Гвидо Згардоли

Второй шанс Роберта Уоррена

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения ООО «ИД «Тинбук».

Originally published as THE FROZEN BOY by Guido Sgardoli

© 2011 Edizioni San Paolo s.r.l.

Piazza Soncino 5 – 20092 Cinisello Balsamo (Milano) – ITALIA www.edizionisanpaolo.it

This agreement was arranged by FIND OUT Team Srl, Novara, Italy.

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2022

* * *

Тысячами плывут

За западный океан,

Туда, где открыты пути,

Хоть не все смогут ими пройти.

Вслед за удачей

За западный океан:

Воспрянув духом,

Набивши брюхо,

Они порвут цепи бедности.

The Pogues. Тысячами плывут…

Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где меня не было и не будет…

И. С. Тургенев. Отцы и дети

Пролог

Атлантический океан, май 1846 года

На бегин-рее сидит чайка. она зябко хохлится на ветру, который ерошит ей перья. Снизу за ней наблюдает мальчишка.

Должно быть, где-то рядом земля, думает он, глядя на чайку. Чуть-чуть осталось. Жестокая качка заставляет его шире расставлять ноги и раскидывать руки, словно крылья. На измученном лице блуждает улыбка.

– Все в трюм! – внезапно кричит матрос. Голос твёрд, но бегающий взгляд выдаёт беспокойство. За его спиной тонет в мрачных кипящих тучах закат, а океан одну за другой вздымает пёстрые от пены волны.

Немногие выбравшиеся на воздух пассажиры устремляются вниз: их спотыкающиеся фигуры напоминают пьянчужек, покидающих паб. Все они – батраки или разорившиеся фермеры, народ, не привычный к волнам и кораблям, и их лица, обычно румяные, кажутся теперь восковыми.

Мальчишка бросает последний взгляд на чайку. Та расправляет крылья и, не сделав даже взмаха, уносится по ветру.

– Мама, в море лёд! – удивляется какая-то девочка.

Мальчишка смотрит за борт. В потемневшей дали тут и там возникают белёсые крапинки; они блестят, словно звёзды в ночном небе.

– Уходите, кому сказал! – снова, уже гораздо злее кричит матрос. – Быстрее!

Мальчишка сползает по узкому трапу в трюм, заставленный нарами и множеством самодельных лежанок.

– Что у них стряслось? – спрашивает кто-то.

– Шторм надвигается, – отвечает мальчишка и забирается на своё место, нащупывая в кармане штанов свой талисман – чёрно-белый камешек, обкатанный волнами до идеальной гладкости. Присутствие талисмана успокаивает.

Команды капитана мешаются с глухим грохотом волн, бьющихся о борт корабля, и скрипучими стонами натянутого такелажа.

– Марсели долой! Грот на гитовы!

Корабль кренится, заваливается набок. Волны катят протяжно и широко, словно вздохи.

А в трюме не продохнуть от зловония тел, напрочь лишённых уединения, вынужденно прижатых друг к другу, четыре недели вместе принимавших и извергавших пищу.

Ветер усиливается. Он проникает в щели, выискивает малейшие трещинки, хочет прорваться внутрь. Толща океана вздрагивает под днищем, словно желая скорее избавиться от корабля со всеми его обитателями, и при каждом шквале тот зачерпывает воды.

Сидящие в трюме переглядываются. На лицах расцветают слабые, бесцветные, словно старая холстина, вымученные улыбки – лишь бы только успокоить детей.

– Лечь в дрейф! – едва слышен сквозь завывания ветра крик капитана. Волны бьют по кораблю, как пушечные ядра, разбиваясь о фальшборт. – Право руля!..

Океан ярится пеной. Очередной удар выворачивает шканцы, а отхлынувшая вода уносит с собой всю обшивку. Палуба залита водой, крышки люков сорваны. Фок-мачта переламывается пополам, как тростинка в акульей пасти.

– Человек за бортом! – вопят моряки. – Люди, люди за бортом!

Отчаянно сражаясь с океаном, они бросают концы, чтобы спасти утопающих.

А на горизонте тем временем поднимается чёрная, словно ночь, стена воды.

Руки моряков безвольно опускаются, обветренные лица разом бледнеют.

– Носом к ветру! – из последних сил командует капитан. – Держитесь! – И, промокший насквозь, бормочет, цепенея от ужаса: – Да поможет нам Бог.

Шторм, будто верный слуга, чуть отступает, давая дорогу огромной грохочущей волне.

Корабль покорно вскидывает бушприт к небесам, умоляя о пощаде.

В удушливой темноте трюма дрожат пассажиры. Но невыносимое давление сжимает грудь сильнее страха. Мальчишка смотрит, как к его ногам подступает вода, и крепче сжимает в руке камешек. Кто-то напевает «Кэррикфергюс»[1].

Достигнув гребня чудовищной волны, корабль, будто пушинка, бесшумно взмывает вверх. В такие кажущиеся невероятно долгими моменты душа каждого человека со всеми его надеждами и мечтами, стремлениями и промахами словно замирает, ожидая своей участи. Это чудесные мгновения абсолютного спокойствия – последние перед падением в бездонную чёрную пропасть.

На борту «Данброди» 16 мая 1846 года было 313 человек: 292 пассажира и 21 член команды.

Никто не выжил.

Часть первая

Белый

Остров Местерсвиг в двадцати милях от мыса Амелии, Гренландия, апрель 1946 года

Разглядывая сквозь смотровое окошко лаборатории бесконечную ледяную равнину, Роберт Уоррен тщетно пытался определить, где же кончается земля и начинается небо: словно бы крошечную группку жмущихся друг к другу строений, вместе составлявших метеостанцию, окружал только лёд. Или только небо.

Уоррену всегда казалось, что лёд – штука тихая, мёртвая, что лёд примет и похоронит его мысли, а может, и мучительные воспоминания. Должно быть, эти, из Манхэттенского проекта, тоже так считали. Опасаясь его раскаяния, которое с возрастом могло перерасти в весьма неудобные откровения, они отправили Уоррена из раскалённой пустыни Лос-Аламос на промёрзшую до основания станцию, затерявшуюся где-то в Гренландии.

Но, несмотря на всю их уверенность, лёд был живым, изменчивым. Его пустота жаждала наполнения, а тишина оказалась резонатором, который только усиливал звуки, мысли и чувства.

Роберт Уоррен надеялся, что лёд спасёт его, – но лёд, похоже, изо дня в день старался его убить.

Дверь распахнулась, и пол мигом замело.

– Доброе утро, профессор! Сегодня за тридцать, – сообщил вошедший. Не снимая капюшона, он принялся громко топать, пытаясь стряхнуть налипший снег.

– Доброе утро, – ответил Уоррен, не отрываясь от смотрового окошка.

Его ассистент наконец закрыл дверь и стянул куртку.

– Кофе есть? – спросил он, растирая руки.

Уоррен рассеянно махнул в сторону штуковины на печке, от жара пощёлкивавшей, будто старые часы.

– Сами не хотите чашечку?

Профессор покачал головой.

– А мне вот до смерти нужно, – заявил Алекс. – Совсем я расклеился. Это всё свет. Ненавижу его. Изо всех щелей лезет, проклятый, – пожаловался он, потирая глаза с видом заспанного ребёнка.

– Здесь к этому быстро привыкаешь.

– Вот уж никогда не подумал бы, что скажу такое, но, поверьте, предпочёл бы зимнюю темень. Говорят, она навевает тоску и всё такое, да только мы-то по ночам спим, не находите? Но сейчас уже и ночь не ночь, а… Как это назвать? Сумерки? Полумрак? В Бостоне, в Центре геофизики, я, представьте себе, спал в комнате без единого окна. Иначе не…

– Знаешь, что происходит с телом при гипотермии?

Уоррен неподвижно стоял у крохотного окошка, глядя в пустоту. Одну половину его тела заливал холодный и белый свет, другая оставалась в тени. Профессор коснулся стекла, и оно тотчас же слегка затуманилось.

– Что вы сказали? – отозвался Алекс.

– Гипотермия, – повторил Уоррен. – Знаешь, что это за штука?

– Думаю, да…

– Сначала чувствуешь себя усталым, вымотанным, но, говорят, в этот момент ещё не осознаёшь, как всё плохо. Пульс падает примерно до шестидесяти в минуту, давление снижается, замедляется дыхание. Хочется сесть или лечь, отдохнуть. Когда температура тела опускается до двадцати восьми градусов, движения становятся неуклюжими, раскоординированными, нечёткими. Начинаются галлюцинации. Кто-то слышит музыку, кто-то видит несуществующих спасателей. К двадцати шести градусам сердце сокращается всё реже, ударов до сорока в минуту, – Уоррен вздохнул, словно без передышки не мог закончить. – К двадцати четырём тело охватывает онемение, непреодолимая сонливость, за которой следует потеря сознания. В двадцать два – кома. Двадцать – останавливается сердце.

Алекс глотнул кофе, но ничего не сказал – рассуждения профессора обычно не требовали ответа.

– При ветре в восемнадцать узлов в этих местах даже часа хватит, чтобы замёрзнуть насмерть, – заключил Уоррен.

Повисла долгая пауза.

– Похоже, не худший способ окочуриться, – фыркнул наконец Алекс.

Профессор отвёл глаза от окна и только теперь взглянул на своего ассистента. После невыносимой белизны снаружи Алекс показался ему тёмным силуэтом, плоской, вырезанной из картона фигурой, которая вдруг, смущённо улыбнувшись, добавила:

– В смысле, если уж действительно хочешь помереть…

Роберту Уоррену недавно исполнилось шестьдесят четыре.

День рождения профессор отпраздновал на станции, в компании Алекса Тайна и нескольких других учёных. Они чокались пивом, которое Алекс тайком привёз с собой.

«Чтоб ещё сто лет так же!» – кричали все, напрочь забыв о страданиях Роберта. Едва похоронив сына, последнее, чего хочешь, – сто лет плакать над могилой.

Вот тогда-то, пока профессор выслушивал отпускаемые коллегами банальности и разглядывал в оконном стекле своё отражение с бутылкой пива в руке, ему и пришла в голову мысль – безумная, пугающая, но с каждым днём, словно болезнь, всё сильнее подтачивавшая его волю. Мысль эта была смелой и одновременно трусливой: не «сто лет», а «ни днём больше». Ни единым днём.

– Если уж действительно хочешь помереть, – эхом повторил Уоррен без тени усмешки. И снова отвернулся к окну.

Алекс поставил чашку, надел халат и принялся проверять оборудование.

Это был крепкий парень с наивными, широко распахнутыми глазами, полный надежд на светлое будущее, ожидающее его где-то впереди. С первых дней осознав мрачный настрой профессора, он не стал придавать значения внезапной резкости, а, напротив, проявил полнейшую открытость, граничащую чуть ли не с подобострастием. Но всё оказалось впустую: как ни старался юный ассистент, профессор по-прежнему вёл себя с ним отстранённо. Порой Алекс убеждал себя, что просто не нравится Уоррену, но не находил причин для такой неприязни. Чтобы сблизиться с профессором, он стал заполнять разделявшую их мёрзлую пустоту бестолковыми разговорами, что привело к прямо противоположному результату.

– Я пошёл, – бросил Уоррен.

Алекс даже закусил губу, лишь бы не надоедать вопросами, но, увидев, что профессор уже стоит в дверях, готовый нырнуть в ледяной ад в одном шерстяном свитере с воротником под горло, не смог удержаться:

– Без куртки?

Уоррен улыбнулся, однако улыбка тотчас же скрылась в густой бороде – беззащитная, совсем как у ребёнка. Или у человека, который устал бороться.

– И правда, куртка… – пробормотал он, снял её с вешалки – простой деревянной доски с металлическими крючками – и нехотя натянул, даже не расправив завернувшийся внутрь край воротника.

Оставив весь мир позади, Уоррен вышел за дверь, вмиг растворившись в ослепительной морозной белизне.

Порыв ветра бросил в лицо горсть ледяной крупы, блестящей и твёрдой, как гравий, заставив Уоррена пошатнуться. Он слышал, как хлопает флаг на шесте, как лают собаки – без повода, просто от скуки. Снег под его ногами, испещрённый грязными дорожками следов, больше не похрустывал. Низкое небо разлеглось на серых полукруглых крышах бараков. Профессор огляделся.

Конкретного плана у него не было: выйти прогуляться – вот и весь план. Но, увидев замерший возле лаборатории снегоход, который он, впрочем, раньше никогда не водил, Уоррен вдруг подумал, что вполне может им воспользоваться. Чем дальше он заберётся, тем больше шансов осуществить свою задумку.

Внешне снегоход напоминал небольшой автомобиль-кабриолет с металлическим корпусом и четырьмя лыжами вместо колёс. Мощный, как на грузовиках, восьмицилиндровый двигатель вращал большой пропеллер, тоже металлический. Выглядела машина странновато, но, по словам военных, была лёгкой в управлении и буквально незаменимой для поездок в Арктике. Водить автомобиль профессор не умел, зато в юности катался на мотоцикле – по сравнению с ним снегоход казался куда более устойчивым.

Усевшись на водительское место, Уоррен обнаружил по центру приборной панели красную кнопку, подписанную «Пуск», и, недолго думая, изо всех сил нажал на неё. Мотор откашлялся, как старик, поутру с трудом заставляющий себя подняться с постели, и потихоньку затарахтел. Лопасти пропеллера принялись рассекать воздух – сперва медленно, с резким свистом, словно кто-то, готовясь ринуться в бой, взмахивал мечом или ятаганом; потом, набрав скорость, они синхронизировались с движением клапанов в двигателе и теперь непрестанно поднимали вихри снега и льда, которые сразу же уносил ветер.

– Куда собрались, профессор? – В дверях, прищурившись, чтобы снег не летел в глаза, и поднеся ладони ко лбу, словно вглядываясь вдаль, стоял Алекс.

– Не твоё дело, – буркнул Уоррен, выжимая газ. – Нужно кое-что проверить.

– Что именно? – Алекс был вынужден кричать, чтобы перекрыть шум мотора.

Вместо ответа профессор Уоррен отпустил тормоз, и снегоход с резким заносом рванул вперёд.

Алекс ещё несколько секунд стоял в дверях, глядя, как тот зигзагом удаляется по обледенелой равнине и превращается в крохотную точку на бесконечном белом листе. По спине пробежала неприятная дрожь, волосы на затылке встали дыбом. Хотя, наверное, это всего лишь мороз: поутру было минус тридцать, а скорость ветра доходила до восемнадцати узлов.

Как управлять снегоходом, профессор понял довольно быстро. Теперь машина двигалась ровнее, мягко подпрыгивая на волнообразных наплывах льда, как небольшое судёнышко, идущее собственным заранее определённым курсом. Уоррен направлялся к побережью.

Скорость многократно усиливала холод, но риск заболеть был сейчас последним, что заботило профессора. Крепко сжимая руль в этом лишённом препятствий мире, он чувствовал ветер свободы, той эфемерной свободы, которую порождает в людях бесконечность горизонтов, морей и пустынь, – хотя порой и её хватает, чтобы удовлетворить жажду странствий.

Но свобода Уоррена была совсем другой, чудовищной, – свободой самому определить время своей смерти.

Вдруг снегоход на полной скорости налетел на кочку, потерял управление и завалился на бок, отбросив водителя на несколько метров. Пропеллер лупил по льду, с каждым ударом прорубая его всё глубже и разбрасывая во все стороны осколки размером с кирпич.

Еле-еле поднявшись, Уоррен двинулся к машине. Из двигателя вилась тонкая струйка дыма, стелившаяся по самой земле. А ведь судьба едва не сыграла со мной дурную шутку, подумал он. По лицу скользнула улыбка. Ветер пах бензином и горелым маслом.

Профессор был рад, что до самого конца сохранил способность улыбаться.

Теперь, когда снегоход вышел из строя, он решил продолжать путь пешком. Его ждал океан. У океана он был когда-то счастлив. Безгранично счастлив. Теперь у него наконец появился план: дойти до океана, сесть и ждать. Лёд на побережье такой же голубой, как вода вокруг. Где-то тут, вспомнил он, есть арка, самой природой сложенная из голубого льда, – он видел её однажды, когда ездил с Алексом на замеры. Но лёд не склонен держать форму, он изменчив и непостоянен, словно человеческие эмоции, и, может, этой арки, этой прекрасной изящной арки нет и в помине.

Алекс оказался неплохим парнем, но видеть его было для Уоррена мучительно. Каждый раз, глядя на юного ассистента, он приходил в смятение, понимая, что думает о Джеке. Не то чтобы Алекс напоминал ему сына: они были слишком разными со всех точек зрения. Но профессора ужасно беспокоило, как часто у него возникает постыдная мысль: Алекс жив, а его сын – нет.

Уоррен остановился, чтобы отдышаться. Он не привык долго ходить, да ещё при столь низкой температуре и столь сильном ветре. Небо давило всё сильнее, на время прогнав даже эфемерное чувство свободы. А его настоящая свобода теперь больше напоминала приговор.

Профессор пошарил во внутреннем кармане куртки и достал то, что искал: фотографию молодого человека в форме – улыбчивого, уверенного в себе. Таким Джек был всегда, с самого детства, несмотря на раннюю, не по годам взрослость, вечные отлучки отца и безучастность матери. Его сила духа, его воля росли день ото дня, словно были частями тела, вроде костей или мышц. Он улыбался, уверенный в себе и в своём будущем. Тогда ни он, ни кто-либо ещё не мог бы представить, что ровно через месяц после той фотографии его тело будет разорвано взрывом в каком-то богом забытом уголке Тихого океана и не останется даже клочка, который можно было бы положить в гроб.

Теперь о Джеке напоминали только фотография во внутреннем кармане куртки, немного одежды в шкафу да свёрнутый флаг, а Алекс мог греться у печки, попивать кофе и думать, что будущее – это пустая страница, на которой ему ещё предстоит что-нибудь написать.

Нет, дело вовсе не в Алексе. Дело в нём самом, в Уоррене, в его неспособности отказаться от этих постыдных мыслей.

Наконец профессор добрался до края утёса – ледяного обрыва, ниспадавшего прямо в океан, – и ужасно обрадовался, увидев вдалеке, чуть левее, ту естественную арку. Она была ярко-голубой, цвета весеннего неба – будто на лёд пролили краску.

В отличие от Алекса, Уоррену свет нравился. Вот только иногда у него возникало ощущение, что его разум и мысли застряли где-то посреди вечной тьмы, до боли напоминавшей полярную ночь, или на старом заброшенном чердаке. Может, Алекс Тайн счёл бы это место даже более подходящим для сна, чем комната без окон, в которой он жил в Бостоне: ни единый луч так раздражавшего Алекса света не прорезал мысли Роберта Уоррена. Разум профессора был слеп.

Время от времени Уоррен спрашивал себя, когда же именно погас свет в его голове, в какой момент захлопнулись двери и всё погрузилось в глубочайшую тьму. Это случилось где-то на полпути между сиянием, испускаемым бесконечно малыми частицами, которым он сам помог появиться на свет, и телеграммой о смерти Джека. Где-то там, между этими двумя событиями…

Он сделал пару шажков в сторону обрыва. Здесь не было препятствий, ветер уже не выл, а ревел. Уоррен широко раскинул руки, отдаваясь на его волю, словно птица, готовая к полёту.

Ночи становились всё короче – скоро они превратятся в едва заметные сумерки после длинного дня. Но, какими бы короткими они ни были, для профессора эти ночи по-прежнему наполнялись голосами детей, матерей, рабочих, служащих, торговцев, ремесленников, студентов, учителей, стариков, больных – всех тех жителей японских городов, что одним движением пальца были стёрты с лица земли. Города исчезли в ослепительной вспышке разорвавшихся бомб. И Уоррен видел, что за всеми погибшими, словно желая обнять собратьев по общей судьбе, стоит Джек.

Да, план состоял в том, чтобы сесть и ждать. Но планы, как и лёд, изменчивы, и теперь план профессора гласил: отдаться на волю ветра, позволить ему унести себя, уронить в воду, а после – застыть и ждать. Ждать гипотермии.

Уоррен так и стоял невольной пародией на распятого Христа, глядя с обрыва вниз, на волнующийся океан, вдыхая его запах, морозный и солёный одновременно.

И вдруг его внимание привлёк мимолётный блик – там, внизу, у основания гигантского ледяного панциря, словно солнце на миг отразилось в блестящей монете или вспыхнул гелиограф, которым передают сообщения моряки. Но на этом побережье никогда не бывало ни кораблей, ни каких-либо других судов, ни тем более монет. Уоррен пригнулся, всматриваясь, и внезапный порыв ветра чуть не сбил его с ног.

Не сейчас, подумал он, молотя по воздуху руками, чтобы не упасть. Время пока есть.

Блик мелькнул снова – тонкий, как игла, луч отражённого света, направленный снизу вверх, прямо профессору в глаза. Или ему померещилось? Уоррен присел на корточки, высунувшись за край обрыва так далеко, как только мог. Что-то поблёскивало у подножия скалы, отвесно уходящей в океан. Профессор прищурился, пытаясь разглядеть это место получше, и понял, что отсвет исходит не от гладкой поверхности льда, но от чего-то, что скрывается под ней.

А волны там, внизу, казалось, звали его по имени. Они бились о белые скалы, протягивая в его сторону увенчанные пеной пальцы.

Не сейчас, снова подумал он.

Вернувшись к снегоходу, ради чего пришлось долго ковылять, согнувшись, против ветра, бросавшего в лицо колючие пригоршни ледяной крупы, Уоррен достал из заднего отсека моток прочной верёвки. Потом вернулся к краю обрыва и, закрепив её за скальный выступ, потихоньку начал спускаться.

В действиях профессора не было логики, кроме, может, того порыва, что заставляет приговорённого к смерти попросить последнюю сигарету, – конечный акт бытия, готового вот-вот оборваться. Этот крошечный отсвет чем-то заинтересовал Уоррена, хотя бы ненадолго удержал его жизнь на якоре, стал последним желанием, после исполнения которого он сможет позволить себе свободу.

Он спускался натужно, понимая, что, разжав руки, только ускорит финал, который сам себе уготовил, а потому изо всех сил цеплялся за верёвку, для верности обхватывая её ногами. Не хватало ещё встретить конец, так и не удовлетворив своего последнего безрассудного каприза.

Метрах в пяти над источником света Уоррен решительно утвердился в своём предположении: во льду что-то было, какая-то тень, – может, кусок дерева или камня. Он продолжал спускаться. И спускался до тех пор, пока не почувствовал, что подняться назад уже не сможет. Когда яркий блик снова скользнул мимо, профессор нашёл глазами точку, откуда тот возник, и чуть не потерял сознание от ужаса. Пришлось перехватить верёвку покрепче и упереться ногами в скалу, чтобы не рухнуть вниз раньше задуманного.

То, что вмёрзло в толщу льда и поблёскивало в солнечном свете, не было ни обломком судна, ни камнем, ни вообще чем-либо доступным человеческому разуму.

Внутри этой бессмысленной, безжизненной и бездвижной ледяной глыбы Уоррен увидел тело.

В сани, которыми правил Алекс, была веером впряжена шестёрка маламутов. Они не нуждались в окрике или постукивании по льду палкой, их вообще не нужно было подгонять: эти собаки больше всего на свете любили делать то, чему их учили, – бежать, бежать изо всех сил, обставляя самые современные снегоходы.

Упряжка летела по льду, ритмично потявкивая, и сердце Алекса стучало в такт. Несмотря на мороз, он уже изрядно вспотел под тёплой курткой с капюшоном.

Когда Уоррен вышел из лаборатории, Алекс собирался было вернуться к работе, как вдруг, прокрутив в голове утренний разговор, осознал: профессор вёл себя ещё удивительнее обычного. Его отчуждённость, забывчивость, пространные рассуждения, порой казавшиеся вырванными из контекста, Алекса давно не беспокоили. Но тем утром было что-то ещё… Ассистент уловил это в глазах профессора, тех самых глазах, свет в которых так часто гас, и тогда они напоминали две тусклые монеты на дне озера. Алекс не мог сказать точно, что же он заметил, – вероятно, как раз отсутствие привычной отстранённости, сменившейся пусть слабой, но всё же решимостью.

Уоррен сказал, что должен кое-что проверить, вот только за пределами станции нечего было проверять. Во всяком случае, ничего такого, что профессор мог бы сделать сам: одним из здешних правил было всегда выезжать на замеры вдвоём, как водолазы.

Тщетно Алекс пытался сосредоточиться на работе: смутная тревога заставляла его то и дело поглядывать в смотровое окошко в ожидании Уоррена. Наконец он вскочил со стула, опрокинув его на пол, и выбежал из лаборатории.

Несмотря на полное безразличие профессора, ассистент успел привязаться к нему, как, бывает, привязываешься к вредному старшему брату или ворчливому дядюшке. Чтобы доказать это, он, будучи физиком, нарушил бы даже третий закон динамики, но люди, к сожалению, не были ни векторами сил, ни материальными точками, ни планетами или, скажем, любыми другими сферическими объектами в вакууме, а потому нечасто подчинялись законам и правилам. И чем более отчуждённым казался профессор Уоррен, тем сильнее Алекс старался ему угодить.

Он утёр пот. Во все стороны, до самого горизонта, было белым-бело. Следы лыж снегохода, убегающие вдаль быстрее собачьих лап, казались рельсами заброшенной железной дороги, по которым прошёл поезд-призрак, затерявшийся в этой враждебной белизне, белизне будоражащей, не дающей уснуть.

При виде дымящейся, опрокинутой машины сердце Алекса чуть не выпрыгнуло из груди, а потом вдруг замерло, разом оборвав свой безумный галоп. Он выскочил из саней и бросился бежать, что-то бессвязно выкрикивая, но звук тотчас же уносился прочь по бескрайней ледяной равнине. Алекс неуклюже проваливался в снег, падал и, прихрамывая, снова поднимался, уверенный, что найдёт Роберта Уоррена при смерти, а то и вовсе лишь его бездыханное тело.

Но, к своему огромному облегчению, ни внутри стальной кабины, ни под ней он не нашёл ничего, кроме льда. А на льду – цепочки следов.

– Профессор! – позвал он снова, оглядываясь по сторонам. Но крик и теперь бесследно растворился в пустоте, будто его никогда и не было. Лишь собаки нетерпеливо заскулили в ответ, требуя снова пуститься в путь. Уступая их призыву, Алекс забрался в сани и повёл упряжку по следам подошв, призрачных подошв, которые вскоре привели его на край обрыва.

– Профессор Уоррен! – заорал он. На этот раз голос ещё долго летал над ревущим океаном, пока ветер не унёс его прочь. И в этот момент Алекс увидел верёвку.

Он осторожно сделал шаг вперёд и понял, что верёвка раскачивается из стороны в сторону, словно живёт своей собственной жизнью или на другом её конце висит чьё-то тело. Потом перегнулся через край обрыва, даже не заметив, что затаил дыхание.

Профессор висел всего в паре метров над тёмной водой, не обращая внимания на то, что волны того и гляди схватят его за ноги.

На деревянном полу лазарета образовалась огромная лужа. Широкие доски уже потемнели, а вода с каждой минутой только прибывала. Она стекала по квадратным ножкам массивного стола, капала с края столешницы, на которой лежала глыба льда. Четверо мужчин более трёх часов вгрызались в лёд стамесками, зубилами и прочими инструментами, пока не вырубили блок длиной в пару метров и шириной в метр с небольшим, по форме больше всего напоминавший гроб. Под любопытными взглядами собак, время от времени скользившими и по блестящей поверхности глыбы, и по тому, что было внутри, блок погрузили в сани.

– Сколько это займёт, доктор? – поинтересовался начальник станции, майор Оллистер, разглядывая неясные очертания запертой в ледяном плену фигуры.

– Не так чтобы много, – ответил лейтенант Джессоп, тщедушный человечек, путавшийся в белом халате, который был ему заметно велик.

Майор Оллистер кивнул.

– Я проверил отчёты за все годы с момента основания базы, – сказал он, просматривая папки, которые принёс с собой. – Пропавших без вести не числится.

– Это может быть какой-нибудь рыбак или исследователь-одиночка. А то и вовсе останки доисторического человека.

– Доисторического? – насмешливо вскинул бровь майор.

– Перед самой войной в Сибири нашли прекрасно сохранившегося подо льдом мамонта – сотни тысяч лет тело оставалось нетронутым.

– Вроде мумии?

– Нет, как в холодильнике.

– Ну, поглядим. Позови меня, когда лёд полностью растает.

Перед уходом майор ещё раз обернулся и с тревогой заметил, что существо будто плывёт в толще льда без всякой опоры, как покачивающийся на волнах утопленник.

– Надо же, доисторический человек… – пробормотал он, покачав головой.

Подходя к своему кабинету, Оллистер обнаружил в коридоре профессора Уоррена.

– Хотели меня видеть?

– Да. Что вы делали на скале? – без лишних предисловий начал майор.

– Делал кое-какие замеры.

– Какие именно?

– Проверял стабильность работы электроники при низких температурах, – соврал Уоррен. На его счастье, научными вопросами военные почти не занимались.

– А вас это каким боком касается?

– Меня касается всё, что я сочту нужным для своих исследований, майор.

– Вы понимали, что не должны в одиночку покидать станцию?

– Понимал, сэр.

– И всё же вы это сделали.

Уоррен не ответил.

– И заодно угробили собственность армии Соединённых Штатов.

– Можете вычесть стоимость снегохода из моей зарплаты, – бросил профессор.

– Не беспокойтесь, профессор, так я и сделаю. Однако хочу напомнить, что метеостанция Местерсвиг является военной базой, а вы, как и любое другое гражданское лицо, здесь на правах гостя.

– Это я тоже понимаю.

– И воинские инструкции, обязательные для выполнения на этой базе, должны соблюдаться также гражданскими лицами.

– Мне это ясно. Теперь можно идти?

– Пока нет. Как вы обнаружили эту глыбу льда?

– Я заметил отсвет.

– Какой ещё отсвет?

– Там что-то блеснуло, вроде короткой вспышки.

– Вот уж повезло, правда?

– Только недалёкие люди верят в везение и невезение.

– А во что верят люди вроде вас?

– В причинно-следственные связи.

– Алекс Тайн доложил, что вы свисали со скалы на верёвке, – не зная, что на это возразить, перешёл в наступление Оллистер. – Что это, чёрт возьми, было?

– Я же сказал: замеры.

Майор, оценивающе поглядывая на стоящего перед ним профессора, теребил нижнюю губу.

Он не любил, когда под ногами путались гражданские, это факт. Кроме того, об Уоррене ходили разные слухи. Поговаривали, что, внезапно ощутив свою вину за создание бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки, он предложил ограничить использование атомной энергии в военных целях, за что и был отправлен куда подальше из лаборатории в Лос-Аламосе. Но Оллистер помнил Перл-Харбор. И каждого, кто посмел бы поддержать япошек, считал сукиным сыном, чёртовым предателем. Роберт Уоррен, по его мнению, был типом скользким, ненадёжным. А ненадёжный человек неуправляем, непредсказуем. И это тоже факт.

– Лейтенант Джессоп решил, что в той глыбе льда может быть заключено тело доисторического человека. А вы?

– Я?

– Как вы считаете, профессор, кто прячется там, во льду?

Уоррен ненадолго задумался.

– Даже не представляю, – наконец ответил он. – А вы?

* * *

Выйдя из кабинета майора, Уоррен направился в лазарет. Не то чтобы он собирался туда идти – во всяком случае, не осознанно, – однако вдруг обнаружил, что стоит прямо перед дверью, словно ноги, обманув разум, сами принесли его туда. Взобравшись по обледенелым деревянным ступенькам, Уоррен успел даже взяться за ручку, но остановился. Он не был уверен, что хочет войти. Отдёрнув руку, он сделал шаг назад и беспокойно оглянулся. Ничего не увидел, не считая корпусов лаборатории да собак, подтявкивавших в своих вольерах.

Зато профессор заметил узкий проход, отделявший лазарет от точно такого же строения, где размещался склад, и, недолго думая, юркнул в эту щель. Подобравшись к одному из крохотных лазаретных окошек, он заглянул внутрь, только теперь осознав, как колотится сердце; давно он так не волновался.

Лазарет представлял собой длинную комнату, разделённую деревянной перегородкой на две части: большую палату, уставленную койками и металлическими столиками, и каморку, служившую доктору Джессопу амбулаторией, кабинетом и спальней. Именно здесь, наполовину прикрытый зелёной полотняной ширмой, и стоял стол, с которого ручьём текла вода. На столе лежало то, что осталось от ледяной глыбы. Уоррен разглядел тёмное пятно – огромную лужу: именно в этот момент доктор Джессоп, больше занятый изучением того, что находилось на столе, а не под столом, равнодушно наступил в самую её середину. Движения доктора показались Уоррену дёргаными, лихорадочными, словно у ребёнка, которому не терпится развернуть рождественские подарки. Скверная мысль, укорил он себя, хотя и верная. В конце концов, стоит ли смеяться над учёным, дрожащим в предвкушении нового открытия? Когда-то, и не слишком давно, его так же потряхивало от волнения при виде того, что обещало революцию в науке. Да и кто из нас без греха? Забившись в тесный проход, прижавшись носом к замёрзшему стеклу, разве не был он сам ребёнком, подглядывающим за запретными взрослыми делами? Или за другим мальчишкой, которому с подарками повезло больше?

Уоррен уже собирался уходить, когда доктор Джессоп споткнулся и уронил ширму. Профессор увидел ноги – остальные части тела скрывала тщедушная фигура Джессопа. Ноги были в обмотках и грубых башмаках. Профессор представил, что эти ноги принадлежат ему, что он мёртв и лёд навечно заключил его в свои холодные объятия. Но однажды, в каком-то далёком будущем, воображал Уоррен, благодаря случайному открытию он сможет выйти из ледяной глыбы, чтобы поведать миру своё давно забытое имя и то, как именно он встретил смерть. Однажды ему повезло найти во льдах чей-то ботинок: должно быть, хозяин потерял его и даже не удосужился поискать. Уоррен, конечно, подобрал ботинок, но тот рассыпался прямо у него в руках. Вероятно, и эти башмаки обратятся в пыль, стоит только доктору Джессопу их коснуться. Иногда, думал Уоррен, вещи нужно оставлять там, где они есть.

Едва войдя в лабораторию, профессор увидел Алекса и на какое-то мгновение застыл на пороге: не хотелось объясняться.

– И как, заставят вас теперь платить за снегоход? – с улыбкой спросил ассистент.

– Уже.

– Да ну? Я же пошутил! Что за… Я им говорю, он там, внизу, жизнью рисковал, а они требуют возместить ущерб! Вы не считаете, что это несправедливо?

Уоррен вяло отмахнулся, словно желая дать понять, что ему всё равно.

– Известно что-нибудь о теле?

– Гм?

– Ну, о том теле во льду. Уже ясно, кто это?

Уоррен покачал головой и с наигранным интересом склонился над исписанным формулами листком.

– А я вот взглянул, пока везли на станцию, – продолжил Алекс. – Думаю, это исследователь – ну, знаете, из тех, кто в конце девятнадцатого века отправлялся в одиночные плавания. Как там звали того парня, который считал, что добрался до полюса?..

– Как насчёт заняться чем-нибудь полезным? – прервал его Уоррен. – Мы вроде и так сегодня немало времени потеряли.

Алекс бросил на него удивлённый взгляд, но Уоррен не ответил, лишь повернулся к ассистенту спиной.

– Конечно, профессор, – кивнул Алекс.

До конца дня Уоррен старательно избегал всяческих разговоров, а когда настало время ужина, так же молча встал, вышел из лаборатории и, не поднимая головы, доковылял до столовой. Мысли его на этот раз были не столько мрачными, сколько путаными. И единственный известный ему способ с ними разобраться он с утра уже попробовал.

Застывшее высоко в небе солнце казалось бесцветным матовым диском. Где-нибудь в другом месте, на юге, это значило бы, что сейчас два или три часа дня, но было уже к семи, и день, похоже, кончаться не собирался. Не имело никакого значения, куда указывают стрелки часов, время всё равно не соответствовало привычным для Уоррена представлениям о сутках. Здесь небо было льдом, лёд – небом, а один день переходил в другой без видимых границ. Здесь властвовало другое время, время без правил и ориентиров. А потому люди на этой станции, как, впрочем, и на других станциях, столь же удалённых от обитаемых мест, частенько выглядели сбитыми с толку, кто больше, кто меньше.

Вошедшего в столовую Уоррена встретил тошнотворный смрад печей, людей и пищи.

Его новый план состоял в том, чтобы попробовать ещё раз. И он обязательно попробует. Только сперва нужно разобраться с этим телом во льду. Вряд ли, конечно, понимание того, кем был этот человек, так уж сильно изменило бы его жизнь или ту малость, что от неё осталась, но это было последнее желание, в котором, как чувствовал Уоррен, он не имеет права себе отказать.

Нужно только подождать, пока растает лёд, как это всегда случается по весне, – тогда-то он и пустит в ход свой план, и путаница мыслей навсегда исчезнет из его головы. В конце концов, ждать недолго: пару часов или, может быть, день.

Он позволил повару положить ему на тарелку всё, что тому заблагорассудится, а потом уселся в уединённом уголке, подальше от грубого солдатского хохота, вони мундиров и бессмысленной болтовни.

– Позволите присоединиться?

Уоррен вздрогнул, вскинул глаза, но, увидев застенчивую улыбку доктора Джессопа, равнодушно кивнул на пустующий стул по соседству.

– Пюре сегодня выглядит не очень, – обронил доктор из-под повисших на крючковатом носу круглых очков.

На мгновение Уоррен решил, что Джессоп заметил в окне лазарета его лицо, сморщенное от любопытства, будто у мартышки, и теперь пришёл требовать объяснений.

– Просто не верится, что вам удалось обнаружить тело, а? – спросил Джессоп, немедленно перейдя в наступление на содержимое своей тарелки.

– И не говорите.

– Так как же это случилось?

– Я стоял над обрывом и вдруг увидел какой-то блик.

– Блик, значит…

– Скорее что-то вроде отсвета.

– И правда невероятно.

– Точно.

– Вы ведь знаете, что многие открытия происходят совершенно случайно? Бывает, серьёзные научные экспедиции возвращаются с пустыми руками, а потом прогуливается себе какой-то парень над обрывом – и вдруг делает открытие века.

– Я там вовсе не прогуливался.

– Конечно-конечно. Это я так, к слову. Теория хаоса и всё такое прочее. Вы, физики, наверное, в этом лучше разбираетесь.

– Теории по природе своей ошибочны.

– Но, признайте, совпадение действительно оказалось весьма любопытным.

– Какое совпадение?

– Если бы вы не вышли утром к обрыву, если бы не остановились в нужный момент в нужной точке, если бы не посмотрели вниз или… или не увидели бы этот свой блик, если бы он был слишком слабым или слишком быстро исчез… В общем, тогда бы вы ничего не заметили.

– Да, признаю, это весьма любопытно.

– А если бы Алекс Тайн не подоспел вовремя или не увидел бы вас висящим на той верёвке…

Уоррен судорожно стиснул зубы.

– Думаю, я понимаю, к чему вы клоните, – буркнул он, не имея никакого желания углубляться в дебри и без того запутанных решений, принятых им сегодня утром.

Какое-то время оба молчали, ковыряя вилками ужин.

– Вы первый, кому я это говорю, – шепнул наконец Джессоп, решив, что насытился. – Лёд уже растаял. Весь.

Профессор оторвался от тарелки.

– Мне следовало бы оповестить майора Оллистера, – продолжал доктор, махнув вилкой в сторону сидящего в глубине столовой начальника станции, – но я решил не прерывать его трапезу. И потом, сдаётся мне, у вас в этом вопросе нечто вроде приоритета.

– У меня? С чего бы это?

– Так ведь вы же его нашли.

– И что?

– А то, что за это вам полагается награда.

– Как если найдёшь на улице кошелёк?

– Что-то вроде того, – усмехнулся Джессоп.

Уоррен отложил вилку и перегнулся к нему через стол.

– С чего вы взяли, что мне было бы интересно взглянуть на тело?

– А разве нет?

По правде сказать, в профессоре боролись два Роберта Уоррена: одному хотелось видеть, другому достаточно было знать. Но доктор Джессоп разом избавил от мучительных сомнений обоих.

– Давайте так, – предложил он. – Если соберётесь, через час встречаемся в лазарете.

В комнате царил полумрак. На столе, едва освещенном тусклой лампой, будто реликвия на церковном алтаре, лежало тело. Ширма исчезла.

Возникший из темноты Джессоп жестом подозвал профессора.

Уоррен нерешительно двинулся вперёд. В конце концов в нём победил тот из Робертов, который хотел видеть. Руки профессор спрятал в карманы куртки, опасаясь, что они выдадут его волнение.

Тело открывалось ему постепенно, как панорама долины, медленно появляющаяся из-за холма. Но когда Уоррен наконец увидел тело полностью, внутри профессора что-то щёлкнуло, словно тумблер, один из тех, что, включив, почти невозможно выключить.

– Мальчик, – произнёс Джессоп, будто озвучивая невысказанную мысль Уоррена. – Думаю, лет десять-одиннадцать.

Уоррен поражённо оглядел тело.

– Какое чудо! – пробормотал он.

– Да, вы правы, сохранность просто великолепная.

На столе, всё ещё мокром от растаявшего льда, лежало полностью одетое тело мальчика. Несмотря на бесцветную, словно вода, кожу, сквозь которую проступала паутина лиловых вен, выражение его лица казалось совершенно естественным, как будто он всего лишь спал. Редкие волосы облепили голову блестящим клубком тёмных водорослей. Губы, похожие на лепестки фиалок, чуть разошлись, приоткрыв мелкие аккуратные зубы.

– Вот он, ваш блик, – Джессоп ткнул в металлическую пряжку, явно кустарной работы, которая удерживала пояс штанов.

Уоррену вдруг стало не по себе. Ему захотелось поскорее уйти, чтобы никогда больше не видеть этого мёртвого… нет, хуже: замороженного ребёнка. Чудо? Нет, вовсе не чудо – напротив, это какой-то кошмар! Стол больше не казался профессору алтарём, он заставлял вспомнить о морге и трупах, ожидающих вскрытия. В голове потемнело даже больше обычного. Нужно выйти на улицу, подышать. А потом исполнить план.

– Думаю, мне лучше уйти, – расстроенно пробормотал Уоррен.

Иногда вещи нужно оставлять там, где они есть, чтобы они не рассыпались, едва их коснутся.

Доктор Джессоп не отвечал. Согнувшись над телом, он приложил одну руку к груди мальчика, а двумя пальцами другой сжал его горло. Уоррен хотел было крикнуть, чтобы доктор не трогал покойника, и вообще, хватит уже радоваться такой чудовищной вещи, но сил у него не было. Ему хотелось только одного – уйти.

Словно во сне он услышал слова Джессопа:

– Нет, это невозможно.

– Я ухожу, – повторил Уоррен, направляясь к двери. – Мне нужно уйти.

– Подождите, пожалуйста. Здесь что-то не так.

Уоррен замер на месте, так и не вынув рук из карманов, даже не обернувшись.

И тут доктор произнёс нечто такое, отчего тьма, охватившая разум Роберта Уоррена, тотчас же поредела, будто кто-то проделал в его черепе отверстие, через которое ворвался тонкий луч света.

– Кажется, – начал Джессоп, – нет, я уверен… его сердце бьётся!

* * *

– Что за ерунда, – словно заевшая пластинка, повторял доктор Джессоп. – Это противоречит всем базовым медицинским принципам. Мальчик должен быть мёртв.

Но, сколько ни повторяй, факты – вещь упрямая: мальчик оказался жив. Каким бы слабым ни был его пульс, едва различимым – дыхание, фактически это тело по-прежнему следовало считать живым.

– Встречаются, конечно, случаи летаргии, – продолжал доктор. – Кроме того, рептилии и даже многие млекопитающие на зиму впадают в спячку, а по весне просыпаются. Но я ещё никогда не слышал и не читал, чтобы подобное происходило с человеком.

Уоррен не вслушивался в его бормотание, он даже опустил глаза, чтобы ненароком не взглянуть на тело. Но теперь ситуация уже не казалась ему чудовищной. Может, это и правда невероятный случай, заставляющий любого человека задуматься?

– А одежда? Видели, как он одет?

Профессор кивнул: да, видел. Одежда на мальчике была старомодной – может, пятидесятилетней давности: зелёные суконные штаны до середины икры, коричневые шерстяные гетры, жилет на пуговицах поверх белой полотняной рубашки с расклешенными рукавами, сверху грубая джутовая куртка. Но сама по себе одежда ничего не доказывала. И уж точно не подтверждала, что тело пролежало во льду пятьдесят, а то и все сто лет. Тем не менее именно так думали сейчас оба учёных, хотя и не могли набраться смелости высказать свои мысли вслух.

– Ну-ка помогите мне!

– В смысле?

– Нельзя оставлять его на столе!

Они осторожно подняли мальчика. Пока доктор раздевал его, Уоррен из скромности и деликатности отвернулся. Ощущая, насколько холодна кожа ребёнка, он с трудом представлял себе, что где-то под ней крошечными ручейками, которые называют венами, может течь кровь.

– Что это у него в руке? – нахмурился Джессоп. Он легко разжал пальцы мальчика и достал чёрно-белый камешек. – Проверьте пока карманы, пожалуйста.

Уоррен порылся в карманах куртки и штанов, таких же мокрых и холодных.

– Нашли что-нибудь?

Профессор покачал головой.

– И никаких документов?

– Нет.

Доктор Джессоп принялся энергично растирать сухим полотенцем белое, как бинты, тело мальчика, голова которого болталась из стороны в сторону, будто у марионетки.

– Подойдите и помогите мне, – велел он. – Возьмите его на руки.

Уоррен отшатнулся.

– Ну же! Чего вы ждёте?

Вдвоём они уложили мальчика в кровать, укрыв несколькими одеялами, одно поверх другого. Губы его теперь напоминали лепестки роз. Он больше не был кошмаром и даже выглядел милым.

– Не знаю, что и думать, – выдавил Джессоп, когда они закончили.

Уоррен промолчал. У него, напротив, в голове роилось множество новых мыслей, ещё более путаных, чем те, что он обдумывал за ужином. Одну из них, главную, профессор озвучил пару часов назад майору Оллистеру: везде должны быть причинно-следственные связи.

Всё следующее утро Уоррен поглядывал в окошко над рабочим столом. Он следил за лазаретом, ожидая возможности поговорить с доктором Джессопом; хотел услышать, не изменилось ли состояние «ледяного мальчика», как прозвали его солдаты, узнать, не появилось ли шансов на выздоровление, – вот что теперь волновало профессора, вот что занимало его мысли.

Между тем Алекс, не прерывая работы, поглядывал на профессора.

– Кстати, что вы собирались проверять на той скале? – вдруг спросил он.

– Проверять?

– Да, уезжая на снегоходе, вы мне сказали, что хотите что-то проверить. Так что это было?

– Ничего особенного.

– Какие-то расчёты из лаборатории?

– Теперь уже не важно.

– Просто если вам нужны данные, то я собрал достаточно, чтобы…

– Нет, это не имело отношения к лаборатории, – прервал его Уоррен. – Это было личное дело.

Алекс потрясённо замолчал: что такого личного может быть на метеостанции, затерянной во льдах в паре тысяч километров от ближайшего поселения?

– Прошу тебя, не настаивай, – добавил Уоррен, пресекая дальнейшие расспросы.

И Алекс не стал настаивать.

Вскоре Уоррен, не сказав больше ни слова, натянул куртку и вышел из лаборатории. Он был мрачнее тучи.

Пока профессор добирался до лазарета, майор Оллистер успел устроить доктору Джессопу форменный допрос.

– Сколько он пробыл во льду?

– Не знаю, пока это невозможно оценить.

– День? Месяц? Год? Сколько?

– Повторяю: мне это неизвестно. Теоретически человек способен прожить в подобных условиях не больше пары часов. Но при такой толщине льда можно предположить, что блок формировался очень долго, а потому я рассматриваю любые гипотезы, даже самые безумные: шесть месяцев, год.

– Считаете, он вернётся к жизни? Сможет говорить? Расскажет, кто он? – вопросы сыпались пулемётной очередью. Майор глядел на мальчика не отрываясь, с жадным любопытством, как хищник на добычу.

– Понятия не имею.

– А что скажете о его одежде?

– Старомодная.

– Это я и сам вижу. Но она настоящая?

– Не знаю, не могу сказать.

Лицо майора скривила гримаса разочарования:

– Как-то многовато «не знаю», лейтенант. Интересно, что вы тогда вообще здесь делаете?

– Я врач, майор, и привык лечить живых. А замороженные – не моя специальность.

– Но этот ребёнок, насколько я понимаю, жив? Вот и займитесь им.

Джессоп собрался было ответить что-нибудь этакое, о чём в будущем наверняка пожалел бы, но тут в дверь тихо, вежливо постучали.

Вошёл профессор Уоррен.

– Как насчёт чашечки кофе? – предложил он доктору Джессопу, но, заметив майора, добавил: – Может, тогда отложим?

– Не стоит, – надменно бросил Оллистер. – Я уже ухожу. К сожалению, лейтенант Джессоп не смог дать мне нужных ответов. – И он вышел, протиснувшись между двумя мужчинами. Те молча взглянули ему вслед.

– Он хочет невозможного, – заметил Джессоп.

– А кто не хочет? – усмехнулся Уоррен, заглядывая в каморку.

– Располагайтесь, – махнул рукой доктор.

– Думаю, не стоит. Так что насчёт кофе?

– Сейчас, только куртку надену.

Взяв в баре кофе и пару пончиков, они уселись в глубине длинного узкого зала, напоминавшего полутёмные салуны Дикого Запада на старых выцветших фотографиях.

– Ну, как он? – спросил Уоррен, дождавшись, пока Джессоп проглотит кусок пончика.

– Ставлю капельницы от обезвоживания. И положил под инфракрасную лампу, чтобы согреть.

– Понятно, но я имел в виду состояние мальчика, – Уоррен не отрываясь смотрел на доктора, словно от его ответа зависело что-то очень важное.

– Пульс участился, дыхание стало ровнее. Но вы же, наверное, хотите знать, когда он откроет глаза и заговорит? Если, конечно, он вообще это сделает: кислородное голодание могло нанести мозгу непоправимый ущерб.

– И каковы шансы, на ваш взгляд?

– Даже не знаю. Ничего подобного ещё не случалось – во всяком случае, в истории человечества. У меня нет ни описаний, ни статистики.

– Понимаю. Но теперь, похоже, всё же случилось.

– Да уж, – буркнул Джессоп, уставившись в стену за спиной профессора, – случилось. И я до сих пор не могу в это поверить.

Кивнув, Уоррен поднялся и двинулся к выходу.

– А как же кофе?

– Просто повод поговорить.

Дойдя до двери, профессор вдруг остановился и снова подошёл к столу.

– Я всё задавался вопросом… – сказал он с тревогой в голосе. – Думаете, он… Понимаю, это может показаться глупым, но…

– Разумеется, – ответил Джессоп. – Возвращаться проще.

Ближе к обеду, когда почти весь персонал станции собрался в столовой, Уоррен снова направился в лазарет. Он постучал, но ответа не дождался, поэтому просто вошёл, стараясь не шуметь, словно там, внутри, спал маленький ребёнок и хватило бы любого скрипа или даже кашля, чтобы его разбудить.

«Ледяной мальчик» лежал на той же кровати, куда его накануне уложили Уоррен с доктором Джессопом. На его левой руке была закреплена тонкая трубка, обратный конец которой уходил в висящую вверх ногами бутылку. Над изголовьем поблёскивала красным тепловая лампа. Мальчик был одет в синюю военную форму, рукава и штанины которой доктор наскоро укоротил ножницами – получилось что-то вроде пижамы. Прежняя одежда, высушенная и аккуратно сложенная, лежала в шкафчике: как справедливо заметил Джессоп, она ещё могла пригодиться.

Профессор встал у кровати, глядя на эту маленькую форму жизни, на узкую грудь, вздымавшуюся под суконным одеялом почти незаметно, но размеренно и спокойно.

Уоррен и сам не понимал, зачем пришёл: может, просто хотел снова увидеть мальчика? «Ну вот, увидел, – сказал он себе. – С ним всё в порядке, или, по крайней мере, так кажется. Теперь иди туда, откуда пришёл».

– Почему бы вам не присесть? – голос доктора Джессопа заставил профессора вздрогнуть. Доктор жевал бутерброд, весь его халат был усыпан крошками.

Уоррен сел на стул задом наперёд, как человек, решивший надолго не задерживаться. Теперь, когда не мешал свет лампы, он заметил, что кожа мальчика приобрела оттенок вощёной бумаги, вроде той, в которую заворачивают продукты. Цвет лица, невысокий рост и общая истощённость (мальчишка словно ссохся, подумал Уоррен) мешали определить возраст: лет десять-одиннадцать, если верить доктору Джессопу. Профессор задумался, каким был в этом возрасте Джек, но, сколько ни старался, не мог вспомнить. Помнил только бейсбольную форму. В шкафу.

Уронив руки на колени, он около часа молча и неотрывно смотрел на мальчика. Потом, решив, что уже достаточно, встал и так же молча ушёл.

Остаток дня Уоррен провёл в лаборатории, избегая Алекса и доктора Джессопа, а заодно и всех прочих коллег. Ему не хотелось ни с кем говорить, не хотелось возвращаться к ребёнку, не хотелось ничего о нём знать. Лёд растаял. Пришло время заняться планом.

Несмотря на слабый луч света, проникший в мысли профессора, и очевидность причин, этот свет вызвавших, больше он в лазарет не вернётся.

Однако вскоре после ужина Уоррен снова оказался у знакомых дверей, и снова почти невольно. Доктор Джессоп встретил его с улыбкой и совершенно не удивился, будто прекрасно знал, что профессор вернётся. Что ни говори, подумал Уоррен, в другом месте и в другое время мы, наверное, даже могли бы стать друзьями.

На следующий день профессор пришёл снова, потом опять, и так всю неделю. Входя в лазарет, он молча садился у кровати, где лежал «ледяной мальчик».

Джессоп не задавался вопросом, что заставляло профессора Уоррена искать общества этого мальчика. Какой бы ни была причина, она имела не больше значения, чем то, куда указывают в здешних краях стрелки часов. Однако доктор считал важным, чтобы ребёнок, независимо от своего состояния, время от времени чувствовал рядом чьё-то тепло.

Впрочем, сам Уоррен тоже не смог бы объяснить, зачем приходит, да и не стал бы пытаться. Ему достаточно было раз взглянуть на спокойное лицо мальчика, чтобы почувствовать, как яркие лучи солнца разгоняют тьму и придают его разуму новых сил. Да, план тоже оставался где-то там, задвинутый в дальний угол сознания, хотя и готовый, пусть не в ближайшее время, вновь обрести актуальность.

Доктор Джессоп был совершенно уверен: даже в бессознательном состоянии пациенты слышат слова присутствующих в палате и это способствует их пробуждению. Однажды вечером он рассказал Уоррену, что и сам иногда обращался к мальчику, подробно описывая ему свои действия. И тогда профессор решился. На следующий день он появился в лазарете с книгой в руках.

– Уолт Уитмен, – прочёл на обложке доктор Джессоп. – Стихи.

Не зная наизусть ни детских рассказов, ни сказок, профессор взял за правило в каждый свой приход прочитывать хотя бы по паре страниц: то стихи любимого Уитмена, то главу из справочника по квантовой физике или брошюрку о выживании на арктической военной базе. Как-то ему даже попалась статья о здоровом питании в условиях Заполярья. Не обращая внимания на самодовольные подмигивания доктора, Уоррен надевал очки и читал, время от времени катая в руке найденный у мальчика чёрно-белый камешек: ему нравилось ощущать под пальцами эту абсолютную гладкость.

А однажды профессор случайно коснулся вытянутой вдоль тела руки ребёнка и, недолго думая, взял его ладошку в свои. Она казалась невероятно крохотной и хрупкой – совсем как насквозь промороженный ботинок, когда-то найденный им во льдах; настолько хрупкой, что профессор не решался сжать её, страшась увидеть, как та рассыплется.

– Он ведь никогда не очнётся, правда? – спросил Уоррен доктора Джессопа.

– Ну, состояние у него стабильное.

– Но в сознание он не придёт.

– Наверное, нет, – вздохнул Джессоп. – Но вам не кажется, что, когда о нём заботишься, и самому легче?

Уоррен уже думал об этом. Он не мог понять, оказывает ли какое-нибудь воздействие на ребёнка, но сам в его присутствии определённо чувствовал себя лучше.

* * *

Бессонница Алекса была подобна раку, день ото дня поглощавшему всё новые и новые здоровые ткани. Казалось, чем старательнее Алекс избегал света, тем яростнее свет преследовал его, не давая ни секунды передышки и при первой же возможности становясь ещё ярче.

Вскоре молодой человек обнаружил, что у него дрожат руки; днём позже, в лаборатории, он опрокинул прибор, а когда Уоррен подошёл помочь собрать осколки, внезапно расплакался.

– Ты чего это? – удивлённо спросил профессор.

– Сам не знаю. Как-то странно себя чувствую – должно быть, из-за света. Уже пару суток совсем не сплю. – И Алекс вновь принялся высматривать по полу кусочки стекла.

– Может, тебе стоит заткнуть щели в ставнях?

Ассистент поднял голову, словно демонстрируя следы своих страданий: на восковом лице выделялись синюшные глазницы, щетинистые щёки ввалились.

Уоррен был потрясён. Как это он упустил столь чудовищную трансформацию человека, которого видел каждый день? И давно парень в таком состоянии?

Алекс украдкой вытер слёзы.

– Я тут обнаружил, что солнце движется по гауссиане. Точнее, по синусоиде, – выдавил он, пытаясь улыбнуться.

– О чём это ты?

– Я вчера наблюдал закат… В смысле, то, что здесь называют закатом… – Алекс нервно потёр губу. – Солнце склоняется к горизонту, касается его, а потом снова уносится вверх. И подобный трюк оно проделывает постоянно, так ни разу и не уйдя за горизонт. Получается непрерывная синусоида, понимаете?

– Теперь, похоже, понимаю.

– Просто я не мог уснуть, – повторил Алекс. – Потому и искал способ скоротать ночь.

– Переводя движение солнца в математические формулы?

– Вам это кажется странным?

Уоррен на мгновение задумался.

– Думаю, есть и куда более странные способы, – сказал наконец он, подбирая разбросанные по полу детали.

– Вроде «ледяного мальчика»?

– Давай-ка лучше приберёмся.

Вечером, возвращаясь из лазарета, Уоррен снова увидел Алекса. Создалось неприятное ощущение, что ассистент поджидал именно его, но профессор промолчал.

– Не спится? – спросил Алекс.

– С чего ты взял?

– Тогда почему вы не у себя?

– Не думаю, что тебя это касается.

Сквозь пелену взметённых ветром снежинок молодой человек бросил взгляд туда, откуда пришёл профессор.

– Так вы из лазарета?

– Спокойной ночи, – настойчиво произнёс Уоррен и зашагал прочь.

– Значит, от «ледяного мальчика»? Говорят, он совсем овощ. Растительная форма жизни.

Уоррен остановился, не обращая внимания на бьющие в лицо порывы ветра. Казалось, он хотел что-то сказать, но передумал.

– Вроде как шутка природы, – продолжал Алекс. – Вы же не рассчитываете вернуть его из мёртвых?

– Мне пора.

– Это ведь я вас спас! Я вытащил вас из-под той скалы! – донеслось до Уоррена сквозь завывания ветра. Но он предпочёл думать, что ему просто послышалось.

Следующие несколько дней Алекс бродил вокруг лазарета, время от времени заглядывая внутрь, но, встречаясь взглядом с доктором Джессопом, делал вид, что просто шёл мимо.

Тогда доктор решил, что стоит сообщить Уоррену.

– Похоже, этот ваш ассистент, Алекс Тайн, – парень любопытный.

– Любопытный?

– Ну да. Думаю, он хочет увидеть мальчика и в то же время боится его.

Уоррен вспомнил покрасневшие глаза Алекса, его измождённое лицо. Нет, подумал он, это не просто любопытство.

– В последнее время Алексу нездоровится. – Профессор подкинул вверх черно-белый камешек, заставив его вертеться в воздухе, и одной рукой поймал на лету.

– Что вы имеете в виду?

– Бессонница, я полагаю.

– На что жалуется?

– Говорит, не может спать при свете.

– Довольно распространённая проблема в этих широтах.

– Поможете ему?

– Я – нет. Снотворное – вероятно.

– Скажу, чтобы он к вам зашёл.

Джессоп заверил профессора, что сделает всё возможное.

– Давно вы знаете Алекса? – поинтересовался он.

– С тех пор, как он появился на станции.

Доктор заколебался, не зная, стоит ли говорить то, что собирался, но слова всё-таки вырвались прежде, чем здравый смысл успел скомандовать «кругом».

– Он ведь ровесник вашему сыну, верно?

Уоррен почувствовал, будто грудь пронзило раскалённым железом. Так бывало всегда, если кто-нибудь спрашивал его о Джеке.

– Да, – выдавил он.

Джессоп мог бы сказать, что пережить собственных детей неимоверно больно. А Уоррен ответил бы, что, если бы не тот отсвет на скале, его бы уже не было в живых. Но оба промолчали. А когда, чтобы скрыть смущение, они перевели взгляды на мальчика, то обнаружили, что тот открыл глаза. И, казалось, смотрит на них.

Пальцы Уоррена разжались; камешек выпал из его руки, пару раз подпрыгнул на деревянных половицах, а потом застыл, как и всё в лазарете.

Заглянув в глаза ребёнка, Уоррен сперва решил, что это подделка, кукольные глаза-пуговицы, пришитые к тряпичному телу. Сероватая пелена скрывала их, словно занавес, как частенько бывает у новорождённых щенков или глубоких старцев. Казалось, за неподвижными зрачками не кроется даже малейшей искры жизни. От этой мысли профессор и сам похолодел.

– Попробуйте поговорить с ним, – предложил Джессоп.

– Поговорить?

– Да, скажите ему что-нибудь. С большой долей вероятности он узнает ваш голос.

Уоррен надолго задумался, а когда наконец решился, слова пошли натужно, будто из ржавого, давно пересохшего крана. Ему казалось глупостью говорить с тем, кто, скорее всего, его не слышал.

Профессор сказал, что его зовут Роберт Уоррен, но если он, мальчик, хочет, то может звать его просто Бобом.

Это было похоже на сон.

Всё вокруг было размытым, блёклым, затянутым плотной белёсой дымкой, похожей на зимние туманы, которые он, казалось, помнил: бесформенные тени, призраки.

Потом одна из теней обрела голос. Слова были неразборчивыми, такими же размытыми, как и окутанные туманом фигуры. Вот почему он решил, что спит.

Внезапно туман исчез, сменившись полной темнотой. Звуки тоже исчезли, к нему вернулась тишина. И он вновь провалился в свой сон без сновидений.

– Наверное, это был непроизвольный рефлекс, – разочарованно выдохнул Уоррен.

Через несколько минут мальчик закрыл глаза и теперь снова казался крепко спящим.

Джессоп приподнял ему веки и посветил в глаза фонариком.

– Нет, это был вовсе не какой-то там непроизвольный рефлекс, – заявил он профессору. – Мальчик не спал. И смотрел на нас.

Уоррен ещё раз вгляделся в неподвижное лицо ребёнка, надеясь увидеть признаки жизни, но так ни одного и не нашёл и потому не мог разделить с доктором переполнявший того энтузиазм.

– Ну, кажется, я начинаю верить, что ситуации есть куда улучшаться, – усмехнувшись, заметил Джессоп.

– А я, пожалуй, пойду, – объявил Уоррен. Он подоткнул край одеяла и поправил подушку под головой мальчика – жест, полный заботы, на который, впрочем, ребёнок никак не прореагировал. Обнаружив между пальцами прядь выпавших волос, профессор нахмурился и выпрямился.

– Меня зовут Боб… Атебя? Фроузенбой? Фроузен?.. – пробормотал он совсем тихо, почти про себя.

Выйдя на улицу, он вдруг почувствовал головокружение, поэтому глубоко вдохнул, и морозный воздух привёл его в чувство.

Мысли казались теперь клубком извивающихся змей, их было трудно сдержать. Да ещё это неутомимое тявканье собак…

Что, если мальчик действительно проснулся? Если он вернулся к жизни и это стало возможным лишь из-за давешнего блика, а следовательно, и из-за его, Уоррена, решения покончить с собой? Ещё и Джессоп со своей теорией хаоса…

Или всё и правда сводится к простой, даже банальной причинно-следственной связи? Как бы то ни было, жизнь продолжалась. У жизни свои пути.

Уоррен дошёл до вольеров, и маламуты встретили его радостным лаем. «А ведь у меня никогда не было собаки, – подумал он. – Даже в детстве».

Где-то залаяла собака. Нет, как минимум две. А то и больше.

У него тоже есть пёс, Тео, – в честь Теобальда Вольфа Тона. Папаше не понравилось, что он назвал именем героя какую-то глупую собаку. Так и сказал: глупую собаку. Но Тео вовсе не глуп. Он очень умный пёс. И храбрый. А значит, заслуживает имя, которое носит. Он умеет находить норы кроликов и до самого заката ожидать их возвращения. Когда кто-то приближается к дому, Тео чует запах ещё до того, как человек появится из-за поворота, и лает, если это чужой, а если узнает – подпрыгивает, виляя хвостом. Кроме того, однажды он даже обратил в бегство дикого кабана. Напугать кабана – разве глупая собака на такое способна?

Чутьё не подвело доктора: «ледяной мальчик» начал понемногу открывать глаза, и периоды его бодрствования, как называл это состояние Джессоп, становились всё дольше.

Впрочем, мальчик, казалось, не понимал обращённых к нему слов и сам не произнёс ни звука. Его глаза, из которых мало-помалу уходила непрозрачная пелена, оставались пустыми, невыразительными, безучастными, и единственные признаки жизни, которые он подавал, заключались в мелких, почти незаметных движениях пальцев, медленно, напряжённо сгибавшихся в бесконечном ритме, напоминавшем океанский прибой.

Его начали подкармливать смесью бульона и мёда, которую мальчик с лёгкостью глотал, как, впрочем, и воду: её, похоже, ребёнку всё время не хватало. Для мышц и сухожилий доктор придумал особую зарядку – упражнения на растяжку, одновременно стимулирующие кровообращение.

– А можно мне попробовать? – спросил однажды Уоррен, застав Джессопа за этим занятием.

– Ну, помощь бы точно не помешала. Всё не решался вас попросить.

Уоррен оглядел ноги мальчика, торчащие из широких, вынужденно подвёрнутых до бёдер штанин. Колени напоминали два больших яблока, насаженных на тонкие прутики.

– Не волнуйтесь, не переломятся, – усмехнулся Джессоп, заметив колебания профессора.

В тот день, сгибая и разгибая безжизненные руки, Уоррен и услышал стон. Он замер, сжав ладошку мальчика в руках, в позе, которая в иное время показалась бы ему комичной, и какое-то время ждал. Но звук, если тот ему не почудился, больше не повторялся. Тогда профессор опять принялся за своё занятие, и стон послышался снова, гораздо отчётливее. Он явно исходил из плотно сомкнутых губ ребёнка, откуда-то из горла или, может, даже глубже, – далёкий звук, показавшийся голосом давнего прошлого.

Уоррен поискал взглядом Джессопа.

– Я слышал, – сказал доктор откуда-то сзади. – Я тоже это слышал…

Больно… До чего болезненный сон ему снится. Зря болтают, что во сне человек боли не чувствует – потому, мол, так приятно спать. А ему больно. Больнее, чем когда Патрик с Дэниэлом лупили его по ушам тростниковыми стеблями. И уж, наверное, больнее, чем сам он любил делать малышу Тимоти, которого щипал за щёки, пока те не покраснеют хуже малины, а из глаз не польются слёзы. Больнее даже, чем в тот раз, когда он свалился с дерева. Больнее папашиной порки. Больнее самого больнючего, что было в его жизни. Ещё и кричать не выходит, как это всегда и бывает во сне. Будто с головой ушёл под воду, рот открываешь – а крикнуть не можешь.

Алекс брёл сквозь череду бесконечных дней, словно призрак. По утрам он приходил в лабораторию и в большинстве случаев обнаруживал, что она пуста. Профессор Уоррен напоминал ему нерадивых школьников: чем больше уроков они прогуливают, тем сильнее верят, что имеют на это право. Зато Алекс каждый день видел его входящим и выходящим из лазарета. Он даже почти начал выслеживать Уоррена. Время от времени профессор приносил в лазарет книги. Иногда он задерживался всего на пару минут, иногда сидел в лазарете часами. Поговаривали, будто «ледяной мальчик» ожил. Вот только жизнь, по мнению Алекса, должна была выглядеть совершенно иначе.

Ассистент целыми днями торчал в лаборатории, маясь бездельем. Чтобы спастись от яркого света, заклеил окна газетами; иногда брал отвёртку или какой-нибудь другой острый инструмент и царапал рабочий стол, вырезая на нём цепочки символов, отдалённо напоминавших лабиринт или арабеску. А в остальное время тонул в омуте беспорядочных мыслей.

Но однажды утром небо сменило цвет: внезапно из белого, как лёд, оно стало багровым, словно кровь. Казалось, весь горизонт охвачен огнём – но на острове Местерсвиг не было леса, а лёд гореть не умел. Потом по тёмно-красному фону будто пробежали невидимые пальцы, и небо колыхнулось театральным занавесом.

Из бараков выглядывали люди, некоторые так и застывали на месте, наблюдая это удивительное зрелище. Профессор Уоррен тоже вышел из своего домика и теперь, позабыв, что он физик-ядерщик, размышлял, стоя на самом ветру, о том, как явления природы время от времени становятся формой искусства.

Увидев цвет неба, Алекс понял: ему даётся знамение.

Целый день он, не в силах решиться, провёл за вырезанием прямых и кривых линий в безлюдном полумраке лаборатории, но, как только солнце склонилось к горизонту, вошёл в лазарет.

– Алекс? – удивлённо спросил доктор Джессоп, обнаружив его прямо перед собственным носом. – Тебе что-нибудь нужно?

Молодой человек беспокойно оглядывался по сторонам.

– Пожалуй, да, – наконец сказал он. – Не могу уснуть.

– Это из-за света?

Алекс кивнул.

– Садись-ка сюда, расслабься и дай мне тебя осмотреть, – велел Джессоп.

Тот сел, но, едва Джессоп подошёл ближе, снова вскочил на ноги.

– Здесь, да? – спросил он, тыча пальцем в ширму.

– Что?

– Ну, он здесь?

– Да, мальчик здесь, – кивнул Джессоп. – А теперь сядь.

– Можно взглянуть?

– Сперва… – пытаясь удержать Алекса, Джессоп положил руку ему на плечо, но парень с такой силой толкнул доктора, что тот, ударившись о шкаф, рухнул на пол.

– Да что на тебя нашло?

Но Алекс не слышал. Подойдя к ширме, он рывком отшвырнул её в сторону.

Поднявшийся Джессоп обхватил его сзади.

– Если хочешь, чтобы я тебе помог, придётся…

Но закончить фразу доктор не успел: Алекс вдруг нанёс ему короткий яростный удар кулаком, и маленькие круглые очки вместе с крючковатым носом, на котором они держались, треснули под натиском огрубевших пальцев. Джессоп упал, кровь залила ему лицо.

А мальчик спал, спал глубже, чем в любой из последних дней, словно всё время, что он провёл во льду, его разум, его мысли в ужасе метались, не находя выхода, и теперь им нужна была передышка.

Но Алекс видел перед собой лишь пустую, лишённую души оболочку. Он поднял тело, удивившись его неожиданной лёгкости, и, перешагнув обмякшие ноги доктора, направился к двери. Свисавшие до пола одеяла тихонько шуршали, будто саван покойника.

Бушевавший снаружи ветер толкнул ассистента обратно, но Алекс был настроен решительно: мальчик явился изо льда, в лёд он и вернётся.

– Остановись! – На пороге, шатаясь, возник оглушённый Джессоп.

Алекс неторопливо продолжил свой путь.

– Остановись, прошу тебя! – снова закричал доктор, который успел зачерпнуть пригоршню снега и теперь прижимал его к лицу, чтобы унять кровь. – Он ведь умрёт!

«А разве он жив?» – возразил про себя Алекс, и эта мысль вдохновила его, словно узаконив чудовищный поступок, который он намеревался совершить.

Джессоп, дрожа от холода, заковылял вслед. Снег за ним краснел, сливаясь с небом, потрескавшиеся линзы разбитых очков, казалось, затянуло паутиной.

– Назад, – не оборачиваясь, велел ему Алекс, – не то я вас убью.

– Что ты делаешь?

– Возвращаю его туда, откуда он пришёл.

– Ты что, рехнулся?

Парень не ответил.

– Эй, Алекс! – Голос, окликнувший ассистента, не принадлежал доктору Джессопу. Алекс узнал его. И остановился.

Тёмный силуэт Уоррена застыл на фоне багрового неба. Свет размывал очертания профессора, словно бы исходил от него самого.

– Отдай мальчика мне. – Голос звучал спокойно и уверенно.

Алекс заколебался.

– Отдай его мне, Алекс, – повторил Уоррен. – Ты должен отдать его мне. Сейчас же.

Ему было холодно. Очень холодно. Холоднее, чем если проснёшься до рассвета, а в большом очаге посреди комнаты поблёскивают злобными глазами тлеющие угли. В такие утра он старается плотнее прижаться к Дэниэлу, с которым спит в одной кровати. Но Дэниэл не терпит подобных вольностей, он пинается, толкается. Тогда мальчик выскальзывает из-под одеяла и бежит к постели родителей. Полусонная мать обнимает его, двигается, освобождая место, хотя он уже не малыш вроде Кэти или Тимоти и даже понемногу начинает ходить с папашей, Патриком и Дэниэлом в поле, чтобы научиться обращаться с плугом или разузнать побольше о картофеле, который сажают в марте, а собирают в конце лета, и который только кажется крепким, а на самом деле боится возвращения весенних холодов, внезапного снега, жары, сырости и сорняков.

Мама… Она по-прежнему обнимает его, пусть даже совсем скоро он станет мужчиной.

Потом мальчик чувствует папашин запах – резкий, сильный, но успокаивающий не меньше, чем материнские объятия. И холод, словно по волшебству, исчезает, а усталые глаза тлеющих углей слипаются, и они снова становятся всего лишь углями, безвредными, почти потухшими.

Мамочка…

Уоррен шёл, не обращая внимания на холод и двоих оставшихся где-то позади мужчин. Лёд трещал у него под ногами.

Время от времени он поглядывал на мальчика, которого нёс на руках: тот, открыв глаза, тоже смотрел на профессора, но, похоже, не видел. Стоило маленькому телу вздрогнуть, точно такая же дрожь волной проходила и по спине профессора. Тогда Уоррен сильнее прижимал ребёнка к себе, согревая своим теплом. Как же давно он не ощущал подобной близости…

Уоррен всегда был малообщительным, любил одиночество и тишину, находя в ней больше смысла, чем во множестве бесполезных речей. Иногда неуживчивая часть его натуры сбивала новых знакомых с толку, и он понимал это, хотя знал, что бессилен что-либо изменить. Сьюзен, напротив, была им очарована и, выйдя за него замуж, взрастила в себе стремление во что бы то ни стало растопить ледяное сердце Уоррена. Черту под этими попытками подвело рождение Джека, возвестившее об их полном провале: страсть Роберта увяла, оставив после себя лишь ни к чему не обязывающие признания в любви, а стена, отделявшая его от остального мира, казалась столь же прочной и неприступной. Со временем он всё чаще предпочитал семье работу, пока наконец Сьюзен, внезапно обнаружив себя вдовой при живом муже, не решила, что больше не желает его понимать и поддерживать. После их развода и ухода Джека в армию эмоциональная изоляция Роберта стала практически полной.

– Сейчас-сейчас, отнесу тебя обратно, – бормотал он мальчику, отворачиваясь от румяного рассвета арктической ночи. Насколько ему помнилось, уже лет пятнадцать, а то и двадцать он никого так не обнимал.

Оказавшись в лазарете, Уоррен уложил ребёнка в постель, как отец укладывает спящего сына, и укутал его одеялами. А когда нагнулся по-отцовски пожелать ему спокойной ночи, хотя вовсе не был ему отцом, да и подобное пожелание вряд ли могло иметь смысл, то увидел, что побледневшие губы мальчика движутся.

Поначалу это было лишь колыхание воздуха, едва заметный выдох, уже бог знает сколько лет заточённый в маленьких лёгких и с непривычки перешедший в хриплое бульканье, похожее на последний возглас утопающего. Тогда «ледяной мальчик» решительно попробовал снова, будто знал, что справится, и при помощи языка всё-таки укротил этот выдох, перешедший в слово:

– Md… tha… ir?..

– На каком языке он говорил? – допытывался Оллистер.

Джессоп, Уоррен и майор обступили кровать, как команда специалистов-консультантов, столкнувшаяся со сложным клиническим случаем.

Мальчик полусидел в постели; его пустые глаза словно бы разглядывали собравшихся, не выражая, впрочем, ни единой эмоции.

– Мы пока не знаем, – ответил Джессоп, взяв на себя малоприятную задачу удовлетворить любопытство начальника станции. Лицо его казалось теперь ещё меньше из-за распухшего, покрытого коркой запёкшейся крови носа, а гнусавящий голос напоминал звук мегафона.

– Ты хоть понимаешь, что я говорю? – спросил Оллистер, обращаясь к мальчику. – Понимаешь или нет?

Тот неуверенно огляделся вокруг и повторил:

– Mdthair?

– Может, это вообще не язык, а бессвязный набор звуков, – покачал головой Оллистер. – Или, может, он решил смеха ради поиздеваться над нами.

Джессоп и Уоррен обменялись красноречивыми взглядами. Уоррен молча присел на край кровати, выдвинул ящик тумбочки, достал чёрно-белый камешек и осторожно вложил его в ладонь мальчика. Потом, открыв книгу стихов Уитмена, тихим проникновенным голосом начал читать.

– Вы и сказки ему на ночь рассказываете? – то ли удивлённо, то ли язвительно поинтересовался Оллистер.

Уоррен, не ответив, продолжил чтение.

Тогда Оллистер обернулся к Джессопу:

– Это и есть ваш научный метод? Читать ему книжки?

– Да, мы считаем, что это может подействовать.

– Вы ведь шутите, лейтенант, правда?

Джессоп покачал головой.

– Боже милостивый! Похоже, пора исправлять ситуацию.

– Какую ситуацию?

Уоррен замолчал, но не оборачивался, внимательно прислушиваясь.

Оллистер ядовито усмехнулся.

– Можете и дальше с ним нянчиться, а мне позвольте заняться серьёзными делами, – угрожающе прошипел он и, хлопнув дверью, вышел из лазарета.

Мальчик вздрогнул, судорожно сжал пальцы, и чёрно-белый камешек исчез, словно проглоченный его кулачком.

Уоррен обернулся к Джессопу, ответившему ему столь же тревожным взглядом; потом продолжил читать.

Слова, пусть даже мальчик их не понимал, звучали как музыка, от которой на глазах у него выступили слёзы. Одна слезинка, скатившись по щеке, смочила губы.

Он почувствовал её вкус, солёный, как морская вода.

А Оллистер, бурча себе под нос, направился в радиорубку. Он устал от невозможности получить ответы, но ещё больше – от собственной неспособности оценить значение того, что попало ему в руки. И это его тревожило.

Опыт в таких случаях подсказывал действовать осторожно, чтобы не попасть впросак. Существуют же службы, где полно специально обученных людей, готовых вмешаться, если того требует ситуация, и не допустить огласки. Кто-то (хотя майор и не помнил, кто именно) однажды сказал, что общественное мнение – самая большая ложь в мире. Политик, как пить дать. Иногда ложь можно победить только другой ложью, ведь, когда речь идёт о национальной безопасности, выбора у военных вроде Оллистера нет.

Майор велел радисту убраться из рубки. Потом, используя одному ему известные частоты, связался с кем-то в Вашингтоне. Собеседники перебросились всего несколькими фразами: сухие, лаконичные формулировки, никакого обмена любезностями, даже по имени друг друга не назвали – впрочем, так бывало всегда.

Оллистер спросил, когда ожидать людей. «В самое ближайшее время», – ответили из Вашингтона. Майор удовлетворённо кивнул и повесил трубку.

Возвращаясь к себе в кабинет, он снова прошёл мимо лазарета. Пускай играются, подумал он, глядя на здание, отмеченное большим красным крестом. Недолго им развлекаться.

«Ледяной мальчик» очнулся в пустоте, где не было ничего, кроме биения его собственного сердца: ту-тук, ту-тук, ту-тук.

И почему маленькие сердца стучат так быстро? Папаша говорил, чем меньше животное, тем быстрее бьётся его сердце. У большого оленя – медленно, как церковный колокол на похоронах. А у ящерицы – быстрее всех, оно колотится, будто пестик в ступке, когда мать растирает травы для настоев. Ящерицы любят сидеть на огромных нагретых солнцем валунах. Их не так-то легко поймать. Но Дэниэл хитрее, он хватает их за хвост. А Джиму больше нравятся саламандры, что сидят под камнями, у самой воды, или, бывает, прячутся под сложенными поленницами. Саламандры красивые, яркие и куда медленнее ящериц, их может поймать даже Кэти, совсем ещё крошка, на три года младше Джима. Иногда Джим разглядывает их сквозь неплотно сжатые пальцы, а потом обычно выпускает. Хотя время от времени нет-нет да и сунет в карман фартука Джейн или Джоанны, своих старших сестёр, и те визжат от ужаса, пока саламандры, перепуганные ещё сильнее, не бросятся наутёк. Интересно, с чего бы это девчонкам бояться таких мелких созданий? Папаша рассказывал, что саламандры рождаются и живут в огне, потому, мол, их и зовут «духами пламени». Говорил, в Дублине есть один парень, так он шьёт из саламандровой кожи одежду, и та не горит.

Какой-то звук заставил Джессопа поднять голову. Похоже, он задремал. Поскольку здесь не было настоящих дней и настоящих ночей, отдых попросту приходился на периоды наименьшей активности, независимо от того, в какое время они случались.

Джессоп облизнул сухие губы и огляделся. Книга, которую он читал, валялась на полу возле стула. Доктор поправил очки, бросил взгляд на кровать, где лежал мальчик, но, обнаружив, что она пуста, в ужасе вскочил на ноги.

– Эй! – крикнул Джессоп.

И тут же увидел ребёнка. Тот лежал на полу с другой стороны кровати, цепляясь за простыни, как потерпевший кораблекрушение – за обломок корабля. Должно быть, упал. Или, наоборот, пытался встать.

Доктор бросился к нему, но мальчик испуганно отпрянул.

– Всё хорошо, – лихорадочно зашептал Джессоп. – Не бойся. Всё в порядке.

– Са́ bhfuil то máthair? – произнёс мальчик. Его голос больше не срывался, но язык, казалось, подзабыл, как правильно произносить слова.

– Что? Что ты говоришь?

– Mo máthair? – Он казался встревоженным. Живые, подвижные глаза широко распахнулись, под восковой кожей на висках беспокойно пульсировали вены.

– Не понимаю… – Джессоп подхватил его под мышки, и мальчик скривился от боли. – Вот так, – сказал доктор, укладывая ребёнка обратно в постель. – Теперь всё будет хорошо, понимаешь? Только не пытайся встать, ноги тебя не удержат.

– Mo máthair? – требовательно повторил мальчик.

Máthair. Опять это слово…

Джессоп попытался включить интуицию: по звуку похоже на…

– Мать, мама? – переспросил он.

Мальчик, не отрываясь, следил за его губами.

– Máthair, – произнёс он, на этот раз отчётливо и без вопросительной интонации.

– Мама! – воскликнул Джессоп, досадуя на собственную глупость. – Конечно! И как я мог не понять? Ты маму ищешь! Ты ведь об этом мне сказал?

Мальчик сжал губы.

– Máthair, – пробормотал он умоляюще.

– Прости, дружок, но мы не знаем, где твоя мама. Мы вообще ничего о тебе не знаем. Ты был внутри ледяной глыбы, понимаешь? Во льду! – Джессоп подошёл ближе к окну и указал на улицу. – Там был, снаружи. Во льду.

Мальчик выглянул в окошко, но увидел только бесконечную белизну. Он ничего не понимал, и только теперь, смущённый непривычной обстановкой, впервые попытался осознать, куда попал.

– Всё хорошо, – заверил его Джессоп. – Не бойся. Всё хорошо.

Он взял ребёнка за руки – холодные.

– Всё хорошо, – повторил доктор, поглаживая его по голове и стараясь не обращать внимания на остающиеся между пальцами пряди волос.

В этот момент вошёл Уоррен, и мальчик, увидев профессора, наконец успокоился.

– Что случилось? – спросил Уоррен, подходя ближе.

– Он упал с кровати, – ответил Джессоп. – И перепугался.

Уоррен кивнул.

– Кажется, я понял, что значит слово, которое он всё время повторяет: мама.

– Как вы догадались?

– Это первое, чего потребовал бы в подобной ситуации любой ребёнок.

– Вы никогда не бывали в такой ситуации, – заметил Уоррен. – По крайней мере, я так думаю.

Потом он уселся рядом с мальчиком и улыбнулся ему.

За следующие несколько дней волосы «ледяного мальчика» выпали полностью, и теперь его голова была совершенно гладкой. Но доктора Джессопа волновало вовсе не это. Что-то в организме ребёнка необратимо менялось. Его кожа пожелтела и сморщилась, пошла пигментными пятнами, как у старика, зубная эмаль поблёкла до нездорового сероватого оттенка.

– Не понимаю, в чём дело, – признался доктор. – Будто бы все его клетки ни с того ни с сего вдруг ускорили свой жизненный цикл.

Уоррен недоумённо нахмурился.

– Думаю, выйдя из спячки, или как там это назвать, организм возобновил все обычные процессы, но только на более высокой скорости, словно пытаясь нагнать…

– Что именно нагнать?

– Потерянное время.

Кренясь под сильными порывами ветра, небольшой двухмоторный самолёт, похожий на неуклюжего птенца, только-только научившегося летать, опустился на обледеневшую взлётно-посадочную полосу метеостанции Местерсвиг. По трапу спустились двое мужчин в штатском. Оба были в солнечных очках, защищавших глаза от яркого света, и лёгких костюмах, которые при всём желании не могли защитить от холода.

Городские, подумал доктор Джессоп, следя за ними через окно. Он видел, как они, не глядя по сторонам, словно ничто не должно было отвлечь их от цели, вошли в кабинет майора Оллистера и через пару минут вместе с ним вышли оттуда, направившись к лазарету, – решительные и неудержимые, как банда наёмных убийц.

Джессоп принял их в меру дружелюбно, предложив кофе, от которого все трое отказались. Приезжие представились врачами и попросились взглянуть на «ледяного мальчика», а затем велели Джессопу оставить их с ним наедине.

– Зачем ещё? – поинтересовался тот.

– Это не просьба, лейтенант, – прошипел Оллистер, едва не испепелив доктора взглядом.

Джессоп неохотно повиновался.

– Но я буду неподалёку, – буркнул он, выходя за дверь, словно находился в городской квартире, а не на крохотном островке у побережья Гренландии.

Некоторое время доктор вышагивал перед лазаретом, пока холод не заставил его искать укрытие. Тогда он отправился к профессору в лабораторию.

Уоррен встретил его горячим кофе. Они сидели у печурки, грея руки, как старики на провинциальных ярмарках, а вокруг царили грязь и беспорядок.

С тех пор как в сознание профессора проникла мысль о самоубийстве, его интерес к исследованиям и лаборатории, которой он руководил, совершенно угас, опустившись до последней ступени в шкале его жизненных приоритетов и полностью изменив казавшийся до тех пор нерушимым порядок. Отказ от этой мысли ничего не изменил, поэтому теперь, когда Уоррен думал только о судьбе «ледяного мальчика», а Алекс, накачанный седативными и запертый в собственной комнате, вышел из игры, лаборатория имела вид пустынный и заброшенный.

– Что-то здесь не сходится, – признался доктор после первого глотка кофе.

– О чём это вы?

– О тех ребятах, что сегодня прилетели. Представились врачами, да только ни капельки не похожи.

– Ну, эта лаборатория тоже не сильно похожа на лабораторию, – с горечью возразил Уоррен, но Джессоп и глазом не повёл.

– Думаю, они агенты.

– Агенты?

– Нуда, агенты спецслужб. ЦРУ, ФБР – что-то в этом роде.

– Не преувеличивайте. С чего бы им интересоваться мальчиком?

– Не знаю, но кажется мне, что ответ кроется в этой его спячке. Узнать, как ведёт себя существо, пережившее предельно низкие температуры, увидеть будущее, избавиться от неизлечимых пока болезней и тому подобное – выбирайте.

Но Уоррен оставил доктора теряться в догадках.

– И что они делают? – поинтересовался профессор.

– Понятия не имею. Они меня выгнали. Слышите, выгнали из моего собственного лазарета! Ох, как мне это не нравится, как мне это не нравится…

– Сколько ни повторяй, толку мало.

– У меня дурное предчувствие.

– Относительно мальчика?

Джессоп кивнул.

– Боюсь, его заберут для опытов.

Уоррен угрюмо взглянул на него: такая возможность не приходила профессору в голову.

– Кто эти люди, майор? – Рядом с Оллистером крохотный Джессоп в халате не по размеру и окончательно растрескавшихся очках смотрелся по меньшей мере комично: что-что, но доктор, лезущий в драку из-за пациента, – это уж слишком.

– Вы разве не слышали? Врачи. Они врачи.

Оллистер вовсе не казался испуганным; он преспокойно восседал за столом, делая вид, что занят документами.

– Да из них врачи как из меня балерина.

– Не подозревал за вами чувства юмора, лейтенант.

– И что они здесь делают?

– То, с чем вы не справились. Но теперь у нас есть настоящие специалисты.

– На чём же они специализируются?

– На делах вроде этого. Делах, которые, если позволите, вас совершенно не касаются.

– Делах? Мы говорим о ребёнке, майор, а не о каких-то там делах.

– Тем не менее отныне этим будут заниматься именно они. Вот здесь у меня, – майор кивнул в сторону лежащих на столе бумаг, – приказ. Прямо из Вашингтона. Завтра мальчика увозят.

– Увозят?

– Точнее, переводят в институт.

– Какой ещё институт?

Оллистер поднялся.

– Забудьте о нём, лейтенант. Это уже не ваша забота.

– И вы позволите использовать ребёнка в качестве подопытного кролика, майор?

– Не надо патетики, доктор, – усмехнулся Оллистер. – У вас плохо получается.

– Вы не ответили.

– А я и не обязан. Тело было найдено на территории, контролируемой правительством Соединённых Штатов Америки. Это государственная собственность.

Джессоп остолбенел:

– Но человек не может быть государственной собственностью!

– Хватит делать из мухи слона, лейтенант! – осадил его Оллистер. – Засуньте уже свою гордость и гуманистические порывы в карман халата и не создавайте мне проблем. Мы друг друга поняли?

Лейтенант не отвечал, лишь бросив на майора косой взгляд – единственный оставшийся у него способ выразить недовольство.

– Так мы друг друга поняли? – повторил Оллистер, расправляя плечи, чтобы казаться ещё выше.

– Да, сэр, – буркнул доктор. – Прекрасно поняли.

– Они забирают его с собой, – выдавил Джессоп. – Уже завтра.

– Да, я слышал, – ответил Уоррен.

Доктор удивлённо взглянул на него, ожидая объяснений.

– Говорил с Алексом.

Джессоп кивнул:

– Ясно.

– Он едет домой, лечиться.

По приказу майора Оллистера юный ассистент профессора Уоррена был заперт в своей комнате и отдан под ответственность доктора Джессопа, который подверг его седативной терапии. Теперь Алекс, столь мучительно боровшийся с бессонницей, гонял своё отяжелевшее тело туда-сюда по стерильно чистой комнате, отчаянно пытаясь не уснуть.

– Ему понадобится немало времени, чтобы снова встать на ноги. Домашняя обстановка и нормальный суточный цикл – вот что для него главное, – изрёк Джессоп.

– Мне показалось, он успокоился.

– Два грамма веронала в день успокоят даже сорвавшегося с цепи Кинг-Конга. Оллистер не хотел рисковать, особенно пока под ногами путаются те ребята, – добавил доктор, махнув рукой куда-то в сторону двери.

– Алекс – хороший парень… – заметил Уоррен. – В обычном состоянии он бы и мухи не обидел.

– Верю. Как бы то ни было, о нём я сейчас меньше всего беспокоюсь. Меня волнует, что будет с мальчиком.

Уоррен развёл руками:

– Думаю, его будущее больше от нас не зависит.

– Вы не правы. Мы первые, кого этот мальчик увидел, когда очнулся, первые, с кем он говорил. Он доверяет нам. Вам доверяет!

Профессор вспомнил, как мальчик смотрел на него, как в детских глазах загорался свет, едва они встречались с его, Уоррена, взглядом. Но быть чьей-то последней надеждой…

– И что вы намерены делать? – огрызнулся он. – Думаете, сможете убедить Оллистера не отдавать ребёнка? Только не говорите, что решили захватить самолёт!

Джессоп молчал.

– Да бросьте! – расхохотался Уоррен. – Это же дезертирство!

– Для меня – возможно. Но не для вас.

– Для меня?.. – аж подскочил Уоррен. – Кажется, от долгого пребывания на солнце крыша поехала не только у Алекса! – гневно воскликнул он.

– Моя крыша на месте, – усмехнулся Джессоп.

– Вы хотите похитить ребёнка из-под носа у федералов, или чёрт их знает, кто они там есть, и утверждаете, что крыша на месте? Ничего себе наглость, я вам скажу!

– Ну, в стороне я не останусь, это уж точно.

– Да вы вообще знаете, что с ним собираются делать? Откуда такая уверенность, что случится нечто ужасное?

– Задам вам встречный вопрос: вы готовы дать им его увезти? Абсолютно уверены, что ничего плохого не случится?

Уоррен взглянул Джессопу в глаза, мигающие, чуть косящие из-за потрескавшихся линз, и прочёл в них завидную решимость. И что-то ещё, что Джессоп предпочёл бы сохранить в тайне.

– Абсолютной уверенности у меня нет, – признался профессор со вздохом. – Но, мне кажется, это уже не наша война.

– Думаете, сможете завтра спокойно уснуть, не зная, что случилось с мальчиком?

Мои сны и без того полны кошмаров, хотел было ответить Уоррен, но только покачал головой и закрыл лицо руками. Он чувствовал себя ужасно усталым. Усталым и уязвимым.

Джессоп расправил плечи, словно до того момента на них лежал тяжкий груз, который ему наконец удалось сбросить, и, понимающе улыбнувшись, нанёс последний удар:

– Считайте это вторым шансом.

Уоррен вопросительно взглянул на него.

– Может быть, я и ошибаюсь, – сказал доктор, – но, думаю, тогда, на скале, вы могли потерять нечто очень важное. А вместо этого нашли его.

Мальчик впервые очутился снаружи.

Только это «снаружи» сильно отличалось от того, которое он помнил.

Это «снаружи» было совсем другим.

Двое мужчин помогали ему, поддерживая под руки. Иногда они что-то говорили, но тон их был сухим, строгим, в отличие от других двоих: маленького человечка в очках и второго, с белой бородой. Чтобы собраться с духом, мальчик стал убеждать себя, что его везут к маме. Máthair.

Вокруг было белым-бело. Он уже видел такое пару раз, на вершинах Двенадцати пиков. Но дома снег выпадал редко. А здесь его оказалось много, словно это место целиком состояло из снега. И небо, несмотря на слепящий свет, из-за которого приходилось закрывать глаза руками, было того же цвета – цвета снега. На мальчика надели шерстяную шапку, немедленно укусившую нежную кожу; потом прикрыли и рот, и нос шарфом, пахнущим по-старушечьи, как бабушкино платье незадолго до её смерти.

Мальчик чувствовал слабость в ногах, словно те отказывались его носить, а когда пытался вставать с кровати, всегда падал. Такое с ним уже случалось однажды: тогда началась лихорадка, и из города на двуколке приехал доктор его осмотреть. Мальчик весь дрожал, будто от жуткого холода, и в то же время потел, как от жары. Но на сей раз всё было иначе. Он не дрожал и не потел, а чувствовал только, как ослабели, безумно ослабели ноги. И ещё изо всех сил пытался дышать.

Потом нащупал в кармане широких штанов, которые на него надели, мужских, многократно подвёрнутых снизу штанов, чёрно-белый камешек, свой талисман (тот, что с белой бородой, дал в дорогу). И, почувствовав его гладкость, успокоился.

Они подошли к странному устройству, какого мальчик ещё никогда в жизни не видел. Оно было сделано, кажется, из железа и имело продолговатую форму, а опиралось на колёса, вроде как у телеги, но гораздо больше и не деревянные. И ещё у него была штука, напоминавшая большой стол, тоже из железа, которая проходила через устройство насквозь и торчала по бокам так, чтобы при взгляде снизу получался крест – символ, который мальчик хорошо знал. Под короткими концами этого железного креста на колёсах виднелись две маленькие мельницы, вроде той, что построил отец, чтобы извлекать воду из чрева земли и орошать поля.

Мальчик замер. Не обращая более внимания на яркий свет, его широко распахнутые глаза испуганно оглядывали этот огромный блестящий предмет.

– Ты чего? – спросил один из двоих державших его под руки. – Самолёта никогда не видел?

– Похоже, что нет, – ответил другой.

– Ну, нравится он ему или нет, это единственный способ отсюда выбраться. Давай-ка…

Они подняли мальчика и потащили к трапу, волоча ногами по снегу.

– Это и есть тот ребёнок? – поинтересовался один из пилотов.

– Да уж не сомневайся.

– А чего сам не идёт? – Пилот приспустил шарф, открыв лицо мальчика. – Боже, ну и бледный! Что это с ним?

– Тебе какое дело?

– Надеюсь, он не заразный?

– Не валяй дурака. Давай, взлетаем.

– Не сейчас, – хмыкнул пилот и, заглянув в папку, которую держал в руках, добавил: – Берём ещё одного пассажира.

– Надеюсь, он поторопится. Жду не дождусь, чтобы поскорее свалить отсюда, – проворчал первый мужчина.

– Да уж, так холодно, что мозги замерзают! – согласился его напарник.

Пилот кинул взгляд на две фигуры в капюшонах, направлявшиеся от бараков к самолёту.

– Похоже, вот и наш пассажир.

А оба мужчины и мальчик уже поднялись на борт.

– Я доктор Джессоп.

– А вы, значит, Алекс Тайн? – спросил пилот, сверившись с документами, которые вручил ему человек, пришедший с доктором. – Садитесь в хвосте и пристегните ремни.

Пассажир кивнул. Потом, сжав руку доктора, на мгновение встретился с ним взглядом и, не сказав ни слова, забрался в салон.

– Я вкачал в него такую дозу транквилизаторов, что он проспит до самой посадки, – сказал Джессоп пилоту.

– Боится летать? – усмехнулся тот.

– Нет, всё из-за этого света. Он уже несколько суток не спал.

– Да, похоже, то ещё удовольствие, – заметил пилот, взглянув в небо.

– А что касается мальчика…

– Ну?

– Он ещё ни разу не летал на самолёте.

– Будет, значит, ему развлечение.

– Да нет, не думаю. Пожалуйста, постарайтесь в случае чего его успокоить.

– Это ещё как? Я ведь пилот, а не нянька. И потом, у него и так два ангела-хранителя.

– Он до смерти напуган и совершенно сбит с толку.

– Ладно, ладно. А теперь отойдите, мы взлетаем.

– Вот, передайте им, – умоляюще сказал доктор, протягивая термос с бульоном. – Это для ребёнка, если проголодается в пути.

Пилот взял термос, отпихнул трап и закрыл дверь.

Не успел Джессоп сделать и шага, как винты начали вращаться, поднимая вихри, похожие на маленькие снежные бури. Фюзеляж двинулся вперёд, и в одном из иллюминаторов показался человек, которого доктор сопровождал. Он так и не снял капюшона.

Джессоп помахал ему рукой. Человек в иллюминаторе кивнул, попытался улыбнуться, но вышла лишь натужная гримаса.

Удачи, подумал Джессоп. Удачи вам обоим.

Майор Оллистер наблюдал за взлетающим самолётом из кабинета.

Итак, от «ледяного мальчика» избавились, а заодно и от этого чокнутого, Алекса Тайна. Теперь жизнь вернулась на круги своя. Ситуация под контролем.

Майор увидел, как ковыляет сквозь поднятый самолётом снежный вихрь доктор Джессоп. В сущности, всё ведь прошло даже более гладко, чем ожидалось. Он боялся, что доктор выкинет какой-нибудь фортель, чтобы не дать забрать мальчика, но ошибся: Джессоп смог разумно оценить ситуацию, избежав неприятных, а главное, ненужных последствий. Так-то лучше.

Лучше, кстати, и для Уоррена. С самого начала этой истории с «ледяным мальчиком» он выглядел каким-то странным, рассеянным, мало интересовался задачами, ради которых приехал. Если повезёт, всё снова будет как прежде. Если повезёт. Уоррен как-то сказал, что только недалёкие люди верят в везение и невезение. Ну что ж, в таком случае Оллистер будет только рад оказаться недалёким.

Он взглянул вверх: самолёт уже превратился в точку, затерявшуюся в белизне арктического неба. Майор удовлетворённо вздохнул и снова погрузился в бумаги, заполнившие теперь весь стол.

Услышав оглушительный рёв двигателей, мальчик, зажатый между двумя мужчинами, занервничал.

– Сиди тихо, – сказал тот, кто сидел справа. – Ничего с тобой не случится.

Мальчик попытался встать, но ремень и руки обоих мужчин удержали его.

– Тебе велели сидеть! – заорал другой.

Из кабины показался второй пилот.

– Что у вас тут?

– Капризничает.

– Вы бы с ним полегче. Доктор сказал, что…

– Займись лучше своей развалюхой, – вмешался тот, что был повыше. – А мы займёмся мальчишкой.

– Он всего лишь ребёнок, – вмешался человек, сидевший в хвосте.

– Эй, ты разве не должен спать без задних ног?

– Сам попробуй при том гвалте, что вы устроили!

Оба мужчины бросили на него такие мрачные взгляды, что человек в хвосте снова откинулся на сиденье.

Зато мальчик, услышав его голос, вдруг успокоился и через несколько минут уже безмятежно спал, улыбаясь во весь рот.

Под ним проплывали облака, а под облаками виднелись очертания острова, похожего на огромный кусок льда и несущего свою тяжкую ношу – людей, запертых в границах его берегов.

Мир под крылом самолёта всё отдалялся и отдалялся…

А потом и вовсе исчез.

Часть вторая

Синий

Массачусетс, Соединённые Штаты Америки, май 1946 года

Сьюзен только что вернулась из похода по магазинам. Ещё на лестнице, борясь с ключом, отчаянно не желавшим входить в замок, она услышала, как зазвонил телефон.

– Добрый день, миссис Уоррен, – высунув голову из-за двери, как черепаха из панциря, проскрипела ей в спину Генриетта Фостер. – Хотела убедиться, что это именно вы.

– Да, мисс Фостер, именно я.

– А то, знаете ли, такой шум… Я, грешным делом, решила, кто-то в дверь ломится.

– И тем не менее это именно я.

В квартире продолжал надрываться телефон.

– Вам звонят, – заметила мисс Фостер.

– Спасибо, я слышу.

– Ну, тогда я пойду. До свидания, миссис Уоррен.

– До свидания, мисс Фостер, – ответила Сьюзен, изо всех сил стараясь не сорваться. Сумочка сползла с её плеча, прядь волос упрямо лезла в глаза.

Даже теперь, через семь лет после развода, оставались ещё люди, называвшие её «миссис Уоррен». И это раздражало куда больше, чем заевший замок или одинокие старушки, повсюду сующие свой нос.

Наконец раздался щелчок. Сьюзен ворвалась в дом, бросив сумку с продуктами в коридоре, и схватила трубку с жаром участника телевикторины, который вдруг понял, что знает ответ.

– Алло?

– Сьюзен?

– Кто говорит? – У неё перехватило дыхание.

– Это я.

– Роберт? – немного помедлив, переспросила Сьюзен.

– Я не вовремя?

– Нет, нет… Подожди минутку, я только вошла, дай хотя бы дверь закрыть. – Она решила выиграть немного времени.

Минутка – понятие растяжимое, зато, вернувшись к телефону, Сьюзен снова дышала спокойно и размеренно.

– Ну, вот и я.

– Как поживаешь?

– Неплохо, кажется. По крайней мере, когда получается не думать о…

– Понимаю. Со мной та же история.

В этом Сьюзен сомневалась. Она в принципе сомневалась в способности Роберта что-либо чувствовать, не говоря уже о том, чтобы сравнивать свои чувства с чьими-то ещё. Что до неё, то порой ей казалось: вставать, одеваться и заниматься ежедневной рутиной после всего произошедшего вообще не имеет смысла.

– Мне его так не хватает, – Сьюзен вдруг пробило на откровенность. – Каждый день. Каждую минуту.

Он молчал, слушая дыхание в трубке: словно лёгкий ветерок, поддувающий сквозь щель. Потом она сглотнула, и Роберт понял, что Сьюзен едва не плачет.

– Как говорят в таких случаях, держись за то, что есть. Но не думаю, что у меня хоть что-то осталось, – добавила она.

А у меня, подумал Уоррен, осталось ли у меня что-нибудь, кроме собственной жизни?

– Слушай, можно тебя попросить? – наконец выдавил он.

– О чём именно?

– Не против, если я займу летний домик?

– Тот, что на мысе Энн?

– Да. Мне нужно местечко поспокойнее. Я ненадолго.

– А ты разве был не на Северном полюсе или где-то в тех краях?

– В Гренландии.

– И что, там недостаточно спокойно? – поинтересовалась Сьюзен язвительно, несколько оживившись, едва разговор отошёл от темы Джека.

– Достаточно. Даже чересчур.

– Скучаешь по своим бомбам?

Уоррен решил, что не станет поддаваться на провокации.

– Так что ты думаешь? – спросил он.

– Что я думаю о чём? Об атомном оружии? Я против, особенно если с его помощью стирают с лица земли целые города. – Она сразу же пожалела об этих словах, но слово не воробей. Оставалось только удивляться, до какой низости она, сама того не сознавая, готова дойти.

Но Уоррен безропотно снёс удар и продолжил:

– Я про дом.

– Даже и не знаю…

– Готов платить тебе аренду.

– Не в этом дело.

– Тогда в чём?

– Там стояли морозы, пару труб прорвало.

– Я мог бы всё починить.

– И потом, не уверена, что Бет проветривала комнаты. У тебя вроде была аллергия на пыль?

– Была и есть, аллергия неизлечима. Но это не важно.

– Честно говоря, мне бы всё-таки не хотелось.

– Прошу тебя.

Она замолчала.

– Сьюзен, ты ещё там?

– Да.

– Знаешь, лучшие дни своей жизни я провёл с тобой в Китовой бухте.

– Потому-то ты и хочешь вернуться?

– Ну, я надеялся… В общем, да.

– Я люблю этот дом.

– Знаю. Я позабочусь о нём.

Сьюзен вздохнула:

– Ладно. Ключи у Бет.

– Спасибо, Сьюзен.

– Береги себя, Боб. – И она повесила трубку.

Потом ещё несколько минут стояла без движения, уронив руку на телефон и глядя на фотографию Джека на комоде. Это была другая фотография – не та, изображавшая юношу в военной форме, которую Роберт держал в кармане куртки; на этой в камеру улыбался десятилетний мальчик в бейсболке «Бостон Ред Соке» на пару размеров больше.

Когда она всё-таки нашла в себе силы оторваться от фотографии, из глаз её катились слёзы. Сьюзен поспешно утёрла их и, присев на корточки, принялась разбирать сумку.

Выйдя из телефонной будки, Уоррен взглянул на мальчика, сидящего у заправки, на дальнем краю выкрашенной синим скамейки. Тот с живым интересом осматривал всё вокруг. И, казалось, обдумывал.

Какое странное место, думал он. Железные штуки в форме креста летают по небу, как птицы. Волшебные повозки ездят по улицам, хотя в них не впряжены ни мулы, ни волы, ни даже люди. Пару раз такие повозки останавливались как раз рядом с ним. Человек, сидевший в будке, выходил, вставлял в повозку какую-то трубку, а тот, что был в повозке, давал ему денег и уезжал. Мальчик потихоньку начал догадываться, что магия, которая заставляет повозки двигаться, живёт внутри этой трубки. Потом он увидел (и услышал), как в будке запел ящик. Обычный деревянный ящик, вроде хлебницы, стоявшей у мамы на буфете. Так петь мог только человек. Мальчик его поразглядывал с разных сторон, чтобы понять, в чём фокус, но, так и не догадавшись, с усилием поднял и стал трясти, чтобы выпали сидевшие внутри гномы-музыканты. Тогда-то человек из будки и прогнал его на скамейку.

Пройдя мимо пыльной, на одну колонку, заправки, Уоррен уселся рядом с ребёнком.

– Пить хочешь? – спросил он.

Мальчик не ответил. Тогда Уоррен купил у заправщика газировки и коробку шоколадного печенья.

– Автобус до Глостера здесь останавливается? – уточнил он, доставая деньги.

– Нет, сэр, вы, похоже, с пути сбились. Вам нужно Сто двадцать восьмое шоссе, это мили четыре на юг.

Уоррен кивнул.

– Скажите-ка, а что не так с вашим парнишкой?

– А что с ним?

– Ну, не моё это дело, конечно, но он вроде больной или как?

Уоррен удивлённо вскинул бровь.

– Я имею в виду, лицо у него, бедняги, такое, что, будь он моим сыном…

– К счастью, он не ваш сын.

– Упаси боже. Или вот так стоял сейчас, стоял – и ну давай трясти транзистор, будто в жизни такого не видел…

– Если он что-то сломал, я оплачу ремонт.

– Да нет, что он там сломает… Но парнишка явно не в себе. Умственно отсталый, нет? У моего кузена был такой, представляете? Да только он его сдал куда надо. Для таких, как он, места теперь специальные есть…

– Простите, конечно, но вы правильно сказали: не ваше это дело.

– Ну, это…

– До свидания.

Больше заправщик ничего не сказал. Обиделся.

Уоррен вернулся на скамейку и протянул мальчику бутылку газировки. А чтобы убедиться, что тот понял, изобразил, будто пьёт.

Солнце стояло в зените и пекло немилосердно. Утерев взмокший лоб, Уоррен взглянул на небо, наконец-то идеально синее: ни единого облачка, ничто не пачкает его чистоту.

Мальчик схватил бутылку и принялся жадно пить.

– Вкусно, скажи? – спросил Уоррен.

Через стекло за ними, недоуменно почёсывая голову, следил заправщик. Из-за угла показалась собака. Она зевнула, потянулась и, заметив двух чужаков, радостно затрусила к ним.

Мальчик не отрываясь глядел на неё, а когда собака забралась передними лапами ему на колени, улыбнулся и принялся её гладить.

– Думаю, нам пора, – сказал Уоррен. Он встал и, осторожно отпихнув собаку, помог мальчику подняться, потом подсадил его на закорки.

– По такой жаре четыре мили – путь неблизкий, – заметил вышедший к ним заправщик. – Если вам нужно в Глостер, лучше поймать попутку.

– Я передумал, – ответил Уоррен, не оборачиваясь. – В Глостер нам больше не нужно.

– Ах так? А куда же вам, позвольте спросить?

Но тут на заправку въехала машина, и он вынужден был отвлечься. А когда закончил заливать бензин, ни мужчины, ни мальчика уже не было видно: они скрылись в лесу, подступившем к самой дороге.

Надо быть осторожнее.

Сообщать этому проныре, куда они направляются, – не самый умный ход. Вообще говоря, их целью был не сам Глостер: Уоррен хотел добраться до Рокпорта, но Глостер, или Глочестер, как звали его местные, оказался самым крупным городом в этой части побережья.

Всё дело в том, что профессор ничего не понимал в побегах и погонях, потому и оказался в ситуации, которой не желал и из которой теперь не мог выбраться.

А всё Джессоп. Идея подменить пассажира принадлежала именно ему. И это он так упорно внушал Уоррену, что люди в костюмах только навредят мальчику.

– Не упускайте ребёнка из виду, – твердил он.

На этот раз у профессора не было плана. Он просто сел в самолёт, изображая из себя полубесчувственного Алекса Тайна. Останься в его поседевшей тыкве хоть капелька здравого смысла, он бы отказался. Но он даже не стал возражать.

– Держите, – велел ему Джессоп.

– Пистолет?

– Никогда не знаешь…

– И что мне с ним делать? Хотите, чтобы я кого-нибудь застрелил?

– А те парни колебаться не станут.

– Вы с ума сошли! Да и я тоже, раз вас слушаю.

Весь полёт пистолет пролежал во внутреннем кармане куртки. Уоррен чувствовал его тяжесть и ругал себя последними словами за то, что согласился на столь идиотскую затею. Безумие какое-то – уж во всяком случае не меньшее, чем мысль спуститься по верёвке с ледяной скалы.

Когда запас ругательств иссяк, он взглянул на мальчика, который сладко спал, прижавшись щекой к бицепсу одного из своих церберов, и вдруг почувствовал себя до странности хорошо.

«Считайте это вторым шансом», – вспомнил он слова Джессопа. До самой посадки профессор пытался убедить себя, что лучи света, впервые со времени долгой тьмы нашедшие дорогу к его разуму, исходили именно от «ледяного мальчика». Он стал маленьким солнцем, излучавшим столь благодатную для Уоррена энергию.

В конце концов, что ему терять? Каждый день в течение последних трёх недель становился для него наградой, хотя мог бы отмечаться в календаре траурной рамкой как «ещё один день без Роберта Уоррена». Однако сейчас, в чаще леса под каким-то захолустным городком штата Массачусетс, он снова шагал по этой проклятой, заигравшейся в войнушку планете, неся на плечах лёгкого, как кукла, ребёнка.

Впрочем, Уоррен не стал бы подниматься на борт, не зная, что делать дальше: нет, он всё прекрасно понимал. План просто нужно было отшлифовать. Самолёт мчал на запад, вслед за солнцем, пока оно наконец не закатилось за горизонт. Алекс был бы счастлив.

Приземлившись на военной базе Хэнском, в двух милях к югу от Бедфорда, мужчина и мальчик обнаружили, что на тёмной взлётно-посадочной полосе их уже ждёт машина, а в ней – водитель и врач. Встречающие сообщили, что отвезут Алекса в Томастонскую больницу.

– А мальчика? – спросил Уоррен, стараясь не показать, что интересуется его судьбой.

– Мальчик поедет с нами, – холодно ответил доктор, пресекая дальнейшие расспросы.

Их усадили сзади.

С этого момента события непрерывно сменяли друг друга, путаясь, словно кадры боевика на затёртой плёнке, не дающие зрителю ни малейшей возможности вспомнить, что за чем следовало. Время, на базе Местерсвиг казавшееся застывшим, вдруг помчалось вскачь, понеслось, не останавливаясь и даже не замедляя бега.

Следующим пунктом плана, который не был планом, значился захват мальчика.

– Убедитесь, что с ним хорошо обращаются, – велел профессору Джессоп. – Узнайте, куда его везут, а если такой возможности не будет, просто возьмите с собой.

– С собой?

– Да, и отвезите в безопасное место, где его не найдут.

– И что же, мне теперь до конца жизни таскаться с этим ребёнком?

– Боюсь, конец жизни этого мальчика тоже не за горами, – признался Джессоп, не поднимая глаз.

– Что вы имеете в виду?

– То, что сказал.

– Вы говорите об этих его клетках, об их жизненном цикле?

– Пожалуйста, сделайте для него всё возможное. Пока ещё не поздно.

Итак, Уоррен решился. А военные сами предоставили ему шанс, когда повезли их обоих в одной машине. Так уж вышло.

Полусонного мальчика на руках вынес из самолёта один из конвоиров. Улёгшись на заднее сиденье, ребёнок прижался к Уоррену, как щенок, пригревшийся возле матери.

С базы они выехали по просёлочной дороге, узкой и совершенно тёмной, какие бывают только ночью. Настоящей ночью.

Пистолет давил Уоррену на грудь, мешая дышать. Воспользовавшись темнотой, профессор достал его, почувствовав в ладони тяжесть и угрожающий холод.

– Остановите машину, – приказал он, удивившись своему спокойному голосу. Те двое пытались возражать, но он перебил их, повторив: – Я сказал, остановите машину.

Уоррен нарочно заставил их сойти вдали от жилья, посреди дороги, тонкой линией прорезавшей лес.

– Вы совершаете величайшую ошибку в своей жизни, – бормотали они.

Но профессор подумал, что величайшую ошибку он, пожалуй, совершил уже давным-давно и невинные люди заплатили за это своими жизнями.

– Обувь снимите, сложите в машину, – велел он.

И уехал. Роберт Уоррен ещё никогда не сидел за рулём, но, понаблюдав за действиями водителя, решил, что всё не так сложно. Уж точно не сложнее, чем водить снегоход.

Машина рывком тронулась с места и скрылась в темноте, оставив двух проклинающих Уоррена и собственную близорукость мужчин босиком на обочине.

Профессор гнал почти до рассвета, а потом, незадолго до знака «Вы въезжаете в Путнамвилл», столкнул машину в водохранилище, заодно отправив туда же и пистолет. Оставшуюся часть пути он проделал пешком, неся ребёнка за спиной, как это делают индианки.

Заправка на пересечении двух просёлочных дорог, с одинокой колонкой, спрятавшейся в тени покосившейся будки, стала их первой остановкой с самого начала побега.

У мальчика было что-то не так с ногами, хотя он и сам не понимал, что именно. Они просто отказывались его держать.

А ведь он помнил, как бегал. И как предатели-ноги помогали ему снова и снова взбираться на холм, в тени которого пряталась деревня, до самого замка Ренвайл (хотя тот вовсе не был похож на замок – так, груда развалин) и дальше по тропинке, змеящейся вдоль поросшей фуксией и папоротником каменной ограды, за которой уже открывался океан – что-то вроде озера, только намного, намного больше.

Да, это он помнил. Но почему-то помнил далеко не всё. Куда, например, делась его семья? Этот момент совершенно выветрился из памяти.

Человек с белой бородой весь взмок, и его кожа скользила под пальцами. Он хороший. Может, даже вернёт его к маме, в деревню. Домой…

Мысли путались. Время от времени голову пронзала жгучая боль. В такие моменты хотелось снова заснуть долгим сном без сновидений – что хороших, что плохих. Но заснуть среди дня непросто, сон ведь не приходит когда захочешь.

А ещё мальчика охватывал страх, исходивший откуда-то изнутри, из той точки, где билось сердце, и мгновенно растекавшийся по всему телу. Тогда ему хотелось не спать, а плакать, хотя плакать – это для малышей, вроде Кэти и Тимоти, а не для тех, кто, как он сам, уже начал выходить в поле. Впрочем, даже если бы он, потеряв последний стыд, и решился заплакать, ничего бы не вышло: в его глазах больше не было слёз, словно они пересохли, как это случается жарким летом с торфяными бочагами на вересковых пустошах.

Они добрались до Сто двадцать восьмого шоссе. Или не до Сто двадцать восьмого, но, во всяком случае, до какого-то шоссе.

Уоррен усадил мальчика на землю и утёр рукавом рубашки пот, теперь уже ливший градом.

Срезав путь через лес, он выиграл полторы, а может, и две мили. Зато на дороге хватало поваленных деревьев, корней, прелых листьев и высокой травы.

Хотелось пить, но ничего, кроме давешней бутылки газировки, профессор купить не догадался. Вот тебе и аналитический ум.

Чтобы отвлечься от мыслей о холодном пиве, он решил подумать, как двигаться дальше.

– Автобус пройдёт здесь, понимаешь? – объяснил Уоррен мальчику. – Вопрос только в том, чтобы понять, где он останавливается. А это, поверь мне, штука непростая. Для начала: куда мы пойдём, налево или направо?

Мимо промчалась машина, взметнув листья и скопившийся вдоль обочины мусор.

– Исходя из того, что Глостер находится на востоке, – продолжал профессор, – нам стоит повернуть налево, чтобы в любом случае двигаться в нужном направлении.

Мальчик невозмутимо наблюдал за ним.

– Вот только тебе, похоже, что налево, что направо, разницы нет, – покачал головой Уоррен. – Кто бы знал, что ты там вообще понимаешь… Хочешь печенья? – спросил он, порывшись в сумке, которую нёс на плече. – Надеюсь, я не забыл его на той заправке. А, вот же оно… Вроде съедобное. Шоколадное. Любишь шоколад?

Мальчик протянул руку и взял печенье.

– Вкусно, а? Надеюсь, что да… – добавил профессор, заметив нерешительность мальчика. – Кладёшь в рот и хрустишь – вот как это делается. Понимаешь? Хм-м… Вкуснятина! – бормотал он.

Крошки сыпались изо рта прямо на рубашку, а одна даже попала мальчику в глаз.

– Ох, прости, прости! Экий я невоспитанный! Разве можно болтать с набитым ртом!..

Мальчик потёр глаз и улыбнулся, обнажив жёлтые, будто у заядлого курильщика, зубы.

– Is mise Jim, – не без труда выговорил он, и Уоррен заметил, что его взгляд, всё ещё мутный, отстранённый, стал, однако, куда более живым, чем вчера. – Jim. Is mise Jim, – со второго раза получилось увереннее. – Jim.

– Джим? Тебя зовут Джим? Ты это хотел мне сказать?

– Джим, – повторил мальчик. Потом ткнул тонким костлявым пальцем в широкую грудь профессора. – Cad is ainm duit?

– А меня Роберт, – ответил Уоррен. – Но, если хочешь, можешь звать просто Боб. Боб Уоррен.

Опасаясь, что их перехватит полицейский, военный или какой-нибудь ещё патруль, мужчина и мальчик почти два часа прятались в кустах на обочине в ожидании курсирующего вдоль побережья «грейхаунда».

Уоррен понятия не имел, насколько они оторвались от преследователей и будут ли те вообще их искать. В конце концов, болезненный мальчишка и профессор, в припадке депрессии вздумавший поиграть в спецагента, на первый взгляд не казались ему такой уж серьёзной угрозой национальной безопасности. Однако полагаться на это не стоило.

А в голове мальчика, пока они шли по лесу, всплывала череда запутанных образов, разрозненных, накладывающихся друг на друга, словно рассыпанная колода игральных карт. Каждое дерево или куст, каждая раскидистая ветка, каждый ручеёк, каждый звук, каждый вздох природы что-то ему напоминали: долину Инах, где он жил, заросшие азалиями и рододендронами берега реки, луга, торфяники, леса, водоёмы, вересковые пустоши и болота, и цапель, пролетавших над ними, и чеканов-мухоловок, и лягушек, и лис, и больших мохнатых овец… И над всем этим, словно строгие родители, не сводящие глаз со своих отпрысков, – неподвижные вершины Двенадцати пиков. По лицу мальчика блуждала улыбка, а страх и растерянность ненадолго оставляли его разум.

Но совсем ненадолго – не дольше вдоха. Потом его взгляд снова обретал ясность, и он понимал, как далеко очутился от дома. Порой он спал без сновидений, порой грезил наяву.

Наконец показался автобус, и через пару часов мужчина с мальчиком были уже в Глостере.

Первым делом Уоррен нашёл бар – надо сказать, весьма распространённое заведение в рыбацком городке. При виде человека, нарезавшего для мальчика мясо кусками размером с мелкую монетку и разминавшего вилкой варёную картофелину, кучка завсегдатаев у бильярдного стола поначалу сыпала ехидными замечаниями и укоризненными взглядами: мол, пусть ест сам, парень-то уже взрослый. Да нет, похоже, просто больной, решили они, приглядевшись получше: на старика похож, бедолага. Ребёнок-старик.

– Ешь, Джим. Держи, Джим. Попробуй, Джим, – бормотал Уоррен, то и дело без всякой необходимости повторяя имя мальчика, чтобы восполнить отсутствие диалога и заодно напомнить себе, что имеет дело с настоящим живым ребёнком, а не случайно найденным доказательством какой-то там теории. И тем более не с объектом медицинского эксперимента.

Честно сказать, ухаживая за мальчиком, он чувствовал себя странновато, поскольку не помнил, чтобы когда-либо делал что-то подобное для Джека, и осознание этого просчёта больно било по его самолюбию.

Выйдя из ресторанчика, они посидели немного в порту, глядя на возвращающиеся рыбацкие лодки, на кружащих в ожидании поживы чаек и на монумент, установленный ещё до войны в память о десяти тысячах пропавших без вести у грозных берегов Ньюфаундленда. Это была фигура рыбака, который вцепился в штурвал своей шхуны, готовый сразиться со стихией. «Или пойти ко дну», – подумал Уоррен. Люди равнодушно шагали мимо. Через несколько лет далеко отсюда, в Японии, поставят памятник погибшим в Хиросиме и Нагасаки. Прозвучат напыщенные речи, будут возложены венки… а потом всё благополучно забудется. Так оно обычно и происходит: в конце концов люди со всем свыкаются.

Мелкие белые барашки усеивали океан, настолько прозрачный и синий, что вода казалась стеклянной. Волны размеренно, почти гипнотически бились о камни набережной; вкрадчиво, как колокола крохотной деревенской церкви, звякали буи. На севере, словно рука с растопыренными пальцами, тянулся к океану мыс Энн под тёплыми ласковыми лучами заходящего солнца.

– Как же здесь красиво, – сказал Уоррен, закрывая глаза.

И он действительно так считал.

Иногда, ведомые голодом, чайки появлялись у них в долине, даже в дома врывались, но их прогоняли сапсаны и серые вороны. Как-то Джим нашёл полурасклёванного ягнёнка. «Вороны постарались», – сказал ему Дэниэл, и с тех пор Джим старался держаться от этих птиц подальше. Когда они рассаживались на толстых сучьях, нависающих над болотом, таким же грязно-серым, как их перья, ему казалось, что они, наблюдая за ним, только и ждут подходящего момента, чтобы напасть. Вороны и по сей день его пугают. Их крошечные злые глазки отражают небо и скрывают мысли.

Они поймали попутку до Рокпорта, а оттуда, совершенно вымотанные, протащились ещё милю до Иден-роуд, узкой прибрежной дороги, ведущей к скалистому берегу, обрамлённому полоской песка и камней. Он и назывался Китовой бухтой.

Дом Сьюзен был белым двухэтажным деревянным зданием с большими окнами, выходящими на океан.

На крыльце висели причудливые композиции из выбеленных морской солью кусочков дерева, которые выбрасывало на пляж приливом. Ветер покачивал сухие ветки, сталкивал их, создавая приятный тихий перестук, напоминавший об африканских ритуалах.

Уоррен остановился и с удовольствием прислушался к тому, что они со Сьюзен звали морскими колоколами.

Вокруг дома цвели дикие розы, крохотные жёлтые красавицы с острыми шипами, и кусты форзиции. Спускающаяся к скалам неухоженная лужайка поросла высокой травой, тут и там прошитой стеблями вьюнка.

– Остаёмся здесь, – объявил Уоррен. – Понял, Джим?

Мальчик взглянул на океан: усилившийся ветер и предзакатные сумерки придавали ему вид мрачный и угрожающий, а рокот прибоя напоминал дыхание гиганта, готового вот-вот проснуться. Джим вздрогнул.

– Замёрз?

Джим не знал, что значит «замёрз», а потому не ответил. Он так и стоял, прижавшись к балюстраде и глядя на океан.

– Пойду-ка возьму ключи и растоплю пожарче камин.

Если бы Джим мог ответить, то, наверное, сказал бы, что холод, который он чувствовал, не заставлял кожу покрываться мурашками. Это был вовсе не тот, знакомый холод, как в снежном месте, где казалось, что холоднее уже некуда. Этот холод шёл изнутри – новое, неведомое ему до сих пор ощущение.

Бет Ларкин была невысокой, словно сплюснутой до пропорций идеального шара, с короткими, торчащими в разные стороны волосами, отчего её лицо тоже казалось сплюснутым и круглым. Она так яростно распахнула дверь, словно её бесила необходимость перемещения собственного грузного тела в пространстве.

– Здравствуй, Бет, – сказал Уоррен из-за москитной сетки.

Бет взглянула на него как на пустое место. На ногтях её босых ног виднелись пятна ярко-красного лака.

– Сьюзен сказала, что ты приедешь, – ответила она наконец.

Уоррен не назвал бы эту фразу сердечным приветствием, но, зная соседку, решил, что на большее рассчитывать не приходится.

По дороге к дому Бет, стоявшему чуть менее чем в полумиле, он раздумывал, рассказывать ли ей о Джиме. Понятно, что долго скрывать присутствие ребёнка в доме не получится, а значит, рано или поздно Сьюзен тоже об этом узнает. С другой стороны, была вероятность, что слух дойдёт и до других ушей: например, до ребят с базы Хэнском или до их приятелей, всё ещё искавших свои ботинки и машину в лесах между Бедфордом и Путнамвиллом, а то, может, идо майора Оллистера, сейчас уже, наверное, раскусившего фокус с переодеванием. Об этом аспекте Уоррен, кстати, не подумал.

И теперь, глядя, как Бет рассматривает его сквозь москитную сетку, словно дурацкую назойливую муху, которую следовало поскорее прогнать, он понял, что не хочет упоминать о мальчике. А босые ноги решил считать ещё одним признаком пренебрежительного отношения.

– Ну да, – выдавил он, презирая себя за неловкость. – Я попросился тут пожить. Ненадолго.

Бет с детства была для Сьюзен подругой на лето, которое та проводила с родителями в Китовой бухте. Со временем их дружба превратилась в череду долгожданных регулярных свиданий, совпадавших с самым чудесным и беззаботным временем года. И потому, когда Сьюзен представила его Бет, Уоррен сразу почувствовал в ней неясную враждебность, обиду, которая окутывала её, как мрачная туча, словно он был непрошеным гостем, явившимся разрушить их идеальную дружбу. Может, отчасти это и было правдой. Но, несмотря ни на что, те редкие проведённые в Китовой бухте дни, что ему удавалось урвать у работы, были самыми прекрасными в его жизни.

После развода враждебность Бет лишилась последнего налёта приличия: однажды она даже обозвала его сексистом, и Уоррен это запомнил.

Бет шаркающей походкой скрылась за дверью.

– Вот ключи, профессор, – буркнула она через пару минут, приоткрыв москитную сетку ровно настолько, чтобы прошла рука. – Там немного пыльно, но уверена, что ты и сам способен прибраться.

Уоррен попытался вспомнить, знает ли Бет о его аллергии. Наверняка да.

– И труба течёт, – добавила соседка, не скрывая довольной ухмылки.

– Спасибо, Бет.

Уоррен поспешил откланяться: боялся увидеть на дороге фигуру Джима. Он пошёл к калитке, чувствуя буравящий спину взгляд Бет, потом услышал, как хлопнула дверь, и облегчённо вздохнул.

Заметив собравшиеся над океаном тёмные тучи, Джим в ужасе отпрянул. Крыльцо заскрипело под его неуверенными шагами. Он видел, как гнётся под сильным ветром трава, как, словно обезумев, заходятся в исступлённом танце морские колокола.

Наконец он упёрся спиной в стену дома и, не имея возможности отступить дальше, беспомощно сполз вниз.

Возможно, мальчик решил, что Уоррен бросил его и больше не вернётся. Профессор, конечно, попытался объяснить, что уйдёт всего на несколько минут – только сходит к той женщине, Бет, чтобы забрать ключи, иначе им никак не попасть в дом и не разжечь огонь. Но мальчик ничего не понял. А может, Уоррен недостаточно ясно жестикулировал.

Профессор нашёл его там, где оставил: съёжившийся, спрятавший голову между колен, он казался ещё меньше и тоньше, чем был.

Услышав скрип половиц, мальчик поднял голову, узнал Уоррена и протянул к нему худые, как щепки, руки.

– Бобуоррен, – радостно пробормотал он.

Уоррен нагнулся и взял его на руки, чувствуя, как тепло разливается по телу. Похоже, Джим чувствовал то же самое – он так тесно прижался к профессору, что оба они могли слышать стук сердец друг друга. И оба вдруг ощутили прилив счастья.

С неба закапало, и Уоррен вошёл в дом, пообещав себе, что больше не оставит мальчика одного.

Внутри пахло просоленным деревом – профессор сразу узнал этот запах, и в его груди вспыхнул огонёк надежды. Он решительно раздвинул плотные шторы, сдёрнул с кресел чехлы, взметнув густые клубы пыли, сквозь которые едва пробивались бледные лучи закатного солнца, и внезапно обнаружил, скорее с радостью, чем с удивлением, что нечто подобное происходило и в нём самом: завеса, укрывавшая его разум, рухнула, дав пробиться из-под ледяной скалы крохотному блику, который смог разогнать тьму.

– Нравится тебе? – спросил он мальчика. – Здесь пока будет наш дом. – И тут же чихнул, сам того даже не заметив.

В широких окнах скудно обставленной гостиной виднелся океан. Всю северную стену занимал большой камин.

– Внизу должны быть ещё дрова, – сказал Уоррен, присев у небольшой поленницы. – Будем надеяться, они не слишком отсырели.

На улице льёт. Дождь и солнце без передышки преследуют друг друга. Как свет и тень, как день и ночь. Как облака, подгоняемые ветром, но не позволяющие ему себя догнать. Иногда, в самый сильный дождь, Джим выходит на улицу и долго стоит там в насквозь промокшей одежде, зная, что мама рассердится, а папаша, глядишь, даже выпорет. Но ему всё равно. Капли шлёпают по лицу, как лёгкие нежные поцелуи, и он открывает рот, потому что любит вкус дождя, вкус неба. И потом нет ничего прекраснее (не считая, может, маминых глаз, когда она счастлива), чем сидеть, закутавшись в одеяло, у потрескивающего, пышущего жаром камина, который вмиг согревает и кожу, и кости, и то, что прячется где-то в животе.

На лице сидящего на диване Уоррена играли тусклые отблески пламени. Он глядел в окно на слившиеся воедино океан и небо и на далёкие огоньки маяков, угадывая по ним контуры островов на границе залива: вот Тэчер, а немного левее – Стрейтсмут. На Тэчере, острове маяков-близнецов, он бывал много раз и прекрасно знал многие из тех историй, что рассказывал смотритель досужим туристам, – историй о кораблекрушениях и призраках. Может, он ещё вернётся туда. Например, вместе с Джимом.

Профессор взглянул на мальчика, чья голова лежала у него на коленях. Ребёнок спал и, судя по размеренному дыханию, успокоился. На столе у него за спиной виднелись остатки холодного ужина, съеденного в полной тишине: мясные консервы и воздушный рис – всё, что нашлось в кладовке.

Уоррен встал, стараясь не разбудить Джима, взял его на руки и поднялся по лестнице на второй этаж. Он чуть было не вошёл в комнату, раньше принадлежавшую Джеку, но, вовремя подумав об этом, уложил мальчика на их со Сьюзен кровать и снял с него обувь. И тотчас же вспомнил, как вспоминают сон, не до конца сознавая, было ли это на самом деле, как, впервые увидев в лазарете эти грязные, изношенные ботинки, решил, что они рассыплются в пыль от первого же прикосновения (ведь вещи нужно оставлять там, где они есть). Потом накрыл мальчика одеялом, притворил дверь и лёг на кровать Джека.

Несмотря на убаюкивающий рокот волн, чередой набегавших на каменистый берег под скалой, и тихую песню морских колоколов, Уоррен долго не мог уснуть: по стенам и на комоде было слишком много вещей, принадлежавших Джеку. Какие-то он успел подзабыть, и теперь они снова настойчиво напоминали ему о сыне. Наконец, совершенно измученный чувством вины, он всё-таки провалился в сон.

Лучи солнца, поднимавшегося над краем океана, потихоньку проникали в дом на Иден-роуд. Сначала они залили светом ступени крыльца, потом поднялись к побелевшим, потрескавшимся от ветра, непогоды и времени оконным рамам, проникли сквозь стёкла, погладив старую мебель, взлетели по лестнице и затопили комнаты, забрызгав лица спящих.

Уоррен открыл глаза в полной уверенности, что всё ещё в Гренландии. Его смутило солнце: пришлось сесть в кровати, чтобы убедиться, что затея с побегом – не просто сон. В итоге он даже обрадовался, поняв, что это взаправду.

Он порылся в сумке, достал свёрток, который привёз с Местерсвига, прошёл по коридору и заглянул в комнату, где спал Джим. Мальчик тихонько похрапывал: его рот был широко открыт, а рука лежала на лбу, словно прикрывая глаза от света. Уоррен на цыпочках прокрался к кровати и положил свёрток в ногах, потом вышел на крыльцо.

Океан лениво катил свои волны под выцветшим небом, а солнце усеивало их гребешки золотыми бликами. Уоррен, шурша ракушками и мелкой галькой, задумчиво зашагал вдоль берега.

Прежде всего следовало позаботиться о еде. Денег у него хватало, а если понадобится ещё, сейф в бостонском банке всегда в его распоряжении. В общем, деньги – не проблема. Проблема в том, как выйти в магазин, чтобы Джима никто не опознал. И это на самом деле только первая из возможных проблем. Их, безусловно, найдут. Может, не сразу, но рано или поздно найдут. Ещё одна очевидная проблема. Кроме того, профессор понятия не имел, как узнать, откуда взялся мальчик и есть ли у него где-то семья, отчаянно ожидающая весточки.

В любом случае он уже пообещал себе, что не оставит ребёнка одного, и намеревался сдержать обещание.

С этой мыслью он вернулся в дом и сразу увидел, что по лестнице, держась за перила, спускается Джим. Профессор бросился ему помочь. Мальчик надел то, что Уоррен оставил на кровати: собственные вещи, в которых его нашли во льду и которые доктор Джессоп предусмотрительно сохранил.

– Тише! – бормотал Уоррен. – Не упади!

При виде этой одежды профессор почувствовал себя не в своей тарелке – словно бы не Джим, а именно он вдруг очутился в ином месте и времени. Так, должно быть, мальчик и выглядел когда-то, когда бы это ни было; впрочем, сейчас он больше походил на миниатюрного старичка, чем на одиннадцатилетнего ребёнка. Уоррен однажды читал о болезни, при которой люди стареют раньше срока, но теперь никак не мог вспомнить её название. Похоже, мальчик страдал от чего-то подобного.

– Ты голоден? – спросил профессор.

Джим, естественно, не ответил. Он разглядывал через широкие окна бескрайнюю гладь океана и, казалось, был совершенно захвачен этим зрелищем. Ночью ветер разогнал облака, небо прояснилось, и в нём парили только стаи чаек, чей многоголосый гвалт был слышен даже в доме.

– Есть шоколадное печенье, то, вчерашнее, если хочешь. Потом выйдем купим что-нибудь.

Джим проковылял к столу, взял печенье, вернулся к окну и принялся медленно жевать, не сводя глаз с горизонта.

– Я вижу Шанваллибег! – объявляет Джоанна.

– А я – остров Крамп! – кричит Дэниэл, цепляясь за скалы, как хищная птица.

– А я – Инишарк! – хвастает Джим.

– Неправда! – возмущается Джоанна. – Инишарк отсюда не увидишь, он слишком далеко!

Дэниэл забирается ещё выше.

– Вижу Америку! – возвещает он, перекрикивая ветер, и заходится смехом. Америка где-то там, за океаном, говорил папаша. Но её уж точно не видно, и игра начинается снова.

– Вижу Эррисланнан! – кричит Джим.

– А я – мыс Слайн!

– А я – Инишбофин!

– Пожалуй, вечно я тебя таскать не смогу, – пропыхтел Уоррен, отшагав три четверти мили по Иден-роуд. – Неплохо бы найти тебе палку.

Магазин в этот час пустовал. Это было одно из тех мест, которые со временем почти или даже совсем не меняются. Над широким, потемневшим от времени и частого использования прилавком нависал ряд полок, где покупатель мог найти всё: от пуговиц до шоколада, от сахара до шурупов, от помидорной рассады до сигарет.

– Здравствуйте, – поприветствовал вошедших продавец, высокий худой парень с лицом, усыпанным прыщами. – Проходили мимо?

– Более-менее, – ответил Уоррен, осматриваясь.

– Ищете что-то конкретное?

Джим зачарованно разглядывал полки: он ещё никогда не видел, чтобы в магазине было столько товаров, – пару раз бывал в Тулах-на-Кроще, недалеко от дома, но разве сравнишь ту лавку с этим великолепием? По сути-то они, конечно, одинаковые, но эта намного, намного больше. А выбор!.. Глаза мальчика скользили по одежде, ботинкам и сапогам, шанцевому инструменту, зонтикам, шляпам, тачкам и многому другому. Некоторых вещей он не узнавал или не понимал их назначения, что, впрочем, нисколько не умаляло его восторга. Интересно, что сказала бы об этом месте мама?

– Я всё записал, – сказал Уоррен, протягивая продавцу листок. – Но, к сожалению, сегодня без машины. Сможете доставить?

– Конечно, сэр, – ответил парень, изучая список. – Куда?

– Здесь недалеко. Номер шестнадцать по Иден-роуд.

– А ваше имя?

Уоррен запнулся.

– Зачем вам моё имя? Всё равно, кроме меня, там никого нет.

Продавец поднял глаза и уже набрал было воздуху, чтобы ответить, но Уоррен опередил его.

– Плачу вперёд, – коротко бросил он, и этого хватило, чтобы продавец без лишних вопросов вернулся к изучению списка.

А Уоррен подошёл к Джиму, который тем временем разглядывал стеллаж с обувью.

– Нравится? – спросил он.

Джим неуверенно потрогал несколько моделей из мягкой кожи, завязанных настоящими шнурками, а не спутанными нитками. Подошвы были прочными, кожаными или резиновыми, с шипами, похожими на зубы дикого зверя.

– Приличные ботинки тебе и правда нужны, – продолжал Уоррен. – Твои уже каши просят – без обид, если что. Взгляни-ка на эти. – Он вытащил одну пару. – Хочешь примерить?

Джим улыбнулся и позволил стащить с себя грубые парусиновые башмаки и гетры, обнажив маленькие жилистые ступни в таких же тёмных пятнах, как и всё тело мальчика.

– Да, ванна бы тебе не помешала! – воскликнул Уоррен, сделав вид, что не чувствует исходящего от них запаха. Он заметил, что ногти мальчика пожелтели, словно были поражены грибком, и наигранно улыбнулся: – Ещё нам нужны новые носки. У вас есть маленькие размеры? – спросил он, не оборачиваясь, в полной уверенности, что столь внимательный продавец его слышит.

– На следующей полке! – донеслось из глубины магазина.

Уоррен выбрал пару белых носков и под смущённым взглядом Джима натянул их ему на ноги, потом заставил надеть ботинки.

– Ну-ка, поднимайся! – велел он. – Попробуй, как сидят.

Он взял мальчика за руку и жестом предложил пройтись взад-вперёд.

– Я бы сказал, идеально! Что думаешь?

Джим удивился, насколько удобно и тепло его ногам внутри новых ботинок. Он сделал несколько робких шагов и, как ему показалось, даже не пошатнулся.

– Видишь?

– Кое-чего по списку не хватает, – объявил возникший за их спинами продавец, – но после обеда всё будет. Ничего, если доставим вечером?

– Чудесно, спасибо, – кивнул Уоррен. – И ботинки мы тоже берём. И одну пару носков. Точнее, – добавил он, прихватив ещё несколько пар разных цветов, – чуть больше одной.

Продавец радостно закивал, но, увидев бледную улыбку мальчика, глубокие морщины, избороздившие его болезненное лицо, и потемневшие зубы, отвёл разом посерьёзневший взгляд.

Уже в дверях Уоррену пришла в голову мысль. Он вернулся на пару шагов и поделился ею с продавцом, который после недолгого размышления сказал, что сделает всё возможное, чтобы доставить заказ.

Потом они вышли на улицу, и Уоррен заметил, что Джим не перестаёт улыбаться, восторженно глядя на новую обувь.

И бодрящие солнечные лучи снова осветили мрачный чердак в голове Роберта Уоррена.

– Вот, видишь? – спросил Уоррен. – Это ванная. А вот здесь, в этой лохани, моются.

У Джима и его семьи такой комнаты отродясь не было. По нужде выходили на улицу: там, на краю поля, папаша, как родилась Джоанна, построил что-то вроде шалаша, а раньше, говорили, была просто яма с двумя досками посередине и крошечным навесом из веток на случай дождя. Дэниэл однажды туда свалился, и Патрик его дразнил с тех пор. Была гроза, воды налилось море, и Дэниэл чуть не утонул в полной экскрементов яме, а когда его вытащили, липкая вонь ещё пару недель преследовала каждого обитателя дома. Вся семья мылась в одной бадье, по очереди, от самого старшего до самого младшего (первым всегда был отец, последним – Тимоти), и воду не меняли: не пропадать же добру.

– Вода идёт из этой трубы, – объяснил Уоррен. – Просто поверни кран – и…

Струя ударила ему прямо в лицо, помешав закончить фразу. Профессор выругался и быстро завернул вентиль.

– Чёрт возьми! – проворчал он, вытираясь. – Должно быть, это и есть та течь, о которой говорила Бет. Держу пари, сама же она трубу и пробила. Похоже, с ванной придётся обождать. Эй, ты чего?..

Мальчик смеялся. Не улыбался – хохотал, разинув рот, так что видны были зубы. Однако у Уоррена создалось впечатление, что смеяться он не привык и только подражает кому-то ещё, как будто подобные эмоции вообще были ему не свойственны. Изо рта вылетали гортанные звуки; изборождённые морщинами щёки, казалось, вот-вот порвутся от напряжения, а оскал потемневших клыков, наверное, никто не назвал бы весёлым – но мальчик смеялся.

В этот короткий миг Уоррен смог наконец увидеть Джима тем, кем он был, – ребёнком, который находит смешной внезапно брызнувшую струю воды, как, вероятно, нашёл бы смешным брошенный в лицо торт или падение на банановой кожуре. Он был всего лишь ребёнком. И этот ребёнок был счастлив.

Устранив течь, Уоррен до конца дня приводил в порядок дом.

Видела бы его Сьюзен… Он не помнил, чтобы когда-либо в жизни убирался, – хотя, по правде сказать, не был уверен и в том, что его хаотичные действия вообще можно назвать уборкой: он просто ходил взад-вперёд по комнатам с тряпкой, веником или чем-то подобным в руке. Возможно, профессор всего лишь поднимал пыль (хотя это было уже не важно: благие намерения не годится критиковать и тем более анализировать, ещё и чихая на каждом шагу из-за разыгравшейся аллергии).

При виде старой гравюры, висевшей в гостиной, у профессора вдруг возникла очередная интересная мысль. Отложив влажную тряпку, он снял оттиск со стены, пристроил на столе и некоторое время молча разглядывал.

– Джим, – наконец позвал он.

А Джим уснул. Он чувствовал себя всё более и более уставшим. Любое движение его утомляло. Кроме того, бывали моменты, когда его разум, казалось, терялся на нехоженых тропах далёких снов или столь же отрешённого бодрствования.

– Джим! – повторил Уоррен. – Иди-ка, взгляни!

Мистер Киннафейг умер. Он лежит в сосновом, пахнущем смолой гробу. Трое мужчин под колокольный звон на руках выносят гроб из церкви. Мистер Киннафейг частенько заходил к ним в гости пропустить с папашей по стаканчику сидра или помочь по хозяйству. Он ведь из своей семьи последний оставался. Сперва схоронили малышку Ребекку Киннафейг. Её положили в такой крошечный гроб, что он казался игрушечным. Следом умер Силкен, старший сын, за ним средний, Эпох. Потом смерть забрала миссис Киннафейг, которая была на сносях. И, наконец, мистера Киннафейга. Меньше чем за полгода приходской священник из Тулах-на-Кроще отслужил двадцать семь погребальных месс.

– Люди мрут как мухи, – говорит ему мама.

А банши[2] так и ходят от дома к дому, ни на миг не прекращая своих стенаний.

– Отчего люди умирают? – спрашивает Джим.

– Хвороба лютует.

– И к нам она тоже придёт?

– Молимся, сынок, чтобы стороной обошла.

– А хватит ли одних молитв, мама?

У дверей дома рассыпана рябиновая зола. С тех пор как пошли мереть люди, на полях то и дело видны костры. Много костров – не столько, сколько мертвецов, но достаточно, чтобы ночью было светло, как днём. Столбы дыма поднимаются вверх, их видно за много миль.

– Зачем столько костров зажигают, папаш?

– Заразную одёжу жгут.

Картофель тоже сжигают. Весь урожай горит в огне вместе с одеждой и простынями.

– А картофель-то зачем жечь, его же съесть можно?

– Дурной он.

Дым щиплет горло, заставляет кашлять. Живот подводит с голодухи. А небо темнеет, словно надвигается гроза.

Раскашлявшись, Джим проснулся. Кто-то звал его – низкий голос, мужской.

– Athair? – спросил он, не открывая глаз.

– Джим! Иди-ка, взгляни!

Да, это был мужчина, но вовсе не папаша, а тот, с белой бородой. Бобуоррен.

Джим приподнялся на локтях. Он опять был в доме со стеклянными стенами, а на ногах у него красовалась пара новых ботинок.

Иногда, вынырнув из снов или воспоминаний, он чувствовал себя словно бревно, расколотое надвое ударом топора: одна часть оставалась там, где только что были его мысли, другая пыталась свыкнуться с новыми местами, новыми лицами. Но труднее и болезненнее всего было осознавать, что на самом-то деле он застрял где-то посередине, как если бы покинул разрушенный дом, чтобы переселиться в новый, а тот оказался недостроенным. И от этого ощущения собственной ущербности всё тело мальчика сводило мучительной судорогой.

Бобуоррен подозвал его к столу.

– Иди сюда. Гляди! – сказал он. И Джим взглянул.

Уоррен показывал ему гравюру: это была копия карты восемнадцатого века, украшенная мифологическими фигурами.

– Мы здесь, – сказал профессор, ткнув мясистым указательным пальцем в восточное побережье Северной Америки где-то между Бостоном и Нью-Йорком.

Джим посмотрел на палец. Потом заметил морских чудовищ, прячущихся в волнах, и перевёл обеспокоенный взгляд за окно, на настоящий океан, подошедший к дому на пике прилива.

– Да что ты, нет в океане никаких монстров! – поспешил успокоить его Уоррен, решив, что правильно понял мысли мальчика. – Они не настоящие, нарисованные!

Растерянное лицо Джима убедило его, что доставать старую карту было не лучшей мыслью: теперь, наверное, мальчик станет считать океан логовом кошмарных существ. А он-то надеялся получить хоть какую-то информацию, надеялся, что Джим узнает место, какое угодно, откуда можно начинать поиски его семьи… Если, конечно, предположить, что семья Джима всё ещё жива.

– Ну, думаю, пора бы принять ванну, – объявил Уоррен, с несчастным видом возвращая гравюру на место. – Пойдём? Я там всё починил! По крайней мере, мне так кажется…

Какой же приятной оказалась ванна! Вода (чистая!) приняла его в свои тёплые, ароматные объятия. По стенам, выложенным синей плиткой, скакали блики. Джиму показалось, что он нырнул в небольшое, размером с комнату, озеро, и от этой мысли у него вдруг перехватило дыхание. Грудь сжало, словно на неё давили изо всех сил. Он понял, что должен тотчас же, не теряя ни секунды, выбраться из воды, что и сделал – суетливо, неуклюже, немедленно поскользнувшись и чуть не рухнув на спину.

Стоя голышом на мокром коврике, он завернулся в мягкое синее полотенце в поисках тепла и, найдя его, пускай всего на несколько секунд, сразу почувствовал себя лучше.

Он никогда не бывал в комнатах, подобных этой, или в подобных домах; никогда, насколько ему помнилось, не видел мест, столь богатых на непонятные вещи, и даже не предполагал, что такие места существуют. Его мир, мир фермеров из Тулах-на-Кроще, был простым. И бедным. Еды на их столе частенько не хватало на всех, и никто не покупал новой одежды или обуви. Ничто вокруг не было удобным, ничто не давалось легко. А в этом мире, мире Бобуоррена, всё казалось доступным, придуманным только ради того, чтобы сделать жизнь лучше.

Джим подошёл к зеркалу, но отражение напугало его: в этом мальчике с трудом удалось узнать себя. Как он выглядел раньше (раньше чего – другой вопрос, на который ему хотелось бы получить ответ), Джим помнил смутно, будто во сне, но всё-таки достаточно чётко, чтобы понять, как сильно изменился. Мальчик в зеркале показался ему больным стариком. Он попытался улыбнуться – и застыл, увидев почерневшие зубы. Потом принялся яростно скрести их уголком полотенца, пытаясь стереть тёмную патину, которая показалась ему всего лишь грязью. Зуб упал в раковину и, дважды звонко подскочив, нырнул в сток. Джим сунул было внутрь палец, чтобы достать его, но безуспешно.

Он знал, что не был стариком, но понял, что болен. Что-то в нём было не так: что-то изменившее его, заставившее выпадать волосы и зубы, ослабившее ноги, наполнявшее голову снами, даже когда он был уверен, что не спит. Что-то заставившее забыть, как он потерял семью. Он заболел, совсем как семья Киннафейг, как многие другие до и после них. И, наверное, вслед за Киннафейгами и всеми остальными скоро умрёт.

Тогда он завесил полотенцем зеркало, прикрыв того ужасного себя, как прикрывают покойника, и оделся.

Входная дверь была широко открыта. Низкое вечернее солнце нарисовало на светлых половицах длинный ярко-жёлтый прямоугольник. Джим опасливо застыл на пороге: услышав морские колокола, он вдруг подумал, что так стучат друг о друга побелевшие от времени кости.

Уоррен помогал давешнему парню из магазина разгружать зелёный пикап с ржавыми бамперами.

– Ну, как тебе ванна? – спросил профессор.

Джим посторонился, чтобы дать продавцу с коробкой пройти, но, поймав на себе его взгляд, любопытный и несколько испуганный, опустил глаза.

Парень сделал то же самое: при виде этого ребёнка ему делалось не по себе.

– Куда ставить? – крикнул он.

– Куда хочешь, – ответил Уоррен, внося очередную коробку.

– А что до той штуки, о которой вы спрашивали, – сказал продавец, почёсывая затылок, – доставка займёт пару дней.

Уоррен взглянул на Джима.

– Это для него? – спросил парень, не отрывая глаз от профессора.

– Да, для него. Тогда я сам зайду в магазин, – кивнул Уоррен, интуитивно почувствовав, насколько оба они, и Джим, и парень, смущены. Потом он достал из кармана доллар: – Это тебе.

Продавец вскинул руку в скаутском салюте и поспешил к пикапу. Тот зафырчал и тронулся, оставив за собой густое чёрное облако.

Джим долго смотрел ему вслед. Эти повозки, передвигающиеся без мулов и лошадей, его совершенно очаровали. Громыхали они, конечно, сильно, зато и ехали быстро, наверняка быстрее любой кареты. Похоже, внутри у них по небольшому очагу: вон какой дым из тех странных труб позади.

– Кажется, теперь у нас есть всё, что нужно, – объявил Уоррен в повисшей тишине. – На вечер бифштексы с картошкой! Годится?

Джим обернулся. Человек с белой бородой много говорил – гораздо больше, чем когда-либо говорил отец. И часто улыбался. Куда чаще, чем улыбка возникала на отцовском лице. Должно быть, это из-за множества чудесных вещей, которые есть в его мире, решил Джим.

Картофель тушёный. Картофель жареный. Картофель, запечённый в золе. Картофельный суп. Сладкий картофельный пирог. Картофельное пюре. Картофель с рисом. Картофель с молоком. Картофельно-луковый чамп[3]. Фаршированный картофель. Солёные картофельные лепёшки. Картофель с сахаром. Картофель с укропом. Жаренная в масле картофельная кожура. Папаша ещё делает самогон, но это только для взрослых, для мужчин. Дэниэл как-то выпил немного, так его рвало всю ночь и даже на следующее утро. А у Джима от одного запаха мурашки по коже. Мама твердит, что картофель – лучшая в мире пища и повезло тому, кто может его выращивать.

Пока картофеля было много, Джим, случалось, говорил, что помрёт, если станет всё время его есть. А теперь, когда тот почти исчез, Джим снова хочет его и боится, что иначе помрёт.

Полки книжного шкафа закрывали всю стену гостиной. Но Джима не так привлекали бесчисленные шеренги томов самых разных жанров, как множество скрывавшихся за стеклом безделушек. Среди стройных рядов книг то и дело встречались вазочки, свечи, раковины, стеклянные или глиняные зверушки, ангелы, колокольчики и многое другое. Джим не понимал, зачем нужны эти предметы. Время от времени он нерешительно касался какого-нибудь из них, но в руки так ни одного и не взял из страха, что тот сломается или что Бобуоррен разозлится. Потом, блуждая взглядом по полкам, Джим обнаружил любопытную штуку – картинку в рамке из деревяшек, похожих на те, что составляли морские колокола. Конечно, он не знал, что такое фотография: она показалась ему лишённой цветов картиной (хотя и слишком тонкой, чтобы выйти из-под руки художника), и с картины ему улыбался какой-то мальчишка.

Джим долго рассматривал его. Наверное, это Бобуоррен в детстве. А ведь на собственный портрет денег хватит только у богачей, подумал он, проведя пальцем по краю рамки.

– Его звали Джек, – сказал Уоррен, встав у него за спиной.

Джим вздрогнул. Профессор улыбнулся, чтобы мальчик не подумал, будто сделал что-то не так, но его улыбка была не такой искренней, как раньше, и Джим сразу это почувствовал.

– Джек, – повторил Боб, указывая на мальчика с фотографии, и в тот же миг его грудь пронзила знакомая боль. Ему было больно, но боль, как и радость, означала, что он всё ещё жив.

– Джим, – сказал он, ткнув пальцем в Джима. – Боб, – палец переместился на Уоррена. – Джек, – заключил профессор, вернувшись к фотографии.

Джим огляделся, словно искал мальчика, своего ровесника: должно быть, он жил в одной из комнат этого огромного дома.

– Нет, – сказал Уоррен, качая головой и пытаясь сохранить на лице усталую улыбку, но понял, что та неумолимо соскальзывает. – Джек не здесь. Джека больше нет.

Как мог он объяснить мальчику, что Джек умер?

Но в этом не было необходимости. Джим заметил, как изменились глаза профессора, как напряглись его скулы, словно он пытался с чем-то справиться, – совсем как у мистера Киннафейга, когда хоронили малышку Ребекку. Этого мальчика, Джека, больше не было. Он, как и Ребекка Киннафейг, уже умер.

Лёжа на спине в старой кровати Джека и разглядывая лунные отсветы на потолке, Уоррен думал, что пока справляется с мальчиком даже лучше, чем ожидал. Теперь следующий шаг – сообщить о нём Бет и Сьюзен. Он спрашивал себя, почему до сих пор не сделал этого, почему так боялся их реакции. Может, просто потому, что в его действиях не было логики? Или потому, что с точки зрения закона стал преступником, похитителем детей? Или, может, не хотел, чтобы Сьюзен знала, что он заботится о ребёнке, как никогда не заботился о Джеке? Что ж, вполне вероятно. Любопытная, даже забавная мысль, зато чертовски точная.

Тем вечером, прежде чем пойти спать, Джим снова остановился у книжных шкафов. Взяв с полки книгу, он протянул её Уоррену – это оказался томик морских рассказов под названием «Морские планарии Новой Англии» некого Эдисона Эмери Веррила. Уоррен пролистал его, решив, что Джим хочет показать что-то конкретное, возможно, связанное с его происхождением, с его семьёй. Но Джим выбрал книгу наугад, выудив её из множества стоявших на полках. Он забрал её из рук Уоррена, отнёс в спальню и, забравшись под одеяло, снова протянул профессору.

– Хочешь, чтобы я тебе почитал? – спросил тот.

Джим не ответил, а только поудобнее устроился на подушке. Его крохотная фигурка совершенно потерялась в большой двуспальной кровати Сьюзен и Боба.

Уоррен сел рядом и принялся читать – о капитанах и верфях, о палубах, мачтах, о мастерах-корабелах… И чем дальше он читал, тем теплее и ниже становился его голос, словно он рассказывал сказку.

Джим вздохнул, чувствуя, что ему хорошо, как, наверное, не было с самого пробуждения – дня, который теперь затерялся где-то в прошлом. Веки вдруг налились невыносимой тяжестью, а мелодичный голос Бобуоррена всё отдалялся, пока не стал едва различимым и мальчик не погрузился в сон – без сновидений, раздумий и страхов.

На следующий день они пошли на пляж – любимое место Уоррена в Китовой бухте. К этой узенькой, окружённой стеной тёмных, поросших зеленью скал полоске песка и гальки в форме подковы можно было спуститься, только пройдя через задний двор. Именно здесь, на пляже, Уоррен провёл свои лучшие часы на мысе Энн, один или в компании Сьюзен, а иногда и Джека (совсем ещё малыша, который, заигравшись, вполне мог наглотаться песка), глядя на океан и небо над ним или на гнездившихся на скале птиц, слушая их крики или рокот волн, стоя босыми ногами в никогда не прогревавшейся воде… Время от времени ему доводилось встречать здесь кого-нибудь из соседей, по большей части стариков, предпочитавших доживать свои дни (которых у них впереди оставалось куда меньше, чем позади) в тишине и покое Китовой бухты. Иногда мимо проходила лодка, рыбацкий баркас; в подобных случаях принято было вскидывать руку в знак приветствия, но Уоррен никогда так не делал – считал, что глупо махать тем, кого не знаешь.

Из Китовой бухты японские города кажутся бесконечно далёкими, недосягаемыми, думал Уоррен. В Китовой бухте царит то самое спокойствие, которое он безуспешно искал во льдах. Здесь, в Китовой бухте, есть комната Джека, которая выглядит так, будто Джек ещё вернётся. Может, именно поэтому Сьюзен больше сюда и не приезжает. Он оглядел неширокую, зажатую с обеих сторон скалами линию горизонта: нет ли рыбацкой лодки? Ему вдруг захотелось просто помахать ей рукой.

Джим наблюдал за маленькой птичкой, гулявшей по краю прибоя: вот она проворно взбегает на пляж, преследуемая волной, но, едва та отступает, тотчас разворачивается и принимается изучать своим длинным клювом мокрый песок и камни. До следующей волны. А потом всё начинается снова.

Шуршание гальки и неустанные, методичные перемещения птицы успокаивали мальчика. Джим заметил, что повторяющиеся вещи, вроде ровного дыхания или размеренного чередования дня и ночи, вообще его успокаивают.

Он поднял один камешек: гладкий, холодный. Потом достал из кармана свой талисман, сравнил: они были похожи. Пляж усыпали, наверное, тысячи камешков, но только в этом виделось нечто особенное, чего в других не было. Талисман подарила ему Кэти.

На пляже Маллагласс всегда ветрено. «Океан дурачится, в чехарду играет», – смеётся Кэти. Она ищет красивый камешек, хочет подарить его Джиму: завтра у него день рождения. Джоанна с Джимом, присев, разглядывают что-то – может, раковину или останки краба. Дэниэл, как обычно, лазает по скалам: он бредит приключениями. Набежавшая волна выносит к ногам малышки камешек, не похожий на остальные: линии на нём словно прорисованы тонкой кистью. Кэти пытается схватить его, но следующая волна утаскивает камешек прямо из-под её маленького носа. Потом вода отступает, и девочка делает пару шагов вперёд. Вот же он, вернулся! Потоки пены бьют её по ногам. Кэти нагибается, почти дотянувшись до камешка. В этот момент Джим встаёт, оглядывается и видит её. Джоанна отряхивает руки и тоже поднимается. «Осторожней, Кэти!» – кричит она. Кэти вскидывает голову и довольно улыбается. Она не замечает, что новая волна выше и сильнее других: океан вовсе не дурачится. Кэти падает. Вода перехлёстывает через неё, накрывает с головой. Джим и Джоанна уже бегут к ней. Дэниэл смотрит вниз с вершины скалы. Джим добирается до Кэти первым. Он тащит её из воды, зовёт по имени, от страха глаза у него огромные, как монеты. Кэти закашливается, отхаркивает воду. Волосы налипли ей на лицо, не дают дышать. Подбежавшая Джоанна нежно сдвигает их в сторону. «Вот, это тебе, – говорит Джиму Кэти. Её рука сжимает камешек, на лице улыбка. – С днём рождения!»

Кто-то стучал в дверь.

Уоррен сдвинул в сторону кухонную штору и выглянул наружу: это была Бет Ларкин в цветастом платье и розовой соломенной шляпе. В руках она держала какой-то длинный и узкий свёрток. Интересно, что ей надо, подумал Уоррен и сам же ответил, что единственный способ это узнать – спросить у неё самому. Тем более что всё равно пришло время выложить карты на стол и рассказать ей о Джиме.

– Думала, ты уже в лёжку, – сообщила Бет. Вряд ли она заявилась бы сюда без крайней необходимости, хотя, судя по лицу, этот визит стоил ей неимоверных усилий. – Но, вижу, пока пылишь, – разочарованно добавила она, оглядывая его ноги.

– Здравствуй, Бет, – ответил Уоррен, который по форме свёртка уже догадался, что в нём.

– Разумеется, я зашла тебя проведать только ради Сьюзен.

Уоррен вопросительно взглянул на неё.

– Костыли, – раздражённо выдохнула Бет. – Я о костылях говорю, о чём же ещё? Когда Том проболтался, что парень, живущий у Сьюзен, заказал пару костылей, я подумала: «Чёрт возьми, что это Боб затевает?» Вот и сказала, что сама их тебе отнесу.

– Спасибо, Бет. Ты очень добра, – поблагодарил Уоррен, забирая свёрток у неё из рук.

– Ошибаешься, ничуть я не добра. Да только знаю, что Сьюзен будет волноваться. Так что случилось-то? Ноги в порядке или как? – И она принялась резкими движениями отряхивать юбку.

– Как видишь, с ногами всё в полном порядке.

– Стало быть, костыли для ребёнка, – равнодушно кивнула Бет.

Уоррен был совершенно ошарашен: он наивно считал, что смог надёжно спрятать мальчика. И что прогнал тьму из своего разума. Может, сказал он себе, и Джим тоже в чём-нибудь обманывается?

– Том сказал, что ты купил ему кое-что в магазине, – продолжила Бет, поправляя сумочку. – Ботинки и носки.

– Заходи, – сказал Уоррен. И Бет зашла.

Он предложил ей кофе, но она отказалась. Он предложил сесть на диван, но Бет предпочла один из ужасно неудобных кухонных стульев, и сиденье радостно заскрипело под её весом.

– Выкладывай, – велела она, аккуратно расправляя ленты соломенной шляпы на столе. – И без балды, если можно.

Уоррен рассказал ей всю историю, не утаив никаких подробностей, за исключением тех, что были связаны с попыткой самоубийства: он и без того поставил себя в достаточно сложное положение, незачем давать Бет шанс на решающий удар.

Выслушав, она взглянула на него – молча, с абсолютно непроницаемым выражением лица.

– Знаю, ты считаешь, что всё это – какое-то безумие, – выдавил Уоррен.

– Безумием было упустить женщину вроде Сьюзен, – ответила Бет. – А это я бы назвала просто необдуманным поступком.

Уоррен кивнул.

– Но великодушным, – добавила соседка. Её враждебность, казалось, поуменьшилась, превратившись теперь в слабо выраженную неприязнь.

О великодушии применительно к себе самому Уоррен как-то никогда не задумывался. Он не был великодушным по отношению к Джеку – просто уделял ему некоторое время и душевные силы. И уж точно не был великодушным со Сьюзен, женщиной, которая ждала его, пока не поняла, что окончательно выдохлась. Даже к Алексу Тайну он не про явил великодушия – похоже, оно вообще не входило в его профессорский инструментарий. И всё же Бет Ларкин, жёсткая, хмурая, не расположенная к нему Бет, некогда обозвавшая Уоррена бесчувственным сексистом, теперь совершенно незаслуженно объявляла его великодушным. До чего странной бывает жизнь.

– Сьюзен знает?

Уоррен покачал головой.

– Нужно ей рассказать.

– Обязательно.

– Тебя будут искать.

– Вероятно.

– И что ты намерен предпринять?

– В том-то и дело, что не знаю. Я, насколько могу, забочусь о мальчике, но понятия не имею, как ему помочь.

– Ну, откуда-то он всё-таки взялся. Не в капусте же ты его нашёл?

«Не в капусте, – подумал Уоррен, – а в куске льда». Что, впрочем, примерно одно и то же.

В этот момент на лестнице появился Джим. Мальчик услышал голоса снизу, и один из этих голосов принадлежал Бобуоррену, а другой – женщине. Он потому и встал с кровати, потому и застыл, прислушиваясь, на пороге комнаты, что решил, будто женский голос – его мама, mdthair.

– Не бойся, – махнул рукой Уоррен, приглашая Джима спуститься. – Давай, иди сюда. Познакомься с Бет.

Не mdthair. У этой женщины не было с его матерью ничего общего – по крайней мере, с той матерью, которую он помнил.

Бет поднялась, попытавшись найти в доступной ей гамме эмоций наиболее подходящую. Но то, что она увидела, было настолько невообразимым, что ничего подходящего попросту не нашлось. Даже кровь в жилах стынет, подумала она. Стыдно, зато честно. Её сомнения и неуверенная мимика, разумеется, не могли ускользнуть ни от глаз Джима, ни от глаз Уоррена. Не мальчик испугался женщины – скорее уж наоборот.

– Привет, Джим, – выдавила наконец Бет, протягивая руку. Уоррен кивнул, довольный её попыткой вернуться на путь истинный. – Знаю, – продолжала она, – я низенькая и толстая, и цветы мне не дарят. Но я очень милая!

– Он не понимает нашего языка, – усмехнулся профессор.

– Ну, это не важно, – отмахнулась Бет. – Главное – тон. А мой тон определённо очень милый! Правда, Джим?

Мальчик и правда не понял её слов, но увидел улыбку. Бобуоррен тоже улыбался, поэтому Джим решил, что всё в порядке, эта женщина – друг, и по-мужски пожал ей руку, как обычно делали, прощаясь, отец с мистером Киннафейгом.

Бет показалось, что ей в руку вложили кусок замёрзшего масла.

– Очень приятно, Джим! Добро пожаловать на мыс Энн! А теперь, дорогой Боб, – добавила она со вздохом, в котором слышалось облегчение, – если тебя это не сильно затруднит, я бы выпила большую кружку горячего кофе.

На следующее утро Уоррен проснулся с ощущением, что в доме кто-то есть. Всю ночь он провёл, проваливаясь из тяжёлых раздумий в беспокойный сон, и не всегда мог отличить одно от другого. В одном из кошмаров в дверь его, нет, своей комнаты стучал Джек, просил разрешения войти, но едва Уоррен повернул ключ, как столкнулся с Алексом Тайном – мокрым, покрытым ледяной коркой. Профессор в ужасе взглянул на него, а Алекс вдруг пробормотал: «Máthair», – тем едва слышным, больше похожим на бульканье голосом, которым впервые произнёс это слово Джим.

Сев в постели, Уоррен услышал какой-то тихий шум. Значит, не показалось: кто-то действительно бродит по дому. Профессор взглянул на часы: ещё только шесть с минутами.

Из комнаты он выбрался на цыпочках – больше из любопытства, чем из страха нарваться на вора: жители этой части Новой Англии считали привычку запирать двери оскорблением их вошедшего в поговорку гостеприимства, всегда казавшегося Уоррену выдающейся, хотя и весьма анахроничной традицией.

Звук доносился из спальни. Заглянув в приоткрытую дверь, Уоррен увидел, что Джим ходит взад-вперёд по комнате, как лунатик. Но это был вовсе не приступ сомнамбулизма: мальчик с упрямством, свойственным только детям, ещё не задумывающимся о завтрашнем дне, учился ходить на костылях. Дело, может, и немудрёное, но Джим старался изо всех сил.

Уоррен остановился в дверях, стараясь не шуметь.

Мальчик так сжимал рукоятки, что тонкие костяшки пальцев побелели. На лице застыло напряжённое и решительное выражение, какого Уоррен у него ещё не видел. И профессор почувствовал, как сотни крохотных лучиков света снова прорезали темноту его разума, принеся с собой утешение.

Джим упал. И поднялся. Потом снова упал – и снова поднялся. И так бесчисленное множество раз.

Ноги были слабыми, словно ватными, но, если не ходить, не пользоваться ими, они и не окрепнут. А с костылями дело явно пойдёт быстрее. Женщина, которая их принесла, Бет, выглядела дружелюбной и приятно пахла, но Джим всё равно испугался. Он вспомнил Сайруса Эбботта, которого с тех пор, как ему отняли ногу, звали Колченогим Сайрусом. Тот целыми днями шатался по деревне, повиснув на костылях, вырезанных из ствола старой вишни, да проклинал злосчастье, лишившее его работы коновала, и себя самого за то, что превратился в пьянчужку. Когда он поранился долотом, нога почернела и опухла, пришлось доктору её отпилить – это и называлось «отнять». Папаша говорил, слава богу, что Сайрус лишился чувств от боли, а то пила дважды ломалась, пока справилась с его костью. И с тех пор, как очнулся, Сайрус больше не был прежним. Теперь вот и Джим совсем как Колченогий Сайрус с его вишнёвыми костылями…

Но, собравшись с духом и попробовав разок, мальчик понял, что костыли поддерживают его, с ними куда легче двигаться – в общем, полезная штука, а вовсе не страшная.

Он снова упал и снова поднялся, шатаясь уже чуть меньше, чем в прошлый раз, и тут в его голове внезапно зародилось ужасное подозрение: а что, если хвороба, ослабившая его тело, заставившая вылезти волосы и почернеть зубы, поразила и всю его семью? Что, если мама, папаша, Патрик, Джейн, Дэниэл, Джоанна, Кэти и Тимоти умерли и он остался последним, как это случилось с мистером Киннафейгом?

Джим упал в последний раз, больше от опустошённости, вызванной этой мыслью, чем из-за того, что на самом деле потерял равновесие. Но на этот раз не стал подниматься, а горько расплакался.

Уоррен тотчас же влетел в комнату и бросился к мальчику, утешающе бормоча:

– Ну-ну, всё не так уж плохо. По правде сказать, ты просто молодец.

Профессор помог ему встать, но, заглянув в глаза, понял, что слёзы вызваны не разочарованием, а чем-то куда более глубоким: взгляд Джима был полон ужаса и растерянности.

Уоррен обнял его, удивившись, как столь непривычный для него жест вдруг показался ему в этой ситуации самым простым и естественным.

И Джим обнял его в ответ, отчаянно вцепившись в человека, который, как он, наверное, только сейчас начал понимать, был единственным, что у него ещё оставалось в жизни.

Той ночью пошёл дождь, в какой-то момент обернувшийся грозой.

Уоррен никак не мог уснуть. Чердак его разума был наконец освещен, и профессор обнаружил, сколь многое до сих пор скрывалось во мраке.

Теперь, когда он увидел всё это, совершенно ясно разглядел скопившуюся по углам заплесневевшую рухлядь, притворяться стало невозможно.

Теперь, когда он увидел это, больше не было места для отговорок, возможности закрыть глаза.

Теперь, когда он увидел это, он всё понял.

Мальчик в соседней комнате, боровшийся с призраками прошлого и страхом будущего, полагался на него – человека, который меньше месяца назад едва не выбросил себя и всю свою жизнь в океан. Уоррен подумал, что вместе с ним и жертвами ядерных взрывов свой конец в волнах нашли бы и Сьюзен с Джеком, а может, и Алекс Тайн, и бог знает кто ещё, включая Джима, ведь, умирая, человек уносит с собой в памяти всех, кого любил, с кем был близок. Хороня себя, он хоронит и то, что их связывало, и мысли, не менее реальные, чем все эти люди, и эмоции, возникшие благодаря им. Впрочем, что касается Джима, Боб отказался бы и от своей нынешней жизни, и от надежды, которую мальчик, возможно, сам того не сознавая, ему подарил.

Принадлежавшие Джеку вещи вопили о своём одиночестве, перекрывая даже раскаты грома, а ветви деревьев, согнутые ветром, колотили в стены, облекая эти вопли в плоть.

Полыхнула синеватая молния, которая сопровождалась столь оглушительным грохотом, что Уоррену показалось, будто над его головой прогремел взрыв. И в её свете в дверях внезапно возник Джим. Он застыл на пороге, вцепившись в косяк и тяжело дыша, словно только что пробежал марафон. Гроза испугала его.

Уоррен подвинулся. Джим проковылял к кровати и, дрожа, свернулся калачиком, прижавшись к боку профессора.

Они долго не разнимали объятий, согреваясь вместе, и каждый чувствовал стук сердца другого. Наконец Джим коснулся небритой щеки Боба нежными, словно крылья мотылька, и холодными, как металл, губами.

«Спокойной ночи», – прошептал Боб, и вещи, напоминавшие ему о Джеке, вдруг умолкли, дав наконец обоим, и мужчине, и ребёнку, возможность уснуть.

Разбудили Уоррена глухие удары, похожие на стук топора. Рядом лежало что-то тёплое: Джим. Приснилось, подумал Боб, поворачиваясь на другой бок. Стук повторился. Гроза закончилась, но что-то – должно быть, сломанная ветка – по-прежнему колотило в стену.

– Боб! – услышал он голос. – Открой уже эту чёртову дверь!

Насколько ему помнилось, ветки говорить не умели. Стараясь не разбудить Джима, спавшего раскинувшись, свесив одну руку с кровати и широко раскрыв рот, Уоррен выскользнул из-под одеяла, прикрыл дверь и спустился по лестнице.

Бет Ларкин придерживала на груди розовый халат, делавший её ещё круглее обычного, если такое вообще было возможно. На щеке отпечаталась подушка, глаза заспанные.

Уоррен взглянул на часы: почти два.

– Бет! Что случилось?

Увидев за её спиной краешек угольно-чёрного, усыпанного звёздами неба, он вздрогнул – от холода или, может, не до конца проснувшись.

– Похоже, кто-то о тебе спрашивал, – сообщила Бет, подтягивая пояс, распустившийся, пока она колотила в дверь.

– Что спрашивал?

– Там Сьюзен звонит. Хочет с тобой поговорить.

– В такой час? С ней всё в порядке?

– Да уж, в порядке. Велела вышвырнуть тебя из постели и пинками гнать к аппарату.

Взгляд Уоррена метнулся к лестнице.

– А как же Джим?

– Спит?

– Вроде да…

– Я с ним посижу.

Уоррен замялся.

– Советую пошевеливаться. Я знаю Сьюзен, и, уверяю тебя, её не стоит заставлять ждать.

– Он в комнате Джека, – кивнул Уоррен, хватая куртку.

– Давай-давай. Я разберусь.

Уоррен, босой и с колотящимся от волнения сердцем, бросился к дому Бет. Дорога, шедшая здесь чуть под уклон, рыдала ему вслед ручьями холодной грязи и мокрых листьев.

– Можно узнать, какого чёрта ты там затеял?

Сьюзен ужасно злилась. Эту дрожь в голосе Уоррен помнил даже чересчур хорошо. Он часто подмечал её, когда Сьюзен возмущалась его отлучками: вечные командировки, а если не командировки, то обязательно надо что-то закончить в лаборатории, – так дрожит натянутая до предела, готовая вот-вот лопнуть струна. Нет, Сьюзен не просто злилась: она была в ярости. Наверное, сказал себе Боб, узнала о Джиме. Но чего ради звонить посреди ночи? Только для того, чтобы его разбудить? И зачем беспокоить Бет?

Но ответить Уоррен не успел: Сьюзен бурлила, как река в половодье.

– В мой дом вломились! – выкрикнула она.

– Вломились?

– Всё здесь перевернули, везде порылись, понимаешь ты или нет? В моём доме! В моей гостиной, в моей спальне!

Уоррен подумал, что не так давно это была их спальня, но теперь она, вне всякого сомнения, принадлежала Сьюзен, и та не жалела притяжательных местоимений, чтобы напомнить ему об этом.

– Воры?..

– Какие воры? Ребята в костюмах и при галстуках! Ничего не напоминает?

Уоррен смутился.

– Тебя не тронули?

– Конечно нет! На их счастье, меня не оказалось дома, не то вылетели бы в одну секунду! Мисс Фостер их видела. Сказала, что позвонит в полицию, но есть у меня ощущение, что они сами из полиции или чего-то в этом роде. Так ведь, профессор?

– Клянусь, я не понимаю, о чём ты говоришь.

– Я говорю, – Сьюзен сделала паузу, явно давая понять, что её терпение на исходе, – эти люди приходили не просто так. Эти ребята искали тебя или что-то с тобой связанное. Теперь понятно?

Да, Уоррен теперь понял: в его дом, точнее, в дом его бывшей жены, вломились.

– Так ты не хочешь объяснить мне, что происходит? – напирала Сьюзен.

– А где ты гуляла, в такое-то время? – Уоррен настолько разволновался, что ни о чём другом и думать не мог. Сказать по правде, позднее возвращение Сьюзен показалось ему подозрительным: пока они были женаты, её редко удавалось застать на ногах позже десяти.

– Где я гуляла? Ты что, пьян? Какая разница, где я гуляла? Немедленно отвечай, зачем эти люди вломились в мой дом!

Её вопли заставил Уоррена отвести трубку от уха. Хорошо ещё, Бет рядом не было. Грубый, бесчувственный сексист – вот что она бы сказала.

– Они кое-что искали. И это кое-что у меня, – признался он наконец.

– Так ты теперь воруешь государственные секреты?

– Нет, Сьюзен. Никаких секретов.

– Тогда что они, чёрт возьми, искали? Математические формулы? Чертежи? Что?

– Мальчика.

Сьюзен на секунду умолкла.

– Ты что, шутишь, Роберт Уоррен? Что значит «мальчика»?

– Ребёнка. Знаешь, что такое дети, Сьюзен?

– Я – да, – едко ответила она, словно предполагая некое продолжение.

Уоррен смолчал: в конце концов, он ждал этого укола.

– Так вот, со мной ребёнок, мальчик. Я нашёл его во льдах…

Закончив рассказ, Уоррен почувствовал, что Сьюзен в растерянности.

– И зачем им мальчик?

– Доктор Джессоп считает, для опытов.

– Опытов? Да как они могут! Что за варварство!

– Поэтому я его и увёз.

– Боже, поверить не могу!

Интересно, подумал Уоррен, во что именно Сьюзен не может поверить: в историю Джима или в то, что предпринял профессор, чтобы о нём позаботиться.

– Ты должен найти его семью и убедиться, что больше он не пострадает…

– Может, никакой семьи у Джима нет, – прервал её Уоррен. «Теперь я – его семья», – подумал он, но не смог набраться смелости сказать это Сьюзен. Будь у него микстура от страданий, он выпил бы её раньше Джима.

– Какое-то… какой-то… – Сьюзен пыталась подобрать подходящее слово, но, похоже, подходящих слов попросту не существовало.

– Кошмар, – вставил Уоррен.

– Кошмар, – повторила Сьюзен, но тотчас же поправилась: – Нет, не кошмар. Абсурд.

– Абсурд? – Какие бы эпитеты ни подбирал Уоррен, слово «абсурд» не приходило ему в голову.

– Да. Абсурд, – резко заявила Сьюзен, будто намеревалась поставить точку в их разговоре, но вместо этого продолжила: – Всё. Не хочу больше ничего знать. Не хочу в этом участвовать.

Такого Уоррен не ожидал. Уж точно не от кого-то вроде Сьюзен, которая, пока они были женаты, кормила бездомных кошек, подбирала выпавших из гнезда птенцов, от души насыпала мелочи бойскаутам, жертвовала на очередную библиотеку, на церковь, на сирот, беженцев, стариков из приюта Святого Иосифа, на безработных. От кого угодно, только не от Сьюзен. И всё же она права: это его, Уоррена, проблема. Всё остальное: их прошлое, страдания ребёнка, который мог быть их ребёнком, – Сьюзен не интересовало. Больше не интересовало. Она же сама сказала: мне кажется, у меня ничего не осталось. И Уоррен, несмотря на внутреннее несогласие, принял её приговор.

– Постараюсь, чтобы тебя это не касалось, – грустно сказал он.

– Уезжай из Китовой бухты.

Уоррен снова спросил себя, обеспокоена ли Сьюзен тем, что люди в костюмах их найдут, или просто не хочет, чтобы беглецы скрывались в её летнем домике. Впрочем, он предпочёл не уточнять.

Смущённую тишину перекрыл какой-то шум на линии. Потом Уоррен услышал, как Сьюзен, так и не произнеся ни слова, повесила трубку.

Он шагал по Иден-роуд, не замечая, что замёрзшие босые ноги то и дело попадают в лужи или грязь. Но куда больше, чем правительственные агенты, его волновала Сьюзен. Почему она так поздно вернулась домой? Неужели встречалась с кем-то?

И только войдя в дом, он заставил себя прогнать последний возникший в голове образ: бальный зал, в самом центре которого, в дрожащих отблесках свеч, в танце кружилась Сьюзен, его Сьюзен, до смерти усталая, но счастливая, а рядом с ней, прижимаясь к ней, – некто похожий надрессированного медведя, в цветастом платье и розовой соломенной шляпе.

– Думаю, это гэльский.

– Как-как?

– Гэльский, говорю. Это древний язык такой. Мои пра-пра-кто-то-там были родом из Ирландии.

Взгляд Уоррена метнулся к лестнице.

– Ты с ним говорила?

Бет покачала головой:

– Нет, спит себе. Но во сне бормочет. Я записала пару слов.

– Думаешь, сможешь перевести?

– Завтра заскочу в библиотеку. Хотя, – поправилась она, взглянув на часы, – правильнее бы сказать «сегодня».

– Я был уверен, что в Ирландии говорят по-английски.

– Дед рассказывал, в своё время только по-гэльски все в Ирландии и болтали.

– В своё время? Как давно?

– Кажется, в начале века он был довольно широко распространён, особенно в сельской местности.

Впрочем, это ещё не доказывало, что Джим – пришелец из прошлого, заметил про себя Уоррен. По правде сказать, это вообще ничего не доказывало: гэльский мог до сих пор использоваться в повседневном общении – например, в наиболее изолированных и, как следствие, наименее образованных районах.

– Выяснил, что там у Сьюзен? – поинтересовалась Бет, стоя в дверях.

– Более-менее.

Соседка не двинулась с места, явно ожидая более развёрнутого ответа.

– Она по-прежнему злится на тебя, – сказала она наконец.

– Знаю.

– И с потерей Джека лучше явно не стало.

Это Уоррен тоже знал.

– Кстати…

Бет уже была на крыльце.

– Чего ещё? – спросила она, не оборачиваясь.

– Ну, понимаешь, Сьюзен… В смысле, сейчас два часа ночи. Тебе не кажется несколько странным, что она вернулась домой так поздно? Я всё гадал, не завела ли она случайно…

– Что завела?

– Ты разве не понимаешь?.. Ну, мужчину или что-то в этом роде.

– Мужчину или что-то в этом роде?

– Мужчину. Я имел в виду мужчину, да. Ухажёра.

Бет потуже затянула пояс халата.

– Вымой ноги перед тем, как лечь в постель, – бросила она через плечо, – не то простыни перепачкаешь.

Наутро Уоррен решил, что поездка на маяки острова Тэчер могла бы стать для Джима прекрасным развлечением. Да и для него самого, признал он нехотя. А тем временем, может, подоспеют хорошие новости от Бет, которая внезапно оказалась весьма ценным союзником.

Не считая смотрителя, жителей на острове не было, а следовательно, не было и транспорта. Поэтому Уоррен дал местному рыбаку два доллара, чтобы перевезти их с Джимом.

Едва лодка оторвалась от причала, Джим помрачнел, и профессор, заметив это, опустил руку ему на плечо.

Джим разглядывал приближающиеся маяки, но не мог их вспомнить. Они не были похожи на знакомые ему – ни на Инишбофин, ни на Иништурк, ни на Клегган. Мальчик вообще не знал ни одного острова с двумя маяками, что только подтвердило его подозрение, в последние несколько дней переросшее в уверенность: он далеко от дома. Зачем Бобуоррен везёт его туда? Неустойчивость крохотной вёсельной лодочки до дрожи пугала. К счастью, берег выглядел близким, даже очень близким. Однако до тех пор, пока ноги и костыли Джима не коснулись земли, он не мог успокоиться. Мальчик и сам не знал почему, как не знал причины большей части того, что с ним происходило. Возможно, сказал он себе, на этом острове найдётся что-то связанное с его семьёй.

А мистер Остин Бил постарел, думал Уоррен. Не так, как Джим, за неделю или около того, но тоже прилично: последний раз профессор приезжал на остров лет десять назад. Бил служил здесь смотрителем маяков уже почти сорок лет, как до него служил отец.

– Добро пожаловать на остров Тэчер, Джим, – сказал мистер Бил, пожимая руку мальчика. На лице смотрителя, почерневшем от солнца, выделялись забавные седые усы, переходившие в бакенбарды, и маленькие глазки, сиявшие чистой бирюзой, отражавшей искреннюю натуру их обладателя. Невысокий, худощавый, он двигался очень легко, несмотря на преклонный возраст, но, заметив костыли Джима, спросил, не может ли мальчик идти помедленнее: мол, старость – не радость, ноги уже не те, что раньше. И хотя Джим не понял ни единого слова, он угадал замысел старика и улыбнулся.

Уоррен признался мистеру Билу, что уже несколько раз бывал на острове, и смотритель извинился, что не вспомнил его лица.

– Я теперь многое забываю, – усмехнулся он. – Но только не как зажигать маяки.

Маяки-близнецы острова Тэчер были построены в 1861 году из гранитных блоков, привезённых из Нью-Гемпшира. Расположенные в двух сотнях метров друг от друга, они отличались частотой и цветом огней: южный маяк раз в пять секунд мигал красным, северный – постоянно горел жёлтым.

– Сейчас, когда есть электричество, всё стало проще, – рассказывал мистер Бил, сопровождая посетителей по старому керосиновому складу, превращенному в небольшой музей. – А во времена моего отца приходилось бегать от одного маяка к другому, чтобы убедиться, что пламя не погасло, и по нескольку раз в день взбираться на башни. Сто сорок восемь ступеней в каждой! Эх, вот уж непростая была жизнь!

Старый склад оказался просторным помещением с кирпичными стенами и крохотными окошками под самым потолком. На нескольких стендах размещались предметы повседневного быта прошлого века, книги, документы и прочие раритеты, по стенам висели газетные статьи и старинные гравюры морской тематики.

– Это мой дальний родственник, Сидни Хаскелл, – гордо заявил мистер Бил, заметив, что Джим уставился на выцветший портрет. – Ему тогда было всего четырнадцать, но проявил он себя настоящим героем.

Уоррен уже объяснил смотрителю, что Джим не понимает по-английски, но мистер Бил всё равно болтал без умолку. Он достал из шкафа книгу в кожаной обложке и принялся листать её, то и дело показывая мальчику картинки. В книге описывались все события, когда-либо случавшиеся на острове Тэчер. «Не очень точно, – подумал Уоррен, заглянув через плечо пожилого смотрителя, – но определённо живописно».

По этим картинкам мистер Бил пересказал Джиму историю своего предка, Сидни Хаскелла, который два дня и две ночи провёл на острове один из-за снежной бури, не позволившей его отцу и матери вернуться с материка, куда они уехали лечить тяжело заболевшего младшего сына.

Джим внимательно рассматривал рисунки, изображавшие, как страдали родители Сидни у окна гостиницы с видом на море, за которым остался их мальчик, и как метался между двумя башнями с фонарём в руках сам Сидни, перед лицом свалившейся на него ответственности всё-таки преодолевший страх.

– Свет маяков зависел только от него, – очень серьёзно произнёс мистер Бил. – И судьбы всех моряков, оказавшихся в заливе в те страшные декабрьские дни тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года, зависели от него. Вот почему здесь его портрет.

На последнем рисунке семья Хаскелл, включая малыша, сидела за накрытым к Рождеству столом.

– Но не все истории заканчивались так же хорошо, – добавил смотритель, перевернув страницу. – Вот, например, что случилось с «Портлендом», который очутился в ловушке во время сильнейшего шторма, какой только помнят в этих местах. Это произошло в ноябре тысяча восемьсот девяносто восьмого года, смотрителем тогда служил кузен моего отца Альберт Херрик.

Пароход на рисунке был изображён практически вертикально, с задранным к свинцовому небу носом. Над ним со всех сторон нависали огромные волны, крохотные фигурки людей падали за борт.

– Поговаривали, «Портленд» пошёл ко дну из-за того, что один из маяков погас. И ещё долго после той катастрофы вдоль побережья мыса Энн ходили слухи, будто люди слышали, как души погибших с «Портленда» оплакивают свою беду и проклинают смотрителя маяков острова Тэчер. Херрик клялся, что в ту ночь оба маяка горели, и люди в конце концов ему поверили, поскольку он всегда отлично справлялся с работой. Вот только потом, пару месяцев спустя, Альберт Херрик загадочным образом свалился с обрыва, а мой отец из помощника превратился в главного смотрителя. С тех пор, говорят, дух Херрика носится вокруг маяков: следит, чтобы свет никогда не гас. – Тут мистер Бил помолчал для пущего эффекта. – Я, знаете ли, уже давно здесь и иногда вижу или слышу то, чего не могу объяснить.

– Ну, на свете много вещей, которые мы не можем объяснить, – вмешался Уоррен, обеспокоенно глядя на Джима.

Мальчик, словно загипнотизированный, смотрел на рисунок, изображающий катастрофу «Портленда».

– Джим? – позвал его Уоррен. – Всё хорошо?

Джим вздрогнул, словно его ударило током, вскочил и, забыв костыли, бросился к двери.

– Эй, ты куда? – встревожился мистер Бил.

Мальчик споткнулся, но, опершись о стену, смог удержаться на ногах и снова заковылял прочь. Миг – и он уже был на улице.

– Уж простите, коли я что не то сказал… – огорчённо пробормотал смотритель.

Уоррен улыбнулся, давая понять, что извиняться не за что, и вышел вслед за Джимом.

Джим сидел на большом валуне, поросшем водорослями, напоминавшими тянущиеся снизу руки или волосы утопленницы, и, щурясь от ослепительного солнечного света, разглядывал свой полосатый камешек, будто излучавший спокойствие. У него разболелась голова – пульсировала так, словно внутри билось крохотное злое сердце. Чёрное сердце.

Мальчика что-то беспокоило. В его глазах стояла не привычная уже мрачность и не почти всегда ощутимый страх – нет, в них было что-то ещё, что-то важное, чего Уоррен, тем не менее, даже не мог разглядеть. Пока не мог. Лучше оставить ребёнка в покое, подумал он. Должно быть, сейчас у него в голове такой ад, рядом с которым и самые тёмные мысли профессора покажутся сущей безделицей.

Уоррен поднял с земли несколько камней и швырнул их в чрево океана – так далеко, как только мог. Резкий жест привлёк внимание Джима. Мальчик взглянул на профессора, потом снова вернулся к своему камешку. Этого-то Уоррен и добивался. Он хотел, чтобы Джим знал: если что, он рядом.

Давешний рыбак вернулся в оговорённое время и отвёз Уоррена с мальчиком обратно на материк.

Когда они добрались до Иден-роуд, солнце уже почти спустилось, и тени так растянулись по земле, что оба выглядели гигантами. Мимо неторопливо прошёл мужчина, выгуливавший собаку: та водила носом из стороны в сторону, останавливаясь у каждого куста или дерева. Проехавший на велосипеде мальчишка с интересом оглядел вцепившегося в костыли Джима, а не менее удивлённый Джим обернулся ему вслед: он никогда не видел штуковины, у которой колёса стояли бы не рядом, а друг за другом. С помощью прищепки мальчишка закрепил на вилке игральную карту, и та шелестела о спицы, будто развешанные для просушки простыни.

Тогда-то они и заметили тёмную машину: стоявшая у тротуара на противоположной стороне, она была похожа на припавшего к земле хищника, готового вцепиться жертве в горло.

Тронув Джима за руку, Уоррен замедлил ход и жестом велел ему сделать то же самое.

Джим ответил непонимающим взглядом.

Из-за дома вышел человек в чёрном костюме и зеркальных очках, в которых отражалась бесконечная синева неба. Оглядевшись по сторонам, он направился к крыльцу.

Уоррен обхватил Джима за шею, заставив свернуть с дороги, а когда мальчик отпрянул, жестом велел молчать. Они укрылись за одним из росших вдоль обочины клёнов и принялись ждать.

Незнакомец провёл пальцем по морским колоколам, вызвав у Уоррена порыв гнева. Это его колокола, подумал он. Его и Сьюзен.

Похоже, тихое постукивание восхитило мужчину. Тогда из машины вышел другой, удивительно похожий на первого, и что-то ему крикнул. Человек на крыльце сплюнул через перила и спустился вниз.

Пятью минутами позже Уоррен уже стучал в дверь Бет Ларкин.

– Скорее, спрячь нас!

– Они здесь? – спросила Бет, оглядев улицу.

Уоррен кивнул. Бет открыла москитную сетку и заключила Джима в объятия.

– За домом следят из машины, – сказал Уоррен, когда все трое уселись на кухне. – Два парня в тёмных костюмах и солнечных очках – федералы или вроде того.

– Во всяком случае, у них ушло не так уж много времени, чтобы узнать, что у твоей бывшей жены есть домик на мысе Энн, – заметила соседка.

– Видимо, они знают, где найти нужную информацию.

Только сейчас Уоррен понял, что безоговорочно доверился Бет. А вдруг именно она их и выдала? Сколько ещё старых обид таилось в сердце этой женщины?

Тем временем Бет налила Уоррену кофе, а Джиму – лимонада.

– Кстати, об информации, – сказала она. – Гэльский, как я и думала.

– Хочешь сказать, Джим – ирландец?

Бет кивнула:

– Зелёный, как ряса святого Патрика.

– И каковы шансы, что существует поселение американских ирландцев, где говорят только на гэльском?

– Может, всё куда проще, чем кажется.

– Что ты имеешь в виду?

– Может, Джим попал туда прямиком из Ирландии.

– Кораблекрушение?

– Почему нет?

Бет была права: мальчик куда вероятнее попал в свой ледяной гроб у побережья Гренландии по волнам океана, а не по земле. И Уоррен решил ей довериться. Он рассказал Бет о реакции Джима при виде катастрофы «Портленда».

– Как-то я не слышала о недавних кораблекрушениях, – заметила Бет. – Разве что какое-то пассажирское судно, потопленное во время войны. Выходит, гипотеза о том, что Джим пролежал во льду не один год, какой бы невероятной она ни была, получает новое подтверждение.

– Мне кажется, он из куда более отдалённого времени, – заявил Уоррен, бросив взгляд на Джима, игравшего с фарфоровой лошадкой. И мальчик, словно связанный с ним невидимой нитью, поднял на профессора печальные полупрозрачные глаза.

Уоррен словно заглянул в прошлое: так бывает, когда видишь старинную гравюру, дагеротип, тень, отражение, образ чего-то, что больше не существует. Теперь профессор был окончательно уверен в том, что они с доктором Джессопом до сих пор только предполагали: Джим представлял собой загадку, перешагнувшую порог времени, каким мы его знаем, а значит, на сегодняшний день непостижимую. Потому-то он и стал бременем – возможно, слишком тяжёлым для усталых плеч Роберта Уоррена.

– Но главный абсурд ситуации в том, – продолжал он, использовав тот же эпитет, что и Сьюзен, – что как раз времени-то у него больше и нет. Что-то заставляет мальчика быстро стареть. Слишком быстро – настолько, что я не представляю, сколько ему осталось.

В глазах Бет блеснули слёзы. Нет, сказал себе Уоррен, она не доносчица. Или просто гениальная актриса.

– Боже мой, – вздохнула женщина. – И что ты будешь делать дальше? Куда ты поедешь?

– В Бостон, – ответил Уоррен. – Завтра с утра.

– Господи, Боб! Да эти парни, – кивнула она в сторону дома на Иден-роуд, – только и ждут, что вы вернётесь в Бостон. Наверняка квартира Сьюзен под наблюдением.

– А я и не пойду к Сьюзен.

– Нет?

– У меня куча денег в сейфе, в Первом Национальном. Заберу их и увезу Джима подальше, туда, где его не найдут.

– Нет такого места. Эти люди найдут кого угодно и где угодно.

– Значит, сделаю так, чтобы не нашли, – заявил Уоррен, всем своим видом демонстрируя уверенность.

Но Бет, вмиг разгадав блеф Роберта, застыла, нервно вцепившись в край стола.

– Думаю, тебе стоит увезти его в Ирландию, – сказала она наконец. – Домой. Если и есть шанс восстановить его прошлое, он там.

– А что, если его прошлое здесь, в Америке? Если они спаслись, как и сам Джим?

– Они?

– Его семья.

– Ледяная семейка. Красиво звучит, – усмехнулась Бет.

Уоррен поморщился.

– Прости. Это была неудачная шутка.

– Да уж, не слишком. В любом случае Ирландия большая. Как мне найти его семью или то, что от неё осталось?

– А вот это я и собираюсь выяснить. – Бет поднялась со стула, вышла и, через минуту вернувшись с записями, которые делала в библиотеке, протянула их Уоррену. Это были английские фразы, переведённые на гэльский, и наоборот. – Попробуем поговорить с Джимом.

Уоррен кивнул. Он знал, что должен что-то сказать, но не понимал, что именно; хотел выразить благодарность хотя бы усталыми глазами, но взгляд вышел таким вялым и скользким, что Бет воскликнула:

– Даже и не думай, профессор Уоррен! Я делаю это для мальчика, и только для него. Понятно?

Они поели втроём, Джим, Уоррен и Бет, словно маленькая семья, собравшаяся вместе в непринуждённой домашней обстановке. Вечер был наполнен понимающими подмигиваниями, улыбками, приглушёнными короткими фразами, тихим перезвоном столовых приборов, бульканьем воды, льющейся в высокие бокалы цветного стекла, и мягким светом, бросавшим на предусмотрительно задёрнутые шторы (хотя солнце ещё не село) беспокойные тени.

После ужина оставшийся за столом Джим сосредоточенно наблюдал, как Бет моет тарелки, а Боб их вытирает.

Потом Бет сказала, что прогуляется до Иден-роуд. Уже выходя, она задержалась в дверях, украдкой бросив взгляд на мальчика и мужчину, сидящих рядом на диване у зажжённого камина, и рассеянно отметила, как кольнуло сердце. Впрочем, что тратить время и выяснять? Не всё ли ей равно, чем вызвана эта внезапная резкая боль: изредка настигавшей её горечью от неполноты собственной жизни или просто сочувствием к двум одиноким душам, пытающимся найти себя?

– Машина ещё там. Те парни внутри, – холодно бросила она, вернувшись. И тотчас же пожалела о своём тоне: ведь причину боли в сердце, которую якобы не стоило выяснять, она на самом деле прекрасно знала.

– Спасибо, Бет, – пробормотал Боб.

– Можешь спать здесь, на диване, – сказала Бет, доставая одеяло и подушку из сундука, стоявшего возле стены. – Джима я положу в кабинете.

– Чудесно.

Кабинетом Бет служила небольшая комнатка со старым диваном, при необходимости превращавшимся в небольшую кровать.

Прежде чем уснуть, Джим долго раздумывал, почему они снова сменили дом. Наверняка это из-за людей в тёмных костюмах. Ему нужно остерегаться людей в тёмном, глаза которых, пугающие до дрожи в коленках и огромные, словно гладь озера, отражают небо. А ещё скрывают дурные мысли, как у серых ворон. Ночью один из его снов, которые казались мыслями или, может, и были мыслями, просто похожими на сны, напугал Джима. Тогда он вышел из кабинета и, увидев спящего на диване в гостиной Уоррена, снова лёг рядом с ним, как в ту грозовую ночь. Ему снилось – или чудилось, – что люди в тёмных костюмах окружили дом: вот-вот ворвутся внутрь и заберут его, в этом Джим был совершенно уверен, а потом увезут далеко-далеко, лишив и Бобуоррена, и шансов найти máthair. Во сне кровать Джима превратилась в лодку, носившуюся по бурному морю, потихоньку погружаясь всё глубже. Ощущение ледяной воды и промокшей, отяжелевшей одежды было настолько осязаемым, что Джим был уверен, будто тонет, – по крайней мере, до тех пор, пока не осознал, что находится в доме Бет, и, ощупав одежду, не понял, что она совершенно сухая.

– Почему бы тебе не взять мою машину? – предложила Бет за завтраком.

Боб удивлённо поднял глаза.

– Ну, чтобы съездить в Бостон, – объяснила она. – Поезда и автобусы наверняка под наблюдением.

– Я не умею водить, – развёл руками Уоррен.

– Неправда! Как-то же ты добрался с базы Хэнском до… кстати, докуда?

– Это была вынужденная необходимость. На самом деле водить я не умею.

– Считай, что сейчас это тоже вынужденная необходимость. Меньше вероятность, что остановят, больше шансов помочь Джиму.

Уоррен задумался. В конце концов, сказал он себе, что сложного вести машину? Наверное, Бет права. Хотя его раздражала мысль о том, что Бет может быть права больше одного раза подряд.

– Главное, не перепутай педали: правая – газ, левая – тормоз, – сказала Бет через полчаса, отдавая ему ключи. – Коробка автоматическая, всё остальное она сделает сама. Ах да, осторожней на поворотах!

Чтобы скрыть Боба от посторонних взглядов, она вывела машину на грунтовую дорогу за домом, а его самого заставила вылезти через подвальное окно, словно вора.

И когда Джим медленно открыл глаза, пытаясь осознать, где находится, Бет уже стояла возле дивана, уперев руки в боки.

– Ну-с, – сказала она, – как насчёт урока гэльского?

Женщина по имени Бет знала всего несколько слов – до того скудный лексикон, что Джиму показалось, будто он имеет дело с двухлетним ребёнком. Впрочем, это всё-таки лучше, чем было до сих пор, – то есть лучше, чем ничего.

Она спросила, откуда он, и Джим ответил: Тулах-на-Кроше. Она хотела знать его фамилию, и он ответил: Макфи. Она показала ему карту, но Джим не смог узнать родных мест – он никогда не видел карт. Тогда она спросила его о семье, и он ответил, что не знает, где она. Или, может, не помнит. Наконец женщина показала ему несколько слов в блокноте, но Джим не смог их прочитать, а когда она попросила что-нибудь написать, ответил, что писать не умеет.

И тут они услышали стук в дверь: сильные, уверенные удары. Бет тотчас же спрятала Джима в кабинете, дав понять, чтобы он не высовывался, и пошла открывать.

– Да-да?

Фигуры двоих мужчин в тёмных костюмах полностью закрыли собой дверной проём. Оба были в солнечных очках, но при виде Бет один их снял.

– Доброе утро, мисс Ларкин, – сказал он с ледяной улыбкой, за какими обычно скрываются пистолет или ордер на арест.

Бет инстинктивно прикрыла дверь.

– Мы работаем на правительство. – В его руках, как по волшебству, возникла карточка с какими-то запутанными аббревиатурами, спустя секунду столь же волшебным образом исчезнувшая в одном из карманов. – И ищем профессора Роберта Уоррена.

– В моём доме?

– Так вы его знаете?

– Конечно, знаю. Он был женат на моей лучшей подруге.

Равнодушные лица обоих мужчин убедили Бет, что им уже предостаточно о ней известно.

– Виделись с ним в последнее время?

Бет покачала головой:

– Слышала только, что он собирался пожить в доме на Иден-роуд.

– Вы не встречались?

– Наши отношения с профессором Уорреном далеки от приятельских. И я никогда не прошу ему страданий Сьюзен.

– Похвальная преданность с вашей стороны. Но факт остаётся фактом: продавец из магазина сообщил, что отдал вам посылку, которую вы предложили лично передать профессору Уоррену. И случилось это не далее чем три дня назад.

– Это правда, – ничуть не смутилась Бет. – Хотела высказать ему в лицо всё, что о нём думаю, да только его дома не оказалось. Ну, я оставила свёрток на крыльце и ушла.

Бесстрастная улыбка мужчины пригвоздила её к двери, а глаза оценивающе прошлись по фигуре. Зеркальные очки агент вертел в руках, словно наручники.

– И что же было в том свёртке, мисс Ларкин?

– Понятия не имею. Меня это не касается.

– А где ваша машина, мисс Ларкин? – поинтересовался второй, оглядываясь по сторонам.

Бет почувствовала, что над верхней губой выступили капельки пота.

– В ремонте.

– В какой мастерской?

– У знакомого, по дороге в Ипсвич. Он их чинит задаром, ради удовольствия.

– И как его зовут?

– Хэп, насколько помню. Или Хэнк. Если честно, с ним больше мой покойный дядя дружил…

Второй мужчина тоже снял очки. Его глаза оказались голубыми, а взгляд – пронизывающим до печёнок. По спине Бет побежали мурашки: не хотелось бы ей оказаться в шкуре Боба, когда две такие ищейки сядут ему на хвост.

– Мы будем поблизости, мисс Ларкин. Если узнаете что-нибудь о Роберте Уоррене или случайно его увидите, позвоните по этому номеру, – сказал наконец второй агент, протягивая ей визитку.

– И во что это он вляпался? – поинтересовалась Бет, имитируя заинтересованность.

– Спасибо за сотрудничество, мисс Ларкин, – оба снова надели очки и спустились с крыльца.

Уоррен взмок. Необходимость вести машину, одновременно следя за дорогой, стоила ему гигантских усилий.

Как бы то ни было, ему всё-таки удалось преодолеть пятьдесят миль до Бостона и удачно припарковаться всего в квартале от Первого Национального. Профессор дважды обошёл здание, чтобы убедиться, что за ним никто не следит, и наконец вошёл внутрь.

В сейфе оказалось пятнадцать тысяч долларов и облигации. Их он оставил, а деньги, сложив в заранее купленный конверт, убрал во внутренний карман куртки. Потом сразу вышел.

Переходя улицу, он вдруг услышал, как кто-то зовёт его по имени, и, обернувшись, застыл там, где стоял, прямо посреди дороги. Какой-то грузовик прогудел ему в ухо, а водитель, громко выругавшись, послал куда подальше без промежуточных остановок.

С тротуара на него смотрела Сьюзен: волосы, поблёскивающие седыми прядями, собраны в элегантный пучок, короткий жакетик персикового цвета поверх синего платья.

Уоррен бросился к ней. Это казалось невероятным совпадением, одним из тех, что случаются только в бездарных фильмах.

– Привет, Сьюзен, – выпалил он, хотя на лице отражался совершенно другой вопрос: «Что ты здесь делаешь?»

– Бет сказала, ты едешь в Бостон, так что я тебя ждала. Уже почти два часа, – улыбнувшись, призналась она.

Уоррен тревожно огляделся.

– Пойдём, – бросил он, сворачивая на оживлённую Конгресс-стрит. – Прогуляемся немного.

И они смешались с толпой бизнесменов делового квартала и досужих зевак, ежедневно наводнявшей столицу штата. Белые и синие мундиры военных выделялись в ней, как клёны среди сосен в конце лета, напоминая, что война всё ещё рядом, готовая затянуть в свой водоворот и людей, и привычный ход вещей.

– Они и к ней приходили, – сказала Сьюзен, не поднимая глаз. – К Бет.

Уоррен остолбенел.

– Не волнуйся, ничего страшного не произошло, – поспешила исправиться Сьюзен. – Ей просто назадавали уйму разных вопросов. С Джимом всё в порядке.

Ему понравилось, что Сьюзен назвала мальчика по имени: эта фамильярность его немного успокоила.

– Бет говорит, не похоже, чтобы они купились, а значит, скорее всего, будут следить за её домом. По сути, она и прислала меня сказать, чтобы ты был осторожен на обратном пути.

Уоррен ощутил нотку разочарования: так вот, значит, зачем Сьюзен решила с ним встретиться…

– Я буду осторожен, – буркнул он.

Некоторое время они шли молча, миновав анахроничный Старый Капитолий, задыхающийся среди современных высоток, потом свернули на рынок Куинси, с головой окунувшись в его безумную толчею.

– Насчёт вчерашнего… – начала Сьюзен.

– Мне жаль, что тебя в это втянули…

– Да нет, я не о том.

– А о чём же тогда?

– Я слишком жёстко себя повела.

– Оно и понятно: ты была рассержена и… должно быть, унижена…

– О, лучше помолчи!

Уоррен с улыбкой поднял руки, делая вид, что сдаётся.

Они прошли мимо продавца хот-догов.

– Не хочешь перекусить? – спросила Сьюзен.

Уоррен взял два, один с горчицей, другой с кетчупом: вспомнил, что Сьюзен ненавидела горчицу. И заплатил за оба. Они присели в тенёчке, на ступеньках Фанел-холла.

– Я просто хотела сказать: то, что ты делаешь, очень важно.

На этот раз Уоррен не стал её прерывать.

– Для этого ребёнка… для Джима. Не думай, что мне всё равно. Я считаю, что ты поступаешь очень разумно и справедливо.

– Уж точно разумнее и справедливее, чем когда работал в лаборатории, – кивнул Уоррен.

– Я не это хотела сказать.

– Но подумала именно это.

Сьюзен не ответила. Люди шли мимо, не замечая их, почти сквозь них, а они сидели рядышком на ступеньках, словно два подростка, сбежавшие с уроков.

– Знаешь, а я ведь тоже так считаю, – сказал Боб. – Особенно когда думаю о Джеке и обо всём том, чего вместе с ним не сделал.

Сьюзен поправила выбившуюся прядь волос и отвела взгляд. Вокруг лотка со сладостями в поисках крошек скакал чёрный дрозд.

– Не слишком-то хорошим я был отцом, – задумчиво сказал Боб, наблюдая за ним.

– Ты поступал так, как считал нужным. Нельзя быть тем, кем не являешься.

– Да уж, нельзя.

Боб вдруг вспомнил слова доктора Джессопа о выпавшем ему втором шансе. Неужели только ради этого он и старается? Ради Джека? Или чтобы оправдаться за то, что ещё жив? Упущенные шансы… Сколько их уже было в его жизни? По сути, даже Сьюзен – и та была его упущенным шансом. А сколько ещё можно наверстать?

Дрозд поднялся в небо.

– Мне тоже пора, – сказала Сьюзен, нервно расправляя юбку.

– Конечно. Спасибо, что пришла. – Уоррен хотел было подать ей руку, но обнаружил, что та перепачкана горчицей.

Сьюзен улыбнулась, и он решил, что сейчас она красивее, чем когда-либо раньше, и это только усилило его сожаление.

– Удачи, Боб, – сказала она и, не дожидаясь ответа, исчезла в толпе.

Машину Уоррен бросил на Пенри-лейн, примерно в полумиле от дома Бет Ларкин. Напоследок он ещё раз осмотрел вмятину на правом крыле, которую заработал, выезжая с парковки в Бостоне. Краска слезла, на её месте темнели царапины, напоминавшие следы когтей. Уоррен послюнил палец и потёр их, но добился лишь того, что размазал грязь. Бет будет к чему придраться.

С места происшествия он попросту сбежал, понадеявшись, что столь незначительной аварии всё равно никто не заметит. В его ситуации главным было не попасться: останови его патрульный, тот сразу бы понял, что Уоррен умалчивает о целом ворохе подозрительных обстоятельств, и ещё, чего доброго, арестовал бы профессора. Он вдруг осознал, какому риску себя подвергал: ведь могла случиться настоящая авария, он мог быть ранен, мог врезаться на скользкой дороге в какой-нибудь грузовик или фонарный столб, а то и погибнуть, вылетев с моста… Невыносимая, чудовищная мысль о том, что он больше не увидит Джима, не сможет о нём позаботиться, навсегда покинет его, несмотря на всё своё желание остаться, застала Боба врасплох. Он удивился, даже поразился тому, как сильно привязался к мальчику. И тому, насколько хотел жить. Повезло, что ничего плохого не случилось. А вмятина – просто ерунда.

К дому он подобрался уже в сумерках, с заднего двора, как вор. Потом тихонько постучал.

Открыв дверь, Бет тотчас же втянула Уоррена внутрь и беспокойно оглядела улицу.

– Всё в порядке? – спросила она, придерживая на груди поношенный розовый халат, из-под которого виднелась ночная рубашка в синий цветочек. – Уже одиннадцать. Я думала, что-то случилось.

– Спасибо, что прислала Сьюзен.

Бет пожала плечами.

– А машина где?

– Тут, неподалёку.

– Чудесно. Тогда завтра её заберу. Эти чёртовы проныры уже о ней спрашивали.

– Как Джим?

– Спит. Очень устал сегодня.

– Он быстро устаёт.

Бет кивнула.

– Ты ужинал?

Уоррен покачал головой.

– Пойдём, я что-нибудь сварганю. А пока вот что… – И, не переставая накрывать на стол и жарить бифштекс, Бет рассказала, что благодаря паре фраз на гэльском, которые ей удалось обнаружить в библиотеке, история с Джимом всё-таки сдвинулась с мёртвой точки.

– Тут главная трудность – произношение, – объяснила она. – На гэльском всё пишется совершенно не так, как читается. Многих слов Джим не понимает просто потому, что я не могу их правильно произнести.

– А читать он не умеет?

Бет развела руками и сунула в тостер пару ломтей хлеба.

– Писать, кстати, тоже. Деревни, где он жил, на карте тоже нет.

– Скорее всего, она просто слишком маленькая.

«Или больше не существует», – чуть не ляпнул он.

– Ну, мне хотя бы удалось понять, откуда начинать. Леттерфрак.

– Где-то в Ирландии?

– Да. Джим это место знает. Думаю, там неподалёку и деревушка Тулах-на-Кроше, о которой он мне говорил.

А что, подумал Уоррен, Ирландия – не так уж и плохо. Там их искать не будут. Для Джима Ирландия была бы куда безопаснее Соединённых Штатов. И главное, там он может воссоединиться с семьёй.

От запаха шипящего на сковородке мяса у профессора разгулялся аппетит.

– Ты очень добра, – сказал он, когда Бет поставила перед ним тарелку.

– Нисколечко. – И она открыла бутылку пива.

Уоррен не мог отвести от неё глаз.

– Как случилось, что ты не была замужем? – спросил он с набитым ртом.

– С чего ты взял, что не была?

– А ты была?

– Вот ещё. Но могла бы. Думаешь, такие, как я, вечно в девках сидят? Ты и сам-то, по-моему, был не из тех, кто женится.

– Не из тех, – покачав головой, признал Уоррен.

Бет налила себе стакан молока, села рядом и, сделав глоток, быстро облизнула побелевшие губы.

– Боже, как я тебя ненавидела, – выдохнула она, прищурившись.

Уоррен не стал отвечать – он и так это знал.

– Я годами слышала, как Сьюзен защищает твою работу, твои вечные отлучки, твою холодность. Как рыдает по Джеку, который вырос безотцовщиной, по себе, стареющей в одиночестве, без мужчины рядом. И всё это время я тебя ненавидела, ненавидела по-настоящему, лютой ненавистью, потому что ты причинял боль самому дорогому мне человеку. А может, ненавидя тебя, я заодно ненавидела и себя – за то, что позволила Сьюзен выбирать сердцем, хотя знала, что она не будет с тобой счастлива.

Боб сглотнул. Потом осторожно, чтобы не звякнули, уложил вилку с ножом по сторонам тарелки, как два крылышка. Есть он больше не мог.

– Я долго старалась превратить эту бессмысленную ненависть хотя бы в равнодушие, – продолжала Бет, обеими руками вцепившись в стакан. – Знаешь, каких усилий мне это стоило? Как трудно бороться с желанием сесть в машину, найти тебя, где бы ты ни был, и размозжить башку бейсбольной битой? И вот, когда я уже считала, что ты навсегда исчез из жизни Сьюзен, да и из моей тоже, когда я надеялась, что теперь-то у меня в душе наступит тишь, гладь да божья благодать, один звонок с просьбой дать тебе ключи от дома – и всё начинается снова, словно не было этих лет, словно они мне приснились. И я снова начинаю тебя ненавидеть. Но и этого мало: я вдруг обнаруживаю, что с тобой Джим – неприкаянный беззащитный щенок. А заодно – что у тебя, Боб Уоррен, есть сердце! Боже правый, сердце! И что ты, даже сам этого до конца не осознавая, отдал его этому существу, ребёнку без прошлого и, возможно, без будущего, влипшему в безнадёжную ситуацию! Просто не верится! Попахивает… гм… искуплением грехов, вот! А теперь скажи, как я могу по-прежнему тебя ненавидеть или даже просто вести себя столь же безразлично?

Бет вскинула мокрые от слёз глаза. И увидела Уоррена, молча склонившегося над тарелкой.

– А мне ведь хочется тебя ненавидеть, – пробормотала она. – Честно, ужасно хочется. Но теперь… теперь я просто не могу. Больше не могу. И это неправильно.

Уоррен, уставившись в тарелку, помолчал ещё какое-то время – как показалось обоим, дольше, чем на самом деле. Потом глубоко вздохнул.

– Я не слишком-то разбираюсь в том, что правильно, а что нет, – сказал он, подняв наконец голову, и Бет увидела, как на его лице разом проступили возраст и усталость. – Хотя, наверное, никогда особенно и не разбирался. Я только спрашивал себя, правильно ли хоронить собственного ребёнка. Или обнаружить, что твои многолетние исследования годны лишь на то, чтобы уничтожить тысячи невинных людей. Правильно ли гулять по краю обрыва, если хочешь упасть? А то, что случилось с Джимом, – скажи, это правильно? Грехи, насколько возможно, нужно искупать при жизни. Поверь мне, Бет, я действительно понятия не имею, что правильно. Я просто знаю, что хочу жить дальше. Хочу так же сильно, как ты хочешь меня ненавидеть. Один знакомый говорит, сейчас мне даётся второй шанс. С этого я и начну – с упущенных шансов: не глядя в прошлое, не думая, что правильно, а что нет. Да, у Джима нет прошлого и, скорее всего, не будет будущего. Его случай – совершенно безнадёжный. Но у него есть настоящее, и я хочу быть его частью. Только это сейчас и имеет значение. Сколько бы ни осталось Джиму, я буду рядом.

Бет долго глядела на него. Потом кивнула, сложила грязную посуду в раковину и ушла, так ничего и не добавив.

– Как думаешь добираться до Ирландии? – поинтересовалась она наутро.

День обещал быть жарким. В спокойной глади океана отражалось ясное небо. Бет выложила руки на стол и оглядела Боба, как адвокат – угодившего за решётку клиента. На её широком лице застыло неопределённо-инквизиторское выражение.

– Ну, способ только один, – ответил он покорно, не отрываясь от чашки кофе. – Самолёт.

– А паспортный контроль? У Джима нет документов.

– Придётся рискнуть, другого пути всё равно нет.

– Ошибаешься, очень даже есть.

– И какой же?

Бет пересела поближе, отбросив наконец свой иезуитский тон.

– У меня кузен служит в Квебеке, на торговых судах. До Квебека можно доехать на машине, а там пересесть на корабль. Уверена, Айк вам поможет.

– Исключено, это слишком долго. И потом, мне придётся несколько сотен миль провести за рулём. Кстати, я немного помял крыло…

– Всего дней десять, не больше, – лихорадочно перебила его Бет. – Торговый флот – это тебе не круизные лайнеры, там туристическими маршрутами не ходят. И лишних вопросов не задают.

– А граница с Канадой? Нас всё равно будут проверять.

– Нет, если сделать крюк северо-восточнее, через Мэн, границу можно пересечь по любой из сотен грунтовок. И никаких постов. Кузен Айк только и делает, что гоняет туда-сюда через границу, и его ещё ни разу не остановили.

Уоррен покачал головой:

– И думать нечего.

– А ты всё-таки подумай!

В дверях кухни возник Джим.

– Maidin mhaith! – улыбнувшись, воскликнул он.

– Это значит «доброе утро», – перевела Бет.

– Доброе утро и тебе! – воскликнул Боб, бросаясь к мальчику.

Большую часть дня Уоррен думал. Он прокручивал в голове идею Бет добраться просёлочными дорогами до Канады, сесть там на торговое судно и уже на нём пересечь океан. Реально ли вообще найти что-то в Ирландии? Боб то начинал сомневаться в себе, сомневаться в том, что готов ради Джима ввязаться в такую безумную, безрассудную авантюру, то опасался, что мальчик стал для него лишь средством достижения собственной цели или, если вспомнить слова Бет, искупления грехов, не имевшего к истории Джима и его семьи никакого отношения. Говорят, цель оправдывает средства, но Уоррену не хотелось считать, что он может быть таким эгоистом.

А то ещё ему приходило в голову, будто он сам и навлёк на мальчика беду: может, останься Джим с теми, кого Оллистер называл «специалистами», у него было бы больше шансов? Вдруг они нашли бы лекарство, вдруг спасли бы его? Может, именно его, Уоррена, действия, все эти побеги и попытки скрыться, и вынесли Джиму окончательный приговор, удручённо думал Боб.

Тёмная машина по-прежнему стояла на Иден-роуд, и Бет готова была поклясться, что видела, как один из тех типов в зеркальных очках бродил вокруг её дома.

– Следи, чтобы Джим держался подальше от окон, – велела она Бобу, задёргивая шторы.

А в голове Джима люди в тёмных костюмах уже успели превратиться в людей-ворон.

Весь день они просидели взаперти, как отшельники, опасаясь, что люди-вороны их заметят. После обеда Бет сходила в магазин, а когда вернулась, помогла отшлифовать план, раз уж теперь он у них был: оказывается, чтобы перевести в практическое русло смутные, запутанные рассуждения знаменитого физика-ядерщика профессора Уоррена, нужен кто-то совершенно обычный, не имеющий отношения к науке, вроде Бет Ларкин.

– Но как мы сможем уйти незамеченными? – спросил наконец Уоррен.

– Выйдем незадолго до рассвета. Машина там же, на Пенри-лейн, так что они её не видели. Пусть считают, что она всё ещё в ремонте, – это даст нам ещё немного времени. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

– Джим, просыпайся. Пора идти.

Мама будит его среди ночи. Джим трёт глаза, зевает. В доме всё приходит в движение. Старшие братья и сестры уже одеваются. Кэти и Тимоти пока спят.

– А это и правда нужно? – спрашивает Джим.

– Всё решено, – отвечает мама. – Корабль уже ждёт.

Джим едва не выпрыгивает из кровати.

– Прямо здесь? – удивлённо спрашивает он.

Дэниэл хохочет, обзывает его дураком, но Джим всё равно распахивает дверь в полной уверенности, что сейчас увидит у порога огромный белый корабль. А корабля нет, есть только папаша, укладывающий в телегу последние пожитки. На востоке, за Двенадцатью пиками, поднимается солнце, но воздух ещё холодный, и Джим вздрагивает.

– Поторопись, – говорит ему папаша. – До Лимерика путь неблизкий.

Джим закрывает дверь, не в силах побороть пронизывающую тоску. Ему не хочется оставлять дом, Коннемару. Пускай так много людей уже умерло, пускай закончился хороший картофель, пускай даже он, Джим, может заразиться той ужасной хворобой – ему всё равно. Об этом новом месте, Америке, он ничего не знает. А вот Дэниэл в восторге: мечтает о великих делах, о приключениях. Джейн и Джоанна тоже мечтают – о красивых платьях, тёплом доме с отдельными комнатами для каждой, богатых женихах. Патрик мечтает найти достойную работу, создать семью, вроде как у папаши, с кучей ребятишек, и надеется, что им никогда не придётся голодать или покидать свой дом. Даже мама мечтает: хочет, чтобы мечты её детей осуществились, – вот и всё, что ей нужно от Америки. А папаша… интересно, о чём мечтает папаша, спрашивает себя Джим. Так сразу и не поймёшь, что он там себе думает. Может, как и Джим, вообще ни о чём не мечтает. Может, ему просто жаль покидать место, где он родился и жил.

– Ну же, Джим! – зовёт мама. – Пора идти.

– Джим, просыпайся. Пора идти, – Бобуоррен сидел совсем рядом, на краю постели.

Джим выглянул на улицу сквозь щель в ставнях: ещё совсем темно.

– Нужно уйти до рассвета, чтобы люди в тёмных костюмах нас не заметили.

Джим не понимал, зачем они снова уходят и, главное, зачем уходят в темноте. Но он научился доверять Бобуоррену. Наверное, сказал он себе, всё дело в людях-воронах. Он встал с кровати, натянул свою старую одежду и новые ботинки, подхватил костыли и спустился на первый этаж.

Бет накрыла им завтрак при свечах, сразу напомнивший Джиму дом, где он жил вместе с семьёй.

– Slán, Джим! Conas ta tu? – старательно выговорила женщина.

Джим взглянул на неё: произношение – просто кошмар. Но хотя бы понятно, о чём спрашивает.

– Maith, – ответил он. – Ти?

– Mé maith!

– Эй, эй! – вмешался Боб. – О чём это вы там болтаете? Ничего не понимаю!

Бет рассмеялась.

– Я только спросила, как у него дела, а он ответил: «Отлично, а у тебя?»

– А я? Почему никто не спрашивает, как дела у меня? – воскликнул Боб, сделав вид, что дуется.

Бет подмигнула Джиму, потом, тщательно выговаривая каждое слово, произнесла:

– Slán, Боб Уоррен! Conas ta tu?

– Met! – гордо ответил Боб.

Джим захихикал, словно где-то зазвенел колокольчик, тонкая кожа на лице пошла морщинами. Эти почерневшие зубы всю радость портят, подумал Боб. Как дурные вести в день рождения.

– Maith! – поправил его мальчик.

– Точно, maith!

Из Китовой бухты они выехали под покровом сумерек, всегда предшествующих рассвету.

Бет вручила им в дорогу пакет с бутербродами и пару фляг с водой. И потом, завернувшись в элегантную шаль, совершенно не подходившую к её халату, ещё долго махала им, как, бывает, машут на вокзальном перроне или причале вслед тем, кто отправляется в дальний путь и по кому будут скучать.

А когда машина скрылась за поворотом, Бет Ларкин утёрла одинокую слезу и вернулась в дом.

Уоррен выбрался на US-1, первое в американской истории шоссе, серой лентой вьющееся вдоль побережья, соединяя Флориду с Канадой. Впереди лежали четыреста миль асфальта и ещё неизвестно сколько по грунтовым, а то и вовсе не указанным на карте дорогам.

«Как проедешь Бангор, держи на север до Миллинокета, – велела ему Бет, – потом съедешь с шоссе на местную дорогу в сторону плотины Рипогенус. Оттуда поворачивай на запад: там, наверное, штуки три грунтовки, но все три идут вдоль северного притока реки Пенобскот, это уже у самой границы. Знай себе гони на запад – и окажешься в Канаде, на 277-й, а уж та приведёт тебя прямиком в Квебек».

Разумеется, эти указания дал ей прошлым вечером по телефону пресловутый кузен Айк. Бет неразборчиво записала их на газетной странице, и теперь Бобу, катившему навстречу восходящему солнцу, оставалось только надеяться, что соседка ничего не напутала, иначе вместо Канады они рисковали очутиться «прямиком» в объятиях тех, кто за ними охотился.

«Кузен Айк, – рассказывала Бет, приведя наконец эту мешанину хоть в какой-то порядок, – родился как раз в Миллинокете, в самом сердце озёрного края. Он те места знает не хуже, чем карманы собственных штанов. Что ни осень, пару недель там пропадает, на лосей охотится».

Тот факт, что теперь кузен служил в администрации канадской торговой компании, Боб посчитал деталью любопытной, но к их плану отношения не имеющей: главное, что Айк не задавал вопросов, показывая, насколько доверяет кузине Бет. Ему не составило труда организовать каюту для парочки пассажиров-«невидимок», а плата за то, чтобы в капитане судна в самый неподходящий момент не проснулось любопытство, оказалась совершенно адекватной и вполне сравнимой со стоимостью билета на самолёт.

Заодно Бет снабдила Уоррена кратким списком самых необходимых гэльских слов, добавив в скобках их примерное произношение.

Чем дальше они продвигались на север, тем реже попадались населённые пункты, а вместе с ними миля за милей уменьшались и количество встречных машин, и (по мере того, как Боб осваивал управление автомобилем) напряжение, поначалу стальными цепями сковывавшее всё его тело. Дома сменились лесами и водоёмами, округа обзавелись чарующими, хотя и абсолютно непроизносимыми индейскими именами: Сагадахок, Кеннебек, Пассамакводди, Вассукег, – а дорога теперь текла среди холмов и низин, превратившись в плавную череду подъёмов и спусков, похожих на длинные, неторопливые волны.

Около полудня они остановились в Бате, рыбацком городке, основанном ещё в викторианскую эпоху, и, усевшись в тенёчке, под крышей белой беседки в самом центре городского парка, перекусили приготовленными Бет бутербродами. Яркий солнечный свет проникал сквозь пышные кроны вековых деревьев, будто бы в благодарность расцветивших его всеми оттенками зелёного.

Указатель зазывал приезжих посетить Морской музей штата Мэн, упирая на тот факт (по правде сказать, малоизвестный), что именно здесь в 1608 году был спущен на воду первый построенный в Америке корабль.

Джиму хотелось спросить, куда они едут, но он не знал, как это сделать. Оставалось только убеждать себя, что перемещения как-то связаны с его семьёй. То, что женщина по имени Бет расспрашивала Джима о родной деревне, о фамилии, только подтверждало его теорию: значит, Бобуоррен действительно пытался ему помочь. Но сколько времени это займёт? Он уже начинал уставать от перемен, от новых постелей и новых мест, столь непохожих на привычные ему. И каждый такой раз давался всё тяжелее.

А ещё головная боль, пульсирующее чёрное сердце, которое становилось всё больше… И ужасное, разрушительное чувство, что в этом мире для него нет места… Воспоминания путались с реальностью: временами Джиму казалось, что его сны и воспоминания и есть реальность, что Бобуоррен и Бет, их дома на берегу океана и люди в тёмных костюмах, люди-вороны, в глазах которых отражается небо, ему только снятся.

Всё в его голове перемешалось. И постоянно хотелось спать.

Ночь они провели в мотеле неподалёку от Бангора.

Сколько же у Бобуоррена разбросанных по округе домов, подумал Джим. Захочешь переночевать – а домик вот он, рядом.

В книгу регистрации Уоррен вписал поддельные имена, а утром постарался уехать прежде, чем управляющему пришло бы в голову задать какой-нибудь неуместный вопрос.

Мальчик не отрываясь глядел в окно. По сторонам пустынной дороги тянулись леса, казавшиеся непроходимыми, настолько они были густыми. В редких просветах мелькали озёра, похожие на упавшие на землю кусочки неба. А в глазах Джима горел осторожный огонёк надежды. Это был ещё не дом, не Коннемара. Но, возможно, они хотя бы к ней приближались.

Чуть позже, строго по плану, они добрались до Миллинокета – многотысячного, развернувшегося благодаря бумажной фабрике города, ворот в огромный, вдвое больше Массачусетса, озёрный край, а заодно места рождения кузена Айка и театра его охотничьих подвигов.

В Миллинокете остановились у кафе – перекусить, но главным образом чтобы Джим попробовал мороженое. Сперва тот из осторожности оставался глух к просьбам Уоррена: эта холодная водянистая штука выглядела как раскрашенный снег, а есть снег ему казалось глупым. Но стоило мальчику дать себя уговорить и всё-таки попробовать, его ждало невероятное потрясение: штука оказалась сладкой и очень приятной. Он давился крупными кусками, не обращая внимания на мучительно стынущие зубы, и думал о том, сколько снега оставил впустую таять в горах просто потому, что не осознавал, как это вкусно. Интересно, что сказали бы его братья Дэниэл и Патрик? А когда пришло время снова садиться в машину, Джим жестом показал Уоррену, что хочет ещё, в дорогу.

Впрочем, через несколько миль Уоррен заметил, что довольное выражение сошло с лица Джима: мальчик разочарованно оглядывал стаканчик и колыхавшуюся в нём в такт покачиваниям машины жидкость.

– Ну вот, растаяло! – сказал профессор. – Мороженое – оно такое: нужно есть быстро, иначе растает.

Но Джим не отвечал. Он думал, что его обманули: продали вкусного снега, а тот возьми да и исчезни всего за пару минут. Ему так хотелось съесть лакомство вечером, может, в очередном доме Бобуоррена, а вкусная штука пропала, оставив только лужу, похожую на болотную грязь.

– Да ты выпей! – предложил Боб. – Оно и так вкусное!

Но Джим не стал пить. К удивлению Уоррена, он открыл окно и выбросил стаканчик.

Той ночью им не удалось отыскать ни мотеля, ни гостиницы, ни чего-либо ещё. Пришлось спать прямо в машине, на полянке в паре десятков метров от грунтовой дороги, по которой ехали, у самой воды.

Той ночью они видели, как звёзды отражаются в спокойной глади озера, как луна выбеливает сосны и клёны, играет бликами на стволах берёз. И ещё светлячков, сиявших чуть ли не ярче звёзд.

Той ночью Джим подумал, что, наверное, дома у Бобуоррена закончились, вот им и пришлось спать в повозке, едущей без волов и лошадей. И спать в этой повозке, сказать по правде, тоже было очень удобно.

Той ночью Уоррен пытался вспомнить, сколько раз покупал Джеку мороженое. И уснул, так ничего и не вспомнив.

Утром их разбудили первые лучи неяркого солнца. И низкий раскатистый рёв, мигом перекрывший щебетание птиц и шелест листвы: машиной и её обитателями заинтересовался лось-самец. Смотри, жестом показал Уоррен Джиму. Тот, казалось, был впечатлён: ещё бы, настоящий гигант, в могучей, ветвистой, отмеченной следами боёв короне казавшийся ещё больше.

И вдруг мальчик выскочил из машины.

– Стой! Он может быть опасен! – воскликнул Уоррен.

Но Джим, похоже, совсем не испугался огромного животного. Он ковылял к нему своей хромающей походкой, а лось, вопреки ожиданиям Боба, не двигался с места – только принюхивался, готовый бежать со всех ног, едва почуяв опасность.

Мальчик долго и пристально разглядывал его. Уоррену показалось, что сама природа в этот миг замедлилась, застыла – совсем как история Джима, сказал он себе. Тусклые лучи солнца коснулись рогов, тронули вздыбленную шерсть на морде и сошлись на мальчике, словно для того, чтобы осветить его сердце или снова отразиться от той пряжки, с которой всё и началось.

Но и на мальчике они не остановились, ведь их настоящей, единственной целью был чердак разума Роберта Уоррена, теперь уже совсем освещенный.

Общаться – это же так просто, подумал Уоррен. Слова не важны, они только подменяют суть, обманывают. Ребёнок и лось, без тени страха изучающие друг друга, – вот то первое, первобытное общение, в котором, как чувствовал Уоррен, он был лишним.

Джим протянул руку, чтобы погладить лося по шерсти, но тот отступил на шаг – неторопливо, неспешно, скорее даже величественно или, можно сказать, гордо. И вдруг исчез – так же внезапно, как появился, заставив Уоррена сомневаться, а был ли он на самом деле.

* * *

Кузен Айк оказался прав: несмотря на все неудобства, вдали от больших дорог им было куда безопаснее. А к полудню третьего дня, выбравшись по едва заметной колее из такой глухой чащобы, что вокруг было темно, как ночью, Уоррен с Джимом вдруг очутились на асфальтированном шоссе, обозначенном цифрами 277. Указатели здесь были уже и на английском, и на французском, а мили уступили место километрам.

«Квебек, 90 км», – прочёл Уоррен на верхнем и почувствовал, что внутри возникло что-то новое, лёгкое – вздох, отголосок мысли, в котором он с удивлением (слишком уж давно в его жизни не возникало этого чувства) узнал надежду. Она, как мотор, понесла вперёд его самого, Джима и даже машину, в которой они ехали. Теперь у Роберта Уоррена была надежда. А ещё был путь, который нужно пройти, и идея, в которую можно верить. И от всего этого кружилась голова.

Пообедать остановились в небольшом крестьянском городке Абенаки: взяли два стейка и яблочный пирог. Уоррен схватился за нож, чтобы, как обычно, порезать Джиму мясо, но Джим, забрав приборы у него из рук, преспокойно справился сам.

Возвращаясь к машине, они прошли мимо магазина, витрины которого ломились от разнообразных товаров. Увидев кое-что интересное, Уоррен велел Джиму подождать его и зашёл внутрь. А когда через пару минут снова появился на улице, то Джим уже лежал на земле: костыли отброшены в сторону, рядом хохочут двое мальчишек.

– Попробуй дотянись, уродец! – вопил один.

– Чудище-страшилище! – дразнился другой.

– Джим! – кинулся к мальчику Уоррен. На улице были и другие прохожие, но никто не вмешивался. – Ты цел, Джим?

Хулиганы с хохотом бросились врассыпную.

– Чудище-страшилище! – выкрикнули они хором в последний раз, отбежав на безопасное расстояние.

Уоррен хотел помочь мальчику подняться, но Джим, снова отстранив его, сперва встал на четвереньки, потом с трудом выпрямился, прохромал к костылям и, прежде чем их поднять, долго разглядывал – как показалось Уоррену, с глубоким презрением.

– Я цел, – сказал он по-английски, не глядя на профессора.

Как оказалось, в магазине Уоррен купил игрушку – он отдал её Джиму, едва они сели в машину. Это была юла, на жестяном корпусе которой были нарисованы фигурки разных животных. Когда юла вращалась, казалось, что они галопом скачут по бесконечному замкнутому кругу, по синей полосе, так похожей на океан.

Джим ещё никогда не видел юлы. Красивая, конечно, штука, но он понятия не имел, зачем она нужна, поскольку раньше играл только с камнями, палками и настоящими, живыми животными. А то просто бегал по окрестным лугам, охотился на кроликов, лазал по деревьям или дрался.

Какое-то время он следил, как юла, покачиваясь, вращается на заднем сиденье, потом убрал обратно в коробку, боясь сломать. А после и вовсе забыл.

Корабль был огромен. Снизу он напоминал огромный стальной дом. И звался «Анджелина».

Опять ехать, сказал себе Джим. Он надеялся, что повозкой без волов поиски его семьи закончатся, но ошибся. Корабль ему не понравился: совсем не похож на те, что он помнил (ещё и потому что видел их издалека, с вершины утёса, когда они проплывали, покачиваясь, по океанской глади, как брошенные в ручей щепки). Для начала, у этого не было ни мачт, ни парусов. И потом, разве он был сделан из дерева? Скорее уж из железа, того самого серого твёрдого железа, из которого папаша делал инструменты для работы в поле.

Поднявшись на борт, Джим первым делом простучал обшивку пальцем. Нужно совсем рехнуться, чтобы сделать корабль из железа: все знают, что оно, как и камни, сразу идёт ко дну. А за этой мыслью потянулись и другие: пугающие образы, разом напоминавшие все его сны и кошмары, которые Джим не смог бы описать словами, но из-за которых ему вдруг захотелось как можно быстрее снова сойти на землю, подальше от этой железной штуки, подальше от океана, сулящего новые опасности, подальше от чудовищ, вроде тех, с гравюры, скрывающихся в его глубинах.

Уоррен заметил опасения Джима и сразу понял, что означало это лихорадочное постукивание. Наскоро сверившись с листком, который дала ему Бет, он попытался объяснить:

– Maith, Джим. Всё хорошо, не волнуйся. Понимаю, звучит странно, но, уверяю тебя, стальные корабли прекрасно плавают. Это называется закон Архимеда. Он гласит, что на тела, погружённые в воду, действует выталкивающая сила, равная их весу…

И осёкся. Джим смотрел, не понимая, его глаза казались двумя чёрными дырами, двумя сгустками ужаса. Какой смысл объяснять ему, как, с точки зрения науки, стальные корабли могут бороздить моря?

– Maith, Джим, – повторил Уоррен, обнимая мальчика. – Maith, maith.

Судно покинуло порт и двинулось по южному рукаву реки Святого Лаврентия, пройдя в тридцати милях от города мимо острова Гросс-Иль, который с середины девятнадцатого века на протяжении более чем ста лет принимал прибывающих в Канаду этим путём европейцев, особенно ирландцев. Там покоились останки более семи тысяч эмигрантов, не выдержавших тягот долгого морского путешествия. Гросс-Иль, остров семи тысяч душ.

Один из матросов на «Анджелине», наверное, потомок этих людей, долго вглядывался в береговую линию, потом отвёл глаза и перекрестился.

Все двенадцать дней плавания Джим предпочитал не покидать каюты. Большую часть времени он просиживал поджав ноги на своей койке, сжимая в руке камешек, который дала ему Кэти. На океан мальчик старался не смотреть: от этого зрелища заходилось сердце, а сознание наводняли пугающие образы – пена, крики, рёв, грохот. Что-то смутно всплывало на самом краю его памяти, как неуловимый отблеск, ускользающий блик. Или как демон, притаившийся в тени и вот-вот готовый прыгнуть. Maith, уверял его Бобуоррен. Maith. Но то, что он чувствовал, было совсем не хорошо. Это было плохо, olc.

Однажды Уоррен увидел, как он сидит на корточках на одной из боковых палуб, спиной к океану, и разглядывает канаты, в два раза толще его руки, стальные балки, ржавые заклёпки, лебёдки и всё то прочее, чего не знал и не понимал.

– Вот ты где! А я уже обыскался, – проворчал Уоррен – не с укором, а с облегчением: ведь обнаружить мальчика ему всё-таки удалось.

Но Джим не ответил. Он даже не поднял глаз. Ему казалось, что в голове у него не осталось ни единой мысли, ни прекрасной, ни ужасной, и голова стала пустой, как старый пыльный мешок. И ещё ему казалось, будто единственное, что может её теперь наполнить, – это боль, безутешная боль, огромная, словно океан, на который он даже не смел взглянуть.

Часть третья

Зелёный

Коннемара, Ирландия, июнь 1946 года

Прежде чем направиться в Дублин, конечную точку своего рейса, «Анджелина» ненадолго причалила в Голуэе: Боб знал, что Леттерфрак, единственное место на карте, которое вспомнил Джим, находится неподалёку, на западном побережье, потому-то и попросил капитана высадить их именно здесь.

Прошло уже шесть недель с того дня, когда луч солнца, отразившись от старой пряжки, положил начало цепочке совершенно невообразимых событий. Шесть недель, которые потрясли мир Роберта Уоррена.

Сняв номер в портовой гостинице, Уоррен поинтересовался у владельца, не говорит ли тот случайно по-гэльски. И услышал в ответ, что ежели кому из приезжих вздумается обидеть ирландца, достаточно спросить, знает ли он гэльский: это всё равно что спросить англичанина, пробовал ли он когда-нибудь чай. Не знающий гэльского недостоин называться ирландцем, заявил мистер Хенаган (именно так звали владельца гостиницы).

– Это Джим Макфи, – сообщил Уоррен, представляя ему мальчика. – Побудете переводчиком?

Хенаган подтвердил то, что уже узнала Бет: Джим Макфи жил в долине Инах, где-то в районе деревни под названием Талли-Кросс, по-гэльски Тулах-на-Кроще. Он пятый из семи детей в семье, у него три брата и три сестры, но, где они теперь, не имеет ни малейшего понятия. Пробуждения от ледяного сна он тоже не помнит: его первым воспоминанием был Боб, человек с белой бородой, сидящий на краю постели и читающий книгу. Джим тогда решил, что это ангел, старик-ангел из рая. Ни читать, ни писать мальчик не умел, школу никогда не посещал и даже не знал, когда именно родился. Его отец, а потом и братья выращивали картофель.

– Что, потерялся малец? – спросил мистер Хенаган, когда измученный Джим отправился в постель. Хозяин гостиницы был рыжий широкоскулый мужчина с громовым голосом, к тому же болтавший без умолку, – в общем, типичный ирландец, какими их обычно себе представляешь.

Хенаган с профессором сидели в гостиничном баре, где посетителей в столь поздний час было негусто.

– Тут дело непростое, – неопределённо буркнул Уоррен, нянча свой бокал «Гиннесса».

– Странно только, что он по-английски не говорит, – заметил Хенаган.

– Я думал, в сельской местности такое частенько встречается.

Его собеседник покачал головой:

– Раньше, может, и бывало, а теперь уж точно нет. После промышленной революции по-гэльски говорили одни невежественные крестьяне да бродяги. Язык наших предков ещё жив только благодаря обретению независимости, – и он поднял бокал, предлагая за это выпить.

– Ну хорошо, и как же вы в таком случае объясните, что Джим не знает английского? – поинтересовался Уоррен.

– Никак! С чего бы мне что-то объяснять? – удивлённо хмыкнул мистер Хенаган.

– Да, вы правы, не ваше это дело. Значит, отвезу его завтра в деревню. Не подскажете, как туда добраться?

Хенаган сверился с висящей за стойкой картой.

– Так, вот она, – кивнул он, указывая на точку в центре полуострова Коннемара. – По-моему, до Леттерфрака ходит автобус, а вот дальше придётся искать попутку. Ну или на своих двоих. Но с этими костылями…

– Джим крепче, чем кажется.

– Приличный на вид мальчонка, добрый, да только в сердце у него… Вроде как заперто что-то в сундуке, а что – непонятно, и ключа нет.

Уоррен кивнул, одним глотком допил пиво и, дав волю фантазии, попытался представить себе этот образ.

Зелёный.

Вот цвет, который он помнил.

Не белый – цвет снега, цвет холода, обмороженной кожи, комнаты, в которой он проснулся, бороды Бобуоррена, страниц книги, которую тот читал, постельного белья… И разума, лишённого воспоминаний.

Не синий – цвет глубокого океана, населённого таинственными чудовищами, цвет неба над мысом Энн, неба, отражённого в глазах людей-воронов, цвет их с Бобуорреном машины, прилавка в магазине, плитки в ванной комнате, непонятной игрушки.

Зелёный. Зелень вересковых пустошей, холмов, деревьев, возделанных полей, мха на стенах домов, полуразрушенных каменных изгородях и огромных валунах, тысячелетиями хранящих свои тайны. Зелень травы, растущей вокруг заброшенных церквей и монастырей, на руинах старинных замков и круглых башен. Зелень воды в озёрах и торфяных бочагах. Зелень бескрайних, словно океан, лугов и пастбищ с редкими вкраплениями жёлтых ирисов, розовых армерий, лиловых вербейников и диких орхидей, голубых колокольчиков…

Джим был дома. Он понял это не потому, что узнал родные места, – пока ещё нет, а просто потому, что почувствовал, а как именно – вряд ли смог бы объяснить.

Через окно автобуса (выходит, в его краях тоже были эти большие повозки, едущие без волов и ослов – и как это он раньше их не замечал?) мальчик жадно оглядывал всё вокруг, впитывал, глотал – и, казалось, никак не мог насытиться.

Сидевший рядом мужчина с белой бородой был забыт, как старый ненужный хлам.

Когда за Мам-Кросс над равниной показались могучие и величественные Двенадцать пиков, похожие на спящих великанов, Джим издал такой крик, что немногочисленные попутчики подпрыгнули от неожиданности, а потом, не в силах сидеть спокойно, обернулся к Уоррену. Его глаза возбуждённо сияли, дрожащие пальцы указывали на горы, но язык не мог вымолвить ни слова.

Уоррен улыбнулся и достал из кармана листок с записанными Бет словами.

– Baile, – кивнул он.

– Baile, – повторил Джим, снова уткнувшись в стекло. Дом.

Baile означал máthair и athair, Патрика и Джейн, Дэниэла и Джоанну, Кэти и малыша Тимоти. Его семью. Теперь, когда он дома, хвороба, вне всяких сомнений, пойдёт на убыль: опять отрастут волосы, зубы обретут белизну, а ноги удержат и понесут его – сперва вверх по холмам, потом вниз, к береговым утёсам, снова и снова, и можно будет выбросить костыли Колченогого Сайруса Эббота. И всё наконец встанет на свои места, как если бы он проснулся и обнаружил, что этот кошмар ему только снился, а на самом деле ничего такого нет, никогда не было и не будет.

Уоррен вернул мальчика домой. И что теперь? Вероятно, скоро они узнают правду – по крайней мере, профессор на это надеялся.

Коннемара показалась ему прекрасной и дикой, нетронутой, лишённой каких-либо примет нынешнего 1946 года. Словно бы он попал в прошлое, во времена, когда ещё не было ни автомагистралей, ни грузовиков, ни самолётов, ни электричества. Во времена, когда человек ещё не создал бомб, способных в один миг уничтожить миллионы себе подобных. Во времена, которые, наверное, Джим знал гораздо лучше него самого. На Земле Конна, сына моря, столь же суровой, как её обитатели, каждый был волен делать то, что хотел, и только ветер изо дня в день напоминал: всё переменчиво, ничто не вечно, ничему нельзя доверять, особенно людским сердцам. Это было место вне времени.

Автобус ненадолго остановился в Клифдене – прибрежном городке, над которым парили высокие шпили двух церквей. Пассажиры и водитель наскоро перекусили рыбным супом и свежеиспечённым чёрным хлебом в заведении с видом на главную площадь, где их окружали задубевшие от солнца лица, покрасневшие от ветра глаза и сильные, как тиски, руки тружеников моря, молча попивавших своё пиво или просто глазевших по сторонам.

«А вдруг среди этих людей есть и родственники Джима?» – спросил себя Уоррен.

Возможно, и мальчик задавался тем же вопросом: его глаза изучали лица вокруг с той же ненасытностью, что и недавний пейзаж. Казалось, он хотел их запомнить – или, наоборот, отыскать в глубинах своей памяти.

– По местам! – выкрикнул наконец водитель, взглянув на часы и с трудом сдерживая отрыжку.

Сойдя в Леттерфраке, пропахшей солончаками деревушке на полсотни душ, они первым делом зашли в единственный местный кабачок с гордым названием «Контрабандист» – больше ради информации, чем из желания утолить жажду.

– Как нам добраться до Талли-Кросс? – спросил Уоррен, расплачиваясь.

– А зачем вам в эту дыру? – поинтересовался в ответ трактирщик, оглядывая Джима. В его глазах читалось любопытство пополам с отвращением. – Чёрт! Что это с ним такое приключилось?

– Ничего с ним не приключилось. Он просто ищет свою семью, – отрезал Уоррен.

– Ну, в Талли-Кросс вы её не найдёте. Там вообще нечего искать, – вяло усмехнулся мужчина.

– Как так?

– Деревушка заброшенная, дома стоят пустые, понятно?

Разумеется, Уоррен понял. Честно говоря, слова трактирщика его не слишком удивили: примерно таких слов он и ожидал с того самого дня в лазарете, когда вместе с доктором Джессопом разглядывал одежду Джима, – казалось, это было в другой жизни, а не просто в другом месте.

– И давно? – услышал он словно со стороны собственный голос.

– Что ещё «давно»? – огрызнулся трактирщик.

– Давно деревня заброшена?

– А мне почём знать? Я вам что, учебник истории? Знаю только, что в этой чёртовой деревушке нет ни единой живой души, нравится вам это или нет.

– Оттуда все ушли, когда голод был, – вмешался какой-то парень у стойки. Сидя спиной к Уоррену, он цедил слова так, словно ему до смерти не хотелось делиться информацией.

– Какой ещё голод? – нахмурился Уоррен.

– Величайший из всех, что здесь случались. Половину населения как языком слизнуло.

Уоррен когда-то читал об этом событии, самом пагубном в истории Ирландии. Насколько профессор знал, произошло оно около века назад, спровоцировав беспрецедентную волну эмиграции.

– Но должен же был хоть кто-то остаться, – выдавил он, сам сознавая, насколько ничтожна такая возможность.

Трактирщик пожал плечами:

– Тогда сходите и своими глазами убедитесь. Тут пара часов ходу.

– А транспорта нет?

– Разве что найдёте того, кто вас подвезёт.

Сидевший спиной посетитель обернулся и, потирая поясницу, слез с табурета.

– У меня тут телега, – буркнул он. – Хотел съездить в Шанавег, торфу накопать.

– Шанавег, – как прилежный ученик, повторил Уоррен. – И далеко это от Талли-Кросс?

– Да уж поближе, чем Леттерфрак, – поморщился парень.

– Тогда мы с радостью примем ваше предложение. Спасибо. – Уоррен, сделав вид, что не замечает скептических взглядов трактирщика, оплатил парню пиво и, взяв Джима за руку, вышел вслед за ним на улицу.

Джим не мог усидеть на месте. Если бы только он способен был бежать, как бегал когда-то, то уже выпрыгнул бы из этой едва тащившейся телеги и сломя голову понёсся бы к родной деревне.

– Скажите мальчонке, чтобы успокоился и сел, – проворчал парень. – Не то под колёса вылетит.

– Сами и скажите. Он понимает по-гэльски.

Тот, обернувшись к Джиму, бросил пару резких фраз. Джим что-то ответил: Уоррен услышал уже знакомое слово baile, дом.

Парень снова глянул на Джима, решив, что тот шутит, потом покачал головой и сосредоточился на мулах.

– Отсюда вам вверх, – сказал он, остановив телегу у въезда в деревню Шанавег. – Вон по той тропинке. Хотя, похоже, мальчонка и сам дорогу знает.

Джим, помогая себе костылями, уже ковылял вперёд.

– Спасибо. – Уоррен протянул банкноту, но парень отрицательно махнул рукой и последний раз поглядел вслед с трудом взбирающемуся в гору Джиму: наверное, думал об ожидающем мальчика разочаровании.

– Удачи вам, – произнёс он наконец, щёлкнув кнутом.

Разбитая колея, сплошь ухабы да колдобины, тянулась вдоль руин Талли-Кросса. Зияющие дверные проёмы казались ртами, распахнутыми в крике – беззвучном крике, поскольку дома были давно заброшены. Сквозь прорехи в соломенных крышах пробивались трава и цветы.

Джим застыл посреди дороги, оглядываясь по сторонам. Где люди? Почему всё так разрушено? До родного дома оставалась ещё треть мили, и мальчик убедил себя, что напасть, поразившая деревню, могла его пощадить. Он чувствовал, что на глазах выступили слёзы, а ноги стали ещё более ватными, чем обычно, но упрямо продолжал взбираться по тропинке.

– Джим! – окликнул его Уоррен.

Но у Джима не было времени оборачиваться. Всем своим весом опираясь на костыли, он неистово рвался вперёд и вверх. Навстречу прошлому.

Дом семейства Макфи выглядел точно таким же, как и вся деревня: те же разруха и вековая заброшенность.

Джим влетел внутрь, выкрикивая одно за другим имена членов своей семьи, но ответил ему лишь собственный голос, отражённый холодными серыми стенами. Тогда он неверными шагами двинулся дальше – по обломкам рухнувшей стены, по прогнившим балкам упавшей крыши, по принесённому ветром мусору и сухим листьям. Мимо порскнула потревоженная его появлением мышь.

Вот почерневший от многолетней копоти очаг, груда досок – едва узнаваемые, обезображенные обломки стола, за которым он тысячи раз сидел… Но куда делись кровати, буфет, платяной шкаф? Где домашняя утварь, которую мама всегда содержала в таком порядке и чистоте? Где нарубленные папашей дрова, которые тот всегда складывал в поленницы на зиму? Где распятие на стене и образ святого Патрика, их покровителя и защитника? Ни следа. И главное, ни следа его семьи. Более того, похоже, в этом месте вообще давным-давно никто не жил.

Джим бродил по дому, как человек, получивший долгожданный подарок и теперь не понимающий, что с ним делать. Он касался стен, проводя пальцами по их неровностям, словно ожидая, что сейчас они заговорят с ним, расскажут, что за ужасная трагедия здесь произошла. И в нише у окна наткнулся на вырезанный им самим рисунок – фигурку ребёнка с непомерно большой головой и длинными, как тени на закате, ногами: Джим.

Подошедший Уоррен обнял его за плечи. Но Джим отвернулся. Ему не нужен был Бобуоррен, ему нужна была его семья. Сейчас же. Немедленно.

Они сидели на камне всего в нескольких метрах от дома.

Плётка явившегося с севера холодного ветра без разбора хлестала по вершинам холмов, по пригнувшейся к самой земле цепкой вересковой поросли, по стылым лужам и по их собственным мыслям. Потом ветер взлетел на вершину самого высокого утёса, рухнул вниз и понёсся над океаном, где, должно быть, вскоре рассеялся. Или, наоборот, собрался с силами и устроил настоящую бурю, вздымая гигантские волны.

Мужчина и мальчик казались двумя безмолвными точками во вселенной – огромной, бесконечной вселенной, постоянно меняющейся, исходя из концепции непрерывного расширения пространства и времени.

Мужчина и мальчик. И ничего больше.

* * *

Ночь они провели в доме Джима, примостившись на старых досках, оставшихся от того самого стола, который некогда накрывали к скромному, но сытному ужину, стола, который слышал смех и впитывал слёзы и который теперь столь гостеприимно предложил двум неприкаянным существам свою отсыревшую, шершавую столешницу. А над их головами сквозь прорехи в крыше виднелось полное холодных звёзд небо, безразличное к людским бедам.

Рассвет застал их обнимающими друг друга.

Уоррен заметил, что Джим за ночь постарел ещё сильнее, если такое вообще было возможно. Теперь он даже выглядел совершенно по-стариковски, словно на его плечи давила тяжесть долгих, полных страданий лет. Лишившийся нескольких зубов рот казался жутким провалом, потемневшая кожа на щеках и шее обвисла складками.

Они двинулись в обратный путь. Солнце пряталось за белыми облаками, мягкими и лёгкими, как пух одуванчика, но ветер снова и снова рвал их в клочья.

Уоррен решил, что им остаётся только вернуться в лежащий в двух с половиной милях Леттерфрак. Там он найдёт кого-нибудь, с кем можно поговорить, кого-нибудь, кто сможет рассказать ему о семье Джима.

А вот Джим явно предпочёл бы не двигаться с места. Возможно, в глубине души он лелеял истончившуюся теперь до толщины волоска надежду, что кто-нибудь рано или поздно ещё вернётся. Всё равно ему больше некуда было идти. Но чувство голода заставило его последовать за Уорреном.

Они снова вошли в зал «Контрабандиста» и, стараясь не обращать внимания на густые клубы табачного дыма, стойкий запах копчёной рыбы и косые взгляды завсегдатаев, уселись за стол. Трактирщик кивнул, давая понять, что узнал их. Он даже взял тряпку и протёр столешницу, за годы достойной службы покрывшуюся пятнами и царапинами.

– Ну как, нашли кого-нибудь? – с усмешкой спросил он.

Уоррен в ответ поинтересовался, не знает ли тот о семействе Макфи из Талли-Кросс.

– Никогда не слышал, – покачал головой трактирщик.

– А кто мог бы знать? – не сдавался Уоррен.

Трактирщик набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул, обращаясь к другим посетителям:

– Эй, кто-нибудь знает Макфи из Талли-Кросс?

Никто не ответил.

– Вот видите, – заключил трактирщик.

– Может, здесь есть адресный стол или что-то подобное?

– В Клифдене, в мэрии, есть архив. Поищите там.

– Или на Блейк-Пойнт, – донёсся чей-то голос. Потом из облака дыма возникло морщинистое лицо старика, сидевшего за угловым столом.

Трактирщик ухмыльнулся, словно услышал старую шутку.

– А что там, на Блейк-Пойнт? – переспросил Уоррен.

– Да ничего, не берите в голову. Один только ветер да рычание океана.

Старик невозмутимо попыхивал длинной трубкой.

– Так что я найду на Блейк-Пойнт? – повторил Уоррен, глядя в его прищуренные тёмные глаза.

– Ну, может, тех Макфи, которых ищете, – сказал старик и, распахнув беззубый рот, выпустил новое облако дыма, окончательно скрывшее его лицо.

– Бросьте. Поезжайте лучше в Клифден, в архив.

Но Уоррен всё равно уговорил трактирщика, которого звали ОʼШи, сдать ему за десять долларов в аренду мотоцикл, который заметил припаркованным на заднем дворе, – старенький «Триумф Модель X» с двухтактным двигателем.

– Чистейший грабёж, как по-моему, – проворчал профессор, надевая шлем.

– Если не нравится, можете топать пешком до самого Блейк-Пойнт. Кстати, вы уверены, что справитесь с управлением?

Уоррен кивнул.

– А мальчик? Сдаётся мне, он неважно себя чувствует…

– Да нет, он совершенно здоров. Не могли бы вы сказать ему по-гэльски, чтобы держался за меня?

ОʼШи смерил его удивлённым взглядом.

– Вы шутите?

– Нисколько. Так вы скажете?

– Он что, не говорит по-английски?

– Долго же до вас доходит! Говори он по-английски, уже и сам бы всё понял, вам не кажется?

Мужчина пробормотал что-то невнятное, но явно оскорбительное в адрес Уоррена, потом всё-таки перевёл Джиму его просьбу.

Мальчик обеими руками обхватил Уоррена за талию, и тот наконец почувствовал облегчение. Он очень беспокоился о Джиме, причём не только о его здоровье и преждевременном старении, которое, казалось, вдруг рвануло в галоп. Мальчик молчал с тех пор, как они обнаружили развалины дома, и Уоррен никак не мог понять, о чём он думает. Разумеется, Джим чувствовал себя не в своей тарелке. Этот мир выглядел не таким, каким мальчик его помнил, а его семья и вовсе бесследно исчезла. Но Уоррен хотел, чтобы Джим обрёл надежду. Он готов был поделиться с ним своей, как делятся теплом тела или, например, хорошим настроением, чтобы Джим тоже надеялся, не сдавался, – поскольку чувствовал, что, если сдастся Джим, он, Уоррен, тоже сдастся. Они должны быть вместе, поддерживать друг друга – так он считал.

– Поезжайте на Линдисфарн, – объяснил ОʼШи, – а после сворачивайте к побережью. Дорога там одна, не ошибётесь.

Уоррен нащупал ногой стартер, резко ударил каблуком, и мотоцикл, коротко взревев, затарахтел. Джим вскрикнул, закрыв уши, но ОʼШи велел ему держаться крепче.

– И не забывайте, движение левостороннее! – крикнул он вслед исчезающему вдали мотоциклу. – Это же Ирландия!

Кусты фуксии, боярышника и рододендрона напирали на дорогу с обеих сторон, словно пытались сдержать её продвижение и вернуть себе то, что принадлежало им испокон веков.

Опасаясь колючих веток, то и дело выскакивающих из-за поворота прямо ему в лицо, Уоррен вёл мотоцикл мистера ОʼШи как можно ближе к середине дороги. Время от времени он снимал одну руку с руля и гладил вцепившегося в его талию Джима.

– Maith, Джим, – бормотал он, прекрасно понимая, что за шумом двигателя мальчик его не услышит. – Maith.

На то, чтобы добраться до цели, у них ушло не более четверти часа. Миновав почти безлюдный в этот послеобеденный час посёлок Линдисфарн, они свернули на единственную ведущую к побережью дорогу – по сути, просто утрамбованную колею.

Когда она кончилась, Уоррен остановил мотоцикл и заглушил двигатель. Впрочем, грохот мотоцикла здесь с успехом заменяли грозные завывания ветра, то прижимавшего к земле чахлую и редкую вересковую поросль, то поднимавшего тучи пыли. Этот резкий, яростный ветер, не встречавший на своём пути ни преград, ни заслонов, в отличие от своих собратьев, дул не в сторону океана, а от него, неся с собой запахи бесконечных глубин и отдалённых воспоминаний.

Соскочив с седла, мальчик немедленно рухнул навзничь. Костылей у него не было: Уоррен побоялся, что на мотоцикле они станут помехой.

– Джим! – окликнул его Уоррен, в свою очередь спешиваясь и ставя мотоцикл на подножку.

Но Джим уже успел подняться и теперь в безудержной эйфории оглядывался по сторонам. Он узнал это место – бывал здесь несколько раз с Дэниэлом и Джоанной. На севере виднелись крохотный Шанваллибег и, чуть западнее, похожий на бросившее якорь судёнышко остров Крамп, а дальше – скрытый туманом Иништурк и бесчисленное множество других, безымянных скал и мысов. А внизу, у подножия утёса, – мыс Блейк-Пойнт, крайняя точка побережья. И он без колебаний ринулся туда.

– Джим! – крикнул вслед Уоррен. – Подожди, Джим!

Джим бежал изо всех сил, как только позволяли ноги. Его шатало, колени набухли чугунными ядрами – вот-вот оторвутся, руки раскинуты в стороны, словно он пытался взлететь или хотя бы удержать своё неуклюжее, ослабевшее тело. И всё же он, вне всякого сомнения, бежал. Он сделал это, он справился и теперь несся вниз, к скалистому мысу, потому что раз уж Бобуоррен привёз его сюда, то, должно быть, наконец нашёл, где его семья. Может, они покинули дом, потому что нашли другой, получше. Или, может, всю их деревню просто куда-нибудь перенесли и родители, братья, сестры уже ждали его, чтобы показать, как обустроились на новом месте. Может, это и есть конец его путешествия. Может. Может.

И вдруг он замер, хотя улыбка, как приклеенная, ещё пару секунд держалась на лице, словно символ потерянной надежды или несдержанного обещания.

Конец мыса выглядел иначе, не таким, каким Джим его помнил. Там было что-то новое: монолитная глыба грубо обтёсанного серого мрамора вроде тех, что встречаются на полях или пастбищах, – таинственные, наполненные неведомой силой объекты, воздвигнутые безвестными руками в незапамятные времена.

На этом камне, равнодушно сносившем удары ветра, была вырезана надпись.

Но Джим напрасно пытался истолковать эти загадочные знаки.

Наконец позади него возникла, тяжело дыша, фигура Уоррена.

– Что за… – начал было он.

Потом прочёл:

В память о сынах Гаэла, погибших в результате кораблекрушения «Данброди».

Божие благословение да пребудет с ними.

Май 1846

Боже, храни Ирландию

Под надписью были выгравированы имена.

Уоррен продирался сквозь них, и чем быстрее бежал его взгляд, тем сильнее имена наползали одно на другое, цеплялись друг за друга, грохотали, словно чудовищный оползень, унося с собой в бездонную пропасть ужаса и его собственное сердце.

Потом он услышал, правда, только мысленно, злобный каркающий голос, голос прячущегося в клубах дыма старика с трубкой. Этот голос говорил ему, что всё напрасно и что нет нужды добираться до буквы М, чтобы понять, кого он найдёт в этом списке.

Но Уоррен упрямо не обращал на него внимания, продолжая буква за буквой читать имена. До самой буквы М.

Макфи, Эдриен

Макфи-Конрой, Морин

Макфи, Патрик

Макфи, Джейн

Макфи, Дэниэл

Макфи, Джоанна

Макфи, Джим

Макфи, Кэти

Макфи, Тимоти

Увидев имя Джима, Уоррен почувствовал, как дрогнуло его сердце, а горло вдруг стало слишком тесным, чтобы пропустить хоть глоток воздуха. И подумал, что сейчас, наверное, умрёт от удушья.

Но не умер.

Это семья Джима умерла, погибла вся, целиком, вместе с сотнями других людей в результате кораблекрушения, произошедшего, он готов был поспорить, у берегов Гренландии.

Ровно век назад.

Не в силах разобрать вырезанных на камне знаков, Джим не понимал и их смысла. Но он увидел выражение лица Бобуоррена – и этого хватило. Его семьи не было на мысе. Её вообще не было нигде, ни в одной точке мира. Хвороба или что-то столь же ужасное, о чём он, скорее всего, никогда не узнает, унесла их, как когда-то унесла Киннафейгов. И как совсем скоро унесёт его самого.

Океан гремел, обрушиваясь на скалы, а гнездившиеся на их отвесных склонах олуши, казалось, хохотали над его печальной судьбой. Джим ещё успел в последний раз взглянуть на окаменевшего от скорби Уоррена и тут же почувствовал, как подгибаются в коленях измученные ноги, словно тело освобождалось от отдельных своих частей. Потом изнутри прорвались слёзы, бурные, неудержимые, и, когда мужчина, нагнувшись, поднял его на руки, мальчик остался в этих руках, потому что другого места для него в мире просто не было. И больше некуда было идти.

В тот вечер атмосфера в «Контрабандисте» была максимально далека от того, в чём нуждались подавленные души мужчины и мальчика.

Ещё с порога услышав смех и гомон собравшихся выпить и спеть под звуки мелодиона людей, они поначалу решили, что оставаться в зале было бы ошибкой.

Но уже на лестнице, по дороге в номер, их остановил мистер ОʼШи, на этот раз без привычной усмешки в глазах: похоже, по расстроенным лицам и понурым фигурам трактирщик почувствовал, что короткая поездка в Блейк-Пойнт принесла лишь горькие плоды. Он и убедил обоих утолить голод внизу, посадил за дальний стол и обслужил молча, ни о чём не спрашивая.

И вот, пока без перерыва звучали популярные у завсегдатаев песни, то весёлые, то печальные, а пиво лилось пинтами, Уоррену вдруг пришла в голову новая мысль. Исходя из того, что, как он теперь был уверен, у Джима не осталось в мире ни единой родной души, кроме разве какого-нибудь дальнего (с разницей в век), а значит, потерянного родственника, он сказал себе, что мог бы и в самом деле стать мальчику семьёй, которой тот лишился. Его разум пустился фантазировать – занятие, надо сказать, для Уоррена совершенно непривычное.

Он представлял себя отцом Джима – то в прокуренном, переполненном людьми, музыкой и радостью кабачке вроде этого, в крохотной деревушке, затерявшейся среди бескрайних, но малонаселённых просторов страны, похожей на Ирландию; то в собственном доме – уютном коттедже с видом на океан и двумя стульями на крылечке, чтобы наслаждаться закатом и приятной беседой, куда вечерами хочется возвращаться. Представлял, что нашёл Джиму школу, а себе – работу попроще: скажем, в книжном магазине. Ему бы понравилось торговать книгами. А ещё – мотоцикл, вроде старенького «Триумфа» мистера ОʼШи, на котором по выходным возил бы Джима по округе, а тот изо всех сил вцеплялся бы маленькими ручонками в его талию – и свою жизнь.

Он представлял, как играет с мальчиком на лужайке перед домом, как учит отбивать мяч бейсбольной битой, помогает делать уроки, устраивает пикники, заводит собаку, пьёт под жарким солнцем освежающий лимонад, купается в море, гуляет по пляжу в поисках забавных ракушек или сухих веток, из которых можно делать морские колокола, спит с ним в обнимку во время летней грозы, смотрит новый фильм в кинотеатре, удивляется внезапному ливню, наряжает ёлку на Рождество, дарит подарки, перемазывается именинным пирогом, смеётся и плачет, но главное – вместе.

Представлял, что его зовут папой.

И ещё представлял, что, наверное, снова похоронит ребёнка задолго до того, как успеет сделать хотя бы что-то из того, что сейчас представлял.

И только ночью, лёжа в постели, он наконец бросил фантазировать и потом долго плакал, глухо всхлипывая в подушку.

Вода, холодная, как лёд, накрывает его с головой, мешает дышать, сковывает движения. Кругом обломки мачт, куски парусов и мёртвые тела, но выглядят они одинаково, их невозможно распознать: ужас преображает всё. Ужас – или смерть. Волны накатывают угольно-чёрные, огромные, словно горы. Ветер обламывает им вершины, взбивает осколки в белую пену, похожую на капающие слюной оскаленные пасти голодных хищников, его вой перекрывает стоны тонущего корабля. Небо вскипает алыми, будто кровь, вспышками молний среди мрачных облаков.

Джим дрожит, и эту дрожь никак не унять. Ему ещё никогда не бывало так холодно. Промокшая одежда давит на грудь, тянет вниз. Он слышит зовущий его голос матери, потом наконец видит её саму: одной рукой ухватилась за бочонок, другой прижимает к себе бледного, словно сгусток тумана, малыша Тимоти. «Máthair!» – кричит Джим, но мама только смотрит на него и, не говоря ни слова, уходит под воду, унося с собой безжизненное тело Тимоти.

Джим замечает на воде отблески ледяных звёзд. Погружаясь всё глубже, он отчаянно сжимает в руке чёрно-белый камешек, свой талисман. Потом наступает ничто. Ничто и бесконечно долгая тьма.

Джим проснулся в холодном поту, едва дыша. Пришлось даже протереть глаза, чтобы дать разуму время осознать, в какой реальности он находится.

В соседней кровати спал, размеренно похрапывая, Бобуоррен. Его лицо в тусклых лучах утреннего солнца показалось Джиму безмятежным, даже почти радостным. Снаружи доносились крики чаек и едва слышный рокот – должно быть, ворчание океана.

Мальчик поднялся, стараясь не разбудить мужчину, потом оделся, старательно не глядя на него: боялся, что если хоть на миг задержит взгляд на этой солидной белой бороде, то, скорее всего, откажется от своей затеи.

Но нет, решение принято. Он больше не станет возвращаться по собственным следам. Теперь он знает, где его место. Оно не рядом с Бобуорреном. Не здесь.

«Slán agat, – прошептал Джим, не оборачиваясь. – Slán agat, то chara»[4].

И, подхватив костыли, тихонько вышел из комнаты, надеясь, что они ещё встретятся. Он чувствовал это.

Выбитая дверь с треском рухнула. Едва проснувшийся Уоррен увидел лишь бросившиеся к нему размытые фигуры. Где он? В Местерсвиге, на мысе Энн? Или в одном из бесчисленных придорожных мотелей?

– Профессор Уоррен? – поинтересовалась одна из фигур.

– Какого…

– Вы – Роберт Уоррен?

– Да, это я… – Он огляделся в поисках Джима, но вторая постель оказалась пуста.

– Где мальчишка? – словно читая его мысли, вмешалась другая фигура.

– Понятия не имею.

– Притворяться бесполезно! Мы знаем, что он с вами!

Уоррен спустил ноги с кровати на грубый дощатый пол, и один из ворвавшихся в комнату тут же схватил его за руку.

– Эй, вы что это делаете? – воскликнул Уоррен, пытаясь освободиться.

– Вы арестованы, мистер, – ответил тот.

– Арестован? За что?

– Сами прекрасно знаете. А теперь отвечайте: где мальчишка?

– Понятия не имею, – заявил Уоррен, хватая со стула и спешно натягивая брюки. – Но собираюсь выяснить.

Мужчина попробовал было удержать его, однако Уоррен одним рывком выдернул руку.

– Профессор Уоррен! Не вынуждайте нас применять насилие!

– Так и не применяйте! – крикнул он, выбегая из комнаты. – Это вопрос выбора!

И уже на лестнице столкнулся с мистером ОʼШи.

– Что происходит? – нахмурился трактирщик.

– У них спросите, – ответил Уоррен, проносясь мимо. – Мальчика не видели?

– Нет, но…

– Профессор Уоррен! Стойте!

Он выскочил на улицу, поглядел вправо, потом влево, но Джима так и не увидел. А двое мужчин уже вцепились в него.

– Хватит! Бежать некуда!

– Вы что, не понимаете? – выкрикнул Уоррен. – Мальчика нет! Он пропал!

– Пропал?

– Ушёл!

– Куда? – Те двое казались удивлёнными.

– Не знаю, говорю же!

– Если это какая-то уловка, клянусь…

– Да какая ещё уловка! Лучше помогите его найти!

Какая-то женщина, гнавшая овец, крикнула, что видела хромого мальчика на дороге к пляжу Маллагласс.

– Да что ему делать на пляже? – ухмыльнулся один из агентов.

Но Уоррен уже бежал, не обращая внимания на свои босые ноги, расстёгнутые брюки, на холодный утренний ветер, бивший в обнажённую грудь, и на мужчин за спиной с развевающимися, как знамёна, галстуками, прячущих руки под пиджаками, на кобурах. Он бежал, пока, окончательно запыхавшись, не добрался до конца тропы, прорезавшей зеленеющие дюны и ведущей в тихую бухточку, окаймлённую белым песчаным пляжем с клочьями бурых водорослей. Солнечные лучи, стелившиеся в этот час вдоль самой земли, резко очерчивали её контуры.

И там, на линии прибоя, смывшего бы любые оставленные мальчиком следы, если те вообще когда-либо существовали, они увидели брошенные костыли.

– Да где же он, наконец? – переглянулись агенты.

Уоррен взглянул на ровную гладь океана, молчаливого свидетеля происшедшего: солнце отчеканило на ней ряды бесконечно повторяющихся полумесяцев – словно маленькие улыбки.

Джим Макфи – только имя, выгравированное на памятном камне, стоящем на краю скалистого мыса, а остальное – всего лишь сон: так подсказывал океан.

Один из мужчин зашёл по колено в воду, другой побежал вдоль пляжа.

А Уоррен пустым мешком осел на песок. Сердце захлёбывалось от скорби – и в то же время от счастья. Потом, подняв камешек в чёрно-белую полоску – может, раньше принадлежавший «ледяному мальчику», а может, просто обкатанный водой камешек в чёрно-белую полоску, каких множество, – он вытер его о штанину и положил в карман.

Джим стал его частью, его вторым шансом.

Не каждому в жизни выпадает второй шанс.

И теперь он знал, как распорядится отпущенным ему временем, как наверстает упущенные возможности. Просто представь, дай волю воображению – и вот оно, начало пути.

Теперь его разум был полон света.

Света – и свежего воздуха.

От автора

Читая одно из интервью Уильяма Фолкнера 1950-х годов, я вдруг обнаружил, что истории этого великого американского писателя обычно начинались с некого мысленного образа или воспоминания. В итоге написание рассказа, утверждал Фолкнер с обезоруживающей простотой, сводилось к тому, чтобы добраться до исходной точки, объяснив попутно, почему всё произошло так, как произошло, и что за этим последовало.

Изумлённый и вместе с тем очарованный своим открытием, я ужасно хотел, чтобы нечто подобное рано или поздно случилось и со мной.

И оно случилось. Однажды в голове у меня возникла картинка: ребёнок в старомодной одежде, замороженный в толще льда. И никаких «до» или «после», ни единого «почему», один только ужасный образ. Тогда, следуя наставлениям Фолкнера, я попытался описать, как он попал в ледяную глыбу и что случилось, когда та растаяла.

Этот образ и кое-что ещё я обсуждал с Лодовикой Чимой, которая с самого начала с восторгом принимала участие в нашем проекте. Считаю, что должен сказать ей спасибо.

Ну и кое-чем я, разумеется, обязан Уильяму Фолкнеру.

Примечания

1

Ирландская народная баллада, посвящённая одноимённому городу. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Банши – персонаж кельтского фольклора, призрак в образе женщины, чьи стоны и плач предвещают смерть тому, кто их слышит.

3

Чамп – ирландское картофельное пюре с зелёным луком.

4

До свидания, друг мой (ирл.).

Content

Гвидо Згардоли
Второй шанс Роберта Уоррена

Пролог

Часть первая Белый

Часть вторая Синий

Часть третья Зелёный

От автора

Примечания