухо, погано – будто он жевал мышиное дерьмо – и нестерпимо хотелось пить. Но перед этим следовало опорожниться.

– Мухло, подай поганый горшок, – сказал он хриплым голосом. Зосима отобрал у Мухла плошку, в которой тот помешивал ложкой, и раб метнулся в сторону, порылся где-то снизу и поднёс господину требуемое. Пока князь журчал, Зосима по обыкновению невозмутимо и негромко сказал:

– Не следует так много пить вина, князь. Это тебе вредит.

– Не больше, чем остальным, Зосима. Как ты здесь очутился? – спросил князь, ожидая, пока Мухло, понёсший горшок прочь, не вернётся, чтобы помочь одеться.

– Негоже мне было сидеть в Киеве, когда ты здесь застрял. Гонец принёс весть, что осада затянулась, и я решил ехать сюда. Нужно было взять меня сразу. Я хорошо знаю Корсунь.

– Я тоже знаю Корсунь, Зосима. Я здесь крестился и без счёта был с посольством. Лучше скажи, как подобраться к тайным колодцам, из коих горожане берут теперь воду. И можно ли вообще к ним подступиться… Я ведь в письме с гонцом о том тебя спрашивал.

Зосима покачал головой, помешивая ложкой в отобранной у Мухла плошке:

– Вот о том не ведаю, князь. Мне никогда не говорили об этом.

– Полно врать, Зосима. Ты ведь эллин. Это город твоего народа, и ты хорошо знаешь и здешнего князя, и епископа.

– Я знаком с ними, но о колодцах ничего не знаю.

– Клянись крестом, – велел князь, протягивая Зосиме большой крест, обычно лежащий у Владимира в изголовье. Зосима отставил плошку, встал с кресла, перекрестился и приложился к распятию. Князь вздохнул и положил крест на место. Вернулся Мухло, и Владимир принялся умываться.

– И на что же ты сюда приехал, коли не знаешь про колодцы? – невесело усмехаясь, сказал князь, омывая лицо.

– Мой долг быть рядом с теми, кто терпит испытание в вере, – тщательно подбирая слова, сказал Зосима и, подождав, когда князь утрётся после омовения, поднёс ему плошку.

– Что сие? – устало спросил князь.

– Испей, тебе станет легче.

Князь кивнул Мухлу, тот с готовностью подскочил, принимая плошку, сделал гулкий глоток и подал питьё князю.

– Утром приехал? – спросил князь, держа плошку и выжидая время. Зосима кивнул.

– С тобой те двое, араб и славянин?

– Как всегда, князь.

– Опасно ездишь, Зосима. Себя не бережёшь. Тут хазары шастают. Добрыня сказывал, режут моих ратников чуть не каждый день.

– Бог приглядывает за своим смирённым рабом, князь.

– До поры приглядывает, а вдруг моргнёт? Тут тебя и сцапают, – улыбнулся князь, держа плошку и посматривая на суетящегося Мухла.

– Хулу говоришь, князь, – ровным и бесцветным голосом сказал Зосима.

– Ну, ладно, ладно, – примирительно сказал князь и, посмотрев в плошку, выпил. Крякнув, он, не глядя протянул пустую посудину, и её сейчас же проворно принял Мухло, на миг прервав свои занятия. Владимир хитро посмотрел на Зосиму и спросил:

– Скажи мне, Зосима, почему твои соплеменники не отвернутся от тебя, ведь ты подчас помогаешь их врагам – как мне сейчас?

Зосима, по-прежнему стоя возле князя, приложил ладонь к груди и с поклоном сказал:

– Владыка послал меня нести свет веры Христовой заблудшим, а это выше мимолётной смуты.

– Стало быть, я заблудший… – покачал головой князь, но обижаться на слова священника не стал, вместо этого спросив: – Я осаждаю один из городов твоего владыки, а ты говоришь, что это мимолётная смута? Здесь сеча, люди мрут, аки мухи. А?

Зосима снова поклонился:

– Всем ведает господь, князь. Если ты запер Корсунь, стало быть, господь испытывает его жителей.

– Выходит, я бич божий? – прищурившись, спросил князь. Зосима невозмутимо и неопределенно наклонил голову:

– Бичом небесным называл себя великий варвар Аттила, правитель гуннов. Но и ты сейчас есть десница господа, вершащего свой суд.

– А если я не возьму Корсунь, стало быть, сей город мне бичом обернётся?

– Значит такова воля господня, – вновь поклонился Зосима и перекрестился троекратно, оборотившись к походному алтарю князя, из-под которого Мухло как раз доставал заброшенный туда намедни кубок.

1

Когда Зосима вышел из княжеского шатра, к нему подступил Добрыня, ожидавший неподалёку:

– Что князь? Головой мается?

Зосима поклонился воеводе, не меняясь в лице, про себя подумав: «Вовсе не о здравии князя печёшься ты. Меня проверяешь, не учинил ли чего худого против Владимира». А вслух сказал:

– Сейчас уже меньше. Я дал ему испить хорошего настоя.

Добрыня не слишком хорошо умел скрывать свои чувства, и они порой проступали на его обветренном лице, словно следы охотника на выпавшем некстати снеге: будучи и сам христианской веры, он не доверял этому попу, «миссионеру», как тот сам себя называл заморским нечеловеческим словом. Однако князь, напротив, полностью доверился эллину, болтавшемуся возле него уже более года. Поначалу Добрыня всё наседал на него с одним и тем же вопросом, пытаясь разузнать, зачем греку отираться возле киевского князя. Много их было, «миссионеров» этих: и от персидских мусульман, и от литовских христиан. Покрутились, покрутились да и восвояси подались. А этот – нет. Мало ему, что Владимир Христову веру принял, ему ещё чего-то подавай. Только вот чего?

– Не себе благости ищу, воевода, – отвечал всегда одно и то же Зосима своим безразличным голосом. – Господь ссудил мне крест, с коим и иду ко всем ищущим света истинного.

Добрыня досадливо плевал в душе, но прижать эллина и вправду было не за что: много дельных советов он давал племяннику Владимиру, ещё и от похмелья его пользуя самолично. С этим был Добрыня особенно строг, боясь, как бы не опоил византийский прихвостень князя, неустанно напоминая Мухлу, чтобы тот непременно сам участвовал в приготовлении сего зелья и был начеку. Владимир, видя зуд Добрыни, говаривал:

– Брось, дядька. Своими доглядами ты от меня сего верного советчика совсем отвадишь. Не дело сие.

– Его отвадишь, – ворчал себе в бороду Добрыня. – Его от тебя за ноги не оттащишь. Ну чего он к тебе пристал, как репей? Крещённые мы, и ладно. Чего ему ещё надо?

– Вот ты за ним доглядываешь, Добрыня, а он – за мной. Разумеешь?

– Конечно, разумею, соглядатай он и есть соглядатай! Пусть даже единоверец… Только виданное ли дело такого человека при себе добровольно держать, всё о нём разумея?

– Хотел бы я, да не прогнал бы его, – говорил со вздохом Владимир. – Он при мне как мост в империю Византийскую. Да и люб мне поп этот, Добрыня. Умён дюже, не гляди, что простаком прикидывается. Так что ты ему никаких препятствий не чини. В палату мою даже ночью допускай. Понял ли?

Скрепя сердце Добрыня всё это и выполнял. Возрадовался он, когда князь ненавистного эллина в Киеве оставил, и удивился, услышав объяснение Владимира: за сыном младшим он его, Зосиму этого, приглядывать оставил. Удивился и не знал теперь, что хуже: так-то поп вроде как на глазах был – всё Добрыне спокойнее. А ну как в Киеве надумает что-нибудь недоброе? А ну как подговорит неразумного отпрыска Владимирова на какую гадость? И когда прыткий эллин здесь, у стен Корсуни объявился, успокоился Добрыня. Враг на виду – всё легче. Авось теперь обойдётся – и здесь, и дома, в стольном Киеве…

…Добрыня стоял перед князем, тяжело сжимая ладонью крыж меча, висящего в ножнах на перевязи, и, по обыкновению, докладывал положение дел:

– Нынче ночью обошлось без стычек с хазарами. В крепости тоже сидят тихо – ни стрел шальных, ни лазутчиков.

– Добро, дядька, – князь, воспрянувший духом после отвара Зосимы, выглядел бодрым. – Зосима к нам пожаловал, слыхал?

– Как не слыхать, – насупился Добрыня. – И в Киеве ему не сидится… Доглядывает он за тобой, нешто не чуешь?

Владимир засмеялся:

– Полно, кормилец. Не сделает он мне худого.

– Да почём ты знаешь?! – засопел Добрыня, на что князь обнял его за плечо:

– Сердце вещует. Нужен я ему. А он мне. Всё по чести. Так что не гуди. Наше дело нынче крепость взять… – Владимир вздохнул и посуровел. – Ладно, ступай. Я один побуду.

– Слушаю, князь, – поклонился Добрыня и вышел из шатра.

История вторая:

Илья Муромец и железное чудище

Событиями, происходящими в миру, умный человек старается руководить, дурак в этих событиях непременно участвует, а мудрец взирает на всё это со стороны, никогда не вмешиваясь. Я забавлялся тем, что за всю свою жизнь поступал и как умный, и как дурак, и как мудрец. Но всегда отличался от первых двух тем, что помнил о существовании третьего, самого верного пути.

(Из наставлений Вежды)

3

Хазар было в два раза больше преследователей и до них было никак не меньше дюжины перелётов стрелы. «Не догнать!» – подумал Илья и наподдал чужого коня по бокам. Конь фыркнул, но ходу прибавил. Илья пошарил глазами по скачущим соратникам, нашёл и успокоился: коняга Ильи Туча нёсся под сотником Жданом, учинившим эту погоню. На коней прыгали без разбору, стремясь догнать поганых, сунувшихся поутру к южному краю становища.

Одесную[13] сверкало море, по другую сторону высилась невысокая, но обширная гора, поросшая жухлой травой: её и огибали уже хазары, рвавшиеся дальше в степь.

– Наддай, славяне! – крикнул Ждан сквозь конский топот, однако надежда на отмщение таяла, как утренняя дымка. И тут со стороны моря, где-то в небе над ним, раздался оглушительный хлопо́к, заставив многих лошадей в испуге сорваться с галопа на рысь, и вслед за этим все увидели, как неведомо откуда, будто прямо из воздуха, вырвалось нечто огненное и быстрое, как молния Перуна. И эта молния, оставляя после себя стремительное шипение, прочертила небо перед всадниками и вонзилась в склон горы близко с головой стаи удирающих поганых. Снова хлопнуло, но в этот раз сильнее прежнего, блеснула вспышка, и вслед за тем Илья увидел, как нескольких хазар раскидало по склону, словно щепы, разбрасываемые вонзающимся в полено колуном. И тут все увидели, как со стороны моря, прямо из ниоткуда, вывалилась непонятная угловатая туша, походившая на огромную сверкающую птицу. Туша почти так же стремительно, как предшествующая ей стрела, прошла над спокойным морем, ослепив всадников блестящим, как лёд, боком, перемахнула полоску гладкого прибрежного песка, устремляясь всё туда же – к склону холма. Эта птица, растопырившая неподвижные крыла, надсадно ревела низким оглушительным гласом, и все почувствовали, как она была горяча и тяжела. Всё это длилось кратко, словно промежуток между вспышкой молнии во время грозы и ударом грома, но Илье удалось рассмотреть всё это необычное действо и даже услышать, как кто-то из всадников по соседству помянул Перуна. А потом ревущее чудовище достигло склона холма и ткнулось в самую гущу хазар. Раздался страшный удар, и теперь уже по-настоящему яркая зловещая вспышка рассекла бледность склона, разбрызгивая в стороны алчущие языки. Но и это было ещё не всё: в миг, когда летучее чудище столкнулось с горой, что-то непонятное и тёмное отделилось от него, возносясь в небо и опережая сполохи пламени.

Только теперь погоня окончательно задохнулась – все в забытьи следили за агонией чудовища и тем, что от него отделилось. А осколок этот, похожий на колоду, описал в небе плавную дугу и стал снижаться, всё ускоряясь. Какого он размера, сказать было трудно. На полпути к земле из него ещё что-то выскочило, будто стремительное облачко, раздалось в стороны, превратившись в бело-красное полушарие. Миг – и колода полетела к земле быстрей, а в небе осталось висеть лишь нечто, похожее…

– Нешто человек? – ахнул кто-то. И теперь уже все уверились, что под полушарием на тонких верёвках болтается, плавно снижаясь, именно человек. Однако с железной птицей, уткнувшейся в холм, не всё было кончено: в её полыхавших недрах что-то жутко и оглушительно треснуло, из мешанины огня вырвались новые языки, брызнули окрест какие-то куски, и летели они с такой быстротой, что иные достигли снижающегося купола, нёсшего человека, подвешенного к нему множеством туго натянутых верёвок. Илья заворожённо следил за всей этой невиданной суматохой, как купол вдруг дёрнулся, задетый осколком, смялся и тут же превратился в некий лоскут, неуверенно и нелепо бьющийся за теперь уже стремительно падающим человеком. По склону утекали жалкие остатки уцелевших и, видно, перепуганных насмерть хазар, а их преследователи в замешательстве стояли, придерживая разгорячённых коней, и следили за небывальщиной.

Человек стремительно падал с большой высоты и наконец достиг земли.

– Ах, сердешный, – снова отозвался кто-то. – Эк приложился…

И тотчас Илья пришпорил коня и кинулся к человеку раньше других.

Тот лежал неподвижно. Илья, спешиваясь, всё ждал, что он вот-вот пошевелится, но зря. Илья уже подошёл вплотную, на всякий случай держа наизготовку меч.

Человек лежал на сухой кочке среди перепутавшихся верёвок, что тянулись к лоскуту ткани, жалко лежавшему рядом и трепетавшему на лёгком ветру. Эвон что… Вот так тряпица. Одет человек был не по-здешнему, и всю его голову закрывал чудной шелом. Лицо закрывало чёрное забрало, в котором Илья видел свое отражение. Ещё на забрале было нечто, похожее на клюв, от которого тянулся куда-то гибкий патрубок. Илья присел рядом, не видя угрозы от пришлеца. Позади загудели воины, уже поспевшие за Ильёй:

– Вот храбрец! Погодил бы ты, мало ли…

Человек пошевелился, глухо застонал из-под шлема. Дотянулся рукой до своего «клюва», пошарил рядом, что-то щёлкнуло, и клюв неожиданно съехал на сторону. Ошеломлённый Илья увидел рот человека. По гладко выбритой коже заструилась кровь. Убрав меч в ножны за спиной, Илья наклонился над человеком. Осмелел, шаря руками по шлему, пытаясь его снять. Потянул за какую-то защёлку, и блестящее чёрное забрало ушло наверх, открывая лицо человека. И лицом он был не хазарин и не иной басурманин, а походил на славянина.

– Что стряслось, незнакомец? – спросил Илья. Лицо человека исказила боль, и он в ответ лишь застонал. Муромец пошарил руками по ремням, пересекавшим грудь незнакомца, стараясь освободить его, но у него ничего не вышло. Человек тем временем снова открыл глаза, и теперь они были мутны. «Морану-смерть разглядывает», – понял Муромец, а человек разлепил побледневшие губы и начал говорить непонятные слова, мешая их с известными:

– Стас… При… приборы отказали…

Илья вытащил из-за пояса нож и принялся резать тугие ремни, сработанные словно бы из ткани, но крепкие не в пример ей. Человек бормотал, хватая воздух начинающими синеть губами:

– Самопроизвольный запуск ра… а…

Соратники, стоявшие поодаль, начали медленно приближаться. Кто-то крикнул:

– Поберёгся бы ты, Илюшка!

Илья наконец справился с непослушными ремнями, выпростал грудь. Незнакомец перестал бормотать непонятные слова и слабо закричал от боли.

– Прости, брат!.. – сказал Илья, от всего сердца жалея беднягу. Он уже понял, что незнакомец переломал себе кости и выжить ему не суждено. На жухлой траве тело человека в невероятном одеянии и удивительном круглом шеломе смотрелось жутко. Подъехавшие ратники опасливо разглядывали его, удивляясь решительности Ильи: они бы уж точно не стали трогать сего странника[14]. Муромец пробовал бороться с одеянием пришлеца, но это доставляло тому боль, и Илья перестал.

Солнце, выбирающееся из-за холма, пробивалось сквозь поднимающийся столбом чёрный зловещий дым и касалось лица человека, лежащего на земле.

– Стас… скажи Соне…

Взгляд человека прояснился, и он удивлённо посмотрел на Илью.

– Треугольник-то Бермудский и впрямь… – чётко произнёс незнакомец и затих с открытыми глазами.

Илья стащил с головы свой шелом и тихо сказал:

– Ушёл… Забрала его Морана-смерть.

Ратники нестройно обнажили головы тоже. Ждан отыскал в толпе нужного человека и сказал ему:

– Давай-ка, дуй до становища. Отыщешь воеводу и всё ему скажешь. Пусть сюда поспешает. Или пришлёт кого другого. Дуй.

Нарочный нехотя ускакал, с любопытством зыркая то на тело погибшего, то на огонь, пляшущий над жуткой птицей, лежащей дальше по склону.

– Ну-ко, славяне, поглядим на чудище! – позвал Ждан, и все двинулись к дымящейся туше.

Теперь оно не походило на птицу. На склоне холма, почерневшем от пламени, распласталось невиданное чудовище из железа. Каждый исподволь искал на искорёженном теле глаза и пасть, но найти не мог. Впрочем, гигантский клюв нашли все.

– Эка невидаль… – протянул Ждан, а Илья сказал:

– Мой наставник сказывал про Китайские земли, которые он исходил изрядно. У тамошнего народа в ходу легенды о драконах, живущих в водах морей и могущих выходить на сушу, и даже летать по воздуху, как птицы.

– Хочешь сказать, что и до нас эти драконы добрались? – повернул к Илье голову Ждан. Муромец пожал плечами:

– Не знаю.

– А огнём они пыхают, драконы твои? – подал голос кто-то ещё.

– Про то не сказывал. Но что людей уносят – это уж наверняка. Да только этот-то, по всему судя, железный. И на живую тварь не похож… Где это видано, чтобы железо стало жить?

– Птица, дракон али ещё какое чудище – всё одно небывальщина, – сказал кто-то.

2

Солнце уже стояло высоко, когда к сторожившим место падения железного чудища прибыли сам князь Владимир с дружинниками да эллинский поп Зосима со своими людьми. Пока князь с Зосимой дивились на дымящиеся останки чудища, дружина накрыла шатром мёртвого человека. Допросили всех очевидцев, с особым пристрастием поговорив со Жданом и Ильёй. Зосима потребовал, чтобы все вещи, найденные на месте, принесли в шатёр. Выяснилось, что ни один воин, преследовавший поганых и видевший железную птицу, ничего не припрятал. Дальше нашли чудную железную колоду, от которой, как показали многие, в воздухе отделился человек на невиданном полотняном куполе, и с предосторожностями притащили в шатёр же.

Аккуратно переступая обезображенные огнём трупы хазар, князь Владимир хмуро разглядывал поверженное чадящее чудовище и негромко сказал, ни к кому не обращаясь:

– Неужто эта тварь летела по небу, словно птица?.. Быть не может…

– Полтора десятка очевидцев, князь, – отозвался Зосима с обычным своим непроницаемым лицом.

…В шатре царили неведомые тяжёлые запахи вперемешку с ладаном из кадила Зосимы, где был он сам, его стражник-сарацин, князь и Ждан с Ильёй. На земле возле тела погибшего странника лежали неведомые предметы, найденные при нём и возле чудища. Единственным, что было известным всем, оказался нож, принадлежащий пришлецу. Именно его и вертел в руках князь, после чего изрек:

– Да, изрядная вещь. Стали хорошей, но без изыска сработанная. Без насечки да иных украшений… Стало быть, человек сей из простых. Что скажешь ты, Зосима?

Поп покачал головой:

– Печально это всё, князь. Чувствую я здесь длань сатаны.

Ждан с Ильёй хмуро переглянулись, но говорить не посмели. Князь вопросительно посмотрел на эллина. Тот пояснил:

– Недобрый это знак, князь. Люди твои говорят, будто это есть дракон из Китайских земель. Дракон же есть не что иное, как змей. А змей исстари был врагом человека.

– Князь, – не выдержал Ждан, прикладывая ладонь к груди, – мы все видели, как этот змей вначале поразил бежавших хазар своей огненной молнией, а после и сам пал на них, словно коршун на добычу.

– Пал на свои жертвы и сам испустил дух? – обернулся к нему Зосима. – Где ты видел такого зверя или птицу, сотник?

Ждан молча опустил голову – на это ответить ему было нечего. Тогда сказал Илья:

– Но вышло так, что он помог нам наказать поганых!

Зосима подошёл к нему вплотную, и тогда Илья увидел его чёрные внимательные глаза, жёсткие и пронзительные.

– Поганые и так наказаны тем, что Господь отвернулся от них, оставляя сей народ во тьме заблуждений, – медленно и твёрдо сказал поп. – И ты, воин, сам того не ведая, свидетельствовал против этого исчадья сатаны тем только, что называл его драконом, то бишь змеем. Ведь называл?

– Называл, – отвечал Илья, глядя в чёрные глаза Зосимы. – Так и что с того? Что в змее плохого?

Зосима недобро усмехнулся и ответил:

– Плохого? Не змей ли уклюнул Олега, что подступил к Константинополю? А в книге, посланной нам самим Господом, сказано: в далёкие дни, когда им были созданы прародители рода людского по имени Адам и Ева, явился к ним злодей-искуситель, посланник диавола. И предложил Еве плод с древа Познания, которое Творец наказал им обходить стороной. И ослушалась Ева, вкусив плода того, и Адаму дала испробовать. А искуситель явился к ним в образе Змея.

С этими словами Зосима стремительно выхватил откуда-то из недр своей чёрной рясы небольшую книгу в кожаном переплете и с серебряным окладом и воздел её над головой.

– Не к добру явился к нам сей стальной змей! – добавил поп. – О том книга святая свидетельствует!

В наступившей тишине все услышали, как тяжко вздохнул князь Владимир.

– Ступайте, – сказал он десятнику и Илье. С ними вышел и сарацин по знаку Зосимы. Мрачно стоял князь над разложенными на земле невиданными изделиями, потом нагнулся к небольшому, воронёной стали предмету в кожаном чехле, так же найденному у мертвеца.

– Не касайся ничего этого, князь. Ты человек крещёный, не оскверняй себя.

Владимир помедлил, но послушался, отняв руку и отступив на шаг назад.

– Что же мне делать, Зосима? – спросил с отчаянием в голосе князь. – Выходит, знамение это не к добру, и не взять мне Корсунь!

– Молись усерднее, князь, – ответил Зосима. – И ночью и днём молись. В Господе нашем надежда твоя. Услышит тебя Спаситель – не будет преград для тебя в делах твоих.

Князь истово троекратно перекрестился и прошептал молитву, сбиваясь от волнения. Зосима подсказал ему забытые слова и добавил:

– В становище молитву творить будешь. Со мной вместе. А пока вели зарыть всё, что огонь не взял. Остальное, – он кивнул головой на разложенные вещи, – и покойника… – Зосима мгновение подумал: – Огню предать. Всё, что гореть способно – в огонь. Он всё очистит. Книжнику своему походному накажи о змее этом в летописи ни одним словом не упоминать. Остальное я скажу твоим людям.

…Выставив стражу у входа в шатёр и возле дымящего остова чудища, дружина стояла поодаль, негромко переговариваясь. Остальные воины держались особняком, тоже обсуждая всё происшедшее.

– Не к добру это всё… Гневаются боги на нашего князя, принявшего эллинскую веру…

– Не скажи, славяне… Все видали, как он поганых пожёг. А над нами прошёл – не шелохнулся даже. В помощь он нам, как его… не знаешь, как величать. Богами нашими в помощь.

– Может, и так, да чудно́ всё-таки… Поживём – увидим.

Из шатра вышел князь и с ним Зосима. Владимир поднял руку, и все повернулись к нему.

– Слушайте своего князя, ребята! Чудище железное схоронить – предать земле, откуда, знамо, оно и пришло к нам. Всё, что горит, должно быть сожжено. Мертвеца – тоже предать огню – как предки наши поступали.

При этих словах толпа одобрительно загудела: большинство было славянами, и они опасались, что князь велит зарыть тело в землю, как было принято у христиан. Князь тем временем продолжал:

– О змее сём не болтать! Слыхали? Зосима теперь скажет.

Зосима поднял руки, и все увидели, что он держит давешнюю книгу.

– В книге сей святой сказано, что Змей есть искуситель и посланник противника бога. Не болтайте же о нём, ибо тогда зло не сможет помешать делу, ради которого вы терпите лишения этого похода. Не говорите о сём чудовище ни своим соратникам, ни иному люду. Если же ослушаетесь, не будет вам удачи, как не было её и праотцам нашим, доверившимся Змею, о чём в книге сей правдиво сказано!

Зосима потряс своей книгой над головой, и на ней блеснул серебряный крест – символ распятого сына бога, которому поклонялись эллины и к которому обратился не так чтобы давно князь киевский Владимир.

1

Воевода Добрыня лично руководил приказом князя, брезгливо осматривая железное чудовище, для которого рыли яму все те, кто ещё утром преследовал хазар, напавших на крайние дозоры становища. Кое-как схоронив останки чудища, остальное побросали в костёр и после тоже зарыли. На отдельном костре сожгли тело чужеземца. Умаялись донельзя, и лишь ночью вернулись в стан, да повалились спать. А в княжьем шатре не смыкали глаз князь и Зосима.

Под образом Спасителя горела лампада, и перед ней на коленях стояли поп и князь, твердя молитвы. Когда сама собой повисла пауза, Зосима дал князю небольшой роздых, и Владимир сказал:

– Послезавтра опять на штурм пойду.

Зосима по обыкновению бесстрастно посмотрел на князя. Тот поглядел в ответ и сказал:

– Что, думаешь, не стоит?

Зосима пожал плечами:

– Ты здесь князь. Ты осаду учинил.

Владимир крякнул с досадой:

– Нет от тебя проку, Зосима… Чего ты ко мне пришёл? Сидел бы в Киеве…

– Я уже говорил тебе, князь. Мое место рядом с тем, кто терпит испытание в вере. Не печалься. Лишь истинно верующему отвечает Господь. Давай снова творить молитву.

Князь тяжко вздохнул и вновь раскрыл молитвенник, переведённый ещё Константином Философом, сподвижником Мефодия[15], подаренный ему при крещении.

На краю земли небо посветлело – занималась заря.

История третья:

Под стенами Корсуни

Если хочешь служить князю, знай, что будешь подобен дождю, пролившемуся не над засушливой пашней, а над морем. Не там будешь, где в твоём мече особая нужда имеется, но там, куда княжий перст укажет.

(Из наставлений Вежды)

3

Плеск моря стал тише, и последние звёзды растворились в небе, которое стало светлеть, предвещая явление Ярилы. Из серой прохлады выступили стены Корсуни – молчаливые и мрачно неприступные. За пять полётов стрелы от стен стояли ближайшие шатры осадников. Там уже поднимались воины, которых будили дозорные.

К сотнику муромчан, Ждану, подошёл Добрыня.

– Здорово живём. Как муромские? – негромко спросил воевода, оглядывая пробуждающееся становище. Ждан с достоинством поклонился:

– Слава богам-заступникам. Нынче ночью без проказ обошлось.

Они помолчали – все слова были сказаны накануне в княжьем шатре, во время совета. Ждан осторожно покосился на Добрыню. Тот стоял хмурый и вглядывался в недалёкие стены проклятой крепости. Потом тяжело вздохнул и повернулся к сотнику.

– Ладно, строй своих да знай не задерживай. Выступаем по рогу.

Ждан кивнул и пошёл было подгонять десятников, но был остановлен воеводой:

– Постой-ка…

Ждан обернулся: на него всё так же хмуро глядел из-под косматых бровей Добрыня. Воевода снова вздохнул и сказал:

– Куда думаешь ставить Муромца?

– Илюшку-то? – отозвался Ждан. – Сперва хотел как лучника, но больно здоров. Под стенами нужней будет. Но и на стену не пошлю. Молод. Да и тяжёл для лестницы – ну как не выдержит такого бугая. Стало быть, внизу станет – лестницу держать.

Ждан говорил, а сам внимательно следил за бровями Добрыни, стараясь понять, попадает ли он в шаг мыслям воеводы. Когда он замолчал, правая бровь княжьего дядьки поползла вверх (знак добрый), и тот изрёк:

– Добро, Ждан. Быть по сему. – Воевода помолчал, снова сводя брови вместе, потом посмотрел окрест и, понизив голос до рокочущей глухоты, добавил: – Ты вот что… Побереги парня. Жаль будет, коли он под этими стенами ляжет…

Ждан кивнул. Воевода помолчал, крякнул и пошёл дальше с доглядом. Ждан обошёл своих людей, навалял ближайшему десятнику за медлительность и отправился к шатру, где обретался Илья.

Илья встал раньше всех, свершил утреннее правило[16], подобающее воину, и, не спеша умывшись из бадьи, принялся обряжаться в одежду и бронь.

Три месяца, как он был здесь с полком[17], но у стен ещё не бился. Как ни просился, всё никак не ставили его в бой; да на приступ, к слову, не так часто и ходили, всё больше держа крепость попросту взаперти. Илья всё больше охранял пределы становища от конных стай хазар, что шастали здесь издавна, стараясь урвать свой кусок: то коней уведут, то на оружие покусятся. Но вот нынче ему, наконец, предстояло идти на стены.

…Когда Илья по своему обыкновению прилаживал меч за спину, из шатра вылез Хвощ и раздирающе зевнул.

– Илюшка! А ты уж на ногах? – хохотнул он. – Что, не терпится на стены?

– А коли и так? – весело отозвался Илья, затягивая ремни, поддерживающие ножны с мечом за спиной. Хвощ хмыкнул:

– Ну-ну… Слей-ка.

Пока Илья держал бадью, а Хвощ фыркал и брызгался, к ним подошёл Ждан. Он отобрал у Ильи бадью и велел сходить проверить приставные лестницы, сложенные неподалёку. Когда он отошёл, сотник негромко сказал кряхтящему Хвощу:

– Под стенами станешь.

– Я?! – Хвощ перестал брызгаться и выпрямился.

– Ты, – кивнул Ждан. – И Илюшку с собой возьмёшь. Оба держать одну лестницу будете. Присмотришь за парнем.

– Что он, малец, присматривать за ним… – больше для порядку проворчал Хвощ, обтираясь рушником.

– Ты человек тёртый, бывалый. Покажешь ему, что к чему. – Ждан поставил бадью на землю и добавил, собираясь уходить: – Смотри, чтобы башку сдуру ни ты, ни он не потеряли.

Хвощ велел Илье надеть ещё одну броню поверх своей.

– На кой? И так тяжко!

– Тебе тяжко?! – хохотнул Хвощ.

– Да биться не сподручно!

– Надевай! – посерьёзнел Хвощ. – Под стены пойдём. Лестницы ставить. Там бы и три брони пригодились…

Через час все были готовы к штурму. Уже совсем рассвело, и тогда княжеский боевой рог разорвал сонную тишину, и его клич подхватили другие сигнальные.

– Ну, Перун нам на подмогу! – сказал Хвощ, и они с Ильёй подхватили лестницу.

Десятки приставных лестниц потекли к стенам крепости. Один конец упирали в землю, другой с помощью длинного шеста задирали к вершине стены, и тут же по лестнице один за другим принимались карабкаться воины. Их поддерживали лучники, стрелявшие по оживившимся защитникам. Стрелы полетели в разные стороны, и вот уже с лестниц упали первые жертвы. Илье ещё не доводилось быть в подобном бою, и он старательно слушал Хвоща.

– Пальцы береги! – первое, что проорал ему тот, когда они в первый раз установили лестницу: по перекладинам топали сапоги взбирающихся на стены. Илья держал вздрагивающую лестницу, стараясь разглядеть что-нибудь сверху.

– А ну, башку не задирай! – рявкнул Хвощ. – Стрелу словишь!

В подтверждение его слов в утоптанную землю у ног Ильи вонзилось сразу две неприятельские стрелы. Кругом слышался ор атакующих и свист стрел. Кто-то уже кричал от боли, звал кого-то, ругался. На землю под стеной ухнуло что-то тяжкое, жутко хрустнувшее. Илья взглянул, и у него сжалось сердце: это был воин, только что карабкавшийся по лестнице. Скоро упали ещё и ещё. По кольчуге Ильи лязгнула стрела, и тут лестница дрогнула очень сильно и стала падать навзничь. С нее посыпались вниз те, кто успел взойти на несколько ступеней вверх. Илья запрокинул голову и увидел, как защитники крепости длинным шестом отпихивали край лестницы.

– Отпускай! – крикнул Илье Хвощ, и только тогда Муромец разжал пальцы. Тут же на него сверху кто-то упал, сшибив с ног. Илья поднялся и кинулся было узнать, цел ли упавший, но Хвощ рявкнул:

– Не теперь! Хватай шест, будем лестницу подымать!

– Вдвоём не сдюжить! – сказал Илья, подхватывая жердину.

– Они помогут! – указал Хвощ на воинов, готовых лезть на стены и спешащих к ним.

После третьего падения лестницы Илью с Хвощем обдали сверху горячей водой.

– Не успели до кипятка довести, – вставил Хвощ. – Повезло нам!

– Эх, холодненькой бы… – проворчал в мокрую бороду Илья.

После пятого падения лестницы Илья перестал считать. Откуда-то сбоку послышались глухие тяжкие удары.

– Что там? – прокричал Илья и Хвощ пояснил:

– Би́лом в ворота долбят.

За спиной раздались ухающие звуки, но только когда Илья снова принялся поднимать упавшую лестницу, он увидел, что это было. На задах нападающих стояли пороки[18], добротно сработанные из привезенных из Киева брёвен, верёвок, кожаных ремней. Илья мельком успел заметить, как в огромные чаши наваливали камни, взводили лошадьми тугой спусковой привод. В другой раз он разглядел, как пороки метали тяжёлые камни, и они летели до самых стен крепости, перелетая их и творя урон защитникам на улицах города.

Думать о летящих сверху стрелах Илья перестал после того, как лестница стала липкой от крови. Теперь приходилось расчищать место от упавших тел для того, чтобы в очередной раз поставить лестницу. Стрелой ранило Хвоща в руку, но он не оставил Илью.

– Уйди, я сам! – орал ему Илья, но тот только мотал головой и продолжал гонять Илью с шестом. Муромец уже плохо соображал, что они делают и зачем это всё, оглохнув от непрекращающегося ора и шума боя, зная только одно – поставить упавшую лестницу вновь. Он не чувствовал тяжести двух надетых броней и уже перестал утирать пот, градом льющийся со лба. Расставить людей на шесте, поднять лестницу, отложить шест, держать трясущуюся лестницу, дать ей упасть (удержать невозможно), поднять шест, расставить людей на шесте… В ушах сквозь шум битвы глухо стучало било, которым таранили ворота, за спиной ухали пороки, жутко летели далеко над головой камни, и Муромцу был слышен грохот их тяжкого падения. На стенах лязгали мечи, с хищным свистом носились в воздухе стрелы, тут и там вонзаясь в плоть, и чернела на вытоптанной земле кровь. Очередной жбан – уже с крутым кипятком – угодил мимо: Хвоща с Ильёй только обдало жгучими брызгами. Следующий жбан громко брякнулся о землю, случайно выпущенный защитниками, но вреда опять никому не причинил, залив кипятком лишь мёртвых, обильно лежавших под стенами.

Сколько времени прошло, Илья не знал и опомнился, только когда Хвощ принялся его тормошить. Прислушавшись, Илья понял, что тот орёт ему прямо в ухо:

– Всё, поворачиваем оглобли! Довольно!

И только тогда Илья понял, что уже давно ревут рога, оповещая о конце атаки. А стенобитное било почему-то всё ещё стучало, и Илья догадался, что это колотится в ушах и глотке его собственное сердце.

Штурм завершился ничем. Защитники крепости по негласному закону позволили потерпевшим неудачу нападающим унести из-под стен павших товарищей – тех, кому приспела пора для последнего костра.

2

Добрыню, шедшего с докладом к главному шатру, встретил сам киевский князь – смурной, как туча. Чуть позади него стоял Зосима со своей святой книгой. Подойдя, воевода поклонился и начал было:

– Князь…

– Сколько потеряли людей? – оборвал его Владимир.

– Точно ещё не считано, но не меньше трёх сотен.

Князь скрипнул зубами, и Добрыня увидел, как побелели его сжатые кулаки.

– Проклятый город… – негромко произнёс Владимир, скосив глаза на Зосиму. Тот, однако, будто ничего не слыхал и, похоже, молча творил молитву.

– Господи, прости мне грехи, – перекрестился князь и тяжело вздохнул. Тем временем Зосима поднял голову и поклонился князю со словами:

– Я покину тебя ненадолго, князь. Нужно проводить погибших христиан.

И, не дожидаясь ответа, пошёл на окраину становища, где складывали павших – христиан отдельно, язычников отдельно, и последних было гораздо больше.

Добрыня стоял и ждал, что скажет князь. Тот долго молчал и произнёс глухим голосом:

– Только не смей мне говорить, дядька, о том, что пора уходить. Нет мне отсюда дороги назад. Пусть даже сюда ещё дюжина огнедышащих чудищ пожалует…

Добрыня молча поклонился. Князь повернулся было, чтобы идти в шатёр, но задержался и спросил:

– Ты вот что… Дай-ка Зосиме в подмогу кого из своих воинов.

– В помощь? – удивился Добрыня. – С чем это он не справляется? Павших спроваживать?

– Не понял ты, – поморщился Владимир. – С ним двое его людей… Слуга да охранник. Видел их?

– Как не видать, – пожал крутыми плечами Добрыня, – сарацин с саблей кривою да из наших, славян, парень.

– Ну, так вот – дай-ка сарацину в подмогу кого из своих воинов.

– Да нешто он сам не сладит? И нашей охраны в становище полно, – насупился Добрыня. – Своих ратников ему давать…

– А ты дай, – сказал князь, подойдя к дядьке ближе, и заглянул ему в глаза: – Да не абы кого, а воина искусного.

Добрыня вглядывался в приблизившееся лицо Владимира и силился понять, не скрыто ли за этими словами иного смысла.

– Э-э… – прогудел он, медля. – Значит, дать кого из надёжных?

Князь поморщился:

– Нет, дядька. Не перегибай. Таких надёжных не надо. Воина дай доброго. Есть у тебя такой?

Добрыня насупился ещё больше, от чего его глаза скрылись под кустистыми бровями, и неохотно сказал:

– Найдётся…

– Вот и ладно, – вздохнул князь и добавил. – Кого дашь-то?

– Кого… – прикидывая, повторил Добрыня. – Да хоть этого, Илюшку, что к тебе в дружину метит.

– Это который в Киев дохлого разбойника Соловья притащил? Муромца? – поднял брови князь. – Вот и верно. К слову – как он тебе?

– Добрый воин будет. Равных ему в мечном бою не сыскать и в дружине. На приступ нынче ходил.

– Цел ли?

– Цел, надёжа. Слава богам… – Добрыня запнулся и перекрестился, поправляясь: – Богу… Вот оклемается малость, и отошлю к попу.

– Добро, – устало сказал князь и пошёл к своему шатру.

1

Давно уже были зарыты в землю христиане, чудно́ и торжественно спроваженные Зосимой, и уже затих погребальный костёр, где распростились с Явью погибшие славяне, и на затихающее становище опустилась ночь. Илья сидел на окраине становища и слушал, как печально, в такт смуте, терзавшей его душу, вздыхало море. Полная луна скакала по волнам далеко в солёных водах: Илья смотрел на эту завораживающую пляску, и у него в ушах раздавались звуки давешнего боя – бессмысленного и беспощадного.

Сзади, нарочно громко ступая по гальке с песком, подошёл Хвощ. Кашлянул для порядку и присел рядом. Муромец не пошевелился. Хвощ погладил перевязанную руку, ужаленную стрелой, и другую положил на плечо Ильи.

– Знаю, Илюшка, каково тебе сейчас. Так завсегда после первой сечи под стенами…

Илья молчал. Хвощ вздохнул и тоже уставился на пляшущие осколки луны в море. Долго сидели, слушая прибой, а потом Илья, всё так же глядя на волны, сказал глухим голосом:

– Я шёл к киевскому князю, чтобы служить родной земле. А вышло, что ушёл в южные степи грозить соседям. Мы всегда были дружны с эллинами. Отец мой сказывал, как торговал с ними в Киеве, и они всегда вели честный торг. А теперь его сын идёт на штурм мирного города, где эти самые эллины живут. Не ведал я, что стану ломиться непрошенным гостем вместо того, чтобы быть – как задумывал – защитником…

– Эк, брат… Князь своим умом прикидывает, что до́лжно его воинам делать. Назвался груздем – полезай в кузов. Так-то…

– О том меня и мой наставник предупреждал, – вздохнул Илья. – Да я слушать не хотел…

Помолчали. Потом Илья повернул голову к Хвощу и спросил:

– Зачем мы здесь?

– Не знаю, Илюшка. Я простой воин. Пять лет уже киевскому князю служу. Поначалу тоже хотел в дружину. Но туда пробиться – дело нелёгкое. Туда берут либо за имя грозное – норманнов тех же – либо за большие воинские умения. А я что? Сын оружейника киевского. Сызмальства к оружию приучен. Но вот в дружину не попал, хотя, говорят, добрым воином стал. Да мне большего и не надобно теперь. Вот вернусь целым – дай боги! – и то ладно.

Муромец на это только вздохнул, и дальше они сидели рядышком молча.

История четвёртая:

На службе у Зосимы

Что бы ты ни делал, делай это наилучшим образом.

В этом верный способ уберечься от досадных промахов и сохранить себя.

(Из наставлений Вежды)

4

Илья быстро отыскал скромный шатёр эллинского попа: он стоял чуть поодаль княжьего. Спроваживая его сюда, Добрыня, передав слова князя Владимира, немного помедлил и, понизив голос и приблизив лицо к Илье, добавил:

– И вот ещё что… Ты подле Зосимы того… Поглядывай. Человек он на войне новый, да ещё и эллин. Как бы своим пособничать не начал. Так что ты начеку будь. Чуть что не так – мне живо докладывай. Понял?

Илья отшатнулся от воеводы, поглядев на него искоса:

– Что же я, вроде засланного буду, что ли?

– Дура! – насупился Добрыня. – Ты глазом моим будешь! Чужой он человек, ясно тебе? Даже если его сам князь жалует. Нельзя нам расхолаживаться! Наслушничать я тебя не заставляю, но и бдительности не теряй! А уж охрану попу обеспечь, и, коли порежут его хазары али ещё кто, я с тебя первого шкуру спущу. За него ответишь как за нашего брата славянина. Понял?

Как уж тут было не понять. Вот с тем и подошёл Илья к шатру эллинского попа.

У откинутого полога сидел на корточках славянского вида детина и остругивал колышек. На подошедшего Илью он и ухом не повёл. Муромец окликнул его сам:

– Слышь-ко, добрый молодец, где твой хозяин – Зосима?

Детина перестал остругивать колышек и посмотрел на Илью.

– Ишь ты, – усмехнулся он. – Первый раз меня видит, а имечко верно назвал.

– Не называл я тебя по имени! – удивился Илья.

– Я Слышко, – загоготал детина и крикнул под полог шатра: – Кир[19], тут человек до тебя.

Из шатра появился Зосима.

– Ты меня спрашивал? – обратился он к Илье. – Да ты не тот ли молодец, кого я видел у поверженного исчадия сатаны?

Илья кивнул и отвечал с поклоном:

– Ты прав. Я Илья, сын Чёбота, по прозванью Муромец. Послал меня к тебе князь Владимир.

– Я не просил никого мне присылать, – ответил Зосима, окидывая Илью цепким взглядом.

– Князь велел быть мне при тебе за охранника.

– У меня есть для того свой человек, Илья, сын Чёбота. Я не нуждаюсь более ни в ком.

Илья снова поклонился и ответил:

– Я выполняю волю князя, Зосима. Ему и перечь.

Зосима посмотрел в глаза Илье и ровным голосом ответил:

– Перечить князю я не стану. А что до тебя…

Он немного подумал и сказал:

– Выстоишь против моего человека – останешься при мне, а битым будешь, так сам князю перечить пойдёшь.

И, повернувшись к шатру, Зосима позвал:

– Мусайлима, иди-ка сюда.

Из шатра немедленно вышел сарацин, одетый не по-здешнему: в длинный халат и с куфией[20] на голове, какую обычно носят арабы. Чёрная аккуратная бородка и усы обрамляли его тонкое загорелое лицо. Появившись возле Зосимы, он молниеносно вытянул из ножен кривую саблю и вопросительно посмотрел на своего господина.

– Ты всё слышал сам, Мусайлима, – ответил Зосима, и только тогда араб обратил взор на Илью. Муромец вздохнул и бойко вынес меч из ножен. Между тем Слышко принёс своему господину складной стул из шатра, на который Зосима и сел.

Кривой сарацинский и прямой обоюдоострый клинки сшиблись. Дружеские поединки на мечах не были внове в лагере, где царили скука, поэтому на поединщиков поглядывали, но издали, зная, что здесь стоит шатёр эллинского попа, к которому благоволил сам князь.

Араб Мусайлима оказался весьма умелым бойцом, чего и ожидал Илья – недотёпу вряд ли стал бы держать подле себя гость князя, бывший в становище воинов, осаждавших крепость его народа. Мусайлима бился не торопясь, изучая ловкость соперника и нащупывая его слабые стороны. Туго пришлось бы Илье, если бы не уроки Вежды, в своё время показавшего ему разные тонкости мечного боя, что есть у многих народов. Сарацины бились мечом, по виду похожим на оружие степных кочевников, но делали это по-своему, иной раз очень непохоже на хазар. Показывал Вежда и повадки викингов, и эллинов, и китайцев. Посему Илья уверенно держал оборону, но и только – свои прихватки, уже народившиеся у него, он показывать первому встречному не спешил.

Долго бойцы не кружили перед шатром, возле которого за ними внимательно следили Зосима и Слышко: Мусайлима отступил назад и опустил саблю, давая знать, что поединок считает законченным. Илья вдел свой меч в ножны и стал на месте, ожидая.

Сарацин подошёл к Зосиме, сидевшему на складном походном стуле, и, наклонившись, негромко доложил, так, что его слова остались слышны лишь эллину да Слышке:

– Сей боец стоящий. Все атаки отбил легко, знает «персидский шаг» и «полночный выпад», известный немногим.

Зосима кивнул, и Мусайлима шагнул назад, сделав вид, что это совсем не он только что рубился со славянином, и всё происходящее не имеет к нему никакого касательства.

– Подойди, – позвал Зосима Илью. Тот подошёл и стал не далеко, но и не близко, как и следует вести себя простолюдину в присутствии знатного человека. Однако в лице его раболепия эллин не заметил и спросил:

– Давно ли ты с князем Владимиром, Муромец?

Илья поклонился и отвечал:

– Скоро год.

– А кто обучал тебя сему искусству?

– Имя моего наставника Вежда.

Зосима взглянул на сидевшего неподалёку Слышка, продолжающего остругивать колышки. Тот коротко мотнул головой: не знаю, мол. Взгляд попа скользнул по стоявшему у входа в шатёр сарацину. Тот ответил молча то же самое.

– Что ж, оставайся при мне, – сказал Зосима, поднимаясь со стула, и скрылся в шатре.

3

Теперь Илья всё время был подле Зосимы. Поначалу поп не знал, что делать с навязанным ему князем новым охранником – за слугу у него был Слышко, охрану же нёс Мусайлима, да и то сказать, сам Зосима не боялся военных напастей, и араб не особо надрывался в качестве охраны, хотя, по правде сказать, отбирал эллин его себе на службу не абы как. По ночам Зосима не требовал своих людей нести неусыпную стражу, довольствуясь общей охраной лагеря, поэтому намерение Ильи в первую же ночь распределить часы бодрствования вызвало у него затруднение.

– В лагере мои люди по ночам спят, Муромец. Здесь мне нечего бояться.

– Но я приставлен к тебе князем для твоей безопасности! – удивился Илья.

– Что ж, – развёл руками Зосима, – тебе одному, стало быть, и не спать ночью.

Илья ожидал, что Слышко с Мусайлимой, бывшие рядом при этих словах станут над ним смеяться, но этого не произошло – и тот, и другой пропустили эту весть мимо ушей. Зосима добавил:

– Ты тоже можешь спокойно спать, Муромец. Я не взыщу с тебя за это.

Но Илья рассудил по-своему: коли его от иных ратных дел отлучили, то обязательным для себя он избрал охрану эллина по ночам, памятуя частые нападения местных степняков. Отсыпался он при свете, для чего ему хватало нескольких часов поутру. Остальное время он просто присутствовал неподалёку от попа, сопровождая его вместе с Мусайлимой в его недалёких шествиях – то к князю в шатёр пойдёт Зосима, то вместе с ним же по осадным отрядам у стен пройдёт, то – уже один – возьмётся обходить единоверцев (впрочем, редко). Илья думал, что он и славян станет к своей вере прибирать умными разговорами, но Зосима и не думал о том будто, оставаясь к иноверцам равнодушным.

Князь очередного штурма не предпринимал, часто молясь в своём шатре один или с Зосимой, и воинство жило обычной походной жизнью, в основном строго следя за прочностью осадного кольца.

Как-то на вечерней заре, когда море угомонилось настолько, что стало походить на заснувшее лесное озеро, Зосима сидел у шатра, листая свою книгу. Рядом с ним расположились и все остальные. Слышко будто подрёмывал, Мусайлима молча и неотрывно смотрел на море, Илья терзал свои думы.

– А что, Муромец, – спросил вдруг Зосима, впервые за всё время обращаясь к Илье, – какой ты веры будешь?

Илья удивился, но виду не показал и ответил:

– Я славянин, стало быть, богов наших земель славлю.

– Стало быть, язычник, – скривил тонкие губы Зосима. Илья кивнул:

– По-вашему так.

– А почему имя у тебя палестинских земель?

– Да батя мой бывал в Киеве, а там хватает иноземного люда. Услыхал, ему и понравилось. Так меня и назвал.

Зосима внимательно посмотрел на Илью и сказал:

– А знаешь ли ты, что твоё имя – Илия то есть – обозначает на древнееврейском языке?

– Нет, – тряхнул кудрями Илья. – Знать, от тебя услышу.

– Услышишь, – кивнул головой Зосима. – Илия означает «божья сила».

– Эвон как! – подивился Илья. – Доброе имя.

– А силой какого именно бога обладаешь ты? – прищурился Зосима. – Ведь их у славян, что звёзд на небе.

– Время покажет, стало быть, – пожал плечами Илья.

– Может, и покажет, – согласился Зосима. – А ведь иудеи веруют в единого бога, творца всего сущего. Значит, его силой до́лжно обладать и тебе. Ведь людям дают имена для того, чтобы дать напутственную силу того, в честь кого они названы.

– А вдруг я от каждого славянского бога по чуть-чуть иметь буду, а и того мне с лихвой хватит? – улыбнулся Илья. Зосима покачал головой:

– Ну-ну… Мои предки тоже поклонялись, почитай, тем же богам, которым кланяетесь и вы, славяне. Однако жизнь их была тяжёлой, и великая Эллада часто была бита варварскими племенами, кои ни в искусствах, ни в науках толку не знали. Не такова ли участь и твоей земли, Муромец?

Илья насупил брови и сказал:

– А вот на то я и пригожусь, чтоб моей земле той участи избежать.

Илья решил, что на этом разговор окончен, но Зосима сказал, будто и не Илье вовсе, а так, больше для порядка:

– Имя твоё иудейское, и мой Господь тоже в том племени народился, когда ему приспело на землю прийти…

Илья кивнул, хотя разговор вести ему уже не хотелось:

– Я знаю о сыне бога по имени Иисус.

– Много ли ты о нём знаешь, слушая на базарах да ярмарках урывками? – подняв голову, строго вопросил Зосима.

– Я слышал о нём не на базарах и ярмарках, – отвечал Илья спокойно и с достоинством. – Мне рассказал о нём мой наставник.

– Он был христовой веры? – заинтересовался Зосима, хотя лицо его по-прежнему было непроницаемо.

– Вряд ли.

– Значит, язычник? – ехидно прищурился эллин, готовясь к обличительной речи, но Илья отрицательно помотал головой:

– И наших богов он тоже не славил.

Зосима нахмурился, не скрывая этого:

– А о других богах он тебе рассказывал?

– Было дело.

– Странный человек твой наставник. Я бы не удивился, если на самом деле он оказался колдуном.

– Хотел бы я, чтобы таких колдунов было побольше, – тотчас отозвался Илья. – Тогда на земле люди меньше лили бы горькие слёзы.

– Что ты можешь знать о колдунах! – зловеще сказал Зосима. – Они творят свои чары с помощью дьявола!

– Ты ошибаешься, уважаемый, – по-прежнему спокойно отвечал Илья. – Мой учитель преумножал добро, а злодейства пресекал. И хорошим людям ничего худого не сделал – его и сейчас в моём селе, да и на многие вёрсты вокруг добрым словом поминают. Иные так и родителей своих не почитают.

– Глупых людей и в ваших краях с избытком, – сказал Зосима, холодно глядя на Илью. – Встречал я в ваших краях дикарей, которые, увидев на святой иконе бесов, посчитали их божествами и кланялись им.

– А пошто же на святой иконе бесов писать? – прикинувшись дурнем, удивился Илья, на что Зосима поднялся со своего места и, уже не скрывая досады, выговорил с нарочитым эллинским вы́говором[21]:

– Не дорос ты, я вижу, о святых иконах беседу вести! Окончим сей разговор.

2

После ужина, когда совсем уже стемнело, Зосима по обыкновению отправился к князю. Илья и Мусайлима проводили его до шатра и, предоставив охранять вход двум дружинникам, всегда бывших там на часах, обошли шатёр кругом и встали лицом к степи поодаль друг от друга. Шатёр князя стоял ровно посередине становища, потому здесь хазар или лазутчиков можно было опасаться в последнюю очередь. Мусайлима с Ильёй молча оглядывали мерцающую огнями костров степь. Муромец в беседы ни с Мусайлимой, ни со Слышкой не вступал, и они будто не замечали его, но сегодня Илья нарушил молчание. Повернувшись к сарацину, он сказал:

– Не сочти меня праздным лоботрясом, любопытствующим втуне, Мусайлима, но не скажешь ли ты мне, почему служишь Зосиме? Ведь он иной веры, нежели твои соплеменники.

Араб сурово посмотрел на Илью и ответил, вновь обращая взгляд в ночную степь:

– Не для разговора мы здесь, воин. Стой, где стоишь.

– Прости, Мусайлима, – приложив руку к груди и слегка поклонившись, сказал Илья. – Ты прав.

Муромец уставился на степь, и снова воцарилась тишина, лишь под невысоким холмом, на котором стоял княжеский шатёр, негромко волновалось становище, мягко сливаясь с морем по одну и степью по другую сторону.

1

Лишь войдя в шатёр и увидев князя, Зосима нахмурился:

– Князь, ты снова становишься к образу Спасителя, будучи пьян? Ты оскорбляешь нашего Господа!

Князь согнувшись сидел на своём походном стуле, словно филин на суку во время дождя, и угрюмо молчал.

– Слышишь ли, князь? – позвал Зосима, подходя ближе и стараясь взглянуть в глаза Владимира.

– Я-то слышу. А что толку от твоего Спасителя, если он меня не слышит? – поднял тяжёлый взгляд князь.

– Молитвой… – начал было Зосима, но князь угрюмо его оборвал:

– Спокон веков что норманны, что славяне молитвами лишь славили своих богов, а коли просить чего приходилось, жертвы несли в горстях! Что толку воздух сотрясать втуне?! Не по-людски это, Зосима, нешто я беден настолько, чтоб только словами пустыми к богу обращаться?

Зосима хотел что-то сказать, но пригляделся к алтарю с сумрачным ликом Спасителя и ахнул: перед иконой стоял стол, на котором лежала окровавленная тушка поросёнка, обложенная цветами и всевозможными огородными дарами. Со стола прямо на богатые ковры персидской работы, устилающие земляной пол, капала кровь.

– Что ты делаешь, князь?! Ум твой помутился!.. – очень тихо – так, чтоб не услышали снаружи – но тяжело и почти свирепо прошипел Зосима. – Не гневи Господа, убери сию мерзость! Кровью невинно убиенного хочешь достучаться до Иисуса?.. Стыдись!

Зосима быстро обернулся, выискивая княжьего слугу Мухла, но того не было и тогда поп сам шагнул к столу, намереваясь собственноручно пресечь непотребство, но Владимир неожиданно быстро для пьяного человека поднялся и преградил ему дорогу. Они стояли и с глубоким неодобрением смотрели друг на друга, пока князь не сказал тихо, но твёрдо:

– Не тронь, Зосима. Ныне по-моему молебен будет. Ступай.

Зосима холодно сверкнул глазами и, не сказав более ни слова, повернулся и вышел вон из шатра.

История пятая:

Ночные убийцы

Дать человеку жизнь много трудней, нежели отобрать. Человека можно отправить в Навь одним-единственным прикосновением, и это давно почитают за искусство, часто пренебрежительно добавляя: мол, баба ещё народит. В этом извечная глупость человека – умалять великое чудо рождения и превозносить мерзость и стыд.

(Из наставлений Вежды)

3

В шатре Зосимы Илье нашли место, которое он покидал, когда над становищем раздавался рог, оповещающий о том, что ночные дозоры выставлены, а всем, кто не занят службой, можно отправляться на отдых. Муромец вышел в ночь и сел неподалёку от шатра у каменюки, громоздившейся на земле. Ночное бдение давалось ему легко: Илья хорошо помнил уроки своего наставника Вежды.

Когда ночь сгустилась настолько, что никаких звуков не стало слышно, и луна не мигая смотрела на спящую землю, полог шатра Зосимы откинулся, и оттуда, не нарушая царившего безмолвия, вышел Мусайлима. Он был одет по-походному, и при нём были ножны с его изогнутым мечом: сарацин и не думал спать. Он постоял недолго, внимательно вглядываясь во тьму, отыскал тень от камня, где сидел Илья, и зашагал к нему. Подойдя, сел рядом и только тогда негромко сказал:

– Ступай в шатёр, Муромец. Отдыхай. Я за тебя в дозор стану.

– Не стоит, – в тон ему тихо ответил Илья. – Завтра высплюсь.

– Как знаешь. Только я всё одно спать не буду.

– Тоже неплохо. Две пары глаз лучше одной, – ответил Илья, и они надолго замолчали. В дозоре вести разговоры – досужие ли, нужные – не полагалось, и Илья был этому рад: ему не хотелось общаться с сарацином, хотя он чувствовал, что холодность Мусайлимы к нему истаивает, словно речной лёд по весне.

Где-то крикнула здешняя птица, и Илья весь обратился в слух – ведь даже ночные птахи в ночи зря не орут. Однако время шло, а всё было тихо, и Муромец уже решил, что всё в порядке, как вдруг у княжеского шатра что-то промелькнуло, посеребрённое луной. И тотчас стражник у входа, видный отсюда очень хорошо, согнулся пополам и исчез со своего места. Илья неслышно тронул Мусайлиму за руку, но тот тоже всё видел, и тогда Илья шепнул:

– Будь здесь, Мусайлима, сторожи попа. А я двину к шатру князя.

Сарацин как бывалый воин спорить не стал, и тогда Илья бесшумно скользнул в темноту.

В шатёр уже кто-то шагнул, когда Илья оказался у кострища, где стража князя обычно разводила костёр зябкими ночами. Нынче здесь никого не оказалось, и Илья, перемахнув через тело убитого часового, ворвался в шатёр.

В шатре было душно и пахло благовониями, мерцала лампада у сумрачного образа Спасителя, и ещё горела лучина в светце. В её свете Илья увидел человека, с ног до головы укутанного в чёрную хламиду, и человек этот уже вытаскивал из тела мёртвого Мухла нож. Илья сразу понял, что случилось за миг до его появления: слуга князя проснулся и был убит первым. Муромец в один прыжок очутился возле непрошенного гостя. В вязком воздухе шатра мелькнуло окровавленное лезвие лазутчика. Илья ловко уклонился и сам нанёс молниеносный удар рукой, стараясь поразить противника в лицо, укутанное той же чёрной тканью. И тут же понял, что перед ним искусный боец: человек перехватил руку Ильи, и тому, чтобы уберечь кисть от неминуемого перелома, пришлось сделать шаг вперёд, открывая правый бок.

«Если уж у тебя нет времени на то, чтобы уклониться от удара, и ты знаешь, что неминуемо будешь поражён противником, сосредоточь внутреннюю энергию в том месте, где ожидаешь удара. Эта техника называется «стальной рубахой». Мастера рукопашного боя, владеющие этим умением, могут противостоять даже ножу». Слова Вежды Илья худо-бедно перековал в нужное умение, хотя, конечно, его искусство пока не было настолько совершенным, чтобы уберечь его от кинжала, но удар руки ночного врага не причинил Муромцу вреда. Бой продолжился, и теперь Илья был гораздо внимательнее. Ночную тишину шатра расколол грохот падающей утвари. Князь Владимир проснулся с тяжёлой головой после давешнего возлияния хмельного мёда и с недоумением увидел, как по шатру мечутся две стремительные чёрные тени. Хмель тут же выветрился, и князь понял, что пришла беда по его душу. Он нащупал возле постели свой боевой рог, но не успел протрубить тревогу: позади себя он почуял неладное. Вскочив на ноги с рогом в руках, князь в ужасе увидел, как полотно шатра за его постелью расползается в стороны, разрезаемое острым ножом, блеснувшим в неверном свете лучины.

– Ко мне! – позабыв про рог, страшным голосом закричал князь, раздирая сухое горло. Снаружи послышались тревожные голоса, а князь, выронив рог, ухватил свой меч, готовясь к обороне.

«Клюв журавля» Ильи поразил неприятеля в самое подходящее место, и человек в чёрном балахоне рухнул на устланный коврами пол шатра, тяжким хрипом давая понять, как трудно ему дышать. Муромец, оставив на время поражённого противника, кинулся на помощь князю. Из бреши в полотняной стене шатра показался человек, как две капли воды похожий на своего предшественника, которого угомонил Илья. Муромец бесцеремонно оттолкнул в сторону князя, кубарем улетевшего на три сажени и своротившего алтарь: в том самом месте, где он только что стоял, стремительно пропел нож и вылетел вон из шатра, пропоров ткань. Выхватив меч, Илья обрушил его на второго незваного гостя. Раздался хлёсткий стальной удар – неприятель встретил выпад своим клинком. Всё в шатре было уже перевёрнуто, и ходившие широкими дугами мечи кромсали его полотняную сущность. Князь выскочил вон, и тут же шатёр сложился, накрыв Илью с двумя супостатами. Князь в ужасе смотрел на бушующие лоскуты, из-под которых раздавались стальные переливы отточенных мечей. Князя уже окружили пробудившиеся стражники, загораживая его щитами от пят до непокрытой головы, стекались дружинники, спешили воины, бывшие неподалёку. Появился Добрыня и Зосима.

– Что тут? – без промедления вопросил воевода князя. Владимир, уже успевший взять себя в руки, сказал:

– Нападение, дядька. Подосланные явились по мою душу.

– Кто там сейчас? – спросил Добрыня, указывая на только что вконец опавший шатёр, под которым больше не бушевала сталь, но князь не успел ответить. Откинув в стороны лоскуты шатра, в ночь вышел Илья Муромец с отведавшим крови мечом, таща за собой выведенного им первым из боя человека в чёрной хламиде.

– Дайте же посмотреть… – просил князь, которому мешали видеть щиты, но Илья оборвал его:

– Хоронись за укрытием, князь. Немедля нужно обыскать всю округу – ну, как ещё кто из лазутчиков схоронился неподалёку.

– Ещё один мёртв, – раздалось из-за обступившей князя толпы воинов. Все расступились и увидали Мусайлиму. Он указал рукой куда-то в сторону от шатра Зосимы и добавил: – Там хоронился лучник.

Лучника с ножом Мусайлимы в груди нашли в указанном им месте. Тем временем были запалены многие факелы и уже искали, нет ли ещё в становище чужаков.

2

Когда уже занималась утренняя заря, новый шатёр князя был устроен.

– Ах, Мухло, ты мой Мухло… – качал головой князь, оглядывая корзно[22] своего погибшего слуги, по ошибке занесённого в новый шатёр: когда-то он пожаловал его Мухлу со своего плеча.

– Позволь войти, князь, – послышалось снаружи, и в шатёр вошли Добрыня и Зосима. Владимир поднял на них красные от недавних слёз глаза.

– Горе мне, несчастному… – не стыдясь своего вида, сказал князь и устало опустился на свой походный стул, позабыв выпустить из рук корзно Мухла.

– Нет у тебя времени печалиться, князь, – произнёс Зосима, помолившись иконе на восстановленном алтаре, под которой снова горела лампада. Князь махнул рукой и выронил корзно.

– С кого мне шкуру спустить, Добрыня? – крепнущим голосом воззвал князь. – Как эти лазутчики сквозь всё становище незамеченными прошли?

– Я велел усилить караулы. И теперь, коли найду тех, кто станет спать в дозоре… – Добрыня поднял свой огромный кулак, грозя будущим ротозеям.

– Но сейчас-то кто виноват? – не отступался князь. Воевода развёл руками:

– Где виноватых теперь сыскать…

Владимир выругался, на что Зосима заметил:

– Не погань сего места, князь. Икона здесь.

Князь с досадой махнул рукой и спросил Добрыню:

– Сказывай, что нашли?

– Боле ничего, – поклонился воевода. – Лазутчиков было только трое.

– Допросили уцелевшего поганца? – лицо князя исказил гнев.

– Сие невозможно, – развёл руками Добрыня.

– Что? – поднялся со стула Владимир. – Ты не нашёл способ, как его разговорить? Или прикажешь мне в Киев посылать за мастером заплечных дел? Чтоб он язык у этого негодяя развязал?!..

– То-то и дело, Володимер, что развязывать нечего.

– Как так? – опешил князь, и Добрыня, поклонившись, сказал:

– Лучник, которого убил человек Зосимы, и тот, кого повязал Муромец – оба безъязыкие.

– То есть?

– Вырваны у них языки. Давно. Только тот, который вторым в шатёр залез и кого Муромец прикончил, имел язык. Но я думаю, и он немой был.

– Дела… – протянул князь, а Добрыня продолжал:

– Нарочно к нам таких заслали, чтоб, ежели поймают, не дознались бы, кто послал.

Сказав это, воевода покосился на Зосиму, а тот, неожиданно поймав его взгляд, произнёс:

– Тут и так ясно, что засланы были эти люди из Херсонеса… Убрали бы тебя, князь, осада и закончилась. Только ты, воевода, напрасно на меня косишься. Не я удумал сие злодейство. Я божий человек, мне убийство не к лицу. Да и если бы я захотел урон княжьему животу нанести, сколько уже раз мог его отправить до срока к отцу нашему небесному…

Добрыня только крякнул на это – эллин говорил справедливые слова. Князь молчал, сдвинув брови, а потом спросил, обращаясь к Добрыне:

– Лазутчики чьего племени люди? Эллины?

Добрыня отрицательно помотал головой:

– На эллинов не похожи. Лицами тёмны, я бы сказал, что сарацины.

Зосима подтвердил:

– Это наймиты, князь. Специально отобранные и обученные убивать тайно и быстро. Я, признаться, удивлён, что затея их не удалась.

Князь при этих словах побледнел, а Зосима продолжал:

– Однако ты должен радоваться не только спасению живота своего, но и тому, что богу ты, как видно, угоден.

Зосима низко поклонился иконам, крестясь и шепча молитву. Князь утёр со лба выступивший пот, а Добрыня сказал:

– Илюшка Муромец отличился, князь. Кабы не он… Не пора ли его в дружину?

Владимир вздохнул. Потом молвил:

– Рано ещё. Воин изрядный, прав ты был. Но он мною же Зосиме в охранники определён. Вот минует поход наш, там и видно станет.

Зосима уже закончил молитву и отозвался немедленно:

– Пустое, князь. Забирай своего Муромца. Ведь я его у тебя не просил.

Владимир поднял руку:

– Э, нет, Зосима! Я его к тебе приставил для твоего спокойствия и не стану своего решения менять. Сказано – до конца похода! Ступай, Добрыня. Муромца завтра наутро ко мне пришлёшь. Отблагодарю уж я его.

Воевода поклонился князю и вышел из шатра. Оказавшись снаружи, он проверил охрану, выставленную вокруг шатра, и пошёл внушать бдительность по всем отрядам. Ему было досадно, что Зосима выкрутился, и ещё его волновало, что лучшего воина из всего ополчения – Илью Муромца – князь не спешил определять в дружину. «Мошны тяжёлой у парня нет, это верно. Да родом не вышел. Всё тут понятно…» – думал про себя воевода, раздавая тут и там крепкие слова.

1

В шатёр вошёл новый слуга князя и принялся шебуршить, раскладывая вещи по своему разумению. Князь, оборвавший разговор с Зосимой, больными глазами следил за ним, потом вздохнул и сказал:

– Ты вот что, молодец…

Парень поклонился со словами:

– Путила я, князь.

Князь пожевал губами и докончил:

– Ты пойди-ка погуляй пока, Путила… После придёшь. Я сам управлюсь.

Путила неуверенно поклонился и вышел из шатра. Князь поморщился:

– Эх… Прикипел я к своему Мухлу… Жаль, сноровистый был парень. Хоть и хитрец.

– Полно, князь, – негромко сказал Зосима. – Гони от себя тяжкие мысли. Давай-ка к молитве приступать. Это сейчас твоё наипервейшее дело.

Князь согласно кивнул, и они вдвоём стали на колени перед ликом Спасителя. Обычно Зосима молился еле слышным шёпотом, а князь твердил заученные на греческом слова псалтиря, и, когда он забывал что-то, ему подсказывал Зосима, прерывая свою молитву. Так началось и в этот раз. Только нынче князь всё чаще путал греческие слова, хотя и знал немного этот язык, наученный ещё бабкой. Зосима терпеливо поправлял. Когда Владимир в очередной раз сбился, а Зосима тихо принялся подсказывать, князь жестом остановил его:

– Погоди, Зосима. Дай-ка я по-своему Ему скажу … – он кивнул на лик Иисуса. Поп молча поклонился, не препятствуя этому желанию, и Владимир заговорил, часто осеняя себя крестным знамением:

– Спаситель наш, Иисус, взываю к твоей милости я, киевский князь Владимир…

Князь сперва говорил неуверенно, часто останавливался, заменяя слова поклонами, потом его голос окреп, мысли перестали путаться. Он говорил ровно, со всё возрастающим жаром, позабыв о соседстве эллинского попа.

– …всем своим существом прошу тебя и заклинаю: помоги одолеть вражью крепость. Помоги остановить смерть под этими стенами – ибо не убивать пришёл я сюда! Пришёл я показать свою непреклонную волю надменным заморским побратимам, что зарятся на земли, которые моим предкам вручены. Не гордыня велит мне поступать так, но смысл здравый – рука об руку думаю я идти далее с теми, кто научил меня кланяться тебе, отвернувшись от прежних богов, но не быть у них под пятою! Укрепи мою волю, Иисус, пошли мне удачу в деяниях моих, не оставляй меня!..

Зосима никак не мешал князю, смирённо слушая его горячую речь, а князь тем временем распалялся всё больше, глаза его горели, всё размашистей были его поклоны, яростно крестился он, будто отбиваясь от ненасытных «заморских побратимов», брызгал слюной.

– Проси у меня чего хочешь! – уже гремел голос князя в полную мощь, и тогда только Зосима позволил себе чуть тронуть его за рукав. Владимир понял, снизил голос до неистового шёпота, но жара молитвы не утратил:

– Отплачу тебе всем, что имею! Ничего не пожалею! Зарок даю: коли возьму Корсунь – свалю идолов киевских!!!

Князь упал ниц перед иконой, продолжая яростно шептать, глядя на суровый лик Спасителя снизу вверх:

– Свалю, не пощажу! Помоги! Яви чудо! Дай взять Корсунь! Зарок даю, Господи! Иисусе Христе… Киев окрещу!!! Я не я буду, коли не окрещу! Помоги! Господи!!! Весь стольный Киев твоим станет! Церкви поставлю, Господи… Яви чудо…

Князь ещё продолжал горячо шептать свою молитву, уже не поднимая головы, когда Зосима тихо встал с колен и осторожно вышел из шатра. Миновав стражу, он остановился на полпути к своему шатру, поднял голову к звёздному небу, улыбнулся и тихо произнёс по-гречески:

– Князь просит о чуде. Чудо будет явлено ему.

Читайте продолжение во второй книге:

Примечания

1

Тул – колчан.

2

Чёбот – сапог, высокий башмак.

3

Лисый – жёлтый (потому и зверь лиса, и грибы лисички: от слова жёлтый).

4

Противосолонь – справа налево.

5

Нагольная – шуба навыворот, «дублёнка».

6

Выкрест – обращенный в веру Христову из какой-либо иной веры.

7

Кормилец (здесь) – то же, что и воспитатель княжича, дядька.

8

Епанча – длинный широкий плащ.

9

Велет – великан.

10

Нарочный – посыльный.

11

Эвксинский понт – Чёрное море.

12

Василий – тогдашний греческий император.

13

Одесную – справа.

14

Странник – иноземец, странный человек.

15

Речь идёт о Кирилле (Константин Философ) и Мефодии, основателях славянской письменности.

16

Правило – тренировочные упражнения.

17

Полк – войско.

18

Порок – камнестрельная машина.

19

Кир (греч.) – господин.

20

Куфия – накидка, удерживаемая на голове обручем из тонко скрученной ткани.

21

Выговор – акцент.

22

Корзно – богатый плащ, подбитый мехом.

Content

Ворон Василий Обращенный к небу. Книга 1

Василий Ворон Обращённый к небу Книга 1

Истоки былинного эпоса о великом воине, защитнике земель славянских Илье Муромце

Книга первая, былинная Наука седого странника

Пролог

Быль первая: Меч старого викинга

Быль вторая: Вежда

Быль третья: Веждины шишки

Быль четвёртая: Плата за добрый меч

Быль пятая: Сын голодной пустоты

Книга вторая, историческая Стрела из крепости Корсунь

Пролог

История первая: Сын ключницы

История вторая: Илья Муромец и железное чудище

История третья: Под стенами Корсуни

История четвёртая: На службе у Зосимы

История пятая: Ночные убийцы

Примечания