Гвидо Згардоли

Остров Немого

Для Мириам

Ты мой маяк

Originally published under the title L’Isola del Muto by Guido Sgardoli

© 2014 Edizioni San Paolo s.r.l.

Piazza Soncino 5 – 20092 Cinisello Balsamo (Milano) – ITALIA

www.edizionisanpaolo.it

This agreement was arranged by FIND OUT Team Srl, Novara, Italy.

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

Над седой равниной моря ветер тучи собирает.

Между тучами и морем гордо реет Буревестник,

черной молнии подобный.

Максим Горький, «Песня о Буревестнике»

Арне породил Эйвинда, Эйнара и Эмиля.

Эйнар породил Сунниву.

Эмиль породил Гюнхиль, Элизу и Сверре.

Сверре породил Агнес, Мортена и Хедду.

Мортен породил Асбьёрна, Арне, Тею и Ранхиль.

Асбьёрн породил Тора, Лене и Арне.

Тея породила Кристоффера, Боргильду, Дага и Озе.

Пролог

У острова не было названия.

Правда, как-то раз один рыбак проплывал мимо и, глядя на острые выступы камней, назвал его Шрамом. Остров походил на бунтаря, который отделился от берега, не пожелав быть частью суши, – нервный, неровный, повидавший за тысячелетия волны и дожди, льды и приливы и оттого весь будто усеянный суровыми морщинами.

Камни и кусты под беспросветным небом на вечном ветру: Шрам отвергал людей, как когда-то Большую землю. Потерянная бусина ожерелья.

Наверняка у его берегов кто-то не раз терпел кораблекрушение – иначе и быть не может, потому что остров выступал за мелководьем и в туман или при высоких волнах становился невидимым.

В этих краях жила легенда о пирате – потомке короля викингов. Говорят, несколько веков назад он высадился на острове и в узком глубоком ущелье спрятал свои сокровища. Но те, кто последовал за ним в поисках богатства, нашли только камни и несчастья.

Вот так остров стал Шрамом. Это название не значилось ни на одной карте, но моряки говорили так и старались держаться подальше от мрачного места. Одна даже мысль о нем наводила ужас… И так продолжалось веками.

«Шрам Арендала» – вот и всё, что можно было узнать об острове от людей в порту. О нем не принято разговаривать. Лучше промолчать.

1. Арне

1

В ночь на 12 июля 1812 года неподалеку от Лингёра капитан британского судна Джеймс Паттисон Стюарт, более известный как Безумный Джим, всего за пятнадцать минут выпустил четыре с половиной тонны снарядов в разоруженный фрегат датско-норвежского флота «Наяда», на котором молодой Арне Бьёрнебу служил рулевым.

Арне выжил, но потерял слух и сильно обжег лицо. Когда он пришел в себя и понял, что случилось, то онемел. Навсегда отказался от речи.

Нельзя сказать, что прежде Арне был разговорчивым, напротив – из тех молчаливых типов с огрубевшей душой, кто привык к усталости и одиночеству. К тому же его воспитал старик Уле Бьёрнебу, а это значит, что Арне рос в постоянном страхе. Мальчик никогда не слышал больше дюжины слов, половина из которых – проклятия и оскорбления. Так что невеликая то была жертва с его стороны – сомкнуть рот, забыть звучание слов и молча наблюдать ленивое и безразличное течение жизни.

После битвы с Безумным Джимом Арне попал в больницу городка Кристиансанна. Там он даже подумывал о самоубийстве. Эти настроения не покидали Арне и после того, как он вышел из больницы. Влажные зловонные повязки стали его второй кожей. Казалось, это никогда не кончится! С особенной силой желание покончить со всем проснулось, когда впервые после больницы бывший моряк осмелился взглянуть в осколок зеркала. Арне не узнал своего лица, яростно и горько вскрикнул – но не услышал собственного крика и в отчаянии схватил острый осколок.

И всё-таки нет, он не покончил с собой – потому что был верующим и не из тех трусливых слабаков, которые бегут от трудностей. И из-за старика, который научил его бороться – какой бы сложной и неравной ни была битва. И вот в нелепом и бессмысленном желании отомстить миру за отсутствие радости и родительской любви в детстве, а также за то, что теперь он остался без слуха и без лица, Арне лишил ненавистный мир своих мыслей и голоса.

С военно-морской службы его уволили: на флоте не нужен глухой моряк, не способный расслышать приказ. Маленький кошель с монетами – всё, что полагалось при увольнении. Арне решил, что лучше всего для него будет вернуться в горы Сетесдаля – там в селении Омли стоял пустой дом, принадлежавший старику Уле.

Когда Арне был маленьким, старик обращался с ним сурово, а иногда и жестоко. Дело в том, что Уле понятия не имел, как правильно обходиться с детьми, к тому же в нем жила обида на племянницу: перед смертью она навязала ему заботу о своем ребенке – живом напоминании о постыдной связи. Суровый старик сделал всё, чтобы у нежданного наследника всегда была крыша над головой и еда на столе, но этого оказалось недостаточно для малыша – печаль и страх неизменно росли в маленьком существе, не знавшем тепла и нежности. И всё-таки Уле научил его переносить лишения и принимать неизбежное. Возможно, именно благодаря урокам старика Арне всё-таки не лишил себя жизни.

Когда Уле умер, оставив мрачное, неподъемное хозяйство, мальчику исполнилось всего тринадцать лет. С тех пор Арне жил – и выживал, – следуя принципам старика, которые отныне стали и его собственными. Позади дома был огород, и, спасаясь от голода, он немыслимыми усилиями извлекал живительные капли крови из холодного, окаменевшего тела земли. Каждый день его жизни напоминал предыдущий. Каждый день – тысячи повторяющихся движений. Юноша не подозревал ни о каком другом образе жизни, кроме того, что достался ему от старика, никакие мысли, если они не были связаны с выживанием, у него не появлялись. Но однажды он услышал о войне. Кто-то сказал, что на флот набирают молодых людей: морякам предстояло сражаться с английскими кораблями. Всё, что окружало Арне, показалось ему вдруг таким ничтожным и бесполезным. Он продал овец соседу, заколотил досками окна и дверь, последний раз взглянул на каменистое поле и могилу старика, а потом помчался к побережью – наниматься на военную службу, испытывая чувство, которому не знал названия.

Тяготы жизни на какое-то время отступили. Судьба дала ему возможность научиться плавать и сражаться, понимать причуды моря, различать ветра и облака, а еще разбираться в людях, похожих на море своим непостоянством. Арне даже стало казаться, что теперь он сам себе хозяин и будущие дни подчинены его воле. Восставшая душа молодого моряка была подобна губке, впитывающей жизнь. За это время он научился читать и писать. Он узнал женщин. Но всё закончилось. Однажды летним днем вернулась его прежняя жизнь – та, знакомая с детства, которая душила его, лишала свободы и вечно требовала невозможного. А ведь Арне наивно верил, что жестокое прошлое ушло навсегда. Оружие Безумного Джима сделало его глухим и безлицым, вернуло в мир жестокой неизбежности, которой старик Уле, задыхаясь от ярости, всё-таки научился подчиняться.

Арне решил, что, вернувшись в Омли, он почтит память старика и, возможно, обретет покой.

Теперь, когда вместо всех звуков на свете Арне мог слышать только собственные мысли, они казались ему слишком шумными и навязчивыми. Он никак не мог от них избавиться, и порой это казалось невыносимым. Арне нередко думал о матери, хотя даже не помнил ее лица. Ему было всё равно, красивая она или нет, и плевать на то, что однажды старик с презрением назвал ее «шлюхой». Он представлял ее бесконечно одинокой маленькой женщиной с ребенком на коленях, и этот образ успокаивал его в самые горестные минуты. Старик представал в его воспоминаниях свернувшимся по-собачьи на измятых грязных простынях с бледным восковым лицом – таким Арне увидел его однажды утром и понял: дед Бьёрнебу умер. Каким маленьким казалось его тело и нелепой – суровость, в которую он кутался всю жизнь. Арне хорошо помнил то постыдное облегчение при виде мертвого Уле – словно глубокий вздох после долгих страданий. Теперь вокруг мыслей о старике пульсировало что-то похожее на теплое чувство – будто пришедшее из памяти, сдержанное и невыраженное. Но всё-таки жившее всего лишь в воображении. Черствость характера и эмоциональная мертвенность Уле Бьёрнебу передались Арне, как болезнь.

Когда он подумал о старике и о том, чтобы почтить его память, то поймал себя на мысли, что никакой памяти о старике и нет.

Арне остановился у дороги в одной из портовых таверн Арендала. Узкие улочки спускались и поднимались, скрываясь за горизонтом. Поблекшие дома прижимались друг к другу, рыболовных сетей в них было больше, чем жителей. Арне достал несколько монет, которыми от него откупился военно-морской флот. Он заказал себе выпить – чтобы утопить досаду и горестные воспоминания. Он так и не вернулся в Омли.

Словно беспокойный дух, Арне появлялся и исчезал на самых грязных и мрачных постоялых дворах, сидел за бутылкой, терзаемый мыслями и жалостью к себе. Иногда кто-нибудь истово принимался его утешать. Он не боялся показывать свое опаленное лицо – чужое мнение для него ничего не значило. Напротив, он, казалось, наслаждался ужасом тех, кто решался взглянуть на него. А возможно, ему просто нравилось снова – пусть и ненадолго – оказаться в обществе.

В конце концов его стали назвать Немым, хотя он и мог разговаривать, только не слышал, и считали неотъемлемой частью таверн, подобно непристойностям и ругательствам.

2

Первые дни 1814 года Немой проводил в худшей таверне в порту. Как раз в то время, несмотря на Кильский договор, по которому Норвегия окончательно перешла к шведской короне, в Эйдсволле зарождалось стремление к национальной независимости и конституции – в духе Руссо, Локка и Монтескье. Идеи о свободе проносились как внезапный ветер – новые и смелые. В Арендале недавно создали гильдию торговцев, и ее участники ратовали за строительство маяка на входе в порт. Они считали, что маяк придаст городу больше значимости, будет способствовать мореходству и укрепит национальный дух, который сильно ослаб за время последней войны и четырех веков опостылевшего датского владычества. До сих пор маяком у побережья пролива Галтесунд служило каменное сооружение на вершине лесистого холма, построенное больше полувека назад. Этот маяк работал на угле, и его свет был слаб, едва различим уже на расстоянии полумили. А риск пожара, наоборот, слишком велик.

Место для будущего маяка выбирали долго. Моряки обошли все окрестные острова и неприступные каменистые выступы, омываемые волнами, обдуваемые ветрами. В конце концов выбор пал на Шрам – безымянный клочок суши в четверти мили от городского порта. Но из-за неровной поверхности острова и отсутствия четкой береговой линии строительство пришлось отложить и поначалу сделать из гидравлической извести насыпь длиной двадцать метров. Это обошлось в значительную сумму – тысячу риксдалеров. Зато теперь у острова появился причал, и вода у его берегов стала спокойной.

Строительные работы завершились в конце лета 1815 года. На торжественной церемонии собрались почти все граждане Арендала.

Красно-желтый маяк, выкрашенный в цвета округа, стал гордостью города.

Но маяк без смотрителя – всё равно что корабль без капитана. Или маленькое королевство без короля.

3

– Дорогой мой, выбор смотрителя маяка – непростая задача, – сказал Пелле Йолсен, глава гильдии торговцев Арендала. Он сидел за столиком в таверне мадам Столтенберг на улице Вестерледе, двадцать три, в компании главного инспектора городка Сигурда Сандемоса.

– Кто же спорит? – спросил Сигурд.

– Это не то же самое, что назначить привратника, или посыльного, или кого-то в этом духе.

– Ну конечно, нет!

– Деликатное задание.

– Очень деликатное, я бы сказал.

– И потом, кто согласится жить в заточении среди этих безжизненных камней, обдуваемых всеми ветрами, чтобы только не дать фитилю погаснуть? Вы бы вот решились?

– Я? А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Да просто ради интереса. Так пошли бы на такую должность?

– Слава богу, у меня уже есть работа. Я как-никак главный инспектор города!

Он произнес это с такой гордостью, будто и в самом деле его слова означали нечто исключительно важное.

– Допустим. Но если бы вы сидели без работы и не были главным инспектором Арендала, то согласились бы стать смотрителем маяка?

Сигурд Сандемос закрыл глаза, изогнул густые брови и задумался. И даже шум таверны, кажется, не мешал ему размышлять. Он был маленьким и худым, точно иссохшая ветка, и совершенно не похож на своего собеседника, который так и дышал энтузиазмом и жаждой деятельности.

– Я, говорите?

– Вы, вы! С кем же еще, по-вашему, я тут общаюсь? Так что? Отвечайте!

Инспектор покачал головой:

– Боюсь, время на этом необитаемом острове тянется слишком долго…

– Бесконечно, – согласился Пелле Йолсен, постукивая пальцами по столу, словно в подтверждение своих слов. – Не бойтесь, произнесите это громче! – И Йолсен глотнул пива. – Это же как… как попасть в клетку! В запертую клетку!

Сандемос кивнул:

– В некотором смысле похоже на тюрьму, верно подмечено!

И вдруг он замолчал и загадочно посмотрел, как будто его осенило:

– Погодите-ка…

– Ну что там у вас?

– Да вот пришла одна мысль…

– В самом деле? И какая?

– Ваше рассуждение привело меня к тому, что… возможно, это покажется вам странным… но всё же, если выслушаете до конца…

– Инспектор, короче!

– В общем… Я думаю, нам нужен свободный во всех смыслах человек. Чтобы одиночество его не тяготило, нечего было терять и некуда возвращаться. И желательно без семьи.

– Как-то вы мрачно всё описали, – задумался Пелле Йолсен. – И что, у вас есть кто-то на примете?

– Нет, но думаю, что в таком месте, как Бастой, не составит труда найти того, кто нам нужен.

– Бастой? А что это?

– Тюремная колония.

Йолсен вздрогнул:

– Заключенный? А! Да это вы так шутите!

– Ну почему… Заключенному нечего терять, кроме тюрьмы. Понимаете, работа на маяке – это как отбывание наказания и какое-то полезное дело одновременно. Практически искупление вины. Разве нет?

– Вы в своем уме?

– Да ладно вам. Сейчас уже никого не удивишь такими работниками. Для городской администрации – отличный выход: дешево и без особых проблем!

– Не могу поверить своим ушам!

– Да что же вас так удивляет?

– Ваше безрассудство! Вы предлагаете доверять жизни невинных и честных моряков, путешественников, торговцев, женщин и детей тому, кого осудили за чудовищные преступления? Человеку, заведомо ни во что не ставящему других! Для такого законы и принципы – пустой звук! Как вам вообще пришла в голову такая глупость?

– Глупость? Но…

– А теперь послушайте меня внимательно. У вас есть дети, так ведь? И у меня. Представьте себе, что они находятся на судне, идущем в порт. Но заключенный – да-да, смотритель маяка – смастерил плот и сбежал с острова. Или, например, напился, или просто уснул. Что в итоге? Верно, свет на маяке погас. Представьте, что корабль с вашей семьей врезался в скалы. Ну и что, как вам это?

Он истово перечислял аргументы, и его рыхлый двойной подбородок покачивался вправо-влево:

– Вся ответственность в этом случае – на вас. Это вы назначили ненадежного человека смотрителем! Да вас растерзает чувство вины! Вам не будет покоя! Нет, поверьте, мы никогда не сможем полностью доверять заключенному! Тому, кто однажды переступил законы общества! И это постоянное подозрение, сомнение – даже если оно вначале незначительно – источит душу, как червь!

Мысль о собственных тонущих детях напугала инспектора Сандемоса. Он задумался, где еще можно найти смотрителя маяка.

После нескольких минут молчания и двух глотков Пелле Йолсен заявил:

– Самым верным будет подать объявление. Но, к сожалению, на такой поиск уйдет много времени.

– И денег, – добавил инспектор. Должность приучила Сандемоса никогда не упускать из виду экономическую составляющую дела.

Рядом с ними у длинной барной стойки одиноко стоял мужчина, склонивший тяжелую голову над стаканом. Он попросил еще акевита, непрестанно стуча по пустой бутылке, как голодный ребенок, который ждет не дождется еды. Трактирщик посмотрел ему в лицо, произнеся по слогам: «Хватит тебе на сегодня». Он знал: этот пьяница глухой, но на трезвую голову умеет читать по губам.

Кто-то из постоянных посетителей ухмыльнулся. К Немому здесь давно привыкли, и никто уже не удивлялся его невоздержанности в выпивке и необычному поведению.

Немой, казалось, не распознал слова трактирщика и с новой силой принялся колотить в бутылку – грязный, грубый, несчастный – словом, такой, как всегда.

Инспектор подумал немного и спросил:

– А например, он… Что скажете?

– Кто? Немой, что ли?

– Раньше он служил – до того, как обгорел. На «Наяде» рулевым.

– Герой битвы при Лингёре?

Инспектор кивнул:

– Так и не скажешь по нему, да?

– Ну… Лингёр был тысячу лет назад, – поспешно произнес Йолсен. – И, как бы то ни было, маяк – не корабль.

– Но он наверняка знает море и капризы погоды. А это не стоит недооценивать, поверьте. К тому же привык к одиночеству. И… ему точно нечего терять… Взгляните на него. Ни за что на свете я бы не хотел поменяться с ним местами!

– Возможно, он и был моряком, как вы говорите. И даже служил на бесстрашной «Наяде». Вероятно также, что он не виноват в том, что с ним случилось, – я про его ожог и всё остальное… Но сейчас этот человек – просто пьяница, – с некоторым цинизмом произнес Пелле Йолсен и поднял бокал. – И доверия ему не больше, чем какому-нибудь осужденному. Всё-таки надо сделать объявление и ждать.

Тем временем Немой не унимался и беспощадно стучал по бутылке, пока она не разбилась и не поранила ему руку.

– Эй! Смотри, что ты натворил, пьяница проклятый! – завопил трактирщик. – Ты и так должен мне денег! Когда думаешь расплачиваться? Чтоб тебе пусто было! Бесполезно с тобой разговаривать! Выметайся отсюда! – И он указал на дверь. – Чтобы я больше тебя не видел!

Немой, равнодушный к этой пылкой речи, смахнул осколки на пол, угрожающе вытянулся и ударил кулаком по барной стойке, оставив кровавый след.

Но трактирщик знал, что всё это – безобидные выходки, и не обратил на угрозу Немого никакого внимания, а только покачал головой и отвернулся. Немой огляделся – в поисках понимания и поддержки, но встретил только равнодушные взгляды и смешки. С жалким видом он вышел из трактира.

4

Невероятным образом судьба сочиняет события, и всего через несколько дней Немой стал главным действующим лицом происшествия, которое заставило Пелле Йолсена поменять свое мнение.

Торговец вместе с супругой Хельгой шли по загруженной улице Киркевей, возвращаясь от доктора Олофсона. Они водили к нему младшую дочь, семилетнюю Гюнхиль. Некоторое время назад на девочку напала странная хандра: никто и ничто ее не интересовало. Гюнхиль часами рассматривала тени на стене и узоры на шторах или одна играла с любимыми куклами, избегая общества матери и сестер. На вопросы не отвечала, а если кто-то всё же настойчиво пытался выяснить, что случилось, девочка еще больше замыкалась в себе, безразличная ко всему на свете. Доктор Олофсон, который наблюдал ее с рождения, никаких физических недугов у ребенка не обнаружил. Скорее всего, проблема была в голове, и доктор не знал, как помочь несчастным родителям.

Супруги Йолсен возвращались от Олофсона в подавленном состоянии. Хельга боялась, что рано или поздно ее дочь окажется в одном из казенных домов – одинокая, со связанными – чтобы не причинила вреда себе или другим – руками, и, всеми забытая, станет ожидать смерти, как освобождения. В одном из таких ужасных мест в Кристиансанне, взаперти, находился двоюродный брат ее матери. Однажды ночью, когда ему было всего двенадцать лет, он попытался заколоть отца. Это, к счастью, не удалось, но тогда мальчик поджег дом. Погруженные в печальные мысли, Пелле и Хельга не заметили, что Гюнхиль осталась стоять на дороге, разглядывая что-то светящееся вдалеке. Вдруг из-за угла на скорости вылетела повозка. На другой стороне улицы закричала женщина:

– Стойте! Здесь ребенок!

Супруги обернулись и увидели, что кто-то быстрый и ловкий появился словно из-под земли, схватил малышку Гюнхиль и перенес ее на тротуар – целую и невредимую.

Этим внезапным спасителем был тот, кто коротал свои унылые дни за бутылкой вина в полумраке портовых таверн. Немой.

Он поправил на малышке платье и погладил ее мягкие густые волосы – ему показалось, они были того же цвета, что и его любимые подснежники. Девочка посмотрела на него – но не так, как те, кто впервые видит его изуродованное лицо, отпрыгивая подальше со страхом и отвращением, будто он заразный. Нет, Гюнхиль взглянула на него своим привычным, спокойным, безразличным ко всему взглядом. Как ни странно, равнодушие больной девочки, не понимавшей, что происходит, тронуло Немого. Судьба приучила его не ждать благодарности, и, поймав быстрый взгляд Пелле Йолсена, он развернулся и молча ушел, похожий на тень.

5

– Никогда не догадаетесь, что со мной приключилось сегодня! – тем же вечером приветствовал торговец Сигурда Сандемоса из-за прилавка своего богатого магазина. Инспектор зашел за новой бритвой и не ожидал услышать нечто удивительное.

– Да ну! И что же?

– Я встретил его!

– Его, говорите?

Пелле Йолсен думал о нем весь день. Он размышлял о глазах Немого, и чем глубже он мысленно всматривался в них, тем больше убеждался, что они не имели ничего общего с телом, которое им досталось. Во взгляде Немого не было ни пустоты, заливаемой вином, ни бедности, ни убожества, ни того, что Пелле понимал под отчаянием.

– Немой! Помните? Несколько дней назад мы видели его у мадам Столтенберг… Вы еще сказали тогда, что он подошел бы на роль смотрителя маяка…

– А, ну да, да… пьяница…

Внимание инспектора было приковано к сверкающему бритвенному станку с перламутровой рукоятью. Ему не терпелось подержать его.

– Какое тут лезвие?

– Дамасская сталь! Лучшее предложение!

– Лучшее, да? – Сандемос прикоснулся к острому краю кончиком пальца.

– Я про того Немого…

– Угу… А сколько вы хотите за эту бритву, друг мой?

– Двенадцать риксдалеров.

– Двенадцать? Не многовато ли? Это всего лишь бритва!

– Не всего лишь! Это тончайший инструмент! Так что, вам неинтересно услышать про мою утреннюю встречу?

– Интересно. Рассказывайте же. Я весь внимание.

Йолсен пересказал инспектору события этого утра.

– Благородная душа. Ничего не скажешь, – рассеянно произнес Сандемос и положил на прилавок бритву, которую до этого не выпускал из рук. – Может, всё-таки опустите до десяти?

– Десяти?

– Ну да. По-моему, хорошая цена за бритву.

– Берите. Но с условием, что вы поможете мне его найти!

– Немого, что ли?

– Да. Я хочу поговорить с ним.

– О чём?

Йолсен взглянул на время, вынув карманные часы на цепочке.

– Время закрываться, – сказал он. – Берите бритву и пойдем! Сегодня я вас угощаю!

Они искали Немого у мадам Столтенберг и в портовой таверне, в «Хромой гусыне» и у старика Хетиля Хансена, который никогда никого не прогонял – даже тех, у кого не было ни копейки; они побывали в игорном доме Мёркемуга и в темных переулках с дурной славой, где собирался лихой народец, чтобы подраться, покурить, посплетничать и смерить друг друга злым мрачным взглядом. Они заглянули даже в припортовые бордели: все знают о них, но никто никогда не признается, что бывал там. Однако Немого так нигде и не встретили. Между тем вечер закончился, а ночь еще не наступила.

– Поищите его в Гамлегате, – посоветовал им рыбак, который знал Немого. – Там его местечко, у канатного цеха.

– А вы, кажется, собирались меня угостить сегодня? – напомнил Сандемос своему спутнику, едва поспевая за ним. – Я уже заинтригован вашей настойчивостью в поиске. Что вам нужно от этого парня?

Пелле Йолсен вновь вспомнил об утреннем эпизоде. Он представил себе всё так ясно и четко, словно это произошло несколько секунд назад.

– У того, кто не задумываясь бросается на дорогу перед рванувшими лошадьми, чтобы спасти ребенка… у того, кто не ждет за это благодарности… у такого человека здоровое сердце, – произнес Пелле. – Сердце, не утонувшее в алкоголе.

– Ну… если вы так считаете… Но от всех этих поисков мне и правда уже захотелось пропустить по стаканчику.

Немой обитал в грязной каморке на южном склоне Арендала, в плохо освещенной местности. Сюда можно было добраться только узкими тропинками, которые при первом же ливне превращались в потоки грязи. В комнате с низким потолком воняло клопами. Когда Немой выходил на улицу, огромные крысы устраивали в его жилище бой за пропитание. Старый канатчик, владелец этой каморки и соседнего канатного цеха, позволил Немому жить здесь в обмен на помощь в скручивании канатов. Он никогда не задавал своему жильцу вопросов и был уверен, что тот скоро или умрет, или просто сбежит. Старик не стремился завалить Немого непосильной работой – понимал, что не так-то просто найти такую же – дешевую – рабочую силу.

Пелле Йолсен и Сандемос встали перед открытой дверью.

– Можно? – спросил инспектор, заглядывая внутрь.

Прогорклое зловоние ударило ему в нос, и он попятился наружу, проклиная это место.

– Отойдите-ка, – сказал Йолсен, заходя в комнату. – Есть здесь кто-нибудь?

Внутри жилища было темно, холодно и пыльно – от пакли.

В ответ они услышали нечто похожее скорее на звериный рык, чем на человеческую речь. Инспектор колебался на пороге:

– Может, нам лучше…

– Погодите!

Рычание повторялось с равными паузами. Кто-то в этой холодной темноте храпел!

– Зажгите спичку! Скорее! – приказал Йолсен.

Сандемос повиновался, и слабый дрожащий огонь осветил маленькую комнату с облупленными, покрытыми плесенью стенами. Из мебели здесь стоял наспех сколоченный стол и старый буфет без дверцы. В углу, на соломенном тюфяке, кишащем клопами и вшами, лежал, свернувшись калачиком как пес, человек.

– Боже мой! – воскликнул Сандемос с отвращением. – Разве нормальный человек может так жить? Пойдемте, пожалуйста!

– Еще одну спичку! Живо! – Йолсен и не собирался уходить. Этот человек, возможно, спас жизнь его дочери, и какая разница, что у него тут за лачуга! Пелле увидел на столе масляную лампу и прежде, чем спичка потухла, зажег ее.

– Герр, – обратился он к спящему, – герр, проснитесь! Пожалуйста!

В свете огня они тут же узнали Немого. Он не слышал Йолсена и продолжал храпеть, пребывая в тяжелом беспокойном сне.

– Он не слышит тебя! Он же глухой! – сказал Сандемос.

– Взгляните на него!

– А что на него смотреть? Я видел его много раз…

– Я про другое. Вглядитесь. Он ведь еще совсем молодой.

В лице Немого, искривленном, рассеченном шрамами, скрывались нежные тонкие черты, казалось, несвойственные этому измученному существу.

Йолсен сел рядом с ним. Он почувствовал запах акевита и тела, которое давно не видело ни воды, ни мыла. Но для Пелле это ничего не значило. Он протянул руку и коснулся плеча Немого.

– Герр, – позвал он.

Немой резко проснулся. Его взгляд сделался агрессивным, точно у истощенного дикого зверя, который в любую секунду ожидает нападения.

Он вскочил и закричал. Закричал!

– Мы не причиним тебе зла, – прошептал Йолсен.

Однако инспектор Сандемос кинулся к столу, на котором лежал нож для мяса, схватил его и принялся размахивать им перед собой, угрожая Немому:

– Стой! Ни шагу!

– Что вы делаете? – недоумевал Йолсен. – Немедленно положите нож!

Немой прижался к стене, как напуганный и пойманный в ловушку зверь.

– Читайте по моим губам, – произнес Пелле таким нежным голосом, на какой только был способен, поднося зажженную лампу к лицу. – Посмотрите на меня. Не узнаёте? Утром вы спасли мою дочь. Я в долгу перед вами.

Немой, казалось, пребывал в замешательстве. Он тревожно вглядывался в полумрак комнаты, где по-прежнему стоял незваный гость с ножом в руках.

– Сандемос! – прошипел Йолсен сквозь стиснутые зубы. – Я же просил убрать нож! Вы пугаете его!

– Это он меня пугает! – заскулил инспектор.

– Ну же! Прошу вас!

Cандемос наконец послушался и неохотно положил нож.

– Я в долгу перед вами, – повторил Йолсен, держа лампу прямо перед собой, чтобы Немой мог как следует разглядеть его лицо. – За то, что вы сделали для моей семьи. Простите за то, что напугали. Я стучал и звал вас, но мне сказали, что вы ничего не слышите.

Йолсен говорил медленно, произнося слова по слогам, словно перед ним был ребенок трех-четырех лет.

Немой кивнул.

– Я знаю, что после службы в военно-морском флоте и сражения при Лингёре у вас возникли некоторые трудности…

Пелле было неловко оглядываться и всматриваться в лицо Немого, но он ничего не мог поделать: любопытство пересиливало, а следом накатывало чувство вины.

– Вот, – сказал он и вытащил сверток из кармана пиджака, – не бог весть сколько, но всё же… я буду счастлив, если вы примете это и хоть ненадолго облегчите себе жизнь…

Йолсен протянул Немому деньги – не мало, чтобы этот подарок не походил на милостыню, но и не много, чтобы тот не смог отказаться.

Торговец так и не понял, хорошая ли это была идея. Она пришла ему в голову, когда он увидел, как покупатель у него в магазине считал мелочь и складывал монеты – одну за другой – в кошелек. Потом Йолсен приготовил конверт – тот самый, который только что вручил Немому. И если бы его спросили, зачем ему всё это нужно, он бы ответил, что просто так чувствует и хочет поделиться деньгами с этим человеком. А других причин и нет.

Из конверта торчали уголки купюр. Немой никогда не видел столько денег вместе. По крайней мере, за последние два года. Он внимательно посмотрел на конверт, подумал и неуверенно, но быстро схватил его – так голодное дикое животное принимает от человека пищу, зачастую рискуя жизнью.

– Могу я узнать ваше имя? – спросил наконец Йолсен.

Немой засунул конверт в карман грязного пальто, с хрипом отвернулся от гостей и снова лег на соломенный тюфяк.

– Вот вам и благодарность! – с сарказмом заметил Сигурд Сандемос.

– Он меня ни о чём не просил. Ладно, пойдемте!

Когда они вышли, инспектор предположил, что эти деньги, скорее всего, окажутся на барной стойке таверны мадам Столтенберг, или у старика Хетиля Хансена, или останутся в игорном доме на Мёркемугвейн.

– Может, вы и правы, – сказал Пелле Йолсен и застегнул пальто, спасаясь от холодного воздуха осенней ночи.

– Зачем тогда… Почему вы сделали это?

Йолсен молчал. Ответ казался ему таким ясным и очевидным.

– Я хочу, чтобы Немой доверял мне, – произнес он после молчания.

6

На следующее утро Пелле Йолсен вызвал Кнута, мальчика, который работал у него в магазине, и поручил ему важное дело:

– Нужно, чтобы ты передал это письмо секретарю в регистрационную палату. Только внимательно: задание особой секретности!

Кнут был умным мальчиком, он хотел угодить хозяину и потому никогда не задавал лишних вопросов. Взяв конверт, Кнут помчался, как ветер, исполнять поручение.

Через час он вернулся с ответом.

«Дорогой друг, – начиналось письмо, – я отправил Ваш запрос суперинтенданту Хёйдулу. Он лучше меня сумеет помочь Вам.

Мое почтение».

Далее следовало сообщение, выведенное торопливым, точно вдавленным в бумагу, энергичным почерком:

«Уважаемый господин,

с фрегата „Наяда“ восемьдесят восемь выживших были доставлены в больницу Кристиансанна. Двадцать семь из них умерли, остальных выписали в разное время – в зависимости от тяжести полученных травм.

Если вам нужна дополнительная информация, то рекомендую связаться непосредственно с больницей Кристиансанна.

Мое почтение.

Суперинтендант Маркус Хёйдул».

Торговец всё обдумал и снова вызвал Кнута к себе:

– Нужно, чтобы ты отправился в Кристиансанн.

– Кристиансанн? Так далеко… А что там?

– Больница. Ты получишь те же деньги, что за работу в лавке. И еще кое-что – в качестве благодарности. Вот, смотри. Это письмо ты передашь директору больницы. Прямо в руки. Понял?

Кнут уверенно кивнул.

– Выйдешь с утра и к вечеру вернешься. Но только с ответом. Если ответа не будет, значит, оставайся там и жди.

Всё прошло по плану. И вечером, когда уставший и голодный Кнут спрыгнул с повозки, Йолсен уже в нетерпении ждал его на тротуаре. Торговец дружески похлопал помощника по плечу и отдал обещанное вознаграждение – мешочек с пятьюдесятью риксдалерами. Наконец ответ из больницы был получен! В знак благодарности хозяин магазина заказал Кнуту ужин на свое имя у мадам Столтенберг.

Йолсен тут же открыл конверт – на улице, под тусклым светом фонарного столба. Он будто обезумел – так ему хотелось поскорее прочитать ответ. Узнать и, может, удивиться.

В тонких линиях, строгих и четких, был финал этой почти шпионской истории. В письме сообщалось о печальной участи моряка, которого долго не выписывали из-за ожогов на лице… Кроме прочего, у него случилось необратимое повреждение слуха. Этот моряк был родом из Омли, небольшого городка в горах Сетесдаля. Его имя – Арне Бьёрнебу. Возраст на момент отставки из армии – 21 год. Родных и близких нет.

Несколько дней Пелле Йолсен не мог думать ни о чём другом – только об Арне Бьёрнебу. Ни дела в магазине, ни печаль жены из-за болезни их дочери не волновали его.

В нем появилось чувство сопереживания. Он не мог понять, что с ним происходит, но ему было радостно от нового ощущения и казалось – это чувство делает его лучше.

Однажды теплым октябрьским утром он отправился в промышленный район Гамлегата, прямиком в канатный цех. Солнце как будто не хотело покидать землю и задержалось на блеклом небе, точно память о прошедшем лете. Сам цех – слабоосвещенный, грязный и пустынный – пропах потом всех людей, кто когда-либо в нем работал.

Канатчик – старик с огрубевшей от солнца и ветра кожей – сидел в полумраке у станка для кручения канатов. Он надавливал на педаль и курил трубку. В другом – солнечном – конце цеха стоял Немой, склонив голову и выщипывая нитки из тряпок. Йолсен с радостью заметил, что на нем новый, скромный, но весьма достойный пиджак.

– Доброе утро! – поздоровался Пелле.

Старик тут же повернулся в его сторону и молча уставился на него.

– Могу я поговорить с молодым человеком? – спросил Йолсен, указывая на Арне.

Канатчик улыбнулся, и Йолсен увидел его черный беззубый рот.

– Это будет сложновато, – ухмыльнулся он. – Парень-то глухой.

Пелле кивнул, давая понять, что для него это не новость.

– Я недолго. Всего несколько минут.

– Вы из полиции?

– Нет.

Старик затянулся и перестал нажимать на педаль.

– Ну ладно, – произнес он с деланным безразличием, сгорая от любопытства, кому же мог понадобиться этот несчастный.

Когда станок остановился, Арне поднял голову и вздрогнул, увидев человека, который несколько дней назад приходил к нему в комнату.

– Вы меня узнали? – Йолсен пошел навстречу Арне.

Немой беспокойно смотрел на гостя. Он не подал Пелле руки и продолжал теребить канатные нити.

– Я вас не сильно побеспокою, герр Бьёрнебу.

Арне вздрогнул, прочитав по губам незнакомца давно забытое имя.

– Я хотел еще раз поблагодарить вас за спасение моей дочери Гюнхиль. Не так нелепо, как в тот раз. Примите также благодарность от имени моей жены. И простите за вторжение в ваш дом.

Йолсен не опускал руку, ожидая, что Арне всё же пожмет ее.

– Меня зовут Пелле Йолсен.

Старик услышал знакомое имя – мало кто в Арендале не знал его, – вынул трубку и навострил уши.

Наконец Арне выпустил один конец веревки и протянул руку гостю.

– Это всё, что я хотел сказать. – И торговец развернулся было, чтобы выйти из цеха. – А, да! – спохватился он. – Еще кое-что.

Йолсен вынул из кармана сложенный лист и протянул его молодому человеку.

– Я знаю, что вы умеете читать. Дайте мне знать, что вы об этом думаете.

Затем он учтиво поклонился старому канатному мастеру и вышел, счастливый, что вернулся к свету и жизни.

– Вот тебе и Немой! – воскликнул старик и нажал на педаль крутильного станка.

7

Маяк, выкрашенный в желтый и красный – цвета губернии Эуст-Агдер, – возвышался на кирпичном основании метра в три с половиной. Пятнадцатиметровую башню построили из песчаника, подогнанного таким образом, чтобы конструкция получилась предельно прочной. Маяк венчался фонарем – многоугольником из металлических прутьев со стеклянными окнами, способными противостоять порыву ветра и натиску птиц, летящих на свет. Внутри маяка винтовая лестница из ста восьмидесяти девяти ступеней вела в комнату смотрителя, расположенную под фонарем, и в небольшой склад для хранения топлива рядом. В куполообразной свинцовой крыше предусматривалась система вентиляции – для вывода дыма и жара от ламп. Также на крыше поместили громоотвод, цистерну для сбора дождевой воды и открытую площадку-галерею – для наружной чистки и обслуживания фонаря. Свет поддерживали четырнадцать ламп с большими ровными фитилями. Система работала на китовом масле. Два серебряных параболических отражателя усиливали свет. Общая высота маяка была около двадцати одного метра. Издалека он походил на здоровенный палец, указывающий на небо.

Арне Бьёрнебу любил подниматься на верхнюю галерею. Она напоминала ему марс, площадку высоко на корабельной мачте. Оттуда он наблюдал за проливом: в то время года, когда солнце на небе долго не заходило, вода казалась спокойной, почти неподвижной. Арне изучал причудливые очертания острова, похожего сверху на руку, торчащую из воды.

Он уже начал называть этот остров своим. В конце концов, Арне был в чём-то прав: он стал правителем крохотного королевства без подданных. Изувеченный матрос не мог и мечтать о таком!

Иногда, размышляя о том, что произошло, он думал, что годы скитаний по тавернам как будто случились не с ним. Словно ему рассказали историю чьей-то жизни, странной и в то же время бесконечно знакомой, чьей-то судьбы, полностью изменившейся однажды в канатном цехе, когда некий господин принес листок с замысловатыми фразами, выведенными плотным почерком. С того момента всё стало проще и яснее, время вернулось в свое русло и потекло от дня к ночи, от ночи к рассвету, так что Арне смог различать явь и сон, реальность и видения. Человек, передавший ему заветный листок – тот день вспоминался Немому, как далекий сон, – до этого подарил ему денег. За то, что спас его ребенка от колес сумасшедшего экипажа, думал Арне. На деньги Йолсена он купил несколько копченых колбасок, новый пиджак и пару ботинок. Оставшееся он потратил на то, чтобы выпить за здоровье спасенной малышки, возблагодарив тот день, когда увидел ее на дороге.

– Тебе предлагают работу! – воскликнул тогда старик-канатчик, помогая Немому понять то, что было написано на листе. Он произнес это со странным выражением лица – средним между недоверием и отчаянием. Старик чувствовал, будто его предали, потому что, если Арне согласится и покинет цех, он останется один, без помощника. Но в то же время канатчик вздохнул с облегчением – всё же под толстой обветренной кожей у него было сердце. И он радовался за своего несчастного работника, потому что понимал: парню повезло.

– Они тебя спрашивают. Ты понимаешь это? ТЕБЯ! Спрашивают, не согласишься ли ты работать смотрителем маяка Арендала! Поверить невозможно!

По привычке старик презрительно плюнул на пол, досадуя об упущенных возможностях.

Арне стало жаль старого канатного мастера – как же он уйдет от него, как оставит его одного? Он и сам не знал, откуда взялось в нем чувство справедливости и сопричастия – может, от Уле, или он таким уродился и оно с самого начала было частью его души, так же, как цвет волос и глаз или толщина костей – составляющими тела. И Арне не мог не считаться с этим чувством. Именно оно заставило его кинуться на помощь ребенку – в то утро, которое полностью изменило его будущее. Он не знал, благодаря Уле или просто так, но его чудна́я жизнь сделала крутой поворот. Когда канатчик заметил смятение молодого человека, то сказал – устало и грубо, бросая слова, точно раздавая пощечины, как нередко делал любимый, но черствый Уле:

– Справлюсь я и без всяких недоумков и сам сделаю свою работу! Как всегда! А может, и пойду на лодку к брату. Он ловит палтуса в проливе.

На самом же деле старик думал, что эта работа на маяке – настоящее спасение для парня. Он успел привязаться к своему странному работнику и желал ему лучшей – и долгой – жизни. Только канатчик держал чувства при себе: ему не хватало то ли слов, то ли смелости, чтобы сказать о них вслух.

И вот Арне побрился, сходил в баню за полриксдалера и предстал перед Йолсеном в новом пиджаке, держа в руках рабочий контракт и пытаясь изобразить улыбку на изрезанном лице. С того дня он перестал быть просто Немым и сделался для всех смотрителем маяка Арендала. Но и это не заставило его заговорить. На острове, где Арне оставался единственным жителем, слова теряли значимость, превращались в простую условность. Арне решил не облачать предметы в звуки и остаться в тишине. Вот почему кто-то в шутку назвал Шрам островом Немого. И это прижилось.

8

С маяка Арне наблюдал за большими парусниками, идущими по проливу на юг, за рыбацкими лодками у берега и птицами, что вечно кричат и ищут рыбу. Большие и малые суда, все, кто легко проходил это опасное место, мысленно благодарили смотрителя маяка. Поначалу Арне было нелегко: с каждым днем, с каждой минутой он обретал новую жизнь, и это казалось таким странным и непривычным. Но всё же он размышлял о будущем – жизнь больше не заканчивалась с заходом солнца, она продолжалась. Одиночество никогда не пугало его, скорее наоборот: он стремился к нему и полагал, что тот, кто научился быть один, победил свой страх. Одиночество словно утолщает кожу или заглатывает тебя целиком, и там, в его укромной утробе, ты в безопасности – далекий от всего мира. И если ты стоишь на краю одиночества и не срываешься в пропасть, значит, ты его преодолел. В любом случае работа на маяке казалась Арне менее сложной и напряженной, чем служба на корабле во время войны. Ему хотели прислать помощника, чтобы тот был на подхвате, но Немой отказался: он согласен на должность смотрителя маяка, только если будет жить на острове один.

Когда дело дошло до замены старых ламп на более мощные аргандовы – они светят раза в два ярче, – Арне поразил членов гильдии, справившись с заданием самостоятельно и без единой ошибки. А через несколько лет он даже установил тяжелые концентрические кольца линзы Френеля, отчего свет стал еще интенсивнее. Конструкция включала систему канатов и шкивов и была проявлением настоящей инженерной мысли!

Маяк Арендала работал от заката до рассвета, светил в темные и туманные дни, во время штормов и гроз, и все его механизмы работали без перебоя, словно колесики больших часов. Стекла и цилиндры ламп всегда были чистыми, баки – полными масла, а фитили Арне аккуратно менял каждые четыре часа. Так он всем доказал: одного человека для обслуживания маяка вполне достаточно. В общем-то, если знать, что и как нужно делать, и располагать достаточным количеством сил и времени, с этой работой можно справиться. Однажды Арне пришлось спасать несчастных моряков торгового судна, которое село на мель, несмотря на то что он подавал им сигнал остановиться. Смотритель маяка спустил на воду весельную лодку, хранившуюся рядом с доком. Он сладил со всем в одиночку. Сбрасывая тросы и везя моряков в порт Арендала, думал только о спасении людей, а не о том, что его назовут героем. Арне поступил так, как, по его разумению, должен поступить любой смотритель на его месте.

Всё бы ничего, но Арне бесконечно печалила невозможность услышать ветер. И, кажется, не было в этой грусти ничего непереносимого, однако она казалась ему едва ли не самой горькой на свете. Иногда он смотрел на гнущиеся до земли кусты, или на причудливые круги чаек в воздухе, или на бьющиеся о скалы волны, пытаясь изо всех сил услышать дыхание, голос ветра. Но он забыл этот звук и никак не мог вспомнить, представить его.

Арне втягивал воздух, изучая ароматы острова: сладкие, горькие, нежные, сильные – разные в каждое время года, они делились настроениями земли, раскаленных летних камней, дикого вереска, льда, теплых волн или мрачной морской глубины.

Открытые пространства заполняли тишину. Свет играл: то набирал силу, то прятался в тени, превращая море в палитру художника. Арне чувствовал движение ветра сквозь пальцы, когда на верхней галерее выставлял руку так, что казалось, будто он посвящает свой остров в рыцари. Иногда Арне зажимал кулак, словно пытаясь поймать ветер. Но, конечно, напрасно. Опаленная солнцем кожа лица стала нежной и тонкой, такой тонкой, что под ней проглядывали крошечные голубые жилки, по которым текла жизнь. Эта сторона лица, в отличие от той, другой, была чувствительной. Он подставлял лицо ветру: пусть подует, коснется или, как Арне любил представлять, поговорит с ним и его ранами на неизвестном языке.

Он шел по балкону, рассматривая северную часть побережья, как вдруг увидел лодку Финна Хёбаака. Та приближалась, скользя кормой по воде, ровно, не раскачиваясь в стороны. Каждый первый понедельник месяца на ней привозили продукты. Арне узнал большую фигуру Пелле Йолсена и его родственника, который встал так, что корпус лодки накренился. Они разговаривали. Арне было интересно, какой голос у Йолсена: громкий и властный, под стать его фигуре, или, напротив, тихий и робкий. При этой мысли Арне улыбнулся, но улыбка, как всегда, не задержалась на его лице. Он вернулся к фонарю, который стал холодным и влажным, а потом решил спуститься в свою каморку – небольшое помещение с письменным столом, полкой для бортового журнала, крохотной, но жаркой дровяной печью и соломенным мешком: время от времени смотритель маяка любил поспать на нем. Стены были завешены морскими картами и метеорологическими таблицами, пожелтевшими от времени.

Арне еще раз огляделся и стал спускаться: сто восемьдесят девять ступеней вели вниз, но он не слышал, как глухо они поскрипывали и как ветер со свистом скользил по ним, – смотритель маяка, как всегда, внимательно и осторожно переступал с ноги на ногу в беззвучном пространстве. Над входом в комнату на старой штукатурке виднелись следы от доски, которую недавно сняли. На ней был изображен герб шведской королевской семьи и дата окончания строительства маяка. Ее повесил, не уведомив гильдию, Понтус Эк, инженер, ответственный за строительство. Ему, в свою очередь, тоже ничего не сказали и убрали доску.

– Спрячь это где-нибудь, – обратился Пелле Йолсен к Арне, глядя на его лицо, чтобы тот смог прочитать по губам. – Я скажу, когда нужно будет вернуть ее на место.

Доска и в самом деле время от времени возвращалась – в дни инспекций или других важных визитов. В остальное время она, обернутая тканью, лежала в деревянном сундуке, на котором Арне выгравировал свои инициалы и год, когда поселился на маяке: 1816.

Карл XIII, принявший имя Карла II, короля Норвегии, умер, не оставив кровного потомства. Его сменил Карл III, бывший генерал Наполеона, – амбициозный человек по имени Бернадот, провозгласивший себя правителем Норвегии. Он вторгся в страну и жестоко расправился с робкими борцами за независимость – их становилось всё больше из-за новой конституции и нескончаемой череды королей. Только все эти имена и события казались Арне немыслимо далекими. Газеты, которые Йолсен исправно оставлял ему каждый месяц, пестрили новостями, но Арне не чувствовал связи с происходящим и равнодушно наблюдал за сменой власти – почти как если бы его остров и в самом деле был маленьким тайным королевством, которое не имело ничего общего с остальным миром. Безмолвный остров – такой же, как он.

Арне вышел из каморки, глубоко вдохнул и закрыл глаза, чтобы лучше почувствовать воздух. Он медленно направился к небольшому пирсу – его строительство стало возможно благодаря волнорезу. Тут причалила лодка, и Арне схватил трос, который ему кинул Финн Хёбаак. Лодка была загружена ящиками с едой, китовым маслом и фитилями для ламп. Арне поздоровался, сдержанно махнув рукой, и рыбак жестом ответил ему. Чем-то они были похожи. Нет, не внешне: Финн – маленький и темноволосый, а Арне – высокий, с волосами цвета топленого коричневого сыра брюнуста и бледным лицом. Их роднила любовь к одиночеству и стремление избегать общества, так что, когда им всё-таки случалось оказываться в компании, они выглядели нелепо и вели себя наигранно, словно посредственные актеры, которым досталась непосильная роль.

Арне крепко держал трос, швартуя лодку. Он увидел, как Пелле Йолсен протянул руку – кому-то спрятанному за кливером. Это была младшая дочь Йолсена – Гюнхиль. Иногда торговец брал ее с собой.

Финн и Арне разгрузили лодку, перетащили масло на склад, который находился у подножия маяка, а еду перенесли в жилище смотрителя. Всё это время девочка играла с камнями под присмотром отца. Потом рыбак и смотритель маяка аккуратно, в полной тишине расставили всё по местам, так, как написано в инструкции, и убедились, что скоропортящиеся продукты стоят в нужном месте и к ним можно подобраться без труда. Наконец они отправились к Арне и сели за стол.

Домик смотрителя был небольшим, всего две комнаты, зато стоял на метровом каменном фундаменте. Стены из крепких проконопаченных бревен служили надежной опорой для крыши с дубовыми балками, покрытой гонтом – дощечками из сосны. В каждой стене, кроме северной, было маленькое окно из матового свинцового стекла в выбеленной раме. Внутри всё казалось голым и серым, точно скала, на которой возвели эту хижину. И дом, и хозяин жили аскетично и в меланхолии одиночества. Мебель и домашняя утварь – только самая необходимая – терялись в пустоте. Но для Арне этот дом стал лучшим, счастливейшим из всех его пристанищ. Он чувствовал его тепло – своего логова, драгоценного тайного укрытия: злой и горестный мир, оставшийся позади, никогда не сможет сюда проникнуть.

По вечерам, когда день безвозвратно пропадал за линией морского горизонта и на пламенеющем небе загоралась первая звезда, а слабый свет лампы нежно освещал стены, у Арне негромко, но с каждым разом всё настойчивей возникало неизвестное прежде искушение – мечтать. О простых вещах, а не о бунте, как в юности.

Раз в месяц приезжал Пелле Йолсен, но даже такие редкие визиты казались Арне чуть ли не навязчивыми. Однако запасы еды и вещей для жизни и содержания маяка нужно было пополнять, и без визитов Финна и Йолсена обойтись не получалось.

– Я там положил тебе теплые носки, – сообщал Йолсен за столом перед тарелкой с обжаренными ломтиками хлеба. – И еще табак для трубки. А саму трубку привезу тебе в следующем месяце. Очень хорошую, из кости! – И он смеялся – раскатистым сочным смехом, которым, впрочем, не мог заразить ни Арне, ни Финна.

В другой раз Йолсен говорил что-то вроде:

– Моя жена передала тебе новую рубашку, вместе с творожным пирогом и грушевым джемом.

Иногда он заводил разговоры о хозяйстве:

– Почему бы тебе не завести кроликов? Будут тут жить на свободе. Всегда под рукой и мех, и мясо. Сколько хочешь! Если тебе чего-то и не хватает, так это предприимчивости!

Арне кивал и медленно подливал в кружку яблочного сока: переехав на остров, он бросил пить и, чтобы не было соблазна, просил не привозить ему спиртное.

Он даже начал говорить – немного, но достаточно для того, чтобы перекинуться парой слов с другими. А другие – это Пелле Йолсен. Потому что Финн Хёбаак не в счет: он едва ли не еще более замкнутый, чем сам Арне.

Вскоре в их кругу появилась Гюнхиль.

9

Малышка Гюнхиль стояла в самом дальнем от стола углу и качала фарфоровую куклу в богато расшитом платье, но с грустным взглядом. Длинная белокурая коса Гюнхиль доходила ей почти до пояса и заканчивалась белым бантом. Когда девочка шла, коса качалась, как язычок колокольчика. Ей недавно исполнилось десять лет, и она больше не посещала школу: учителя устали слышать молчание в ответ на свои вопросы и посоветовали родителям оставить затею со школьным образованием Гюнхиль. Ее не интересовали ни уроки, ни одноклассники, ни собственная семья, ни игры – ничего, кроме грустной фарфоровой куклы, которая чем-то была похожа на нее. Даже двум старшим сестрам не удавалось вывести ее из оцепенения. Врачи говорили, что физически она здорова, но разум – слаб. У ее матери всякий раз замирало сердце от мысли, что Гюнхиль может закончить жизнь взаперти в одном из тех мест, о которых рассказывали с ужасом и тревогой.

– Мне всё равно, даже если дочка никогда не поговорит с нами откровенно! – призналась однажды Хельга супругу. – Я всегда буду любить ее, так же как и других дочерей! Видишь, как она сосредоточена, когда смотрит в окно или укачивает куклу? Она как будто в недоступном нам мире! И мы никогда не узнаем, каково ей там! Но если и так, если такая у нее судьба, то это ничего не меняет! Я буду с ней до конца!

Хельга наивно и простодушно верила, что любовь и поддержка семьи смогут излечить болезнь, название которой неизвестно даже врачам. Мать приняла Гюнхиль такой, какая она есть, не задавая вопросов и не заглядывая в будущее. Однако Пелле с каждым днем всё больше убеждался в том, что странное поведение дочери – проявление неизлечимой болезни. И хотя он еще надеялся, что с возрастом всё пройдет, надежда постепенно угасала: Гюнхиль и в самом деле была непохожа ни на одну из своих сестер. Внешне – обычная девочка, но как сильно она отличалась от сверстниц! Пелле никак не мог понять, в какой момент всё пошло не так. Может, причины и не было, как и их с супругой вины, и он напрасно пытался ее отыскать. Возможно, это просто болезнь, «туман в голове», как сказал доктор Олофсон. Потеря разума. Так кто-то лишается слуха и половины лица в военном сражении.

Туман – точь-в-точь как тот, что каждое утро поднимается над проливом, – завладел мыслями его дочери, и не было на свете силы, способной его рассеять.

Пелле стал брать Гюнхиль на остров в первый понедельник каждого месяца. Началось это с того, что однажды она сама запрыгнула в лодку и Йолсену пришлось взять дочку с собой. Ей нравились эти прогулки, когда от дыхания ветра ее щеки становились розовыми, а в глазах загорался, казалось, забытый огонек.

Возможно, это была всего лишь ложная надежда родителей, но даже такая надежда лучше, чем ничего.

На острове Гюнхиль обычно садилась на камень, гладила куклу, смотрела на волны и проходящие мимо лодки и корабли. Иногда она наблюдала за полетом кулика-сороки – до тех пор, пока тот не нырял, скрываясь под водой. А потом отец звал ее, и всякий раз она шла по узкой тропинке, ведущей к маяку, и входила в деревянную хижину смотрителя, наполненную запахом дыма и пылью. Девочка садилась за стол, где ее уже ждали чай, бутерброд с сыром или вяленое мясо.

Она часто останавливалась у входа и гладила козу, которую Арне привез на остров, но почему-то так и не дал ей имени. Гюнхиль угощала ее травой, смотрела, как та жует, или собирала цветы, изучая их долгий аромат. Любила она и постоять у курятника, пугая кур цоканьем и забавными стишками. Гюнхиль сама их сочиняла. Ее мысли были непонятными, но явно добрыми. Такие простые мысли, как о них отзывался Пелле, но тут же добавлял, что простота не является ни глупостью, ни грехом.

Гюнхиль сидела в дальнем углу и наблюдала, как Арне подливал яблочный сок, общаясь взглядом с ее отцом.

Смотритель не забыл тот день – словно из другой жизни, – когда она стояла на дороге. Никто прежде так спокойно не разглядывал его иссеченное лицо. Арне не понимал, почему эта маленькая молчаливая девочка с равнодушными глазами смотрела именно так. Была в ней какая-то тайна, прозрачность и тонкость, скрытая от людей, которые считали, что у нее туман в голове. На самом деле они просто ничего не понимали. В тот далекий день Арне погладил девочку по голове с нежностью, на какую, как ему казалось, он не был способен.

Во время визитов на остров даже Йолсен становился немногословным, словно перенимая манеру Арне и Финна. Он садился за стол и молча принимался за еду. На прощание они поднимали бокалы, произносили: «Ну, будем здоровы!» – и торжественно выпивали что-нибудь безалкогольное. А потом пожимали друг другу руки с обещанием встретиться в следующем месяце.

Перед посадкой на лодку Гюнхиль всегда смотрела напоследок на остров и на Арне, который стоял на пирсе. Каждый раз он провожал их, глядя на лодку, пока та не скрывалась из вида.

Его жизнь – простую и незамысловатую – можно было назвать счастливой: он обитал в таком месте, где будто не было ни правил, ни времени, где никто ни о чём не спрашивал и не судил.

10

Время шло, и жизнь обретала новые черты. Старшие сестры Гюнхиль вышли замуж и завели детей, а она по-прежнему оставалась под присмотром родителей, живущая в собственном мире, недоступном никому – даже тем, кто ее любил. Она до сих пор ждала первого понедельника месяца как праздника. Волнение, которое ее охватывало во время подготовки к, казалось бы, обычному путешествию на маяк, придавало жизни так не хватавших красок.

Она заметила, что со временем человек, живущий на острове, изменился: его живот округлился, характер сделался мягче; он стал забирать волосы в хвост, оставляя открытым странное лицо, разделенное пополам. Простой и добрый – с ним получалось легко общаться даже без слов. В этом они оказались похожи.

Арне перекрасил хижину в красный. В ней по-прежнему пахло табаком, но запах пыли и бесприютности исчез. Как-то раз Гюнхиль собрала для него огромный букет цветов, поставила их в оловянную чашу и налила немного воды из ведра. Ей хотелось, чтобы цветы составили компанию хозяину хижины. Ее отец и Арне улыбнулись. По крайней мере, Гюнхиль показалось, что губы смотрителя маяка дрогнули, растягиваясь в улыбку.

В другой раз она взяла несколько яиц из курятника и молча – даже тайно – приготовила омлет, добавив в него немного диких трав, которые росли вдоль тропинки. Само блюдо она украсила ежевикой. Йолсен и дядя Финн назвали омлет превосходным, а Арне даже согласился на добавку и, когда Гюнхиль снова наполнила его тарелку, кивнул ей в знак благодарности. Как она этому обрадовалась!

Однажды Гюнхиль решила назвать безымянную козу смотрителя. Ей казалось, что коза грустит без имени. Она долго думала и остановилась на имени Пернилла – так звали героиню сказки, которую Гюнхиль читали в детстве. Потом она до вечера бродила по острову, то и дело выкрикивая: «Пернилла!» – и громко распевая собственную мелодию.

Однажды в апрельский понедельник Гюнхиль, ко всеобщему удивлению, посадила фарфоровую куклу на большой стул около камина и принялась подметать пол, убирать и мыть посуду после обеда. Она словно летала по кухне под воображаемую музыку, и это чужое пространство казалось ее собственным: она знала здесь каждый уголок и предмет. Гюнхиль принимала этот изобретательный и одинокий мужской порядок, заведенный Арне.

– За мою дочь! – произнес Пелле.

В ясный весенний день Пелле Йолсен прибыл на остров с большой компанией. С ним были не только Гюнхиль и Финн Хёбаак, но и супруга Хельга, старшие дочери с мужьями и детьми, а также дьякон. Целый день три лодки лениво покачивались на воде в маленьком доке.

За столом, накрытым на воздухе, под нежным солнцем, гости угощались рагу из трески, соленым лососем в сахаре и укропе, блинами из картофельной муки. Пелле Йолсен привез бутылку акевита, от которой Арне держался подальше. Но остальные то и дело поднимали бокалы под громкие тосты.

Гюнхиль была в белом платье, в ее золотистых волосах отражались солнечные лучи, а голову украшал венок из фиалок и веточек смородины, который она сделала сама. Грустная фарфоровая кукла наблюдала за ними из окна.

Целый день радости!

Гости уехали на закате. Все, кроме Гюнхиль.

После тихой скромной церемонии 17 июня 1822 года на острове стали жить двое – смотритель маяка Арендала и его супруга фру Бьёрнебу.

11

Арне и Гюнхиль провожали взглядом лодки, уплывающие под косыми лучами закатного солнца. Вечерний пролив был расцвечен алыми бликами, а птицы качались на ветру – легком, теплом, с ароматами земли, сена и диких трав.

И пока лодки не слились с горизонтом, а их паруса – с парусами других лодок, вернувшихся в порт на ночь, Арне и Гюнхиль стояли рядом, не касаясь друг друга. Они словно хотели убедиться, что родственники добрались до дома, а потом – продолжить празднование. Порыв ветра поднял скатерть и опрокинул пустую бутылку акевита.

Гюнхиль вздрогнула. Она вспомнила, как мать заплакала, когда обнимала ее на прощание. Губы всё еще были солеными, а сердце – необъятное сердце – колотилось, наполняя тело теплом. Но она не собиралась размышлять об этом, деловито вытерла влажные ладони о подол и начала собирать посуду и остатки еды.

Арне пристально посмотрел на жену, пытаясь уловить мысли в чертах ее лица. Но не смог: ничего не разглядел, ничего не распознал. Тогда он пнул камень и направился к маяку, на котором не был целый день из-за праздника. По пути он подобрал картофельный блин с земли и равнодушно бросил его козе.

Они снова встретились только за ужином, при свечах, и оба ощутили, как в скромности и простоте, в этом добровольном уединении пульсирует тихое невинное счастье. После ужина они сидели перед камином: Арне – в своем старом кресле, набитом соломой, а Гюнхиль – на неудобной грубой резной табуретке с фарфоровой куклой на коленях. Она не могла оторвать глаз от огня. Над камином висел портрет фру и герра Йолсенов – подарок отца на свадьбу. Родители словно безмолвно наблюдали за ними.

Арне разглядывал профиль женщины, которая теперь стала его женой, изучал ее мягкие черты, ее ресницы, цвет вьющихся волос. Ее маленькие белые руки теребили юбку куклы; лицо девушки светилось, и не только из-за огня. Она казалась непохожей на ту Гюнхиль, которая много лет подряд приезжала сюда с отцом и дядей. Та была заботливой, мягкой, нежной и улыбалась ему; а эта, напротив, – настороженной и резкой, точно собиралась встать и уйти. Или сожалела, что осталась.

Арне немного покурил трубку, которую подарил ему тесть, научив ею пользоваться. Не то чтобы он особенно увлекался курением, но трубка казалась ему хорошим способом занять время. Ему нравилось, когда дом наполнялся запахом табака. Но больше всего он любил наблюдать за летящим облаком дыма.

В этот поздний час им составили компанию безмолвные танцующие тени предметов, висящих на крючках или прикрепленных к потолочным балкам: грузил, пробковых поплавков, ламп, веревок, стеклянных чаш, лесок и сетей, инструментов, пучков сушеных трав и двух кусков брезента, – похожие на очертания людей.

Арне напряженно о чём-то думал и, казалось, был где-то далеко, но, когда огонь начал угасать, он встал, осторожно вынул из кучи дров в углу большое полено и аккуратно положил его в камин. Пламя вновь обрело силу, комната засияла, и даже Гюнхиль, казалось, немного смягчилась. Арне увидел, как она убрала за ухо прядь волос, и этот простой жест вывел его из мысленного оцепенения. Смотритель маяка знал, что, хотя ее глаза и кажутся неподвижными, она неотрывно следит за ним, а ее сердце колотится от волнения. Он подошел к Гюнхиль, протянул грубую мозолистую ладонь и нежно – насколько мог – взял за руку. Она встала и, точно во сне, отправилась за ним, не отводя глаз от пламени и стараясь не встретиться со строгим взглядом родителей на портрете. Фарфоровая кукла осталась у камина – приглядывать за огнем, а Гюнхиль вошла в комнату – всё еще незнакомую, будто окутанную темнотой.

12

Чувство Арне к Гюнхиль было похоже на него самого: молчаливое и грубое. Эта неспособность к любви – болезнь, которой наделил его старик, – так и не прошла до конца, однако отступила и утратила былую силу. Гюнхиль отвечала ему взаимным чувством: страстной любовью его не назовешь, скорее привязанностью, пониманием и преданностью – то, что она испытывала и к матери.

Однажды внутри нее зародилась жизнь. Гюнхиль округлилась и – как подумал Арне – стала еще красивее. Для них в этом событии не было ничего необычного: они будто всегда знали – каждый по-своему, – что рано или поздно это произойдет – нечто такое же неизбежное, как боль и страдания, с которыми старый Уле вырастил маленького Арне против своей воли. Только они никогда не говорили об этом вслух. Жизнь внутри Гюнхиль научила их по-новому смотреть на мир: радоваться ярким восходам солнца и не печалиться с закатом. Будущее представлялось Арне неожиданно волнующим, манящим и удивительным. Он попросил своего тестя достать ему бревен и смастерил колыбель.

Роды пришли внезапно, с пронзительной болью – словно на нее упало дерево, сверженное топором. Эта боль казалась самым ужасным, что когда-либо случалось с Гюнхиль.

Всё началось ранним утром, во время сильного шторма, который обрушился на остров и на их маленькую хижину. Холодные волны поднимались всё выше, огонь в камине тлел из последних сил и обогревал жилище. Арне был на маяке, а Гюнхиль убирала в доме.

Когда случились первые схватки, она вскрикнула, разжала пальцы, и тарелки выпали из ее рук. Гюнхиль замерла в надежде, что кто-то ей поможет, но вот начались новые схватки, еще больнее первых. На этот раз ее колени подкосились, и она упала – одна рука в темном бульоне, пролившемся из тарелки, другая – на животе. Грустная кукла равнодушно смотрела на нее, а Гюнхиль старалась сосредоточиться на боли, побороть ее. Но боль была острой, беспощадной и безразличной к ней, как и глаза куклы. Прядь волос упала на потное лицо; она пыталась сдуть ее, но даже это простое движение стоило невероятных усилий. Гюнхиль подползла к двери, открыла ее и не увидела ничего, кроме бушующего дождя. Новый спазм заставил жену смотрителя вернуться и лечь. Она была напугана, но чувствовала, что роды так же естественны, как и сама беременность. Ее сестры уже проходили через это и успели надавать ей советов. Только в тот момент она не помнила ничего.

Гюнхиль скинула одежду и обувь, испачканную молоком и золой, и свернулась на постели, точно испуганный ребенок, которому больше всего на свете нужно, чтобы пришли родители и защитили от всех напастей.

Но потом случилось нечто по-настоящему страшное, то, что она боялась себе даже представить. Боль, невыносимая, неизбывная, в сотни раз сильнее прежней, раздирающая боль всех матерей мира, казалось, сосредоточилась внизу живота, а горячий поток залил ее ноги.

Промокшие простыни, резкий запах, сбитое, мучительное дыхание, сердце, которое стучит в горле и не дает закричать, – Гюнхиль думала, что ей не пережить эту пытку. Но она не хотела погибнуть вот так, молча. И из последних сил закричала. В тот же миг ей показалось, что вместе с криком из нее вырвалась и боль. Не вся, конечно, но стало как будто легче. Ее крик был таким громким и отчаянным, что она не сомневалась: он наверняка долетит до Арендала или хотя бы до того, кто сможет ей помочь. Дверь распахнулась. Это был Арне.

– Ар-не, – еле-еле пробормотала Гюнхиль, будто поверив, что он услышал ее и чудо рождения новой жизни стало чудом и для ее глухого мужа.

Но волшебства не произошло. На верхней площадке маяка Арне накрывал лампы брезентом от воды, стекающей с крыши, как вдруг увидел, что Гюнхиль цепляется за дверь и, видимо, ищет его. Он тут же бросился домой.

И вот смотритель стоит в дверях, промокший, с прилипшими к лицу волосами, нерешительный, окутанный своим безмолвием.

Гюнхиль протянула руку – и Арне не задумываясь сжал ее холодные пальцы. Он увидел темные мокрые простыни, увидел, как пот стекает по лбу и по всему телу Гюнхиль. Ее дрожащие губы зашевелились, и он почувствовал горячее тяжелое дыхание.

Впервые в жизни кому-то по-настоящему нужна была его забота. Но Арне не знал, что делают в таких случаях, и растерялся.

Он мог бы отправиться на лодке в город, чтобы предупредить Пелле или доктора Олофсона. Но волны отбросили бы его назад и, возможно, перевернули лодку. Тогда Гюнхиль останется одна, умирая от боли на этих мокрых простынях. И не было никакого способа позвать на помощь, даже сигнализируя с маяка: люди всё равно не увидят и не услышат, потому что на маяк смотрят с моря и почти никогда – с берега. Про то, чтобы махать флажками, и речи не шло: из-за стены дождя невозможно было ничего разглядеть дальше ста шагов. И даже если кто-то заметит их призыв, то как бы он добрался сюда в такую бурю?

Гюнхиль звала его, умоляла помочь, а он, не зная, что делать, по-прежнему стоял и растерянно смотрел на нее.

Однажды на ферме старика Уле в Омли Арне видел, как рожала коза. Это было всё, что он знал о родах.

Его сердце колотилось и никак не могло успокоиться. Но всё же Арне разделся, вымыл руки и принес чистое белье. Затем он закрыл за собой дверь, чтобы свет из кухни не падал на Гюнхиль: он никогда прежде не видел ее нагой – стеснение и стыд не позволяли им обнажаться.

Наконец тело Гюнхиль извергло источник ее мук. Она плакала от боли и радости одновременно, лицо стало белее рубашки, пропитанной слезами и пóтом, а снаружи всё еще бушевала стихия. В полутьме хижины Арне поднял перед собой закричавший комок, чувствуя незнакомое тепло в груди, способное даже примирить его с жизнью. Этот комок был его сыном. Частью его самого.

Отныне всё стало иметь значение, и путь, предложенный ему Пелле Йолсеном, обрел направление и цель. Благодаря рождению Эйвинда Арне услышал мир и включился в его движение. Ребенок примирил его с жизнью, помог Арне заключить новый договор с бытием.

Он больше не гневался.

Он больше не сожалел.

Он и в самом деле узнал гармонию.

2. Эйнар

1

Эйнар смотрел на оконное стекло и следил за петляющими дорожками капель дождя, пытаясь угадать, куда же они свернут. Сквозь щели в старой стене, покрытой сморщенной, как кожа старика, штукатуркой, хлынул поток холодного воздуха, похожий на дыхание призрака. Занавеска дрогнула и поднялась.

Большие дубовые балки, которые поддерживали крышу и стены, почернели от дыма, пропитались запахами рыбы, козьего молока и людей, живущих в этом небольшом пространстве.

Эйнару было шестнадцать лет. Его угловатое лицо всегда казалось немного грустным и скучающим. От отца он унаследовал спокойствие и несколько грубоватую прямоту; от матери ему достались изящество движений и маленькие синие глаза. Иногда он, как и мать, смотрел на предметы так, словно не видел их.

Между его ног стоял небольшой чан, в котором он перемешивал творог ошкуренной кленовой палкой с тремя отростками на конце, напоминавшей руку. Движения юноши были механическими, а мысли его давно улетели отсюда, растворились, исчезли за стеклом с прожилками от дождя.

Погода внезапно изменилась: солнечное апрельское утро превратилось в мрачную осеннюю серость, нависшую над проливом и маяком на безымянной скале. Резкий ветер гнал темные облака и ломал первые робкие цветы.

Отец юноши вошел в дом, и комната наполнилась запахом китового масла. Этот запах словно стал тенью отца и сопровождал каждое его движение. Он сделал несколько тяжелых шагов по полу – аккуратно, словно торжественно шел внутри храма, – и встал за спиной сына, который продолжал равнодушно разделять творог на части.

Отец замахнулся и ударил – внезапно и сильно, так что юноша застонал и упал. Но его отец не услышал стона, потому что был глухим.

Эйнар приложил руку к уху: больно, очень больно. На черном небе его зажмуренных глаз появились звездочки и молнии. Он услышал оглушительный рев и свист – словно в его голову влетел штормовой ветер, будто бы в ней зашумел прилив. Когда он посмотрел на отца, тот уже отвернулся и наливал воду из терракотового графина. Отец мельком взглянул на него – быстро, как дикий зверь, которому нужно убедиться, что он в безопасности. Отец хотел увериться, что сын усвоил урок и не подумает ослушаться его. Потом он сделал несколько быстрых глотков. Вода стекала с его неопрятной бороды на пожелтевшую и прохудившуюся рубашку и лилась на пол. Наконец он сел за стол и с уставшим видом принялся ждать, когда ему подадут еду.

Эйнар поднялся, потирая лицо. У него слетел башмак, и палка выскользнула из рук. Юноша увидел, что ее конец торчит из-за ведра с засоленным мясом кролика, и встал на колени, чтобы достать ее.

Его ухо пульсировало, казалось, по нему ползают десятки невидимых насекомых, отчего лицо неприятно и болезненно зудело.

Эйнар не всегда понимал, за что его наказывает отец. Иногда причины будто бы и не было, но после того, как старший сын, Эйвинд, уехал с острова прошлой осенью, наказания стали чаще и бессмысленней. Эйнар решил – отца на этот раз разозлило то, что он не успел накрыть на стол и подать суп. Арне ненавидел ждать. Его терпение со временем истончалось, словно потертая веревка. А может, думал Эйнар, причина в чём-то еще. Может, он не сделал что-то утром или прошлым вечером. Или сделал, но не так. Пока он размышлял, отец постучал чашкой по столу, привлекая внимание.

Эйнар кивнул и побежал за мисками. Он разогрел на углях овощной суп и подал его отцу.

Шум в голове как будто становился всё дальше. Теперь он напоминал туманный горн корабля в ночи. Эйнар увидел следы от сапог отца. Они вели от двери к столу и успели превратиться в застывшую грязь.

Арне Бьёрнебу мало заботили порядок и чистота. Это никогда не было его работой. После смерти Гюнхиль – несколько лет назад – он распределил обязанности так, что Эйнару досталось то, чем занималась мать: уборка, приготовление пищи, стирка, ремонт штанов и чулок и уход за младшим братом. От мужских дел отец отстранил Эйнара полностью. И с этим правилом, не написанным и не озвученным, но неопровержимым, никто не смел спорить. Потому что так решил отец. Эйвинд, старший сын, получил в наследство маяк – единственное богатство Арне – и знания о нем. Младший сын Эмиль – заботу и любовь. Первый вдох малыша стал последним для его матери. Гюнхиль не успела выкормить ребенка, и он вырос на молоке козочки Перниллы. Эйнар, средний сын, забрал то, что осталось: щепотку любви и несбывшиеся надежды. Он был словно пес, подбирающий объедки после застолья, но благодарный и за это. Ни один из трех братьев не осмелился подвергнуть сомнению семейный уклад, установленный отцом. По крайней мере, до тех пор, пока Эйвинд не побывал в мире – настоящем мире – и не увидел, что за морем, отделяющим остров от Большой земли, живет свободной жизнью неизведанная вселенная. Там нет правил, придуманных Арне Бьёрнебу, – зато есть свои законы! Манящий, разный, интересный мир! И Эйвинд решился. Отважился покинуть остров. Ему шел двадцатый год. Это был сильный, высокий юноша, полный надежд и мыслей, таких же стройных, как он сам. На лбу у него красовался белокурый вихор. Правда, время от времени тщеславие откидывало его волосы назад и щелкало по лбу со всей силы.

2

Однажды летним днем Эйвинд, как обычно, отправился в магазин своего деда. Он приезжал туда каждые две недели – пополнять запасы. Только в тот раз вернулся каким-то возбужденным и непривычно разговорчивым.

– Я встретил там одного парня, – сказал старший брат, убедившись, что отец смотрит на него и может понять его по движениям губ. – У таверны мадам Столтенберг.

Отец и трое сыновей собрались за обеденным столом. Солнце по-хозяйски растянуло тени позади них, словно покрывала.

Услышав это, Арне насторожился, как зверь, который почувствовал ловушку.

– Что ты делал в таверне? – спросил он, продолжая жевать. Дети давно не слышали, чтобы голос отца звучал так резко.

Когда-то этот высокий, большой и одинокий человек, потерявший в морском сражении ухо и пол-лица, проводил дни напролет за столиком портовой таверны. У него было прозвище – Немой, и он влачил убогое существование, опустошая стакан за стаканом, смотря на свою жизнь как на череду сменяющих друг друга одинаковых эпизодов. Он мог говорить, но его всё равно называли Немым – из-за отказа озвучивать недостойному миру свои мысли. Прошло немало времени, прежде чем Немого назначили смотрителем маяка и кроткая Гюнхиль стала его женой, вытащив со дна в живой и чувственный мир. Прежде чем он обрел гармонию с самим собой – в тот день, когда в его доме появился ребенок, новая маленькая жизнь.

Арне не хотел, чтобы дети знали о его прошлом. Но после смерти их матери Гюнхиль ее отец, Пелле Йолсен, старый торговец, много лет назад распознавший в Арне чистую душу и назначивший его в благодарность за спасение дочери королем одинокого маяка, решил рассказать старшим внукам правду о прошлом их отца. Он сделал это, потому что не хотел умирать с такой тайной в сердце. Потому что на склоне лет Йолсен стал свободнее и проще и осознал, что старость – это время говорить то, что думаешь. И, наконец, он любил Арне и желал, чтобы его дети знали о непростом пути отца. Йолсен считал, что это не уронит Арне в глазах сыновей, а, напротив, заставит больше его уважать и ценить.

Дедушка Йолсен велел Эйвинду передать всё младшим братьям – втайне от отца. И с того дня мальчики хранили секрет, как сокровище. Он объединил их прочнее, чем кровь и годы жизни на острове без материнской ласки. Знание о прошлом отца усмиряло их гнев, когда Арне перегибал палку. В такие моменты братья переглядывались, скрывая сочувственные улыбки. Несмотря на то, что их отец оставил в прошлом прозвище Немой, он по-прежнему любил запереться в упрямом молчании. Остров Немого – так в порту до сих пор называли их дом.

– Так что ты делал в таверне? – повторил Арне вопрос.

– Ничего, – ответил Эйвинд.

– Тогда зачем ты пошел туда?

Эйвинд посмотрел на братьев: они опустили головы и уткнулись в тарелки. Отец продолжил есть, и тишина снова заполнила пространство, разлетелась по комнате, как незримая пыль. Отец думал, что победа осталась за ним.

Но через пару недель всё повторилось снова.

– Там один парень в порту… Он рассказывал о жизни на севере, – поделился Эйвинд.

– Ну и какая же там жизнь? – с несвойственным ему сарказмом спросил Арне.

– Он говорит, что работал на лесопильне… и если кто-то хочет из нас, то мы тоже можем…

– Вранье! – прервал его отец, давая понять, что не намерен обсуждать это.

Так продолжалось некоторое время. Всякий раз, когда Эйвинд упоминал о встрече с кем-либо в городе, Арне пресекал его рассказы на корню, высмеивая робкие суждения сына. Он давил авторитетом и в любом вопросе последнее слово оставлял за собой. После таких разговоров каждый раз наступала тишина. Молчание служило своеобразным укрытием для Арне, было его собственным знакомым миром, где он не знал ни беспокойства, ни страха.

Но попытки образумить Эйвинда ни к чему не привели. В сознании юноши уже завелся жучок, который постоянно подтачивал мысли и не давал покоя. Каждый раз он возвращался из города с какой-то новой историей. То героем его рассказов был моряк, поведавший о далеких странах и китобойном промысле, то рабочий с железнодорожной линии Кристиансанн – Эйдсволл, то семья, которая готовилась к путешествию по необъятному Атлантическому океану, чтобы начать новую жизнь в Северной Америке.

Все эти люди заражали идеями, и Арне тревожился, что однажды мысли о новой работе или далеких землях отберут у него детей. Цепи, сковывавшие обитателей острова, становились всё тоньше и могли разорваться при первой буре. Если это случится, остров останется один. Нет, конечно, Арне останется здесь до конца. Среди этих камней он нашел свое укромное пристанище, стал частью скалы, единой плотью с маяком. На острове он доживет оставшиеся дни. Но его мальчики! С тех пор, как они появились на свет, смотритель считал их продолжением острова и всеми силами защищал эту связь. А теперь Арне чувствовал себя слабым, уязвимым, беспомощным. Он понимал, что если старший сын уйдет, то не останется никто. И потому смотритель маяка противостоял Эйвинду – всё с большим упорством, с растущей враждебностью. Дошло до того, что он запретил сыну бывать в городе и сам покупал всё необходимое у старого Финна Хёбаака, который всё еще ходил по проливу между островом и портом.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Эйнар у брата, когда однажды утром они ремонтировали лодку. Братья растопили смолу в котле и промазывали дно лодки, присев на корточки, – точно как в детстве, когда, сидя так, распугивали кроликов.

– С чего ты взял?

– Ну-у… Ты ведь ищешь работу? Разве нам не хватает ее здесь?

– Это не та работа, которую я хочу.

– А что тогда ты хочешь?

Эйвинд указал на маяк:

– Видишь смотровую площадку там, наверху?

– Вижу.

– Всё, что мы можем, – наблюдать за проходящими кораблями.

– Не понимаю тебя, брат.

– Смотри! Корабли здесь никогда не швартуются! Они проходят мимо – и всё! Я говорю о том, что мы только наблюдатели. Просто ждем китов.

– Китов?

– Ну неужели ты не знаешь? Когда увидишь кита, надо закрыть глаза, скрестить пальцы и загадать желание. И если кит выпустит фонтан, то оно сбудется!

Это было старинное суеверие моряков. Но Эйвинд, в отличие от братьев, не верил в такие вещи. Внезапно раздался голос Арне:

– Вы закончили свою бесполезную болтовню? Эйвинд, мне нужна помощь с лампами!

И когда старший сын послушно встал и направился к маяку, отец задумчиво посмотрел на него, на его удаляющуюся фигуру – каменным, почти неподвижным взглядом. И это не ускользнуло от Эйнара.

– Ты ведь ничего не знаешь о той жизни, – сказал Арне тем же вечером перед гаснущим огнем камина, напрасно пытаясь донести до старшего сына свои мысли. – Ты ничего не знаешь.

3

Был конец сентября; скалу окутывал туман и разъединял ее с миром еще больше, чем море. Каждый день десятки птиц с криком летели на юг.

Эйнар чутко прислушивался к голосам.

Его разбудили приглушенные звуки. Братья спали на большой кровати, которая прежде принадлежала родителям, а после смерти матери досталась им. В темноте Эйнар попытался найти братьев, но нащупал только теплого спящего Эмиля. Эйвинда в спальне не было.

Должно быть, он увидел свет лампы, решил, что отец еще не спит, и ушел в его комнату поговорить.

– А вы, отец? Что ВЫ знаете про ту жизнь?

– Что, хочешь узнать побольше о своем отце? Да? Так спрашивай! Спрашивай и слушай!

– Сколько лет вы прожили на острове? Двадцать пять? Сколько?

Дверь в спальню была рядом с комнатой отца, и сквозь щель в стене Эйнар слышал их голоса и робкие потрескивания уже холодного, тихого огня.

– Полжизни я провел на острове. Другую половину – на этой проклятой Большой земле, за которую ты так отчаянно борешься. И у тебя есть гораздо больше, чем было у меня в твоем возрасте. Поверь мне, там тебя не ждет ничего хорошего.

– Если жизнь вне острова была к вам несправедлива, отец, это не значит, что меня постигнет та же участь.

– Да что ты знаешь о моей жизни?

– Кое-что и знаю! Вы были моряком, участвовали в сражении, где получили ранение в лицо. Но я также понимаю, что шрам остался не только на лице, но и в вашем сердце! Было время, когда вы просаживали свою жизнь в тавернах! Вот почему вы так разочарованы и даже жестоки!

– Кто тебе рассказал? – прорычал Арне и покачал головой. – Неважно. Я не жесток. Я просто реально смотрю на вещи. Можешь ты это понять? Тебе ничего там не светит! Ничего!

И как бы в подтверждение этому он мрачно посмотрел в глаза сына и ударил кулаком по столу.

– Позвольте мне хотя бы попробовать. Может, у меня и получится! Всё уже изменилось, слишком много лет прошло!

– Ты прав. Времени прошло немало, и я не знаю, что происходит там, в другом мире. Честно говоря, мне всё равно. Норвегия может хоть сегодня уйти под воду. Но сейчас я забочусь о тебе, потому что ты – моя кровь. Я знаю, что жизнь трудна. Хорошо это знаю! А здесь есть всё, что нам нужно.

– Для меня здесь ничего нет.

– Это наш дом, хочешь ты того или нет. Я, ты и твои братья. Пока у нас есть работа на маяке, мы ни в чём не будем нуждаться.

– Я – не такой, как вы! – отрезал сын. – Я не хочу здесь оставаться.

– Что ты сказал?

Арне замахнулся рукой – тяжелой и широкой, как весло. Так он думал восстановить порядок и прежний уклад, над которым нависла угроза. Но Эйвинд был уже взрослый мужчина. Он остановил удар, вцепился в руку отца и сжал ее со всей силой – оказавшись лицом к лицу с человеком, который противился его стремлению к свободе.

Лежа под одеялом, Эйнар угадывал каждое их движение и чувствовал волнение и дрожь голосов. Он боялся за старшего брата, зная, на какую дикую ярость способен отец. Он испытывал страх за себя и Эмиля, представляя, какая расплата их ждет за поспешность и нетерпеливость Эйвинда.

– Ты думаешь, что весь мир – там, – произнес Арне, высвобождаясь из руки сына. Его голос дрогнул. – Ошибаешься! Он здесь, вдали от всего и всех! Здесь вы в безопасности!

– Это вы ошибаетесь, отец. Мир? Здесь? Это всего лишь скала! Неподвижный мертвый камень в водах пролива.

А потом было долгое, ужасное молчание, в котором Эйнар уловил смущение, гнев и отчаяние брата и отца. Наконец он услышал голос Арне – резкий, но не властный:

– Сходи зажги лампу на маяке. Живо!

Дверь открылась и тут же захлопнулась. Эйвинд ушел на маяк, а Эйнар слушал, как отец глухо и сильно бьет себя кулаком по бедру.

Эйвинд тихо вернулся в спальню и молча лег. Эйнар притворился спящим, хотя его сердце колотилось так, словно кто-то быстро выбивал матрац палкой. Но, медленно погружаясь в сон, он убедил себя в том, что эта глупая бесполезная ссора закончится и работа на маяке и ежедневные обязанности развеют память об этом позднем разговоре, как лучи солнца не оставляют и следа от пугающих ночных теней.

Но всё случилось иначе. На рассвете, перед тем как солнце разогнало последние темные облака, Эйвинд разбудил его и сказал:

– Я ухожу.

Эйнар вскочил, точно увидел ночной кошмар. Его сердце снова – как ночью – заколотилось от страха и тревоги.

– Как так… уходишь?.. – запинаясь, пробормотал он.

– Тс-с! Я не хочу, чтобы он проснулся, – сказал Эйвинд. Он говорил не об отце – тот и так бы его не услышал, даже если бы уход сына сопровождался звуком городских фанфар. Эйвинд боялся разбудить маленького Эмиля, который спал, обнимая куклу матери – ту, фарфоровую, с равнодушным взглядом.

– Но… куда ты пойдешь?

– Понятия не имею, но подальше отсюда. Может, на север… Попробую сесть на грузовое судно.

– Но почему?

– Потому что я не могу здесь больше оставаться.

– Почему? – не унимался Эйнар.

Эйвинд посмотрел на него, не зная, что сказать. Да и как тут ответишь, если какой-то особенной причины нет. То есть причин одновременно и много, и ни одной. Он не хотел больше жить на острове, не хотел работать на маяке. Мир казался огромным и неизведанным, а он был молодым, полным дерзкой силы.

– Я хочу увидеть мир, – сказал он наконец.

– Что же в нем такого, в этом мире?

Эйнар положил руку на плечо брата, сжал пальцы и нащупал его выпирающие кости.

– Я люблю тебя, Эйнар. И мелкого Эмиля люблю.

– Но ты вернешься? – спросил Эйнар.

Эйвинд взял собранный заранее узелок и направился к двери. Он прошел мимо отца, который спал на скамейке, и мельком взглянул на него. Чего бы только не отдал Эйнар, лишь бы узнать, о чём тогда думал брат.

– Ты вернешься? – повторил он, глядя, как брат поднимает засов и закрывает дверь.

Солнце едва показалось, и на половицы в кухне упала тень Эйвинда.

– Вернешься, да? – последний раз повторил Эйнар.

Дверь закрылась. Эйнар лежал на грубом и неудобном соломенном матрасе и думал, что ему делать: встать, побежать за братом и уговорить его остаться или лежать и ждать, когда проснется отец. В конце концов ноги решили всё за него.

Он вскочил, вырвался в холодный рассвет, побежал к доку, не обращая внимания на камень, о который запнулся босыми ногами.

Когда он прибежал, Эйвинд уже заканчивал сборы.

– Возьми меня с собой! – умолял Эйнар под крик чаек.

– Пока, – ответил брат, отматывая трос. – Скажи отцу, что я верну лодку.

Маленькая лодка шла быстро, подгоняемая внезапно подувшим ветром. Вскоре она исчезла среди утреннего тумана и больших облаков, которые скрыли побережье.

Эйнар стоял, растерянный, встревоженный, но всё-таки в нем появилось чувство, похожее на простую и наивную радость за брата и его неукротимую смелость.

Эйнар вернулся в дом, где отец и Эмиль ждали его – застыв, как две неподвижные фигуры, похожие на статуи. Отец напряженно всматривался в даль. Как только его тревога рассеялась, он молча разжег огонь. В его действиях не было ни злобы, ни раздражения, словно он смирился с неизбежным.

А Эйнар принялся утешать маленького Эмиля в холодных объятиях утреннего тумана.

Это произошло около шести месяцев назад.

Потом прошла целая зима, холодная и безмолвная, сковавшая холодом предметы и сердца. Дни тянулись в ожидании известий от Эйвинда. Надежда на его возвращение угасала, и стало ясно, что место смотрителя он не займет. Тогда Арне решил доверить маяк Эмилю. С одержимостью он рассказывал младшему сыну об устройстве маяка и заботах, которые ждут будущего смотрителя. Они подробно изучали работу ламп, параболических отражателей, системы вентиляции; занимались чисткой и нарезкой фитилей, рассчитывали расход масла и вместе выполняли все стандартные действия по техническому обслуживанию. Эмилю всё это казалось игрой, ему нравилось быть в обществе отца и заниматься серьезным делом. Но часто случалось так, что Эйнар испытывал мучительную зависть, видя, как много времени отец уделяет младшему сыну. Эйнар всему научился сам или благодаря Эйвинду, который был всего на два года его старше. Если ему случалось что-то сделать не так, отцовский ремень, палка или рука тут же учили его больше не повторять ошибку.

Иногда Эйнар незаметно наблюдал за ними, за тем, как отец обнимает Эмиля на галерее маяка – самом опасном и желанном месте на маячной башне. Эйнар не мог припомнить, чтобы отец так же крепко обнимал его. Они никогда не стояли вот так, на вершине башни, против ветра, который, казалось, готов был разомкнуть их объятия, но всякий раз отступал. Арне показывал Эмилю пролив и проходящие мимо лодки и суда, шепча ему слова, оставшиеся для Эйнара тайной. Наверняка Эйвинд тоже их слышал, но Эйнар – никогда. День за днем в нем росла и зрела обида.

С виду Арне оставался спокойным, как будто принял выбор Эйвинда, но внутри он испытывал злость, негодование и даже презрение к тому, что произошло. Эти чувства Арне не скрывал только при Эйнаре, отчего средний сын боялся гнева отца и был покорным даже тогда, когда ему хотелось бунтовать и делать всё наперекор. Он продолжал заниматься хозяйством, убирать в доме и готовить еду, потому что это была его работа и ничто другое не было ему позволено. Эйнар привык жить в тайном страдании.

Иной раз он удивлялся тому, как, несмотря ни на что, в его сердце просыпалась любовь к отцу. Хотя он и ненавидел некоторые его черты. Возможно, потому что мать, Гюнхиль, любила его и воспоминания о ней делали Эйнара снисходительнее и терпимее.

Отец схватил деревянную ложку, будто гладиаторский трезубец, и принялся хлебать суп. Эйнар сидел позади него с кленовой палкой в руках и смотрел на его затылок, на волосы, собранные в короткий хвост. Он услышал громкое чавканье, звуки, подобные чавканью свиней, и сжал палку еще сильнее, так сильно, что костяшки пальцев побелели.

В этот момент в кухню вошел Эмиль.

– Я такой голодный! – произнес он, стоя в дверях.

За дверью раздавался стук дождя.

– Заходи, малыш, – ответил Эйнар, не оборачиваясь, – и поешь!

4

Однажды Эйвинд придумал найти клад Дагге Вассмо.

– У него – самый быстрый одномачтовый шлюп, такой лихой, что даже ветер не может его обогнать! Он так и ходит по морю – с одним парусом, черным как ночь, и носом, украшенным головой змеи.

– А ты откуда знаешь? – спросил Эмиль. От страха его глаза стали как два ореха.

– Мне рассказал старый рыбак. У него миллион историй!

– Как его зовут?

– Финн Хёбаак.

– Я знаю Финна Хёбаака!

– А дальше? Дальше что? – не терпелось услышать Эйнару.

Ребята рыбачили, но никто из них не обращал внимания на поплавки: история, которую рассказывал Эйвинд, казалась им гораздо интереснее.

– Дагге Вассмо был ужасом этих вод. Тот, кто видел его черный парус на горизонте, понимал, что пришло время молиться. Или взять меч и – чик! – перерезать себе горло!

Эмиль улыбнулся – чтобы не закричать от страха. Он почувствовал, что ночью ему приснится всё, о чём рассказал Эйвинд.

– Какая чушь! – воскликнул он, пытаясь избавиться от этих мрачных мыслей. – Перерезать себе горло! Зачем?

– Затем, малыш, что, если ты оказался в руках или под лезвием меча Дагге Вассмо, тебе конец. Самое большое удовольствие для него – пытать и убивать пленников! И чтобы повсюду пахло свежей кровью!

Эмиль тут же посмотрел на пролив. В эти жаркие дни тот оставался очень спокойным, почти ровным. Но Эмиль мог легко представить его мрачным и бурным, с нависшими над самой водой грозовыми облаками. Он ясно представил себе шлюп Дагге Вассмо, который рассекает волны, словно лезвие его меча – глотки врагов. Он почти слышал хохот Дагге, холодный как лед и оглушающий, как пощечина. Эмиль отвел глаза, стараясь сосредоточиться на Эйвинде – тот рассказывал историю точно заправский актер: раскачиваясь на пятках и просунув большие пальцы под подтяжки, надетые прямо на голое тело.

– Капитан Вассмо никогда не расставался со своим рундуком, как он его называл.

– Рундуком?

– Ну да. Таким деревянным ящиком на заклепках с замком и ключом. У него был большо-о-ой рундук… – Говоря это, Эйвинд разводил руки в стороны, пока ему не показалось, что размер рундука Дагге Вассмо достаточно внушителен, чтобы произвести впечатление на братьев. – Вот такой! Да.

– А что было в нем? – волновался Эйнар. – Давай, скажи уже! Что?

– Что он в нем хранил? Хороший вопрос, брат! Никто никогда не знал этого наверняка! Хотя кто-то клялся, что видел золото! Большие блестящие золотые слитки – явно где-то украденные. Прежде чем стать пиратом, Дагге Вассмо был опытным матросом и изъездил все моря. А теперь я скажу вам, почему мы трое – самые счастливые люди в Норвегии. А может, и в мире!

– Почему? – спросил Эмиль, затаив дыхание.

– Да, почему? – повторил за ним Эйнар.

– Рассказываю. Все военные корабли мира охотились на Дагге. Он так много награбил, а слава о нем разнеслась так далеко, что не осталось ни одного короля или королевы, которые не хотели бы видеть его в петле! Однажды его почти заманили в ловушку. Как кролика, которому закрывают все отверстия в норе. Корабли датского короля – с юга, флот английского короля – с запада, судна шведского короля – с востока, а с нашей стороны не давал уйти материк. И бежать ему было некуда. Тогда ночью он убил всех своих…

– Убил? – Эйнар не верил своим ушам.

– Убил, убил. Что тут странного? Дагге Вассмо – кровожадный! Злодей!

– Да, но убить своих же пиратов…

– Не спеши и послушай. Так вот, он убил их всех – никто не уцелел! А потом на шлюпке, тайком, Вассмо добрался до маленького острова-утеса. Никто не решался приближаться на корабле к этим скалам. Это означало верную гибель. А, да. Рундук, конечно, был при нем. Дагге высадился на скалистом острове, спрятал на нем рундук, полный золота, и вернулся на шлюп. Утром солдаты стали обстреливать шлюп Вассмо из пушек. Бах! Бах! Бах!

Эйнар улыбался. Эмиль, наоборот, бросил удочку и зажал уши руками.

– Но с корабля Вассмо не отвечали. Тишина. Пушечные ядра…

– А что такое пушечные ядра, Эйвинд? – спросил Эмиль.

– Это такие железные шары, которыми стреляют из пушек, – ответил Эйнар. – Давай рассказывай дальше, Эйвинд!

– Пушечные ядра пробили корпус пиратского шлюпа, который едва держался на плаву. Тогда солдаты пошли на абордаж. Но когда оказались на борту шлюпа, увидели, что все пираты мертвы! И не от выстрелов, а потому что Дагге перерезал им горло!

– А где он сам был в это время? – Эмиль прижался к Эйнару, как будто боялся, что Дагге Вассмо может внезапно появиться откуда-нибудь. Эйвинд зловеще улыбнулся:

– Он их ждал. Не так-то просто схватить такого, как Дагге! Он спрыгнул с реи и пустил в ход свой меч! Не сосчитать, скольких он убил тогда!

– А нелегко его прикончить, этого Вассмо! – воскликнул Эйнар.

– Вот именно! Но солдат оказалось много – как шерстинок на Пернилле. Так что в конце концов они его схватили.

– Нет! – расстроился Эмиль.

– И убили? – спросил Эйнар.

– Нет, не сразу. Дело в том, что король хотел повесить его. Дагге Вассмо заковали в кандалы и отправили в Кристиансанн, где в те годы была резиденция короля. И повесили на дубовой балке. Умирал он мучительно и долго, с ненавистью глядя то на одного солдата, то на другого. А перед смертью сказал: «Ну что же! Смотрите, как умирает настоящий мужчина!» Они повесили его так, чтобы прилив трижды накрыл его с головой. Потом обмазали его смолой, как мы обмазываем лодку.

– Зачем? – удивился Эмиль. – Ведь он же не лодка!

– При чём тут лодка, дурачок! Лодку покрывают смолой, чтобы она не сгнила. После этого его поместили в железную клетку на вершине самой высокой башни в городе. Каждый житель мог прийти и посмотреть на мертвого Дагге Вассмо. Пирата держали там до тех пор, пока вороны не склевали его!

– Фу, какая гадость! – поморщился Эйнар.

– Говорят, с тех пор Вассмо иногда появляется на кораблях. И это – непременно к беде!

– Но зачем он убил своих пиратов? Я просто не понимаю!

– Потому что ты маленький и глупый. Вот и не возьмешь в толк, – сказал Эйвинд. – Вассмо их убил, чтобы они не видели, где он спрятал золото. Если не знают, то и не украдут. Понятно?

– Но тогда, если он и его пираты мертвы, значит, рундук всё еще спрятан?

– Молодец, Эйнар! Золото всё еще где-то лежит. И угадайте, о каком скалистом острове идет речь?

Эйнар и Эмиль недоуменно переглянулись. И тут до них дошло. Вернее, дошло до Эйнара; Эмиль только сделал вид, что всё понял, и повторил удивленное выражение лица брата.

– Это наш остров?!!

Эйвинд подпрыгнул и хлопнул в ладоши:

– Да! Наш остров! Прямо здесь, под вашими задницами!

– А почему ты сразу нам не сказал? – спросил Эйнар.

– Ну вот я сейчас говорю!

Тут Эмиль запрыгал как сумасшедший:

– Друндук Вассмо! Друндук Вассмо! Друндук Вассмо!

– Рундук, дурачок, – поправил его Эйвинд.

– А ты знаешь, где он? – спросил Эйнар и огляделся, словно рундук был где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки.

– Ты что, совсем, что ли? – Эйвинд похлопал брата по голове.

– Ну…

– Ты что, считаешь, он стоит просто так на земле или под кустом?

– Ну, нет…

Эйвинд подозвал братьев к себе. Они отложили удочки и встали в кружок.

– Мы должны найти узкое и глубокое ущелье, защищенное морем, – прошептал он.

– Узкое и глубокое ущелье, защищенное морем, – задумчиво повторил Эмиль.

– Мне кажется, что-то вроде трещины между камнями. Какое-то труднодоступное место. Вассмо был не дурак!

– Да уж, не дурак. Он настоящий хитрец!

– Точно, брат! Будет непросто, но ведь это наш остров, верно?

– И мы знаем его как свои пять пальцев. Так?

– Так!

– Тогда вперед! На поиски золота Вассмо!

5

Это приключение началось летом 1839 года.

Знойным, душным летом, которое наступает внезапно и словно обездвиживает воздух, воды пролива и всех вокруг.

Улов стал скудным: рыбы, похоже, предпочитали прохладные глубины теплым поверхностным водам. А может, они заживо сварились и легли на дно. Торговля тоже шла вяло: у людей совсем не было сил и желания что-либо делать. Всем правила апатия. В воздухе повисло ленивое ощущение, что жизнь замерла, затерялась в сером, как вата, небе и ждет, когда снова придет в движение. Время шло, а лето всё не кончалось.

Даже остров Немого раскалился. Камни так нагревались, что на них можно было готовить рыбу, а ходить босиком стало невозможно. Листья и трава высохли, как осенью; и днем, и ночью кролики искали прохлады в подземных туннелях.

Примерно раз в три недели Финн Хёбаак причаливал к острову на весельной лодке, пробиваясь сквозь плавающие водоросли, пахнувшие гнилью. Под парусом в такой штиль он не ходил. Когда Хёбаак швартовался в маленькой гавани и разгружал товар вместе со сторожем, он неизменно говорил только одно:

– Жарко, да?

Но глухой Арне во время разгрузки почти никогда не смотрел на рыбака и не видел движений его губ. Вот почему, пригласив Финна в дом и разливая по стаканам яблочный сок, он тоже спросил:

– Жарко, да?

На вершине маяка, там, где находился фонарь, стояла нестерпимая жара.

Днем бывали такие часы, когда свинцовые стекла раскалялись, воздух становился неподвижным и тяжелым, а от ламп поднимались пары и дышать было невозможно.

Несколько раз в день Арне поднимался по внутренней лестнице из ста восьмидесяти девяти ступеней. Он переводил дыхание, вытирая лицо рукавом, время от времени заходясь от грудного кашля.

И всё же он никогда не жаловался и не проклинал свой маяк, потому что, много лет назад согласившись на такую работу, принял все трудности и невзгоды, связанные с ней. Старик, который его вырастил, научил Арне терпеть.

По вечерам, с заходом солнца, приходило время садиться за стол. Арне падал на стул и молча ждал, когда один из сыновей поставит перед ним ужин. Вокруг ламп роились насекомые, и их немолчный гул порой оставался единственным звуком в молчаливом доме.

Ночи – такие же раскаленные, как дни. Бессонные, полные мыслей и тишины: даже ночные птицы и те замолкали в бессилии. Арне тщетно мечтал о глотке свежего воздуха, способном принести хоть какое-то облегчение. Заполняя судовой журнал, он ограничивался только самой нужной информацией – окунуть перо в чернильницу и написать несколько строк стоило ему немалых усилий.

Для молодых Бьёрнебу погода не имела значения. Когда становилось слишком жарко, они прыгали в море, растягивались в тени за домом или под маяком. Благодаря неиссякаемой энергии молодости они были безразличны ко времени года и не знали того изнеможения, от которого так сильно страдают люди в возрасте.

Развлечением долгого жаркого лета для трех братьев стал поиск затерянного клада Дагге Вассмо, кровожадного пирата. Где бы они ни оказывались на острове, всюду искали расщелину, впадину, ложбину или извилистую каменную нишу, которая могла стать тайным местом, где веками лежит драгоценный рундук с сокровищами Вассмо в ожидании, когда его найдут. И не имело значения, что всё это походило на старую легенду. Эйнар и вовсе сомневался, что старший брат, который всегда любил розыгрыши, хоть сколько-нибудь верит в существование клада. Но этот поиск, упорный, порой одержимый, придал смысл и цель их летней жизни, избавил от праздных часов и бездействия.

Однажды вечером, когда уже давно следовало потушить лампу и лечь спать, братья сидели, расположившись кружком на кровати и скрестив ноги, будто у костра.

Все, как обычно, слушали Эйвинда и смотрели на него с замиранием сердца. У братьев были одинаковые маленькие глаза, которые при улыбке превращались в щелочки, – наследство от матери. Только Эйвинду, в отличие от братьев, достался особенный цвет – темно-коричневый, какой бывает у мореного дерева. Из-за этого его глаза казались бездонными. В них можно было потеряться, утонуть, пропасть. Им хотелось верить.

Эйвинд рассказывал, что однажды вечером отец послал его поймать кролика на ужин. Островные кролики, дикие и похожие на зайцев, были потомками тех, привезенных Арне много лет назад. Они свободно бегали по острову и не подозревали, что на самом деле принадлежат людям, которые рано или поздно их съедят.

Гоняясь за кроликом, Эйвинд оказался на северном краю острова, похожем на четыре вытянутых пальца с тремя узкими ущельями между ними. И там, присев у одной из нор с мешком наготове, – он кое-что заметил.

– Думаю, я нашел это место! – заявил старший брат.

– Какое? – спросил Эйнар.

– Ты знаешь какое! – ответил Эйвинд. – Не валяй дурака!

– Тайник Вассмо? Там, где рундук?

Эйвинд кивнул и улыбнулся – его глаза превратились в две черные, сверкающие опасным огнем прорези.

– Где же он? – с жаром спросил Эйнар.

Но Эйвинд не отвечал. Он смотрел на Эмиля – тот молча и равнодушно занимался своими ногтями. Чего только не было под ними: засохшая земля, трава, грязь – отмыть их не хватило бы воды целого пролива!

– В чём дело, малыш? – обратился он к Эмилю. – Тебя больше не волнуют сокровища Вассмо?

Эмиль безучастно пожал плечами, делая вид, что ему неинтересно. Правда, это стоило ему немалых усилий, потому что он, как и Эйнар, очень хотел поскорее узнать, где же тайник. Мысль о кладе не покидала его. Он думал о нем непрестанно, днем и ночью. Если бы получилось найти золотые слитки Вассмо, никто бы больше не считал его глупым; он бы стал героем – восьмилетний мальчик! И поэтому Эмиль решил вести себя так, чтобы братья подумали, будто клад его не интересует и он не верит в его существование. Вот и лица у них будут, когда он придет к ним с сокровищами! Эмиль ни секунды не сомневался, что найдет клад!

– Да что такое с этим дурачком? – спросил Эйвинд и посмотрел на Эйнара. – Ты не знаешь, что с ним?

– Забудь ты про него! Рассказывай дальше!

– Ну и вот… Я поджидал одну из этих ушастых тварей и вдруг неподалеку заметил провал шириной два дюйма и длиной три шага. Клянусь, я никогда не видел такого на севере острова!

– Такого провала?

– Провалища! – повторил он, изображая руками пустое пространство.

– Да-да. Провалища. Я понял.

– В общем, я забыл о кроликах и стал разглядывать это место. И увидел еще кое-что…

– Что?

– Не знаю точно. Что-то оставленное человеком. Похожее на знак. Как будто рисунок над расщелиной, вроде креста, вырезанного чем-то железным.

– Опознавательная метка! Чтобы узнать место!

Эйвинд кивнул.

– Думаешь, его оставил Вассмо? Нацарапал мечом?

– Ничего я не думаю. Я просто говорю, что этот знак не мог быть сделан птицей, кроликом или каким-нибудь тюленем. Но на этом острове живем только мы трое и наш отец, и я не представляю, чтобы он делал знаки на камнях в другой части острова, как и мать, пока была жива. Всё это странно! Тебе не кажется?

– Кажется! Кажется!

– Ты прямо как курица, для которой каждый червяк – событие. Глупо, братишка, ведь ты еще не знаешь главного!

– Главного?

Эйвинд покачал головой:

– Послал же бог братцев! Одного поиски клада больше не интересуют, а другой ничего не смыслит! Конечно, я не сказал самого важного! Или ты думаешь, мне нужен какой-то дурацкий знак на камне? Главное в том, что когда я заглянул в расщелину, которая заканчивается прямо в проливе, то увидел вход в пещеру и подумал: так вот же оно – узкое и глубокое ущелье, защищенное морем! Да еще и с опознавательным знаком!

– Так ты решил, это и есть место Вассмо?

– Я же сказал, что ни в чём не уверен! Ты меня слушаешь? Я могу только предположить, что это тайник пирата. Но расщелина там узкая, как карман дедушки Йолсена, когда мы просим у него денег! И я не знаю, пролезет ли в нее такой крупный парень, как я. И всё же рано или поздно нам придется попытаться, всем троим. Мы должны туда отправиться!

– Конечно! – воскликнул Эйнар, вскинув руки к лицу, как будто его внезапно бросило в жар. – И ты думаешь, мы там найдем сокровища Вассмо?

– Наверняка найдем, балда! Мы на этом острове – одни. И знаете, что я собираюсь сделать, когда мы отыщем клад? Я куплю большой корабль, такой же, как у Вассмо, и буду путешествовать по миру! Вот! Можете поспорить на все ваши зубы, что я так и поступлю!

– А я, – мечтательно произнес Эйнар, – знаете, как я потрачу мою долю сокровищ?

– Ну что?

– Я… я… – Эйнар смотрел на закопченный потолок и яростно чесал голову, стараясь сосредоточиться. Он пытался вспомнить что-то, что хотел бы купить, но ничего не приходило на ум. – Вот напасть! – выдохнул он наконец. – Не знаю я, куда потрачу!

Эйвинд захохотал.

– Послал же бог братцев! – снова сказал он.

– А ты, малыш? – спросил Эйнар. – Как ты распорядишься своей долей?

– Никак, – махнул рукой Эйвинд, словно говоря, что не стоит даже спрашивать. – Его больше не интересуют сокровища.

– Нет, интересуют! – рыкнул Эмиль, показав свои маленькие темные зубы. – И знаете, что я куплю? Что-то такое, что поможет мне стать большим!

– В смысле, взрослым?

– Что-то, чтобы вырасти?

– Чтобы стать мужчиной, с женой и детьми, которые будут называть меня отцом!

– Ты и правда дурачок! – усмехнулся Эйвинд. – Нет такой вещи, которую можно купить и стать взрослым. Такое не продается!

Эмиль надулся и сунул голову в подушку.

– Давайте лучше спать, – сказал Эйнар и погасил лампу. – Поговорим о сокровищах завтра.

Но они еще долго не сомкнули глаз, все трое. И только когда ночной воздух с открытого моря принес легкую прохладу, нежную как надежда, они наконец уснули.

6

Утром, едва рассвело, снова стало жарко – так, словно короткой ночной передышки вовсе не было.

Солнце палило изо всех сил, как будто напрягалось напоследок, прежде чем угаснуть навсегда.

Арне вернулся домой к завтраку весь в поту, держа в руках цинковое ведро с морскими губками и кусок грубого сукна. Он бросил его на пол рядом с Эйвиндом.

– Вот, надо почистить стекла фонаря, – сказал он. – И положи немного яичного белка.

Эйвинд взял последний кусок сыра с тарелки и, зажав его зубами, не спеша почесал голую спину. Он безразлично посмотрел на пол у своих ног, как будто просьба отца его не касалась. А потом вдруг, будто решив: ладно, сделаю! – встал, подхватил ведро и вразвалочку пошел из дома, ничего не сказав.

Эйнар следил за ним взглядом, одновременно подавая отцу завтрак: сушеную рыбу, сливочное масло, сливки и поджаренный хлеб. Он видел, как старший брат вошел в курятник и взял пару яиц под шумные протесты кур. Смотрел, как тот разбил скорлупу кончиком ножниц для фитилей и выпил желтки – для чистки стекол годился только белок. Наблюдал, как он деревянным ковшом зачерпнул из бочки воду и наполнил ведро.

Эйнара восхищала могучая сила брата, подобная солнцу, не знающему преград, изумляющему и способному даже отбеливать почерневшую древесину. Сам Эйнар такой силой не обладал. И хотя он не знал наверняка, был ли в ней прок, но завидовал ей, как завидуют чьей-то красоте и гармонии, пусть они и кажутся их обладателю бесполезными. Именно их, красоту и гармонию, и давала старшему брату сила.

Эйнар видел, как Эйвинд подошел к маяку. Прежде чем подняться, он обернулся, посмотрел на дом сквозь черные прорези глаз и, кажется, улыбнулся. Через несколько минут он уже, уцепившись за перила галереи, как обезьяна, оттирал фонарь от копоти и останков насекомых, оставляя на стеклах отпечатки потных рук.

Эйнар представил брата на марсе парусного корабля, который тот купит на свою долю сокровищ. Он понимал – подсознательно, каким-то шестым чувством, – что Эйвинд, в отличие от него самого, свободен и его свобода исходит именно из той вызывающей, броской, щегольской силы.

Такая свобода одновременно и очаровывает, и пугает.

Тем временем отец закончил завтрак.

Порой время пролетает, как ветер, и если не задуматься о нем, не осознать, то ушедшие мгновения можно потерять навсегда. Так было и с Эйнаром: он нередко выпускал нить времени из рук, и его день распадался на множество маленьких фрагментов, которые он не запоминал. Всё потому, что голова была вечно занята далекими и странными мыслями.

Ему нравилось размышлять – о чём угодно, даже о пустяках. После того как дедушка Йолсен признался, что его дочь Гюнхиль, мать Эйнара, в молодости тоже частенько погружалась в свои мысли, Эйнар еще чаще стал впадать в задумчивость – так он ощущал себя более похожим на покойную мать, как будто встречался с ней.

Арне встал из-за стола и вышел в удушливый зной того бесконечного лета.

– Эмиль, давай уже заканчивай есть, – сказал Эйнар, кладя тарелку отца в ведро с грязной посудой. – И сходи подои Перниллу.

Коза уже постарела, и поэтому молоко у нее стало нежирным, а иногда даже горчило. Старость испортила и ее нрав, сделав беспокойной, нервной и чувствительной к тому, как с ней обращаются.

Эмиль фыркнул. Он играл с рыбкой, которую Эйвинд вырезал для него из изогнутой кости кролика. Только Эйвинд сказал ему, что это китовая кость. И Эмиль верил.

Доить Перниллу – одна из его домашних обязанностей. Еще отец поручал ему собирать яйца, приносить воду и помогать Эйнару по дому. Правда, он бы предпочел всего этого не делать.

Эмиль ел медленно и явно тянул время.

– Ну? – настаивал брат. – Ты будешь шевелиться?

– Да иду, иду… – Эмиль положил рыбку в карман и нехотя вышел за дверь.

– А после того, как принесешь молоко, выпусти ее, пусть пасется, – добавил Эйнар, выглянув из окна.

Лишайники, растущие между расщелинами скал, оказались более питательными, чем свежая трава, сено или объедки, – лучшее, что этот остров мог предложить старой козе.

Было воскресенье. Несмотря на то, что на острове воскресный день мало чем отличался от остальных, Арне старался, чтобы на обед обязательно было дравле – сладкое блюдо из молока, которое подавали с крепким черным кофе. Этот обычай завела еще Гюнхиль, и в память о ней семья соблюдала его все эти годы. Поэтому, как только Эмиль принес свежее молоко, Эйнар приступил к работе, устроившись в прохладном уголке дома.

Утро близилось к полудню. Какое-то время за работой Эйнар думал о том, что сделает со своей долей сокровищ, если они действительно их найдут. Но так и не придумал. Он не знал, как бы поступил. Корабль ему не нужен, а семья, жена и дети казались чем-то еще очень далеким, почти недостижимым. Эйнар чувствовал, что ему вообще ничего не нужно. Совсем ничего. Всё, в чём он нуждался, имелось на острове просто так, бесплатно.

А сейчас ему нужна была вода, чтобы вымыть грязную посуду, лежащую в ведре. Он выглянул на улицу и позвал Эмиля. Ему ответил неутомимый Эйвинд с башни маяка; братья помахали друг другу. Эйнар еще раз позвал Эмиля, но тот не ответил. Тогда он сам принес воду и вернулся в дом, который после слепящего солнца и зноя снаружи показался ему темным и прохладным.

Он думал о матери.

Иногда Эйнар пытался представить ее себе, но не мог вспомнить ничего определенного. Портрет Гюнхиль, конечно, никто не написал. Эйнар знал, что у нее были светлые волосы и кожа и нежные, округлые черты лица. Но в мире столько красивых белокурых женщин! Когда Гюнхиль умерла, Эйнару только исполнилось пять лет – слишком мало, чтобы у него остались воспоминания, а не просто впечатления.

Он думал не только о ее внешнем облике. Каждый раз, когда старый Пелле Йолсен приезжал на остров – что случалось всё реже – и рассказывал внукам об их матери, Эйнар слушал его с восторгом и не мог наслушаться.

Он хотел знать о матери больше, потому что чувствовал, что собственных воспоминаний ему не хватает. Когда из раза в раз рассказываются одни и те же истории, они в конце концов словно присваиваются слушателями. В них верят, даже если сомневаются в их достоверности.

Отсутствие воспоминаний о матери не мешало Эйнару думать, будто Эмиль помнит ее. Он сочинял связанные с ней истории и ситуации, наделял жизнью и словно переживал заново. Он и сам уже не мог отличить правду от вымысла, реальное от воображаемого.

Эйнар, например, не знал, оставалась ли когда-нибудь Гюнхиль возле их кровати по вечерам, ожидая, когда они с Эйвиндом уснут. Но ему бесконечно хотелось верить, что так и было, и потому он делился с Эмилем историями о ласковой маме, которая каждый вечер рассказывала им сказки. И от этого тоска по матери становилась еще сильнее и глубже. Он восхвалял ее терпение и нежный голос, который царил над серой тишиной острова, доброту и большую любовь к отцу, хотя тот и не был склонен к проявлениям нежности и душевным беседам. Эйнар восхищался силой духа Гюнхиль и ее великодушием.

Результатом этой невинной лжи стал образ идеальной матери и безгрешной женщины, единственная вина которой – в том, что ей не хватило силы выдержать рождение троих детей и тяжелую жизнь на острове.

Такой была утешительная вера, и с ней братья Бьёрнебу жили годами.

7

До полудня оставались считаные минуты. Солнце нещадно палило. Эйнар выглянул в окно. Пролив раскинулся как серое плоское полотно, по которому скользили лодки, вернее их очертания. Маленький загон для Перниллы, как всегда, пустовал. Эйнар был уверен, что Эмиль где-то бездельничает. Должно быть, оставил козу пастись, а сам решил освежиться в воде.

«Если он не вернется до того, как закипит кофе, – подумал он, – пойду его искать и задам ему как следует!»

Но кофейник на огне зашумел, а Эмиль так и не пришел. Его всё еще не было, когда отец с Эйвиндом зашли домой, изнемогая от пота и усталости.

Эйнар подал на стол дравле и кофе.

– Я почти увидел, как кит пускает фонтанчик! – с восторгом произнес Эйвинд. – И уже приготовил желание, а он, негодяй, передумал! А кстати, где Пернилла?

– С малышом, – ответил Эйнар.

– А малыш где?

– С Перниллой! – засмеялся Эйнар.

Эйвинд тоже засмеялся.

Арне молча продолжал есть. Вдруг он встрепенулся, посмотрел вверх, потом повернулся к Эйнару и, не вытирая губ, с которых капал сироп, спросил:

– Почему нет Эмиля?

– Он пасет козу.

– Пойди и приведи его, – велел Арне и снова опустил голову к тарелке.

Эйнару не нужно повторять дважды. Это не Эйвинд. Он встал и вышел из дома, намереваясь задать хорошенькую трепку Эмилю. Так повелось, что он отвечал за брата, если тот задерживался или попадал в неприятности. Он отправился на север в полной уверенности, что увидит его там, возможно, вдалеке, но его нигде не было. Затем он повернул к маяку, думая, что, может быть, брат сидит или спит там. Обошел маяк, но никого не нашел. Он вышел за ограду и, прикрыв глаза ладонью, оглядел остров по периметру, насколько мог видеть. Никаких следов Эмиля. И козы.

Эйнару показалось, будто невидимая рука схватила его за кишки, и он почувствовал, что что-то не так. Попробовал позвать:

– Эмиль!

Ему ответили только растревоженные морские птицы и шум прибоя.

– Эмиль!

Завыла сирена парохода. В прошлом году пароход впервые пересек Атлантику, и, похоже, парусных судов скоро совсем не станет.

К нему присоединился Эйвинд: он оглядывался по сторонам в поисках брата.

Эйнар позвал еще раз:

– Эмиль!

Самое первое объяснение, которое пришло им в голову, заключалось в том, что мальчик упал в воду. Но тогда коза, вероятнее всего, тоже там, ведь ее нигде нет. Или, как предположил Эйвинд, произошло обратное: в воду упала коза, которая, наверное, паслась на краю скалы, а малыш бросился ее спасать. Они разделились, выбрав по участку побережья, и разошлись в разные стороны, но встретились, к сожалению, ни с чем. Затем они поменялись участками и снова обошли те же места, пока не оказались возле дома. Там они увидели Арне, который стоял нахмурившись, но не потому, что вынужден был прервать свою скудную трапезу, а потому, что мальчики придавали слишком много значения столь мелкому происшествию. Он был огорчен. Братья догадались об этом, взглянув на его руки, опущенные вдоль тела, нервные глаза, которые не останавливались ни на минуту, вену, пульсирующую сильнее других на обожженной стороне лица.

Смотритель маяка огляделся.

– Не можем его найти, – признался Эйнар – медленно, чтобы отец прочитал по губам.

Арне похлопал сына по плечу и сделал несколько шагов – сначала в одном направлении, затем в другом и, наконец, в третьем. Но куда бы он ни смотрел, в этой знойной дымке Эмиля и козы нигде не было. И тогда Арне закричал:

– Где он?

Они опять разделились. «Остров небольшой и покрыт кустами. Если Эмиль здесь, его быстро найдут. А он должен быть тут, – подумал Эйнар. – Где еще он мог очутиться?»

Они нашли козу: Пернилла жевала траву в тени карликовой ивы. На шее у нее болтался обрывок веревки, за которую Эмиль привел ее на пастбище. Тогда они заглянули под кусты, думая, что, возможно, он лишился чувств из-за жары или заснул. Но в кустах его не оказалось. С растущим беспокойством братья вновь обошли весь остров, глядя вниз со скал на воду, поднявшуюся из-за прилива. Теперь им стало по-настоящему страшно от одной мысли о том, что они могут увидеть его маленькое тело, разбитое и искалеченное, плавающее между камней, как ствол дерева, увлекаемый потоком.

Вскоре они в нетерпении бегали по острову и обдумывали разные варианты: Эмиль уплыл на парусной лодке, поднялся на вершину маяка, спрятался на складе с керосином, сыграл с братьями злую шутку или тихо спит в своей комнате. Но лодка стояла на месте, привязанная в маленькой гавани, маяк пуст, как и склад, а в лачуге, кроме них троих, – больше никого. Наконец они встретились во дворе перед домом. Растерянные и в отчаянии.

Арне начал ругать Эйнара, который с самого рождения заботился о младшем брате. И, как всегда, от слов перешел к решительным действиям и избил среднего сына, хотя знал, что вообще-то не может его винить в пропаже брата. Он обрушил на него град ударов, потому что ничего не мог сделать – только показать, кто здесь главный, понимая, что, ударив одного из сыновей, он не заставит другого вернуться. Затем, устав от битья, он беспомощно огляделся, будто это выражение собственного бессилия могло помочь свершиться чуду. Эйвинд с осуждением наблюдал за отцом. Он был силен, но не настолько, чтобы противостоять Арне. Однажды он сделает это. Но не сегодня.

Арне замахнулся и на него, словно показывая, что его решения ни в коем случае нельзя оспаривать или даже осуждать. Эйвинд застыл в ожидании удара, но его не последовало.

Арне покачал головой и опустил руку. Он плюнул на деревянный пол и направился в гавань. Отвязал лодку, отчалил и принялся яростно грести. Смотритель маяка решил обойти весь остров и обследовать всё побережье, дюйм за дюймом, с моря. Он найдет своего сына. Или то, что от него осталось.

8

На столе стоял остывший кофейник и тарелки с начатым десертом. Над дравле жужжали большие блестящие голубоватые мухи. Мягкий дневной свет безучастно касался вещей в пустом доме.

Арне возвратился в гавань, где оба сына с тревогой ждали его на пирсе.

«Ну что?» – спросил старший, понимая нелепость вопроса, потому что в лодке, кроме отца, никого не было. Ни живого, ни мертвого. Когда лодка краем носа коснулась каменной стенки причала, смотритель маяка бросил конец веревки и высадился на берег. Он прошел мимо сыновей и, не глядя на них, провел по лицу рукой, как бы стряхивая непосильную, нескончаемую усталость.

Время от времени кто-то погибает в море. И среди погибших немало детей. Конечно, подобное редко случается в такие спокойные дни, когда течение слабое и предсказуемое, а вода – нежная, как масло. Но всё же бывает всякое. И никогда не угадаешь, когда и кого море решит оставить себе. Люди, живущие у воды, знают это и принимают. Иногда море возвращает того, кого забрало, иногда – нет.

Арне вошел в дом и сел за стол, глядя прямо на мух, но не видя их.

Море забрало Эмиля. Его сына. Это случилось. И теперь Арне ничего не оставалось – только ждать.

Эйвинд стоял на крыльце и размышлял:

– Я не верю, что малыш погиб в море. Он родился на острове, как мы. Эмиль отлично ориентируется в скалах и ловко по ним лазает. И даже если упал… он ведь умеет плавать! Как можно утонуть при таком штиле?

Эйнар покачал головой.

– Клянусь, если это шутка, то, когда он вернется, я отлуплю его так, что он будет умолять о пощаде! – сказал Эйвинд.

– Если это шутка, отец и сам задаст ему по первое число!

Эйвинд кивнул и посмотрел на брата: на лице Эйнара остались следы отцовского гнева.

– Больно? – спросил Эйвинд с неожиданной нежностью.

Эйнар коснулся опухших губ. Лицо горело, но по-настоящему больно было от обиды. Правда, Эйвинду он этого не сказал. Лишь помотал головой: «Нет, совсем нет», – и шмыгнул носом.

– Сколько раз он отводил Перниллу на луг? – спросил Эйвинд, обращаясь скорее к себе, чем к брату. Он хотел найти логику – если такое вообще возможно – в этом необъяснимом исчезновении.

– Много раз, – ответил ему Эйнар.

– Много, – повторил Эйвинд. – Тогда с чего вдруг в этот раз что-то не так?

Эйнар молчал, рассеянно глядя на тихие воды пролива.

Мимо проходили парусники, небольшие лодки и несколько рыболовецких судов – несмотря на зной и полный штиль, они вышли в море, потому что жизнь никто не отменял и нужно было зарабатывать.

Мысли Эйнара хоть и медленнее, чем у Эйвинда, но всё же двигались. Он силился понять произошедшее и придумать какое-то решение.

Как ни странно, наблюдая за неспешными лодками, безучастными к отчаянию его семьи, безразличными к драме на этой небольшой скале, Эйнар не мог думать ни о чём, кроме шлюпа Дагге Вассмо.

Мысли унесли его, и он представил, что остров – это шлюп, а маяк – грот-мачта, и такой корабль вовсе не стоит неподвижно, а идет по морю, следует за течением и ловит ветер в паруса. Он представлял, как покидает бухту Арендала и берет с собой всю семью, включая Эмиля. Как Эйвинд легко проводит шлюп по проливу в открытое море, а потом… он не знал, что потом. Он просто доверял старшему брату. И отцу, который тоже правил их кораблем-островом вместе с Эйвиндом, мечтающим путешествовать по всему миру, как Вассмо.

Вдруг он отчетливо представил себе тайную пещеру Вассмо, и это видение вернуло его в реальность.

И хотя Эйнар не рассуждал логически и не искал рациональных объяснений, он вдруг понял, где находится его брат. Но едва родившаяся радость сменилась страшной мыслью о мрачном провале – достаточно широком, чтобы вместить щуплое тельце любознательного ребенка.

– Что? Что такое? – спросил Эйвинд, увидев, как изменилось лицо брата.

– Я знаю, – ответил Эйнар.

– Что знаешь?

– Куда делся малыш.

– Откуда?

– Знаю, – повторил Эйнар и бросился бежать к северной части острова.

– Мы уже были там! – недоумевал Эйвинд и всё же устремился за ним.

Но Эйнар не ответил и не обернулся. Он несся по горячим скалам, перескакивая с одного камня на другой, падая и снова поднимаясь. Эйвинд тоже всё понял и бежал следом. Вскоре они оказались на ладони острова с пальцами-выступами, уходящими в море. Эйнар остановился и оглянулся.

– Где она? – крикнул он. – Где эта проклятая расщелина?

– Там! – Эйвинд бросился туда, где накануне, задумав подшутить над братьями, он острым камнем вырезал на скале крест. Теперь его шутка могла обернуться несчастьем.

Он опустился на колени рядом с узким ущельем.

– Эмиль! – позвал он.

Эйнар встал рядом с ним. Упершись руками в землю и чуть ли не засунув голову в расщелину, он крикнул:

– Эмиль!

Они услышали слабый голос брата, который отражался от каменных стен и шел, кажется, из темных глубин земли:

– Я здесь! – ответил Эмиль.

9

Эмиль сказал, всё дело в приливе. Из-за него он остался в ловушке там, внизу. Семья собралась дома, и младший брат рассказывал о своих злоключениях, глядя на родных виноватыми глазами, которые сделались как будто больше и выделялись на осунувшемся лице.

Как оказалось, Эмиль нашел расщелину, о которой говорил Эйвинд, увидел крест и решил залезть внутрь. Ему хотелось найти сокровище Вассмо – самому, без помощи братьев.

Он заметил крест и потому забрался в пещеру. Собственно, это была даже не пещера, а ниша – чуть побольше ванны, где они мылись раз в неделю по очереди – сперва старшие братья, потом Эмиль, – и в ней не оказалось ничего, никаких сокровищ, только крабы и насекомые. Но он так замечтался о кладе, так глубоко задумался о Вассмо и его кровавых деяниях, что пропустил время прилива, скорость которого удивляет даже моряков. Это и помешало Эмилю выбраться наверх. Он стал кричать, отлично понимая, что его голос так и останется внизу, а если и сумеет подняться, то всё равно дом и маяк слишком далеко, а птицы чересчур шумные, чтобы братья смогли его расслышать.

Когда он закончил свой рассказ, настала очередь Арне. Он втолкнул Эмиля в спальню и запер дверь. Потом он закрыл входную дверь и, задыхаясь от жары, замер в центре комнаты, словно раздумывая, как поступить. Но Эйвинд уже знал, что ждет его и брата, – тот, сжавшись от страха, сидел рядом. Он взял его за руку и, как старший, стал успокаивать, хотя вина за случившееся лежала на нем, а значит, теперь его ждало более тяжелое наказание, чем Эйнара. Так и вышло. Арне задал несколько вопросов, но лишь затем, чтобы узаконить свое право наказывать и миловать, после чего снял подтяжки и, ухватив их как плетку, сделал то, что собирался.

Вечером отец и братья вновь собрались за столом. О том, что произошло, можно было догадаться по напряженной тишине, черепкам глиняного кувшина, неестественной позе Эйвинда и взгляду маленького Эмиля, прикованному к пятнам крови на подтяжках отца. Малыш тщетно пытался нащупать рукой костяную рыбку, которую подарил ему брат и которую он в тот день потерял.

Свежий ветер нагнал большие черные тучи, закрывшие звезды.

Ночью, когда Арне и мальчики уже легли спать, начался дождь. И летний вечер, казавшийся вечным, растаял быстро, как и мечта о сокровищах легендарного пирата. В мучительном и долгом ожидании сна Эйнар почувствовал, что всё больше ненавидит отца и лучше бы смерть забрала его, а не мать. Он сожалел, что сокровища Вассмо – лишь выдумка Эйвинда, повод повеселиться, игра, попытка вдохнуть жизнь в однообразие лета. Теперь Эйнар знал, что бы он сделал с пиратским кладом, если бы тот и вправду существовал.

Он бы вернул маму.

Конечно, Эйнар понимал, что это невозможно. Но разве плохо – просто помечтать? Одно время он грезил богатством и сокровищами, а теперь вот позволил себе безобидную роскошь – хотя бы в краткие мгновения перед сном пофантазировать о том, что мама жива и лежит рядом с ним, поглаживая его по волосам и рассказывая интересную историю. И – странное дело – эти мечты рождались не от мыслей о сокровищах, а от осознания, что никаких сокровищ нет.

10

Снова пришел сентябрь.

Эйнар сидел в траве, высокой и душистой, возле могилы матери, плитой для которой служила обычная сосновая доска. Со слов Арне, Гюнхиль была простой женщиной, с незамысловатыми манерами и мыслями, и хотела обычную неприметную могилу. На скалистом острове нелегко найти подходящее место, и Гюнхиль похоронили среди камней. Со временем они обросли травой.

По небу пролетела стая уток, и тень от этой шумной стаи скользнула по сгорбленной спине юноши.

Ему показалось, будто он услышал песню горбатых китов. Такой песней или плачем киты прощаются с водами, которые вскоре станут слишком холодными для них: «До свидания!»

Эйнар помнил похороны матери смутно – в конце октября 1831 года ему шел шестой год. Тетушки взяли на себя заботу об Эмиле, родившемся всего за два дня до этого, и какое-то время держали его у себя, в городе, пока Арне не пришел за ним.

– И как ты думаешь управляться один с тремя детьми? – спросил его тесть. – Оставь малыша моей дочери Софи. Она родила несколько месяцев назад, и у нее много молока. Хватит и на твоего.

– Будет расти на козьем молоке, – сказал Арне. – Но рядом со мной.

– Не забывай, что тебе надо еще и работать на маяке! – настаивал Йолсен.

– Ничего. Пока я буду на маяке, о нем позаботится Эйнар.

– Тогда, может, подыскать женщину, чтобы приглядывала за мальчиками? Пусть приедет и живет на острове. Подумай, Арне, прошу тебя.

Но какая женщина согласилась бы переехать на продуваемую всеми ветрами скалу, чтобы стать прислугой для нелюбимого мужчины и трех чужих детей?

Арне не хотел ничего слышать. Завернув Эмиля в грубое одеяло из овечьей шерсти, он сел на лодку и уплыл, даже не обернувшись.

Эмиль выжил благодаря заботе Эйнара и молоку Перниллы. Он был не такой крупный, как братья, и отставал от них, из-за чего с самого начала получил прозвище Малыш.

Никто из них никогда не произносил этого вслух, но все, включая Арне, верили, что последнее дыхание Гюнхиль – словно душа – перешло в хрупкое тельце Эмиля и сделало его особенным.

Эйнар сидел в высокой душистой траве и держал в загорелых руках письмо с почтовым штемпелем северного города. Письмо безжизненно повисло, потому что Эйнар не умел читать и буквы не имели для него никакого смысла. Но отец объяснил их значение, и Эйнар размышлял о том, как простые символы на бумаге могут причинить столько боли.

Письмо ему передал дед несколько дней назад, когда Эйнар был у него в лавке.

Уже два года – с тех пор как Эйвинд покинул остров – за покупками в Арендал ездил Эйнар. Какое-то время этим занимался Арне – он не хотел, чтобы Эйнара захватили те же иллюзии, что и старшего сына. Старый Финн Хёбаак, к сожалению, больше не мог помогать – он ушел в мир иной. Но маяк и обучение Эмиля требовали постоянного присутствия Арне на острове, и поэтому он сдался и позволил Эйнару каждые три недели ездить за продуктами.

– Имей в виду, если я почувствую запах алкоголя, когда ты вернешься, клянусь, ты до конца жизни больше не сядешь в лодку! – сказал отец Эйнару, когда тот в первый раз собирался в город. Арне пребывал в уверенности, что, заставив сына держаться подальше от таверн, он убережет его от неприятностей и глупых идей.

И Эйнар послушно обходил таверны стороной. Он оставался равнодушен к акевиту и не интересовался болтовней с завсегдатаями таких заведений – по большей части пьяницами и лжецами. Однако в городе ему нравились движение, суета, экипажи, лошади, магазины, оживленность людей, которые, казалось, всегда находили чем заняться и куда пойти. Он приходил в восторг, просто наблюдая за жизнью улицы, пока приказчик в лавке деда собирал и укладывал нужные ему вещи.

Но, несмотря на эмоции и впечатления, которые дарил ему город, он ни за что не хотел бы переехать сюда. Ему достаточно было изредка бывать здесь и знать, что, когда он работает по дому или готовит ужин для отца и брата, где-то, на другой стороне пролива, в большом городе, люди спешат, пьют, едят, покупают дорогие платья, дерутся, ухаживают за женщинами, расстаются, одним словом – живут. Он наблюдал за горожанами с любопытством, но без зависти и тоски. «До следующего раза», – говорил он себе, когда пора было возвращаться, и шел к морю, радуясь тому, что у него был особенный день, но скоро он вернется в тишину своего острова. «До следующего раза!»

Из той последней поездки Эйнар вернулся с посланием. От него не ускользнуло беспокойство, мелькнувшее в глазах деда, когда тот передавал ему конверт. Но Эйнар решил, что это связано с какими-то личными страхами, печалями или заботами старика, а никак не с письмом. Получение писем с Большой земли стало для семьи Бьёрнебу обычным делом. Это случалось десятки раз, и все сообщения были связаны с маяком – вроде навигационных инструкций или уведомлений о проверке. И каждый раз после прочтения очередного послания Арне доставал из сундука со своими инициалами табличку шведского инженера, чье имя он напрочь забыл, и вешал ее над дверью маяка. На табличке был изображен герб немецкой герцогской династии Гольштейн-Готторпов, претендовавшей на королевскую власть в Швеции. Эту табличку Пелле Йолсен снял, взяв с Арне обещание, что тот спрячет ее и будет доставать только во время официальных визитов.

Но однажды вице-доминус его королевского величества прибыл для проверки без предварительного уведомления. Арне поспешно послал Эмиля за мемориальной доской, а сам принялся отвлекать чиновника разговорами. Мальчик тут же понесся в дом, раскрыл сундук и схватил доску, завернутую в ткань. Он отдал ее Эйвинду – тот поднялся на стремянку и кое-как прикрепил ее к выступу стены. «Идут!» – крикнул Эйнар, следивший за дорожкой, и когда наконец вице-доминус, обеспокоенный такой неуместной задержкой, подошел ко входу в маяк и поднял голову, то поразился. В спешке Эмиль схватил первый попавшийся сверток, полагая, что он единственный, а Эйвинд даже не обратил внимания на то, чтó приколачивает к стене. Над дверью маяка висел не шведский королевский герб, а парадный портрет супружеской четы Йолсенов – тот самый, что прежде красовался над камином, а после смерти Гюнхиль пылился в сундуке.

Однако в этот раз на конверте не было печатей Королевского морского флота, а отправитель был незнакомый.

Недолго думая, Эйнар сунул письмо в карман старой куртки и забыл о нем. А вспомнил только пять дней спустя, когда его куртка упала с железного крючка и конверт вывалился.

Эйнар удивился, поднял его и передал отцу: Арне читал неважно, но всё же мог складывать буквы в слова.

В письме говорилось, что Эйвинд мертв.

Это случилось шесть месяцев назад, весной, где-то в горах на севере. Он и еще трое партизан участвовали в диверсии против шведской армии. Арне так и не понял из письма, где Эйвинд пропадал сразу после того, как покинул остров, но уже через год сын стал частью повстанческого движения, которое боролось за независимость Норвегии.

Движение носило имя Рагнхильды – в честь древней королевы. Диверсию раскрыли, и Эйвинд был убит. Автор письма был одним из участников той неудачной партизанской операции. Он писал, что нужно гордиться Эйвиндом, потому что тот отдал свою жизнь как герой.

Но для Арне, для Эйнара и Эмиля героизм Эйвинда почти не имел значения. Всё, что им осталось, – неизмеримая черная пустота и боль, пронзающая боль, в которой не было ничего героического.

Внизу письма была приписка. Автор сообщал, что шведские солдаты не захотели возвращать тело Эйвинда, но он всегда пребудет в памяти друзей и семьи.

Эйнар сидел в высокой душистой траве с письмом в руках, глядя на надгробие матери. Он спрашивал себя, найдет ли когда-нибудь его брат Эйвинд успокоение здесь неподалеку, среди родных скал.

Арне покинул остров еще утром, оставив Эйнара и Эмиля охранять маяк. Он отправился за мертвым сыном, как когда-то – за новорожденным ребенком.

«Я буду раньше, чем закончатся припасы», – сказал он. Так и случилось.

11

Арне вернулся через две недели. Он приплыл под тяжелым осенним небом с деревянным гробом, закрепленным на корме лодки.

От гроба шел запах, только Арне уже не чувствовал его – успел привыкнуть за несколько дней пути.

В далеком северном городе, куда он приехал за сыном, солдаты нехотя отвечали, что ничего не знают о погибшем мятежнике. Но Арне не отступал и, поняв, что простыми расспросами ничего не добиться, стал угрожать. Наконец один из солдат, вместо того чтобы арестовать его, проникся горем отца, отвел Арне в сторону и тихо, не для посторонних ушей, сказал: «Видишь эту насыпь из свежей земли? Твой сын там. Если хочешь найти его, перестань кричать и возьми лопату». Арне принялся разрывать братскую могилу… По его лицу стекал пот, руки заледенели от северного холода, внутри клокотало сомнение: как в этой груде тел узнать одного – Эйвинда? Но вдруг он увидел ботинки, которые когда-то носил, а потом передал старшему сыну. Арне собрал останки того, кому принадлежала эта обувь, того, кого он искал. Со скорбью и сожалением он завернул в ткань то, что осталось от сына, и спустился в город, ловя на себе испуганные взгляды прохожих. В городе Арне купил деревянный гроб, положил в него сверток и забил крышку. На тележке торговца он довез гроб до пристани и отправился домой.

Когда мальчики заметили лодку с гробом, они поняли, что Эйвинд наконец возвращается домой.

Они похоронили его рядом с матерью – в тишине и покое. Ни отец, ни братья не молились – за них всё как будто сказали ветер, чайки и волны. С того дня всё стало иначе.

За две недели печального путешествия Арне сильно состарился.

По природе и воспитанию он не отличался чувствительностью, но смерть Эйвинда сделала его грубее, неприступнее и мрачнее, чем прежде. Он словно окаменел и как никогда походил на скрытый от глаз остров, будто навеки соединился с ним. Сыновья по-прежнему видели в нем опору и силу, он был для них знающим всё на свете великаном, стойким и неподвластным времени, как маяк, который год за годом бросал вызов штормам, льдам и жаре, так что иногда казалось, что отец, маяк и скала – это одно целое и друг без друга их невозможно представить.

Но после смерти Эйвинда всё в Арне Бьёрнебу переменилось. Глаза сделались мутными и потухшими, а взгляд – пустым. Спина ссутулилась, придав его облику робость и даже смирение. Ноги еле передвигались, шаги обрели тяжесть. Изменилось и лицо Арне: когда он задумывался, оно точно устремлялось вниз, к земле, но всё же не целиком: неподвижной оставалась обожженная часть, покрытая светлыми тонкими рубцами – на лбу, щеках и подбородке, словно кто-то случайно разбросал шрамы по его лицу.

И даже маяк, как и его страж, постарел. Часть камней повыпадала и скатилась в море, а на их месте остались темные ниши, похожие на открытые безмолвные рты. Цвета – красный и желтый, символы неукротимой гордости норвежского народа, – поблекли, и неожиданно быстро заржавели железные части конструкции. Ходить по деревянной лестнице стало опасно: некоторые ступени сгнили из-за соли. С крышей дела обстояли не лучше: сильные бури понемногу срывали черепицу.

Человек и маяк разрушались. Вместе.

Арне было пятьдесят пять лет, и Эйнар думал, что отец скоро умрет, а за маяком будут следить они с братом. Особенно Эмиль, а он, Эйнар, продолжит заниматься хозяйством: домашние дела только кажутся незначительными, но разве можно хорошо обслуживать маяк, если у тебя нет еды, теплого дома и чистой одежды? При мыслях об этом Эйнар чувствовал себя нужным.

Однажды Арне упал с деревянной лестницы. Увидев отца на земле, Эйнар решил, что его самые страшные опасения сбылись раньше срока.

Но в тот раз Арне не умер. Они с братом отнесли его домой, а потом Эйнар отправился за доктором Олофсоном – тот тоже был уже весьма пожилым человеком – и с порога сообщил ему, что у Арне сломана левая нога. Однако с самого начала все поняли, что главная проблема не в ноге, а в голове. То, что произошло с мозгом, возможно, и стало причиной падения.

Арне снова перестал говорить, но теперь не по собственной воле. Левая сторона его тела отнялась – от глаза до стопы. Он много времени провел в кровати – той, что прежде принадлежала ему и Гюнхиль, а потом перешла в пользование трех мальчишек. В конце концов он сумел встать на ноги, но больше не мог обходиться без деревянной трости, которая стала его третьей ногой до самого конца. А жить ему предстояло гораздо дольше, чем кто-либо мог предположить.

12

Изелин Хагеруп была невысокого роста, с волнистыми рыжими волосами и бледным лицом, на котором горели яркие веснушки. Хотя в юности она не привлекала мужчин и не ловила на себе взгляды, но всё же умела себя подать. Некоторая дерзость делала ее интересной.

Отец ушел из семьи вскоре после рождения Изелин. И ее мать, строгая, пуританских нравов женщина, осталась одна с ребенком, вынужденная терпеть бесконечные лишения. В четырнадцать лет Изелин пришлось пойти официанткой в небольшую таверну. В восемнадцать она встретила Каспера Торпа – молодого помощника продавца в городской бакалейной лавке. Каспер Торп часто приходил к ней, встречал после работы, провожал до дома – по улицам, тянущимся к холму, на котором стоял ее ветхий дом. Мать Изелин наблюдала за ними из-за занавесок, полная мучительного беспокойства, – она не могла понять намерений молодого человека и потому молилась, чтобы он оказался серьезным и ее дочь вышла замуж за добродетельного мужчину, а он бы наконец обеспечил их.

Изелин и Каспер много разговаривали, признаваясь друг другу в чувствах. Они фантазировали о будущей жизни и верили, что у них впереди много возможностей.

– Кузен моего отца живет в Христиании[1], – сказал однажды Каспер. – Он ужасно богатый и – представляешь! – предлагает мне работу на своем складе!

– Христиания далеко, – заметила Изелин. – Как же мы тогда сможем видеться?

– Никак. Но мы будем писать друг другу! Каждый день, если хочешь. Я не могу отказаться от этого предложения, – печально произнес Каспер.

Он хотел, чтобы девушка поняла: это был не его выбор, он вынужден так поступить.

– Я заработаю много денег, вернусь – и у тебя будет всё, что хочешь! Всё, чего ты заслуживаешь!

Изелин согласилась, хотя ее мать посоветовала ей прежде стать его женой, а потом уже отпускать Каспера в Христианию.

– Будете навечно связаны, – сказала она. – Тогда ему придется к тебе вернуться.

Изелин думала иначе. Однако за день до отъезда Каспера они остались наедине в заброшенном доме, скрытом от глаз в лесу у подножия холма. И тогда наконец она поняла, как глубоко чувство, сияющее в глазах юноши. Изелин поверила, что с этого дня они с Каспером всегда будут вместе, что бы ни случилось.

Как и обещал, Каспер писал ей по письму в день. В этих письмах он признавался, что ему пусто и одиноко в большом городе, где его держит только желание вернуться в Арендал с деньгами и жениться на ней. Каспер мечтал, что, если всё получится и он много заработает, они смогут открыть небольшой магазин и работать вдвоем.

Изелин долго держалась за эту мысль – о том, что скоро они с Каспером заживут вместе. Девушка была уверена в избраннике, ведь там, в заброшенном доме, они поклялись друг другу в любви. Она продолжала верить, даже когда письма Каспера стали приходить всё реже и реже. «Просто у него много работы», – оправдывала она жениха и ждала – день за днем: разливала пиво, мыла посуду и полы, проживала длинные серые дни, которые иногда казались бесконечными. В ответ на вопросы и упреки матери она только улыбалась, потому что точно знала: Каспер работает – для нее, и нужно набраться терпения, подождать – и тогда всё изменится.

В конце года Каспер перестал писать.

– Он забыл тебя, – говорила ей мать.

Но Изелин отказывалась верить в это: она помнила глаза Каспера в их последний день вместе, и к тому же – мать, конечно, об этом не знала – там, в лесном доме, она отдалась ему. Стала его навсегда.

– Отправляйся в Христианию, – в конце концов предложила девушке мать. – Поезжай и забери его оттуда. – Она подумала, что именно так, набравшись смелости и решительности, ей и надо было поступить в свое время, и тогда, может, ее жизнь не разрушилась и она до сих пор была бы счастлива.

Но Изелин не решилась на такое. Она подумала, что этим поступком может разочаровать Каспера и тогда он точно ее разлюбит. Изелин не сомневалась в нем и верила, что нужно просто подождать. Если он больше не писал ей, значит, на то была причина. Она представляла, что с ним что-то произошло, возможно, он даже умер. От подобных мыслей девушка впадала в отчаяние, плакала и не спала по ночам. Но потом в ней снова рождалась уверенность, что с ее возлюбленным всё в порядке, ведь, если бы с ним что-то случилось, дядя Каспера наверняка бы сообщил ей. Изелин успокаивалась и с новыми силами принималась ждать жениха.

Время от времени молодые люди из города знакомились с ней, предлагали проводить до дома или прогуляться вместе по докам порта, но она отказывалась, говоря, что у нее уже есть жених, он скоро вернется и она не может гулять с кем-то другим…

Когда Изелин исполнилось двадцать пять, ее мать умерла. Последние слова, которые дочь услышала от нее, были грубы и полны ненависти к мужчинам.

Некоторое время Изелин думала о том, чтобы переехать в Христианию и жить с Каспером там, в большом городе.

«Подожду еще год, – решила она. – Если он не вернется за это время, тогда я сама отправлюсь к нему». Изелин понимала, что это самообман: она никогда не приедет к нему, потому что боится посмотреть правде в лицо и потому что отказывается принимать правду. Прошли годы, а вместе с ними и ее юность.

Когда Эйнар познакомился с Изелин Хагеруп, ей было уже за тридцать и она больше не думала о своей далекой любви – разве только иногда вспоминала о прошлом с грустной улыбкой. Мужчины ею интересовались не как будущей женой – просто искали развлечение на стороне или способ провести время, без обязательств и сантиментов. Она по-прежнему была изящна, но жизнь сделала ее жестче, да и мужчины с годами становились всё менее галантными, поддаваясь какой-то добродушной простецкой пошлости.

Изелин знала многих завсегдатаев портовых кабаков. После работы официанткой в таверне, где теперь располагалась слесарная мастерская, она подавала на стол в разных заведениях, даже у старого Хетиля Хансена, который до сих пор ворчал и проклинал всё на свете в своей дыре на Мёркемугвейн и, похоже, был старше всех в этих краях. В конце концов Изелин пришла к мадам Столтенберг, где и нашла себе занятие. Презрение, которое она испытывала к мужчинам, оказалось полезным. Она торговала собой, помня, как когда-то по глупости купилась на пустые обещания.

Изелин Хагеруп принимала гостей в комнате на первом этаже, которую прозвали «Раем». Ее сильно хвалили, но ни о ней, ни о ее несчастной любви никто ничего не знал, и эта загадочность, желание прикоснуться к ее прошлому лишь добавляли Изелин притягательности.

Эйнар впервые попал в «Рай» в мае 1846 года. Ему шел двадцать первый год, и прежде он никогда не был с женщиной.

Когда он вернулся домой на остров, Эмиль заметил, что взгляд брата поменялся и в его сияющих глазах нашла приют какая-то тайна – слишком важная, чтобы просто так взять и рассказать о ней, но бесконечно большая, чтобы ее не заметить.

– Что у тебя? – спросил Эмиль.

– А что у меня? – переспросил Эйнар, изо всех сил пытаясь казаться непринужденным.

– Рассказывай! Я же вижу, ты странный!

– Что это еще значит – странный?

– То и значит!

Эйнар решил, что пятнадцатилетний мальчик не сможет его понять. А потом начнутся вопросы – и что ему тогда ответить младшему брату? Есть время для детства и время для взрослой жизни. Теперь он стал мужчиной, а мужчины не болтают попусту с малолетними мальчишками.

Но быть мужчиной – это значит, конечно, не только иметь отношения с женщинами. И Эйнар отлично это знал. Арне больше не мог подниматься на маяк – он передвигался, с упрямством волоча парализованную часть тела, словно бремя. Он принял неизбежное – как его учил старик Бьёрнебу. Но всё же он по-прежнему оставался главой семьи. Его боялись и уважали. И если утверждать свою власть кулаками ему было уже не под силу, то ничто не мешало ему замахнуться костылем, который оказывался потяжелее руки! Эйнар догадывался, что Арне не одобрил бы его визитов в «Рай».

Несмотря на это, во время коротких поездок в Арендал за продуктами он не упускал ни единого шанса заглянуть к Изелин Хагеруп, на первый этаж дома 23 по улице Вестерлед. Эйнар был внимателен и осторожен – чтобы двоюродные братья, управлявшие магазином вместо Пелле Йолсена, ничего не заподозрили. Они не умели держать язык за зубами и к тому же не испытывали теплых чувств к семейству Бьёрнебу с острова. Даже в комнате у Изелин он поначалу каждый раз стеснялся и нервничал, не видел ли его кто. Но потом приходил в себя, забывал обо всём и удивлялся собственной смелости.

Изелин нравилось его общество, он выделялся среди тех мужчин, к которым она привыкла: все они были среднего возраста – или грубые моряки, что сходили с кораблей, как дикие обезьяны спрыгивают с деревьев, или торопливые мужья, которые боялись столкнуться в заведении со знакомыми, или просто наглые мужланы, считавшие, что за деньги им всё позволено.

Эйнар Бьёрнебу, напротив, был добрым и сдержанным. А еще – застенчивым и неискушенным. Однажды он нашел на улице красную атласную ленту и принес ей в подарок. Изелин рассмеялась, но не потому, что хотела унизить его, а так – от неожиданного смущения. Эйнар расстроился – и в его неспособности скрывать чувства женщина разглядела искренность и невинность. С тех пор она смотрела на него как-то иначе. Изелин нередко вспоминала, как сильно страдала из-за любви, как это чувство стало для нее болью и ложью. Но в объятиях Эйнара она закрывала глаза и представляла себя рядом с Каспером Торпом, снова чувствуя себя юной девушкой.

Однажды они стояли у окна, наблюдая за уличной процессией. Нарядные люди с трехцветными кокардами из красных, белых и синих лент несли цветы. Некоторые были одеты в традиционный костюм – бюнад. Дети распевали веселые песни и били в маленькие барабаны.

– Что они делают? – спросил Эйнар.

Изелин посмотрела на него, чтобы понять, шутит он или нет.

– Ты что, правда не знаешь?

Эйнар покачал головой.

– Сегодня же национальный праздник! – объяснила она. – 17 мая! День Эйдсволльской конституции!

– Эйдсволльской конституции?

– Конечно! Конституции Норвегии!

С того далекого весеннего дня прошло более тридцати лет, а Норвегия всё мечтала о свободе.

Только до Эйнара никак не доходило, что же происходит.

– Да ты разыгрываешь меня! – чуть не обиделась Изелин. – Как ты можешь не знать?

Но Эйнар не знал. В его мире не было абстрактных понятий, там никогда не звучали такие слова, как политика, конституция, суверенитет, либерализм. Он и не задумывался о том, что у него есть какие-то права, хоть и не признанные королем Швеции. А если бы ему и пришли такие мысли, то он бы и понятия не имел, что с ними делать. Остров с маяком неподалеку от Арендала – вот его мир. О чём еще ему нужно знать?

Изелин рассмеялась и обняла его. Ей показалось невероятным, что кто-то может быть таким невинным и наивным.

Прошло еще немного времени, и Изелин забеременела.

– Продажная девка! – плюнул Арне, полагая, что ребенок может быть чьим угодно. – Я не потерплю ее здесь! – И он закашлялся от ярости.

Но Эйнар твердо решил взять на себя бремя отцовства. Мысли об этом делали его счастливым. Он готов был сражаться за эту женщину и ребенка, которого она носила под сердцем, он хотел привезти ее на остров – а иначе и быть не могло: Эйнар бы не переехал в город. Он привык к этому месту. К тому же на острове оставались его отец и брат, а еще мать и Эйвинд – самые дорогие люди. И вот теперь у него будут жена и сын. Так зачем всё бросать?

Он противостоял Арне – в меру своих сил и насколько позволяли природная робость и уважение к отцу. Уверенности добавляла и память о смелом поступке Эйвинда. В конце концов Арне смирился. Может, подумал о старике Уле, который так же когда-то приютил его самого, хотя никогда не относился к нему как к родному. А может, решил, что руки здоровой сильной женщины пригодятся на острове.

Эйнар рассказал об этом Эмилю.

– Я стану дядей? – спросил мальчик.

Эйнар кивнул. Он еще не размышлял о родстве в таком смысле, но Эмиль был прав: для ребенка его брат – дядя.

Эмиль радовался за брата, как радуется тот, кто купил себе модную шляпу и красуется перед зеркалом. «А знаешь, мне это нравится! – сказал он. – Здорово, если на острове появится новая жизнь!» Легко и быстро он взбежал на галерею маяка, чтобы заправить лампы. Воздух колыхнулся, и до Эйнара донесся знакомый запах. Он впервые заметил, что он такой же, как у отца, – запах прогорклого масла. Так, наверное, пахнут все смотрители маяков.

13

Дни и годы слились в голове Эйнара, превратились во что-то единое и бесформенное. Бури, штормы и спокойные ясные дни, робкие рассветы и пылающие закаты, шум ветра, волны, то высокие, то едва заметные, лодки и корабли, снующие туда-сюда, небо – иногда звездное, а порой темное и давящее, цветы и пожухлая трава, растаявший лед и холодная земля – казалось, всё это существовало одновременно. Или не существовало никогда. Всё было словно в тумане. Кроме недвижимого маяка, который с равнодушием наблюдал за всем, не обращая внимания на происходящее вокруг. Вечная точка опоры.

Эйнар стоял на краю обрыва и держал на руках радостную малышку с золотистыми волосами и белой кожей, цвета морской пены. Суннива. Его дочь. Завтра ей будет четыре.

Он держал ее так же крепко, как когда-то отец Эмиля на галерее маяка, словно ветер мог вырвать его из рук. Но никакой ветер, подумал Эйнар, не сможет отнять у него Сунниву. С тех пор как девочка родилась и он впервые взял ее на руки, вдохнув ее запах, будто охотничий пес, сомнения ушли: они с дочерью будут неразлучны, как отец и его маяк. Он станет для нее тем, кем Арне никогда не был для своих детей, – любящим и заботливым родителем. Он даст ей образование, потому что хочет, чтобы дочь смогла прочитать письмо и написать ответ. Эйнар мечтал, чтобы она обрела свой смысл жизни. И если он однажды станет как Арне – немощным стариком, который волочит свое тело, опираясь на трость и подбирая слюну, стекающую с левого уголка губ, то попросит оставить его и жить дальше – полной жизнью, в каком-нибудь другом месте. Он никогда не сделает ее узником своих надежд и ожиданий, а просто отпустит: «Лети!» И у нее непременно будут крылья, чтобы улететь. Нет, ветер, реющий над проливом, ни за что не вырвет маленькую Сунниву из его рук; он сам отпустит ее, когда придет время.

Арне наблюдал за ними, стоя у подножия маяка.

Старый крохотный дом, в котором родились и выросли Эйнар и его братья, расширили. В одной из стен прорубили дверь в пристроенную комнату – просторную, с небольшими окнами с видом на море. Эйнар построил ее для своей новой семьи, а Изелин по-хозяйски навела уют, позабытый на острове, истоптанном мужскими ногами. В доме появились шторы, цветы, настенные украшения и – главное – нежность женской улыбки.

Изелин пошла за Эйнаром-островитянином, завороженная идеей любви – не той юной и слепой, которой она жила долгое время, а твердо стоящей на земле, способной пустить корни, вырасти, принести плоды.

Она убедила себя остаться с этим юношей, потому что мечтала о семье – такой, какой у нее никогда не было, в которой она могла бы найти приют и утешение.

Изелин уже ощущала усталость и чувствовала, что пора остановиться, оглядеться и закончить свою гонку за пустотой.

В первые несколько месяцев она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Новая жизнь завладела ее стремлениями и мыслями – ясными и чистыми, как весенние дни, когда сколько ни вглядывайся в даль – горизонта не увидишь. Рождение Суннивы она приняла как благословение: появление ребенка означало окончательный разрыв с прежней жизнью, исполненной нелепых ожиданий и пошлости. В этом смысле ее история имела нечто общее с прошлым ее ворчливого свекра.

Но скоро, слишком скоро что-то в ее настроении изменилось. Нетерпимая и раздражительная, она перестала улыбаться. Любовь не пустила корни, и семья не стала для нее утешением.

Она всё больше молчала, а если что-то говорила, то с таким насмешливым и надменным видом, что Эйнар невольно пугался. Изелин обвиняла его в невежестве, в том, что он не обучен чтению и письму, в том, что он не любит ее так, как она того заслуживает, в том, что он подчиняется воле отца – немощного старика. Этим последним обвинением она унижала всю семью. Чаще и чаще у Изелин случались внезапные вспышки гнева. Забыв об обязанностях матери и жены, она подолгу спала, часами наблюдала за морем или одержимо и как будто неосознанно расчесывала волосы. Любая работа казалась ей утомительной, бесполезной и бессмысленной.

– Мужчина должен держать жену на коротком поводке! – сказал однажды Арне сыну.

Но Эйнар не принимал отношений, построенных на силе. «Просто она иначе представляла себе жизнь на острове, – размышлял он. – Ничего. Со временем привыкнет».

Время шло, Суннива росла, но остров так и не стал домом для Изелин, напротив, с каждым днем он становился ей всё ненавистнее. Она отдалялась от семьи, а ее нетерпимость усиливалась.

Однажды у Изелин случился нервный срыв. Она так громко кричала, что Эмиль услышал ее с галереи маяка и перегнулся через перила – посмотреть, что случилось. Изелин ударила ребенка по шее, и Суннива принялась рыдать – скорее от страха, чем от боли. Эйнар ничего не сказал супруге, но это происшествие заставило его по-другому взглянуть на нее. И с того дня он стал опасаться, как бы она не навредила дочери.

Внезапно необъяснимое равнодушие Изелин сменилось пробудившимся интересом к миру. Эйнар заметил, что она часто смотрит на Эмиля – тому уже исполнилось девятнадцать. Даже невысокий рост и излишняя худоба не могли отнять у него красоты юности. Изелин смотрела на него, когда юноша по утрам выходил из дома с голым торсом, надевая по пути свободную рубашку. Он ловил ее взгляд и улыбался. Она наблюдала за ним, когда он полировал стекла фонаря и пот, стекавший по его мускулистым рукам, переливался на солнце. Она не отрывала от него глаз во время обеда и ужина и заботливо, украдкой подливала ему сок.

От Эйнара не ускользнуло новое увлечение жены. И всё же он молчал, хотя видел, что она с нескрываемым сладострастием разглядывает его брата и смеется, будто к ней вернулась давно утраченная радость. Изелин стала пренебрегать дочерью, и иногда казалось даже, что Суннива для нее – обуза.

А потом – так же внезапно – ее состояние вновь изменилось. Восторг уступил место тяжелому кризису, она осунулась и снова потеряла улыбку. Даже цвет лица стал темным, почти пепельным, а в глазах поселилась темнота.

Эмиль в конце концов не выдержал и дал ей отпор. Он не привык к подобным ситуациям, а потому в разговоре с братом, смущаясь и краснея, произнес:

– Я не прикасался к ней.

Эйнар схватил его за плечи, поднял голову брата и посмотрел ему в глаза.

– Я знаю, – прошептал он. – Я не сомневаюсь в моем брате. Но я не знаю, как ей помочь. Она страдает – я вижу это. Но не знаю, что делать.

– А я не могу здесь больше оставаться.

– В смысле?

– Я ухожу.

– Уходишь? Ты в чём-то виноват?

Эмиль покачал головой.

– Тогда, значит, это моя вина… Потому что я не могу уследить за своей женой!

– Не вини себя. Изелин тоже не виновата.

– Тогда оставайся. Что мы будем делать с маяком? Арне не справится в одиночку.

– Но здесь будешь ты! Разве ты с детства не мечтал быть смотрителем? Думаешь, я не знаю? Пусть я самый младший, но никогда не был глупым! Как же я понимаю Эйвинда! Тут для меня тюрьма. Я не хочу здесь жить и умереть не хочу! Ты единственный из нас, кто никогда не стремился уехать и мечтал научиться работе отца. И только тебя отец не учил обращаться с маяком. Но я тебе всё показал. Ты станешь хорошим смотрителем, Эйнар. У тебя получится.

Эйнар долго смотрел на него, не зная, что ответить. Его брат еще никогда не произносил такую длинную речь.

– Здесь для меня ничего нет, – сказал Эмиль, и Эйнар вспомнил последние слова Эйвинда, обращенные к отцу, после которых тот ушел навсегда.

Эйнар кивнул и крепко обнял брата.

До разговора с Эйнаром Эмиль уже просто и твердо сообщил обо всём отцу. И непреклонный Арне принял решение сына как неизбежность, как то, с чем он уже однажды столкнулся и перед чем был бессилен.

Теплым августовским утром 1850 года к острову причалил рыбак и забрал Эмиля.

Арне стоял на небольшом мысе, наблюдая за лодкой, которая увозила еще одного сына. Эйнар стоял рядом, и, когда лодка сделалась маленькой точкой на широком полотне пролива, он первый раз в жизни коснулся отца – позволил проявить чувство. Одной рукой он нежно обнимал его за плечи, а другой держал ладошку дочери, прижимавшей к груди фарфоровую куклу с грустным взглядом – любимую спутницу ее бабушки.

Арне не двинулся с места, пока лодка не скрылась из вида. Потом он повернулся и, опираясь на трость, поплелся к дому.

А через два месяца уехала Изелин.

Она не объяснилась, но Эйнару и не нужно было ничего говорить: он видел, что такая жизнь не для нее. Возможно, он всегда догадывался об этом – с того самого дня, как, узнав о ее беременности, попросил Изелин выйти за него замуж.

Всё случилось быстро и просто: в порту Арендала, куда Эйнар приехал вместе с женой и дочкой, Изелин договорилась с одним лодочником, и уже через неделю тот прибыл за ней и увез в город.

Сунниве было тогда почти два года, и она осталась с отцом на острове. Изелин понимала, что муж не отдаст ребенка, и уступила ему – с поразительной легкостью. Эйнар не мог поверить, что можно вот так просто отказаться от ребенка, а Арне убедился, что был прав, когда резко и грубо отзывался об этой женщине.

Эйнар не спрашивал, вернется ли она к прежней работе в Арендале или будет искать другую. А может, она отправится в Христианию – на поиски давней любви, о которой рассказывала еще в начале их отношений. Или просто поедет путешествовать по стране в надежде найти спокойствие, но, возможно, так и не отыщет его. Ему было всё равно. И если раньше это его волновало, то теперь – нет.

С Суннивой на руках Эйнар вышел в док проводить жену. Он протянул ей ладонь и, мысленно оглядываясь назад, почувствовал себя смешно и нелепо. Изелин даже улыбнулась ему. Перед тем как сесть в лодку, она поспешно обняла маленькую Сунниву. Девочка не понимала, что происходит, что мать бросает ее и, возможно, они видятся в последний раз. Эйнар искал слезы на лице женщины, которую любил, – а он и правда когда-то любил ее, – но Изелин не заплакала, и это ранило его сильнее, чем мысль о ребенке, оставшемся без матери.

Что же, тогда он заменит Сунниве мать, вырастит ее, как Эмиля. Девочка ни в чём не будет нуждаться. Эйнар всё для этого сделает.

С порога дома Арне наблюдал за сыном и внучкой, а лодка снова отдалялась от берега, теряясь в тумане, увозя еще одного человека, проигравшего острову.

Проходя мимо отца, Эйнар улыбнулся ему, и в этой улыбке воплотилась вся его любовь, долгая, тяжелая, полная благодарности, уважения, принципов, рациональности, резкости, упрямства, боли, усталости, понимания. И ненависти.

Эйнар любил старика, но и ненавидел его какой-то частью души.

Он любил его за Сунниву – за то, что Арне учил ее ценить семью и размышлять о важных вещах.

Он любил его за Эйвинда и Эмиля – лучших на свете братьев, о каких можно только мечтать.

Он любил его за Гюнхиль, потому что она уважала Арне и принимала его таким, какой он есть. И Эйнар не допускал мысли, что мать ошибалась.

Но прежде всего он любил его, потому что понимал: любят не за достоинства и благодеяния, а вопреки недостаткам и боли.

3. Сверре

1

Мне кажется, всё началось с телеграммы о смерти дяди Эйнара – 2 июля 1878 года.

Но, возможно, это была только заключительная глава истории, которая началась давным-давно, – истории об острове Немого и маяке.

Я родился в городе Эльверум в губернии Хедмарк, что в центральной части Норвегии, неподалеку от границы со Швецией. В Эльверуме нет ничего особенного, кроме лесов и реки – говорят, самой большой в стране.

Мой отец Эмиль приехал сюда, когда ему не было еще и двадцати лет, а выглядел он и того моложе – худенький, безбородый, совсем как мальчишка. Мама рассказывала, что когда впервые увидела его – он прятался от дождя под крышей дома, – то решила, что какой-то ребенок потерялся и ищет своих нерадивых родителей. Но он огляделся, заметил ее, снял берет и улыбнулся – и тут же все мамины мысли о потерявшемся мальчике исчезли – такой взрослой, уверенной, откровенной и полной искрящейся энергии оказалась улыбка отца. Она подумала, что, возможно, перед ней моряк – из-за берета, который он тогда носил, – и что этот моряк по какой-то таинственной причине отправился вглубь страны.

Но Эмиль Бьёрнебу не был моряком, хотя имел отношение к морю. Он бережно держал маленький сверток, похожий на кошку, полный тряпок и заплесневелого хлеба.

Однажды я спросил отца, почему он выбрал Эльверум, чтобы пустить корни. Он ответил, что просто пошел вверх по реке, а потом увидел густые леса и – рядом – столярные мастерские, которые возвышались подобно надгробным плитам на кладбище. Тогда он и вспомнил, как его брат говорил о работе на лесопильне, и решил, что тут сможет заработать на жизнь. Так и произошло.

Отец моей матери, Бендик Якхельн, владел лесопилкой в трех милях к северу от города вдоль излучины реки, широкой, как озеро, где по воскресеньям ловил щуку и хариуса. Когда к нему пришел проситься на работу какой-то приезжий мальчишка, дедушка Якхельн поначалу смутился, но потом, видимо, разглядел в глазах парня ту же энергию, что была во взгляде его дочери, и решил помочь юноше.

Поначалу папу взяли подмастерьем, и он поселился на одном из складов древесины. Кроватью ему служила куча соломы, и рядом обустроились еще с десяток таких же, как он, людей, приехавших сюда со всех концов страны. Кто-то из них искал быстрых денег, другие бежали от неустроенности и страданий. Вскоре папа проявил себя как неутомимый и способный ученик и сумел сделаться настоящим мастером. А через несколько месяцев моя мама, случайно зайдя со своим отцом в столярную мастерскую, узнала в этом прилежном работнике потерянного мальчика, который прятался от дождя.

Через два года Эмиль Бьёрнебу стал ближайшим помощником моего дедушки. Он съехал с прежнего места – теперь зарплата позволяла ему снимать комнату на Киркевей, центральной улице в нашем городе. И вот с некоторым смущением он начал ухаживать за моей мамой. Ну конечно, тогда она еще не знала, что будет моей мамой!

– Туве, я не очень-то по части красивых речей, – сказал он ей однажды в воскресенье, когда они катались на лодке. – Но я честный человек. Меня воспитали в строгости и дисциплине. Вот.

– Надо же, Эмиль Бьёрнебу! – рассмеялась моя мать. – Длиннее речи ты еще не произносил!

– Туве, я только хочу сказать тебе…

– Что?

– Что я…

– Ну и что же ты?

– Да ты и сама знаешь, о чём я, Туве!

На берегу стоял дедушка Якхельн. Он притворился, что ловит рыбу, но из-под шляпы старик наблюдал за молодыми людьми. У него была еще одна дочь – Бенте. Несколько лет назад она вышла замуж и уже подарила ему двух внуков. В отличие от мужа Бенте, Александра, который был юристом, мой отец, может, и не получил такого хорошего образования, зато обладал удивительной силой воли и острым умом. Он твердо решил выучиться читать и писать, и, хотя часто делал ошибки и, прямо скажем, ни его манеры, ни образ мысли нельзя было назвать городскими, семья моей матери приняла его и не препятствовала их встречам.

– Перестань шпионить за ними! – смеялась над дедом бабушка Метте, полная женщина с мягким характером. – Так ты отвадишь его от дочки!

– Да не слежу я за ними! – защищался дед. – Просто показалось, что там огромная щука, рядом с их лодкой. Вот и всё.

6 мая 1853 года Эмиль Бьёрнебу и Туве Якхельн обвенчались в церкви Эльверума. А через год без одного дня родились близнецы Гуннар и Гюнхиль.

Через три года, когда мама снова ждала ребенка, семья покинула поместье Якхельнов и переехала в новый трехэтажный дом в центре Эльверума на Педерсенвей. В нем родилась Элиза, а в следующем году, 2 октября, появился на свет я. Говорят, когда я первый раз закричал, часы в гостиной остановились. Мне, конечно, хотелось бы верить, что в этом было что-то сверхъестественное, но на самом деле всё проще: в суете тех дней отец просто забыл завести механизм.

У нас было две горничных и няня. Наше детство было золотым временем, безоблачным раем.

Бабушка Метте привила маме любовь к чтению, а потом и мама позаботилась, чтобы ее дети познакомились с книгами и живущими в них историями. Каждый день перед сном нам читали сказки Петера Кристена Асбьёрнсена и Йоргена Энгебретсена Му[2], и уже с того времени наше воображение не знало преград и обгоняло возраст. А когда мама уставала или неважно себя чувствовала, ее охотно подменял отец, развлекая нас не книжными сказками, а историями из своей юности, прошедшей на острове, рядом с полосатым желто-красным маяком, смотрителем которого он был до переезда на север.

«Смотритель маяка? – удивлялись мы. – Да ты шутишь!»

Но он обещал, что однажды возьмет нас с собой на остров и покажет маяк! Мы поднимемся на самый верх – преодолев сто восемьдесят девять ступенек – и увидим, как вращаются линзы и горят фитили. Он говорил, тогда мы точно поверим ему!

Нам всё больше и больше нравились истории из его жизни – и всё меньше и меньше волшебные сказки.

– Не расстраивайся, – успокаивали мы маму, большую любительницу книг.

Но она, напротив, радовалась, что отец беседовал с нами, – в те времена это была большая редкость: отцы не очень-то много времени проводили с детьми, особенно с маленькими. Его необычные истории – поначалу редкие и случайные – стали всё чаще звучать в детской в ответ на наши просьбы.

После ужина мы усаживались на полу перед камином, вокруг любимого кожаного кресла отца. Я был самым младшим и обычно ютился у его ног. Впрочем, это место мне приходилось делить с сестрой Элизой. Близнецы устраивались на ковре с Фридой, нашей собакой: она клала голову на передние лапы, ждала, когда ее начнут гладить, и тут же засыпала. Медленный голос отца оживлял воспоминания и уносил нас на остров – в фантастическое королевство, место захватывающих открытий и нескончаемых приключений. Я завидовал его детству: оно представлялось мне счастливым и беззаботным, в отличие от моего, которое тогда казалось скучным.

Он редко говорил о своем отце, то есть о нашем деде. В ту пору дедушка Арне еще был жив. Мы знали, что он оглох во время сражения с британцами пятьдесят лет назад, что его лицо иссечено шрамами и характер у него тяжелый, а из-за несчастного случая на лестнице маяка половина его тела не двигается и он опирается на палку. Но когда мы расспрашивали о нем папу, он уходил от ответов.

Зато он много рассказывал о своем старшем брате Эйвинде, героически погибшем во время восстаний 1840-х годов, и об Эйнаре, среднем брате, который остался на острове, чтобы присматривать за стариком и растить дочку Сунниву.

Меня пленяли рассказы о козе Пернилле – на ее молоке вырос отец, об охоте на кроликов, свободно живущих на острове, о прыжках в воду со скалы, о жутком обожженном лице деда Арне, его грубости и резкости, о пирате Вассмо и гроте, где маленький Эмиль по глупости просидел целый день; о портрете прабабушки и прадедушки, по ошибке приколоченном над входом в маяк, и о самом маяке, так похожем на мачту застывшего в море корабля. А с вершины этой мачты можно в ясный день разглядеть побережье Дании. Я видел всё так ясно, как будто это происходило со мной, и даже перед сном всё мечтал об острове – в темноте под одеялом сочинял истории и наконец засыпал, желая еще раз прожить приключения во сне – чтобы они длились, и длились, и не заканчивались.

Долгое время я считал этот остров волшебным местом, где бы мне так хотелось пожить: он бесконечно отличался от однообразного Эльверума с вездесущим запахом смолы и шумом лесопилок, от школьной скуки и семейных поездок к реке.

Долгими-долгими летними днями я только и фантазировал о том, как Эйвинд идет на войну, а Эмиль сидит в пещере вместе с духом пирата Вассмо. Все члены моей семьи становились для меня как будто персонажами пьесы. А местом действия – неизменно – остров, у которого нет названия на карте.

Кстати, об именах. Мою старшую сестру назвали в честь папиной мамы, Гюнхиль Йолсен. Бабушка не пережила родов и умерла, когда наш отец появился на свет. Вот это точно что-то да значит! Это не часы, которые остановились просто потому что их забыли завести.

В рассказах о папиной маме неизменно появлялся брат Эйнар: он вырастил папу вместо матери, а возможно, и лучше, чем это сделала бы мать. Но о Гюнхиль Йолсен папа всегда думал с теплом и нежностью и даже однажды сказал, что она всегда была рядом. Она покоится на острове, рядом с Эйвиндом, ее старшим сыном-героем. Но для моего папы она как будто и не умирала.

Я часто спрашивал папу:

– Может, поедем на остров?

И он на это всегда задумывался, потирал подбородок и отвечал:

– Посмотрим, посмотрим…

Я изо всех сил пытался понять, почему же он не хочет поскорее попасть на остров и посмотреть, что там изменилось, как там живут теперь, – как будто это и в самом деле был выдуманный мир без реальных людей. Но я же видел, как горели его глаза, как дрожал его голос, когда он рассказывал об острове и маяке. А его отец и брат? Неужели ему не хочется обнять их?

Но я уважал отца и не задавал лишних вопросов, хотя чувствовал, что он рассказывает не всё, и есть какая-то тайна в его историях, и, возможно, мы о ней никогда не узнаем.

Школа и повседневная жизнь всё больше занимали наше время, и интерес к острову понемногу угасал. В нас уже не было прежнего детского любопытства и жажды приключений – вместо этого мы задумывались о работе, будущем и взрослых вещах. Теперь все вечера мы посвящали учебе или чтению. У нас даже появились любовные увлечения.

В 1871 году моя сестра Гюнхиль вышла замуж за Пера Олсена, сына Эрика Олсена, владельца двух тысяч акров лесов к северу от Эльверума.

Пер и Гюнхиль знали друг друга с детства. Пер был лучшим другом моего брата Гуннара – можно сказать, вырос в нашем доме на Педерсенвей, и семьи – его и наша – давно знали, что они поженятся.

Гюнхиль стала фру Олсен и переехала в имение семьи мужа, в местечко под названием Йомфрубренна возле одноименного озера. Ей было семнадцать – жизнь только начиналась. Почти сразу друг за другом у нее появились трое сыновей.

Гюнхиль. Не знаю, часто ли люди размышляют об именах. Мне такие мысли даются непросто. Когда я думаю о сестре, то представляю ее ребенком, но потом мысль летит дальше от этого образа, путается, петляет, теряется, и моя Гюнхиль становится молчаливой женой смотрителя маяка. Маленькая девочка с грустной фарфоровой куклой в руках – бедная Гюнхиль, которой суждено умереть, родив моего отца. Почему так происходит с моими мыслями? Ведь я даже никогда не видел ту Гюнхиль с острова! Моя память о ней – это память моего отца. И всё же я думаю о ней – той далекой Гюнхиль, наделяя ее обликом своей сестры. Воображение свободно – оно не знает ни границ, ни здравого смысла, и я представляю бабушку, как, должно быть, мой отец в детстве – маму. Ясно и болезненно.

2

Я убежден, что имена даны нам не просто так. Иной раз они достаются как драгоценность, как то, о чём нужно заботиться всю жизнь.

Мое имя означает «дикий», то есть простой и безыскусный.

Но вернемся к истории моей семьи и дальнейшим событиям.

Брат-близнец Гюнхиль, Гуннар, окончил среднюю школу в Эльверуме и сразу выразил желание работать вместе с отцом на лесопилке. Он по-прежнему говорил именно так, «лесопилка», хотя с тех пор, как тяжелобольной дедушка Якхельн полностью доверил семейное дело моему отцу, многое изменилось. Отец проявил неожиданный предпринимательский талант и в течение нескольких лет расширил семейное дело: от рубки леса до изготовления мебели и ее продажи по всей стране. За десять лет стоимость компании увеличилась втрое.

Вскоре Гуннар понял, что организационная или творческая работа нравится ему гораздо больше, чем торговля. Он освоил мастерство проектировщика, делал макеты современной мебели и создал целую сеть, разъезжая из одной части страны в другую и выполняя всё более важные заказы. Берген, Кристиансанн, Ставангер, Драммен, Лиллехаммер, Фредрикстад – Гуннар продвигался дальше и дальше, пока не достиг Швеции – Уппсалы и Гётеборга. Название фирмы – «Якхельн» – звучало повсюду. Новаторские идеи и находчивость отца повлияли на то, что лесопильня Якхельна стала называться «Мебельная фабрика Якхельн и Бьёрнебу». Это предприятие стало самым значимым в губернии Хедмарк.

Должен признать, мой брат всегда проявлял врожденную тягу ко всему красивому. Он закупал ткани в лондонских и парижских ателье и никогда не пропускал ни одного публичного мероприятия или приглашения в самые знаменитые салоны города. В определенных кругах он был незаменим. Прием или бал считались неудачными, если Гуннар Бьёрнебу не посетил их. Ни одно торжественное открытие не могло состояться без его присутствия. И он никогда не отказывал, испытывая величайшее удовольствие от того, что его звали.

Но, как бы я его ни любил и ни восхищался им, наши взгляды на мир разнились. Так же, как и с Гюнхиль. Я бы никогда не преуспел в погоне за материальным достатком, никогда бы не стал ни торговцем, ни финансистом, не смог бы развивать компанию, даже семейную. Я чувствовал, что такая работа обернется для меня напрасно потраченным временем и никакой радости мне не принесет.

Поэтому я сообщил родителям, что хочу продолжать учебу после окончания школы, хотя и знал, что их расстроит, если я не пойду по стопам Гуннара. Но они проявили понимание – впрочем, я на него втайне надеялся – и позволили мне посещать курс философии в Университете Кристиании.

Конечно, я добился своего, только мне всё равно было как-то неспокойно. А сейчас я расскажу вам о самом близком мне человеке, с которым я всю жизнь чувствую особую связь. У нас с ней много общих мыслей и привязанностей. Это моя сестра Элиза.

Между нами только пятнадцать месяцев разницы, и это, несомненно, сблизило нас в детстве – так же, как Гуннара и Гюнхиль объединяло то, что они родились близнецами. Элиза – единственная из нас четверых с темными волосами и светлыми глазами – большими, одинокими, сияющими на бледном лице. Ее отличие всегда меня очаровывало и притягивало. Я не знал никого чувствительней и внимательней ее, она напоминала мне озеро с прозрачной водой, дрожащее даже от легкого ветерка. Ей одной я доверял все свои тайны, с ней я был настоящим и словно отражался в ней – такой кристально чистой. Но поразительная чувствительность делала сестру невероятно хрупкой – как хрусталь, который мог разбиться от любого неосторожного прикосновения. Элиза была из тех людей, чьи чувства не ведают порядка и меры, в ком радости и печали равно сильны и порой сплетаются в вихрь, непрестанный, мучительный и изматывающий.

В любом случае она проявила неожиданную решимость осуществить свою мечту. Девушки в то время редко продолжали учебу после школы. Для этого требовались деньги и еще – равнодушие к общественному мнению. Но Элиза не была создана для жизни, подобной той, что была у Гюнхиль. Вы бы и сами поняли это, если бы знали ее – пусть даже совсем немного. Она смотрела вперед, за пределы дома и семейного быта, и не принимала условностей.

Отец поддержал Элизу и обеспечил деньгами, так что она сумела получить диплом преподавателя и нашла работу в городе.

Когда я случайно проходил мимо школы и видел, как она, радостно улыбаясь, занимается с учениками гимнастикой на школьном дворе, или сквозь толстые стекла различал в классной комнате детей и сестру, словно тянущихся друг к другу – одни чтобы воспринять драгоценные знания, другая чтобы передать их, – я вновь и вновь осознавал: вот он, настоящий полезный для общества труд. Работа, какой бы она ни была, ценна уже хотя бы потому, что ее выполняют, ей посвящают время. Но я считал, что у разных работ эта ценность разная. В те времена мы с Элизой стремились приносить пользу обществу, полагая, что это единственно достойное дело.

Меня захватывала философия. Если педагогика работает в основном с молодыми умами, то удел философии – всё человечество. Она отвечает на фундаментальные вопросы бытия, изучает потребности и возможности людей. Во многом философия абсолютна и универсальна. Стать владельцем мебельной фабрики? Это означает освоить частное, индивидуальное ремесло, не связанное с историей общества, в котором оно развивается. Преподавать? Уже что-то. Но это как будто сузить социум до размеров школы. Мыслить, воплощать идеи, поднимать важные вопросы – вот работа, которую я избрал для себя.

3

Полный волнений и ожиданий, я начал новую – университетскую – жизнь. Мне пришлось переехать в столицу – Кристианию – к дальнему родственнику матери. Он сдавал комнаты на западном берегу реки. Я сразу же принялся искать товарища, с которым можно было бы проводить время и делиться новостями, а не тратить деньги и болтаться, нарываясь на неприятности. Большой город – это не только возможности, но и соблазны для молодого неопытного человека. В Кристианию часто приезжали изгнанники: немцы, поляки и прежде всего русские. Они смело обсуждали свои мысли за столиками кафе, в гостях, на публичных чтениях, побуждали к новым идеям и размышлениям – и столица от этого обретала особую атмосферу.

Со временем я нашел друга. Им оказался увлеченный первокурсник, посещавший тот же факультет, что и я, – Нильс Бундэвик, племянник Юхана Свердрупа, представителя демократических левых сил и президента Норвежского законодательного собрания.

Однажды мы с Нильсом выходили из большого здания, где заседал стортинг – парламент.

– Чем займемся? – спросил я под угрюмым взглядом одного из львов, наблюдающих за площадью.

– А давай я познакомлю тебя с дядей!

Мы прождали под дождем целый час, ожидая, когда же выйдет дядя Нильса. Наконец появился он, сам Юхан Свердруп – статный господин с длинной округлой седой бородой. Неподалеку его ждала повозка.

Мы пошли ему навстречу. Он узнал своего племянника и тепло поприветствовал нас обоих.

– Это мой университетский приятель, Сверре Бьёрнебу, – представил меня Бундэвик.

– Еще один философ, – улыбнулся Юхан Свердруп.

Я не знал, что ответить, и стоял, залившись краской, пока знаменитый политик пожимал мне руку.

– Стране скоро понадобятся молодые люди. – Он внимательно посмотрел на нас. – Вам придется много работать!

Свердруп намекал на независимость от Швеции. Благодаря стараниям парламента Норвегия укрепляла свои позиции. Важная поправка была принята на этапе голосования и ограничивала право короля на вето в конституционных вопросах.

– Мы готовы, дядя Юхан! – заявил Нильс.

– Это будет новая страна. Наша – ничья больше! – торжественно произнес Свердруп. – И все должны внести посильный вклад!

Мы с уверенностью кивнули и дали ему понять, что дорожим каждым его словом.

– Кланяйся от меня родителям, Нильс! – Юхан Свердруп развернулся и, не дожидаясь ответа, сел в повозку.

Я посмотрел ему вслед. А потом – на свою руку: однажды, и ждать оставалось недолго, Юхан Свердруп станет первым премьер-министром Норвегии.

– Умный старик, правда? – спросил Нильс, и его голос вернул меня к реальности. – Ты ведь понимаешь, что нас ждут великие дела?

Бундэвик был того же возраста, что и я, но его манеры, непоколебимая уверенность выдавали в нем уже сложившегося и ответственного, словом, идеального для новой страны гражданина. Кроме того, он гораздо лучше меня знал столицу и ее особенности. Всё потому, что его семья часто приезжала в Кристианию из Драммена к известному родственнику.

Иногда наши учебные будни и долгие разговоры разбавлялись визитами моего брата – примерно раз в месяц Гуннар приезжал в столицу по работе. Он всегда приглашал нас в ресторан и непрестанно, а иногда даже с некоторой жесткостью, критиковал наш внешний вид, по его мнению, небрежный и неряшливый, скудную обстановку комнат с единственной роскошью – книгами – и то, что мы тратили всё время только на учебу.

Однажды я рассказал ему о своем знакомстве с Юханом Свердрупом и о том, как он пожал мне руку. Я сказал, что горжусь этой встречей и тем, что дружу с его родственником.

– Свердруп – фанатик, – сухо заявил Гуннар. – Не обижайся, Бундэвик, – добавил он и посмотрел на моего друга.

Брат считал нарастающий национализм угрозой классу, к которому с недавнего времени принадлежала наша семья. Но мнение Гуннара вызвало во мне еще больший интерес к этому политическому братству. Оно еще не организовалось – до расцвета левой партии «Венстре», а потом и Рабочей партии Норвегии оставался еще десяток лет. А тогда, в прошлом, видны были только робкие очертания этого движения. Мы с Бундэвиком иногда посещали бурные встречи, проходившие на площади Янгсторгете в доме номер два. Там мы и познакомились с работами Фейербаха, Бюхнера, Молешотта. И, конечно, Маркса.

Я не отрекался от своей семьи, но постепенно отдалялся от нее. Неприятие буржуазной жизни, которую воплощал Гуннар, началось у меня, думаю, еще и потому, что во мне сильнее, чем в других членах нашей семьи, проявилась кровь тех, кто жил на острове с маяком, начиная со старого Арне, спустившегося с гор Сетесдаля, – кровь людей, привычных к простоте и труду до изнеможения. В большом городе это осознание проснулось во мне окончательно.

4

Я закончил первый курс с хорошими оценками и вернулся домой на лето. Я не заговаривал о политике и не упоминал ни одного моего знакомого из новых кругов. Только Элиза – иначе и быть не могло – что-то уловила.

– Похоже, у тебя какой-то секрет! – сказала она как-то раз, взяв меня за руку. – Что ты всё об одной только учебе! Когда сердце бьется быстро, глаза блестят, а предложения обрываются на полуслове, значит, юноша мечтает о девушке!

Я посмеялся над этим.

– Или о революции, – заключил я и всё рассказал Элизе, потому что знал: это единственный человек в моей семье, который поймет меня. Элиза умела слушать без осуждения и непоколебимой уверенности в том, как верно распоряжаться жизнями других. После двух недель дома я стал жертвой раздражающей лени, которая заставила меня искать способ полезно провести время. Конечно, я много читал и готовился к следующему году, но всё же чувствовал, что развивать один только мозг – мало: нужно занятие и для тела. Я попросил отца дать мне какую-нибудь работу в столярном цехе. При этих словах – а я озвучил свою просьбу вечером за обедом при всей семье – Гуннар оживился и предложил стать моим наставником. Отец также оценил мой порыв, и только мама ничего не сказала: похоже, она понимала истинную причину моих действий.

Утром брат пригласил меня в роскошный кабинет на втором этаже, но я отказался и остался в цеху, где около пятидесяти рабочих трудились в пыли и опилках под оглушительное дребезжание пил.

– И что, ты собираешься работать здесь? – удивился Гуннар.

Я улыбнулся.

– Так разве это работа – сидеть в кабинете? – спросил я.

– Ты шутишь! – решил он.

Чтобы показать ему, что я не шучу, я снял пиджак, схватил рубанок и с воодушевлением принялся толкать его взад-вперед по столу.

Рабочий осторожно взял его у меня и показал, что и как нужно делать. Я поблагодарил его и спросил, можно ли мне поработать здесь. Он смущенно посмотрел на брата, тот сурово взглянул на меня, покачал головой, махнул рукой и пошел в кабинет.

Я пробыл в мастерской три недели. Отец предложил мне зарплату как рабочему, но я отказался. Я работал руками – ради удовольствия и того, чтобы что-то познать, а не из-за денег. Руки жгло от волдырей и порезов, кости ныли, мышцы тянуло, зато разум был свободен. Мне хотелось пригласить работников цеха на обед. Я бы даже разделил с ними кров и ночевал в общем бараке – у многих из них не было ни семьи, ни дома, куда можно прийти на ночь, и они жили в комнатах, которые отец построил специально для них. Но я не просил отца об этом – он бы меня ни за что не понял.

– Работа с деревом приносит мне настоящую радость. Это, наверное, как для тебя – преподавание… Не подумай только, что я отказался от философии. Мы, люди, – думающие существа, мы зависимы от мышления. Но одного его недостаточно.

Элиза убрала прядь волос со лба и уставилась на меня:

– Что ты пытаешься этим сказать?

Я в замешательстве покачал головой:

– Не знаю. Может, мне нужно измениться и больше работать физически?

– Так что тебе мешает?

– Ничего, – попытался я объяснить, – но…

– Что «но»?

– Я не уверен, что это правильно.

Она погладила меня по волосам, и в ее нежной улыбке я укрылся от всех переживаний мира.

– Всё гораздо проще, чем ты думаешь, – прошептала она.

– Правда?

Она кивнула.

– Просто делай то, что велит сердце, и это всегда будет правильно.

Три недели я работал в столярном цеху отца, а потом попросился на север страны – присоединиться к лесорубам.

– Тебе не кажется, что ты зашел слишком далеко? – заволновалась мама, узнав мои намерения. – Разве тебе не хватает работы здесь, в мастерской? У тебя и так уже изранены руки и лицо! Ты же студент философского отделения, не забывай!

– Я вернусь в университет через шесть недель, – ответил я. – И стану целыми днями сидеть над книгами в душных классах. А за окнами будет холодная зима! В конце концов, разве я многого прошу? Всего-то пожить свободной, здоровой жизнью, прежде чем вернуться к работе.

– Работа? Ты называешь университет работой? А здесь, выходит, за шлифовальным станком, или там, в лесу, для тебя отдых?

В любом случае я снова получил то, что хотел. Я уехал на повозке в незнакомом направлении и вернулся через тридцать пять дней – худой, весь в порезах и царапинах, физически истощенный, но с чувством полного восторга.

Я узнал, что во время моего отсутствия Гуннар и отец успели повздорить. Отец защищал мой выбор и желание познать настоящую усталость и труд прежде, чем получить все блага жизни. Он и сам так начинал свой путь. А брат чуть ли не объявил меня сумасшедшим. Гуннар утверждал, что родители поддерживают желания глупого избалованного ребенка, который не знает, что делать со своей жизнью. Всё это мне пересказала Элиза. Она была свидетелем спора.

– Для всех радость, что ты наконец возвращаешься в университет, – сказала она мне за несколько дней до моего отъезда. – А я вот буду скучать, – добавила она поспешно. – Ты ведь понимаешь, что я доверяю тебе и поддержу любой твой выбор. Даже если его никто не одобрит в нашей семье, – произнесла она с хитрой улыбкой. – Но твое отсутствие помирит отца и брата. По крайней мере, мне бы этого очень хотелось. Я не могу смириться с мыслью, что они стали врагами. Только ты сначала поделись со мной впечатлениями о жизни в лесу – а уже потом уезжай!

Я рассказал сестре о долгих часах за пилой, о тихой усталости, о глазах рабочих – в них больше смысла, чем в тысячах речей, о голосах леса, не умолкающих ни днем ни ночью, о моих одиноких мыслях, о том, как я узнал бесконечную свободу, и о том, что небо на севере кажется выше и дальше.

Единственное, что я услышал от Гуннара – кроме критики и едких фразочек, – было:

– Ты что-нибудь получил за работу?

– Да, – с вызовом ответил я. – Но тебе не понять.

Я вернулся в Кристианию к началу учебного года с мыслями о том, как расскажу моему другу Нильсу Бундэвику о последних новостях лета. Он порадовался за меня и отозвался о моей работе даже с каким-то восхищением, а потом сказал, что у него тоже есть новости. В конце лета он присоединился к штату студенческой газеты «Вперед», и вскоре там выйдет его первая статья. Мы были в восторге от нашего опыта, каждый делал что мог и искал свой путь.

Я хорошо учился и успешно сдавал экзамены, а всё же скучал по физическому труду. Признаться, я даже не мог представить, как мне будет его не хватать. Кроме того, я всё чаще переживал, что, посвятив себя изучению предметов, интересных мне лишь отчасти, я напрасно потрачу и свое время, и деньги моей семьи. Я поделился этими опасениями с Бундэвиком. Мой друг поддержал меня: он и сам, поработав в газете, стал задумывался примерно о том же.

– Я бы хотел стать писателем, – сказал он. – В общем-то, это не отличается от твоей потребности создавать что-то руками. Я мечтаю рассказывать истории о нашем времени, жизни и идеях. И… не уверен, что для этого мне нужен университет.

Я написал несколько писем моей дорогой Элизе, в которых рассказал всё как есть и попросил у нее совета.

«Милый брат, – ответила она, – я чувствую в твоих словах страсть и пыл, я вижу, как волнуется твое сердце, я понимаю твои переживания и беспокойство. Поверь мне, эти сомнения – всего лишь ступени на пути к зрелости и к тому, кем ты станешь в будущем. Мы растем и развиваемся только благодаря сомнениям. Они заставляют мыслить, и ты должен гордиться тем, что у тебя такой живой ум.

Твоя преданная сестра призывает: не останавливайся в поисках самого себя. Продолжай, иди вперед, не успокаивайся, не почивай на лаврах. Ищи свой путь, пробуй новое!

Иногда я смотрю на своих учеников и мне становится так радостно, что трудно даже сдержать это чувство. Я ликую от того, что возможности каждого из них – безграничны. Их чистота, сила сходят на нет не сами по себе, а от превратностей жизни, от лицемерия и компромиссов взрослых.

Оставайся ребенком, если сможешь, очаровывайся миром. А что касается наших родителей, знай, что они понимают больше, чем ты думаешь, бесконечно любят тебя и не хотели бы видеть своего сына несчастным».

Пришло лето, а вместе с ним и время возвращаться домой. Я как раз собирался связаться с бригадой лесорубов, чтобы повторить опыт прошлого года, когда с юга страны пришла телеграмма. Она была адресована Эмилю Бьёрнебу. Я обратил внимание на печать почтового отделения Арендала и заметил, что отец взволнован. Он прочитал послание в одиночестве, а нам передал его содержание в конце обеда. В телеграмме, написанной канцелярским слогом сотрудника управления судоходства, сообщалось о смерти Эйнара Бьёрнебу. Он скончался около месяца назад, как сказал врач, от сердечного приступа.

Позже я узнал, что в телеграмме говорилось еще и о назначении нового смотрителя маяка. Но он посчитал, что нас это не касается, и ничего не сказал.

– Ваш отец отправится на остров, где он вырос, – сообщила нам мама. – Чтобы почтить память своего брата. И я поеду с ним.

Родители решили, что Гуннар останется во главе завода, а мы с Элизой можем поехать с ними, если захотим. Всё равно у нас летние каникулы. Гюнхиль от поездки отказалась: ей нужно было присматривать за детьми в Йомфрубренне, да и вообще остров не имел для нее особенного значения.

Я же мгновенно позабыл обо всех планах на лето и так называемом контробразовании, противоположном университетскому. Я думал только об острове – с ребяческим задором, далеким от настроений и стремлений юноши. Кажется, я снова стал ребенком, сидящим на коленях у отца и мечтающим о невероятных приключениях. Наконец-то у меня появилась возможность увидеть своими глазами остров из детских фантазий! Я понимал, что разочарование, скорее всего, неизбежно, но это не мешало мне донимать бедную Элизу разговорами о предстоящем путешествии и заражать ее своим внезапным безумием. Отец отправил сообщение на остров, в котором предупредил о нашем приезде своего отца Арне и его внучку, дочь Эйнара, Сунниву. С острова вернулся исчерканный невнятным почерком лист бумаги. Однако на нем можно было разобрать: «Добро пожаловать. Мы ждем вас».

Записка была без подписи.

5

Поездка длилась неделю, и вот наконец мы добрались до Арендала и договорились с каким-то рыбаком, чтобы он отвез нас на остров и вернулся за нами до обеда. Я надеялся, что мы останемся подольше, – меня одолевали ожидания от встречи с прошлым отца, мне хотелось побыть на острове, почувствовать его.

Любопытные птицы, названия которых я не знал, с криком слетелись к нам навстречу, и мы увидели вдалеке на горизонте маяк. Казалось, он вырастал из моря и каким-то чудом стоял прямо на воде. А потом мы разглядели скалы, темные от падавших теней, похожие на вытянутые лезвия, защищающие остров и его сокровища. Я различал чередующиеся полосы на маяке, желтые и красные, которые походили на слои горной породы. Я обрадовался, что эта деталь оказалась реальной, а не плодом воображения отца: если маяк и в самом деле такой, как он рассказывал, то – решил я – и каждое слово, воспоминание об острове, история, которую мы слышали в детстве, тоже правдивы.

Наша лодка наконец причалила к острову, и вдалеке я увидел женщину. Она стояла около маяка и как будто совершенно не двигалась. Только юбка и волосы развевались на ветру. Издали женщина показалась мне высокой, статной и величественной. Внезапно и с неожиданной ловкостью она скрылась за краем утеса. Мы молча переглянулись с Элизой, она была так же заинтригована, как и я.

Удивительная женщина, и в самом деле величественная, ждала нас на причале с веревкой в руках. Как только лодка остановилась, она бросила канат в сторону рыбака.

Это была Суннива.

Мы нерешительно поприветствовали друг друга, и Суннива – ей тогда было около тридцати лет – поклонилась нам чуть ли не до земли. Это выглядело как-то неуместно, и наша мать вежливо попросила ее выпрямиться. Суннива казалась простой женщиной, которая очень хотела произвести хорошее впечатление и, вероятно, нервничала из-за встречи, как, впрочем, и мы. Хрупкой и нежной я бы ее не назвал – скорее, в ней таилась какая-то сила. Мы поняли это по тому, как она взглянула на хозяина лодки, когда тот собирался отплыть. Видно было, что моряки и рыбаки уважают Сунниву.

– Это твои двоюродные брат и сестра, – представил нас отец. – Элиза и Сверре.

Он взял ее за крепкие, натруженные руки и посмотрел ей в глаза.

– Ты была ребенком, – произнес он. – И помещалась в тазик.

– Я не помню, – сказала Суннива, и ее лицо покраснело – не от палящего солнца, а от смущения. – Отец рассказывал мне о вас, дядя Эмиль.

Мы последовали за ней по тропинке среди скал, в трещинах которых росла дикая трава и лишайники водянистого цвета. Мы шли и шли по жаре – под плеск волн и оглушительный крик морских птиц – до маяка: в его тени стоял старый дом смотрителя – место, где родился мой отец. Суннива распахнула дверь, приглашая нас войти. Из-за резкой темноты, сменившей ослепительный солнечный свет, мы поначалу ничего не увидели и замешкались. Но понемногу наши глаза привыкли к полумраку, и мы уже различали и узнавали не только предметы, но и запахи, запертые в этой темноте, как животные в клетке. Под окном в луче пыльного света сидел человек – на стуле, таком же древнем, как и он сам. Одна сторона его тела как будто обвисла вниз, он выглядел дряхлым и больным. Отец подошел к нему и положил руку на его склоненную лысую голову. Старик как будто ничего не заметил и даже не поднял головы. Если бы не его шумное дыхание, я бы подумал, что он умер.

Этот старик – мой дедушка, Арне Бьёрнебу. Казалось, он несет на себе все годы, прожитые на острове. Долгое время я пытался представить его лицо со шрамами от огня. Этот образ преследовал меня в ночных кошмарах, где сплетались страх и любопытство. И вот теперь когда я смотрел на него, то испытывал нечто вроде нежности, представляя, сколько боли и одиночества принесли эти шрамы моему деду. Я увидел, что по щекам Элизы текли слезы, и понял, что она думает о том же, о чём и я.

Мы ели баранину, приготовленную на березовых ветвях, и дравле: Суннива переняла рецепт этого десерта у своего отца.

– У тебя получается намного лучше, – улыбнулся папа.

Я молча доел дравле и перевел взгляд с безучастного морщинистого лица деда, которого Суннива терпеливо и аккуратно кормила с ложки, на противоположную стену, где висел чудовищный трофей: голова рогатой козы, грубо прибитая к старой деревянной доске. Когда и отец увидел ее, он побледнел.

– Пернилла! – воскликнул он.

Суннива посмотрела на чучело, рассмеялась и кивнула. Она сказала, что коза составляет ей компанию на острове.

Несколько раз обед прерывался из-за того, что Сунниве нужно было проверить маяк. После смерти дяди Эйнара она взяла эту обязанность на себя – дед уже давно был не в силах работать.

– Хочешь, помогу тебе? – предложил мой отец. – Думаю, что до сих пор помню, как это делать.

Он как будто удивился собственным словам.

Потом мы отправились к могилам. И пока мы шли под палящим солнцем, я подумал, что остров совсем не такой, как я его себе представлял: ни лучше, ни хуже – просто другой. Я родился и вырос в северном лесном Эльверуме, и потому в моем воображении остров был скорее небольшим лесом посреди моря. На самом же деле он больше походил на самодельный плот, плывущий по течению. Дикий каменистый остров без деревьев. Хрупкий и беззащитный. Потому что некому было его защищать. Элиза смотрела по сторонам, стараясь запомнить каждую деталь, чтобы сохранить этот остров в памяти и оставить его себе навсегда. У нее была эта особенность: запоминать пейзажи или предметы и еще долго находиться под впечатлением от увиденного.

Мы подошли к одинаковым надгробиям, покрытым диким вьюнком и убеленным цветами ежевики.

Здесь покоилась Гюнхиль – далекая, неземная, живущая только в воображаемых воспоминаниях отца, и Эйвинд – папин старший брат, которого он помнил молодым и живым. Средний брат Эйнар был похоронен справа от них. Я стоял в тишине и думал, каким бы словом я мог описать дядю, покидая его могилу и оставляя вечно молиться за нас.

Стоик. Эйнар-стоик.

Я мысленно рисовал историю своей семьи и, не подозревая об этом, выкраивал себе будущее.

Попрощавшись с могилами, мы с Элизой решили найти пещеру Вассмо. Может, она и вправду существовала, но в тот день мы ее не обнаружили.

Перед отъездом мой отец долго сидел рядом со стариком и молчал, а мы в это время разговаривали с Суннивой, понимая, что скоро расстанемся на долгое время.

Небо раскраснелось от солнца, и вскоре за нами вернулся рыбак на лодке. Все разговоры закончились, и мы попрощались – тепло и без стеснения, не так, как по приезде.

Мы отдалялись от острова, разглядывали его неровные очертания, проступавшие за влажной дымкой. Чайки сопровождали нас почти всё время, пока остров не сделался совсем невидимым, только прерывистым светом маяка напоминая нам, что прошедший день не был сном.

6

Когда чайки умолкли, в лодке воцарилась тишина, нарушаемая только ритмичными всплесками волн. И в этой тишине я неожиданно стал представлять себе мост. За свое недолгое пребывание на острове я будто остановился посреди моста, соединяющего смутные воспоминания и игры ума с новой реальностью, полной вопросов и обещаний, реальностью, которую еще только предстояло осмыслить. И чем больше мы отдалялись от острова, тем сильнее я убеждался в том, что мне необходимо сдвинуться с этой точки – в любом направлении, пока еще есть выбор. Нужно только найти, куда идти.

Остров меня не разочаровал, а скорее заинтриговал. Я размышлял о жизни, оторванной от всего на свете, об изоляции и одиночестве, об отсутствии социальных условностей и – как следствие – о свободе для развития и поиска. Я рассказал об этом Элизе, и, оказалось, ее мысли были схожи с моими. Она призналась, что хотела бы пожить на острове. Остров дарит смелость и мужество. Таковы были ее слова. Но когда я спросил Элизу, что она имеет в виду, какой такой смелости ей недостает, сестра словно растерялась и замолчала.

На следующий день мы отправились в управление судоходства. Один из служащих, грубоватый и несдержанный чиновник, сказал моему отцу, что со смертью Эйнара Бьёрнебу должность смотрителя маяка стала вакантной. Арне уже слишком стар и болен – такая работа больше не для него. А что касается Суннивы, то еще никто и никогда не слышал о женщине-смотрителе! Чиновник, конечно, признавал ее навыки и опыт, но не мог позволить женщине стать смотрителем и остаться в доме. По правилам, Сунниве предстояло покинуть остров.

– Но ей же некуда идти! – возмутился мой отец. – Она родилась в доме на острове!

– Этот дом никогда не был собственностью семьи Бьёрнебу, – сухо произнес служащий. – Он принадлежит администрации Арендала и передается смотрителю маяка в аренду.

– Она может переехать к нам в Эльверум, – предложила мама.

Я подумал, что в этом случае нужно будет перевозить в Эльверум и старого Арне.

– Надеюсь, вы меня поняли. Мы должны назначить нового смотрителя, – заявил чиновник. – Где будут жить женщина и старик, нас не касается.

Отец осуждающе взглянул на него, но тот даже не заметил этого, а вернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен.

Мы зашли в кафе, чтобы немного успокоиться и привести мысли в порядок.

– Я не допущу, чтобы Суннива оказалась на улице! – сказал отец.

Дорожные сумки ждали нас в камере хранения гостиницы. Мы были готовы отправиться в обратный путь.

– Почему ты не хочешь, чтобы она и Арне жили у нас? – спросила мама.

– Это не вопрос моего желания, – объяснил отец. – Вчера, на маяке, я разговаривал с Суннивой. Сколько в ней сил и желания что-то делать! И, конечно, она бесконечно любит маяк. Для нее это единственная настоящая работа. Эйнар научил ее всему – как сына. И теперь она со всем справляется не хуже мужчины. Она отличный смотритель! И как, по-вашему, везти ее в Эльверум?

– А твой отец? О нем ты подумал? Нужно, чтобы о нем кто-то заботился!

– Суннива умеет ухаживать за Арне.

– Как бедная девушка сможет за ним присматривать, если у них не будет крыши над головой?

Вопрос повис без ответа. Мне показалось, что сомнения отца связаны не с тем, сможет ли Суннива привыкнуть к новой жизни, а с тем, что ему не очень хотелось видеть Арне у нас. Несмотря на то, что отец так тепло и нежно попрощался со стариком, он как будто боялся чего-то: может, его самого, а может, воспоминаний о нем.

Мама догадалась о страхах отца, посмотрела на него с любовью, взяла его за руку и сказала:

– Эмиль, оставь прошлое в прошлом. Не нужно перекладывать чужую вину на эту молодую женщину.

Отец молча кивнул.

– Занесите наши вещи обратно в комнаты, – попросил отец портье, когда мы вернулись в гостиницу. – И отошлите повозку. Мы задержимся. Ненадолго.

Заметив наше удивление, отец объяснил:

– Завтра я постараюсь убедить Сунниву.

Наутро сестра и мама захотели пройтись по городским магазинам. Кружева и платки никогда меня не интересовали, поэтому я попросился поехать на остров с отцом. В голове кружилась навязчивая идея – надо сказать, очень рискованная. Если бы отец узнал, о чём я думаю, представляю, что бы он сказал! От одной этой мысли меня бросало в дрожь. Всю дорогу до острова я молчал и волновался, но старался ничем себя не выдавать. Я сосредоточился, погрузился в размышления и не привлекал к себе внимания.

Увидев нас, Суннива удивилась и обрадовалась. Она помахала нам с галереи наверху маяка и спросила, не забыли ли мы что-то и почему не взяли с собой маму и сестру.

Мы ждали ее у входа в маяк. Отец обдумывал, как бы объяснить ей всё помягче и попроще. Наконец она спустилась и села рядом с нами. Когда Суннива поняла, о чём речь, она вскочила и, качая головой, забормотала: ей уже за тридцать, и маяк – вся ее жизнь с тех пор, как она еще пешком под стол ходила, и дедушка просто умрет от разрыва сердца, если его прогонят с острова, а маяк доверят какому-нибудь чужаку, и вообще, память ее отца достойна большего уважения.

– Это, – произнесла она, указывая жилистой рукой в сторону, – наш дом. Дядя, вы же родились здесь! Неужели вы позволите отнять его у нас?

Отец был в замешательстве. Он не знал, что ответить, потому что видел: Суннива права. Хотя по бумагам дом принадлежал муниципалитету Арендала, его ценность измерялась не деньгами: в нем жили радости и страдания, любовь и непонимание, трудности и победы первых смотрителей – старика Арне, его жены и сыновей. Все эти прошедшие годы сделали дом нашим, домом семьи Бьёрнебу.

Я решился. Моя странная, неожиданная идея ждала воплощения. Мне кажется, она незаметно зародилась во мне еще в тот момент, когда я в первый раз ступил на остров. А может, и раньше: пути сознания непостижимы, нам позволено лишь наблюдать за его причудами. Идея, в сущности, была простой: работу в столярном цехе или в северных лесах я бы с радостью променял на службу на маяке. Суннива научит меня всему, и я стану новым смотрителем маяка Арендала.

– Это ненадолго, пока всё не уладится, – сказал я отцу на его категорический отказ.

Он отвел меня в сторону, подальше от ушей и любопытного взгляда Суннивы.

– Ты что, сошел с ума? – холодно спросил он.

– Нет, – ответил я.

– Это не то же самое, что поработать на лесопильне несколько недель, понимаешь?

Я кивнул:

– Понимаю. Но, пожалуйста, пойми и ты. Если бы я устроился смотрителем маяка и остался здесь на острове, Сунниву и твоего отца никто бы не посмел выгнать отсюда!

– Ты должен вернуться в университет. Твоя задача – учиться!

– Я как раз собирался поговорить об этом, – признался я.

Отец удивленно посмотрел на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня есть сомнения по поводу университета.

– Какие еще сомнения?

– Я не уверен, что это для меня.

Я рассказал ему о мыслях, которые мучили меня весь прошлый год: что мне кажется, будто я напрасно трачу время и деньги, и что работа руками поможет мне привести мысли в порядок.

– В философии слишком много абстрактности, – сказал я отцу, догадываясь, что он меня не поймет. – Настоящая свобода возможна только в реальном мире, где есть мозоли, пот и усталость. Действие всегда лучше бездействия, согласись.

– Вот что происходит, когда отправляешь детей в университет, – насмешливо ответил он. – Общаешься с ними и не понимаешь, о чём они говорят.

– Знаешь, чему учил Демокрит? Это такой древний философ. Он говорил, что бесконечно великое невозможно понять, не зная бесконечно малого. Я никогда не познаю смысл существования человека, если не познаю самого себя. Но чтобы прийти к себе, нужно идти, а не наблюдать со стороны. Я хочу стать частью мира, природы, земли и солнца.

Отец как будто вздрогнул и покачал головой. Но его решительность ослабла.

– Давай. – Я воспользовался смятением отца. – Давай установим для меня срок – ровно год: с этой минуты и до следующего лета. Всего лишь один год.

Отец слушал меня и смотрел на море, усыпанное серебряными бликами, похожими на улыбки. Наверное, он, как и я, думал об Арне. Может быть, считал, что за этот год его старый отец умрет. Столько печали и горя пережил этот старик. Неужели он не заслужил умереть в своей постели? Разве не стоит ради этого пожертвовать одним годом?

– А что скажет мама? – услышал я наконец. И понял, что отец сдался.

Я не думал об этом. Все мои мысли сосредоточились на острове и маяке.

Однако мама ничего не сказала. С ней, как и с Элизой, слова зачастую оказывались лишними.

Мы решили, что я останусь. Мое имя должны были внести в реестр управления судоходства и назначить мне зарплату.

Суннива несколько растерялась из-за такого неожиданного поворота событий, но поняла, что это единственный способ остаться с дедушкой на острове. Она пообещала обучить меня мастерству смотрителя. Ей было всё равно, что официально она теперь – всего лишь мой помощник: мы-то знали, как всё на самом деле.

– Я пришлю тебе твои вещи и ящик с книгами, – сказала Элиза, прощаясь со мной. Ее голос дрожал, руки похолодели. Но я чувствовал, что она счастлива за меня.

Это был настоящий эксперимент – а как еще назвать то, что я делал? Я экспериментировал над собой.

Я размышлял о Шефтсбери, о познании человеческой природы через наблюдение, о поведении, свободном от социальных условий. Остров и работа на маяке предоставили мне возможность воплотить в жизнь то, о чём до меня писали многие философы.

Но дело было не только в этом. Я хотел понять мир, который никогда не был моим, но который я – возможно, слишком самоуверенно – себе присвоил.

И вот под ясным небом, пока моя семья уплывала по морю под крики всё тех же неизвестных птиц, началась моя жизнь на острове.

Мне было девятнадцать лет, и в груди билось сердце – беспокойное, готовое отозваться на всё, что только встретится на пути.

4. Суннива

1

Однажды в январское воскресенье 1907 года в Арендал прибыл модный господин.

В шляпе-котелке, с аккуратными напомаженными усами, в коротких, точно у зуава[3], бриджах и гольфах в сине-зеленую клетку, он выделялся среди рыбаков и матросов городка. В черной кожаной сумке у него был журнал «Нит Тидскрифт»[4] и тетрадь для записей. Он приехал из столицы и с любопытством оглядывался по сторонам.

В порту господин спросил, сможет ли кто-нибудь отвезти его на маленький остров, тот, на котором стоит маяк. Его взялся сопроводить Арнульф Весос – мальчишка с острыми плечами и настороженным взглядом. Он ловил креветок вместе с отцом.

– Я отвезу вас туда. За три риксдалера, – сказал он и улыбнулся. – Что вы будете делать на острове?

– Мне надо кое-что исследовать, – ответил господин, не глядя на мальчика.

– Вы ученый?

– Я журналист.

Господина с аккуратными усами звали Бундэвик. Увидев остров, он понял, почему у него так и не появилось имени.

– И всё? Такой маленький? – спросил он.

Мальчик рассмеялся:

– А что вы ожидали увидеть?

Нильс Бундэвик сошел на берег. Ветер пронесся по скалам и разбил волну на серебряные осколки. Дверь небольшого дома захлопнулась и снова распахнулась.

– Мне вернуться за вами? – спросил мальчик. – Это будет стоить еще три риксдалера.

К ним вышла девочка, укутанная в пальто, как будто перешитое из одеяла. Из-под него радостно выглядывал белый кружевной воротничок.

– Привет тебе, Арнульф Весос! – сказала она, выдохнув облачко пара. Соломенные волосы девочки были собраны в длинную косу, а щеки разрумянились от мороза.

– Привет, Карин!

Девочка посмотрела на мужчину с усами.

– А это кто? – спросила она Арнульфа.

Мальчик ухмыльнулся:

– Спроси его сама!

Он повернулся к Бундэвику и повторил свой вопрос:

– Так что, вернуться за вами?

Гость никак не мог решиться.

– Да, пожалуй, вернись, – произнес он наконец, – до темноты.

Лодка отчалила, и девочка подошла поближе к незнакомцу.

– Так кто вы? – не терпелось ей узнать.

Бундэвик озадаченно огляделся. Он поправил намокшие бриджи, сморщил гримасу и подкрутил усы.

– У тебя есть отец? – выдохнул он.

Девочка побежала к маяку, раскрашенному в желтые и красные полосы. Мужчина пошел за ней.

2

– Я ищу Сунниву Бьёрнебу, – сказал Нильс Бундэвик крепкому натруженному мужчине, которого встретил у маяка.

– А вы кто? – спросил силач.

– Меня зовут Нильс Бундэвик. Я журналист. Мне нужно пообщаться с Суннивой Бьёрнебу, если возможно.

Гость острова выглядел подозрительно – с крупными, прямыми чертами лица, словно разделенного пополам усами.

– Для чего? – насторожился силач.

Из-за спины Бундэвика появился молодой человек лет двадцати.

– Здравствуйте! – радостно воскликнул тот. – Добро пожаловать!

На левой щеке у него было родимое пятно в форме виноградного листа.

– Он ищет Сунниву, – объяснил силач.

Молодой человек нахмурился, тяжело вздохнул и ничего не сказал.

Бундэвик осмотрелся. Под маяком, примерно в тридцати шагах от него, он увидел два дома из камней и досок, крытые сосновой черепицей. Дом побольше построили как будто совсем недавно. В чистый холодный воздух поднимался дым из трубы. Бундэвик услышал лай – две собаки встречали его с таким же недоверием, как люди, – и кудахтание. Между двумя строениями оказался загон для кур, рядом был небольшой участок вскопанной земли, где летом, видимо, выращивали овощи. Чуть дальше, почти вплотную к маяку, стоял сарай. Хозяйство на этом заканчивалось – больше здесь не было ничего, кроме камней, кустарников и пустоты. Бундэвик поморщился: ни за что на свете он не стал бы жить в таком месте.

На вершине маяка показался мужчина – старше остальных. Бундэвик решил, что они ровесники, но тут же подумал, что в подобном месте время иначе отражается на людях – из-за ветра, солнца и постоянной усталости.

– Он хочет увидеть Сунниву! – закричал силач, сложив ладони рупором.

Мужчина на маяке кивнул и скрылся.

Тем временем к ним подошли две светловолосые девочки: та самая, в пальто, и еще одна, в мужской куртке. Они молча стояли, с любопытством рассматривая гостя, его промокшие бриджи и клетчатые гольфы. Все кого-то ждали.

Вскоре узкая дверь распахнулась, и появился он – смотритель маяка. На нем была фуражка с козырьком – из тех, что носят капитаны кораблей. Его загорелое и обветренное лицо обрамляла густая белая борода.

Бундэвик взглянул на него, и ему показалось, что они уже где-то встречались.

Мужчина в капитанской фуражке подошел к Нильсу и встал лицом к лицу. Он поправил ворот тяжелой накидки, надетой поверх фланелевой рубашки, и аккуратно завязанный шейный платок, а затем без лишних церемоний спросил:

– Зачем вам Суннива?

Бундэвик расслышал в его голосе какую-то скрытую угрозу.

– Я журналист и хотел бы сделать статью о ней.

– Что за статья?

– Она написала рассказ, – ответил Бундэвик, размахивая журналом, который он принес с собой. – Прекрасный, надо сказать! Я знаю, что Суннива работает на этом маяке. Она особенная женщина, достойная целой статьи! Разве вы так не считаете?

Смотритель маяка внимательно посмотрел на него. Ему тоже показалось, что они с гостем уже где-то виделись. Но где? Он взглянул на остальных – все молча замерли в ожидании.

– Следуйте за мной, – пригласил он журналиста и повел его на другой конец острова. Сильный ветер хлестал по лицу, ударял в нос запахом морской соли и нес по воздуху птиц – им даже не приходилось махать крыльями.

На другой стороне острова не было никаких построек, и Бундэвик на мгновение подумал, что этот человек смеется над ним. Он остановился и поднял воротник пиджака, прячась от ветра.

– Зачем вы привели меня сюда? – решительно спросил журналист, перекрикивая ветер.

– Вы же хотели увидеть Сунниву, – ответил смотритель.

– И где она?

Внезапный порыв чуть не сорвал шляпу-котелок с головы гостя, но он вовремя успел схватить его.

– Вон там. – Смотритель маяка указал на несколько простых деревянных надгробий, которые, казалось, вырастали из серой скалы. – Вы опоздали, – добавил он. – Суннива умерла полгода назад.

3

– От чего она умерла?

– Мы не знаем.

– Что? Не знаете?

– Возможно, от инфекции. В любом случае она мертва, и ее не вернуть. Суннива была хорошей женщиной. И теперь она покоится здесь, на острове. Это всё, что я могу сказать.

Из-за влажности воздух казался еще холоднее, и Бундэвик поежился.

– Пойдемте в дом, согреетесь! – предложил мужчина в фуражке.

Они подошли к дому с крыльцом – тому, что побольше, обшитому белыми вертикальными досками. Из мебели внутри было только самое необходимое. Посередине, окруженный стульями и лавками, стоял огромный стол, какой бывает в больших семьях либо там, где любят приглашать гостей. Многочисленная кухонная утварь мостилась в каждом свободном уголке и даже свисала с потолка. Пахло щелоком и табачным дымом. Тусклый свет, падавший через пару окошек, не достигал и середины комнаты. У очага грелась одна из собак, она посмотрела на гостей и зевнула.

Бундэвик растерялся.

– Садитесь, – пригласил его хозяин.

Две девочки, которых он видел ранее, играли на широком шерстяном ковре – когда-то красном, а теперь поблекшем. Одна из них держала фарфоровую куклу с печальными глазами. Неподалеку сидела молодая женщина в длинном синем фартуке, завязанном на шее, и чистила картошку – перед ней стояло целое ведро. Другая женщина, намного старше, ловкими привычными движениями проверяла, прокоптилась ли рыба, висящая над очагом. Она обернулась, взглянула на гостя и коротко кивнула в знак приветствия. На ней была свободная белая блуза, застегнутая на вороте камеей из раковины.

Из-за стола за Нильсом наблюдала третья женщина – старше первой, но моложе той, что занималась рыбой. Она возилась с тестом, и ее руки по локоть были в муке. Когда Бундэвик вошел в комнату, она перестала месить тесто, сдула с лица прядь волос и несколько натянуто улыбнулась, показав неровные зубы.

Самая старшая женщина предложила ему чашку горячего чая:

– Это согреет вас.

– Спасибо, фру, – ответил Бундэвик.

– Познакомьтесь. Моя супруга, – сказал смотритель маяка. Он снял фуражку и повесил ее на крючок за дверью. – Это Хедда и Агнес, наши дочери. А малышки – Карин и Сюннёве, дети Агнес.

Дверь распахнулась, и вместе с холодным ветром в теплый дом вошла молодая беременная женщина, укутанная в платок. С ней пришел румяный молодой человек. Они улыбались – просто так, непонятно кому. Парень держал корзину, с краев которой свисали головы петушков.

– Наш сын, Мортен. И его жена Лив. Скоро она нам подарит еще одного внука, – с нескрываемой гордостью сообщил хозяин дома.

При этих словах молодая женщина положила руки на живот и погладила его.

Бундэвик радушно посмотрел на всех и снял наконец шляпу.

– А я – Сверре Бьёрнебу, – представился смотритель маяка.

В памяти Бундэвика возродились утраченные, казалось, навсегда воспоминания. Ясные, четкие, они всплывали одно за другим. Он замер, потрясенный, и произнес:

– Сверре Бьёрнебу? Так?

– Именно так.

– Чтоб меня! Вот почему мне показалось, что я видел тебя прежде!

– Что вы имеете в виду?

– Сверре Бьёрнебу! Как же я мог не узнать тебя? Ах, ну да. Борода. Дело в ней. Твоя седая борода сбила меня с толку. Чтоб меня! – повторил он.

– Будьте добры, объясните, в чём дело, – настаивал Сверре. – И выражайтесь помягче, – добавил он, указывая гостю на женщин и детей.

Журналист медленно расправил плечи.

– Я Нильс Бундэвик, – сказал он, глядя Сверре прямо в глаза, словно пытаясь увидеть в них свою юность. – Университет Кристиании. Философский факультет.

Время для Сверре как будто остановилось. Наконец и он понял, почему этот человек показался ему знакомым. В памяти возникли образы: столица, два молодых студента… Вот они дожидаются известного политика у здания парламента и вместе возвращаются домой, в квартирку у реки, а вот на собраниях левого движения читают и комментируют великих философов.

– Бундэвик! – воскликнул он после долгого молчания. – Это невероятно!

– Вот уж точно! – ответил Нильс. – Невероятно! Старик, давай обнимемся!

И они обняли друг друга – как во времена юности, когда были студентами, а перед ними открывались сотни возможностей и нужно было только не упустить их.

– Вот что, – обратился Сверре к семье и еще раз обнял друга. – Я хочу представить вам человека, который был мне как брат. Герр Нильс Бундэвик!

Девочки захлопали в ладоши от радости.

Мортен подошел и пожал гостю руку:

– Рад знакомству!

– Как же давно это было! – вздохнул Бундэвик.

Он внимательно посмотрел на университетского товарища.

– Вообще-то мне следовало догадаться. Фамилия ведь одна и та же.

– Суннива Бьёрнебу была моей кузиной, – объяснил Сверре. – И равных этой женщине я не знал.

Бундэвик кивнул.

– Эта ее рукопись, «Госпожа Алвер», – что-то невероятное. Я случайно наткнулся на нее в редакции и, конечно, решил узнать об авторе. Меня удивило, что повесть написана женщиной, да еще и помощницей смотрителя маяка с далекого острова.

– На самом деле это я был ее помощником, – уточнил Сверре. – Я всему научился у Суннивы.

– Ты настоящий дикарь, островитянин! – рассмеялся Бундэвик. – По правде говоря, я никогда не понимал твоего побега из Кристиании.

– Это был не побег. Тем летом я вернулся домой.

– Да, но ты бросил университет! Помню, я тогда написал твоей семье, и мне ответили, что ты скоро приедешь – в следующем году.

– Но я остался здесь.

– Почему?

Сверре положил руку ему на плечо.

– Я объясню тебе, друг. Попозже.

– Когда? Мне уже пора в обратный путь! За мной скоро вернется рыбак…

– Арнульф Весос! – закричала Карин, девочка, которую Нильс первый раз увидел в пальто, – теперь она была в льняном платье цвета сухой древесины с помятым широким белым воротником.

– Нет, так не пойдет. Сейчас мы все вместе поужинаем, а вернешься ты завтра. И у нас будет время поговорить.

К ним присоединился Ян Шалгсон – крупный усатый человек. Ян был супругом Агнес и отцом малышек. На острове он работал помощником смотрителя маяка.

На ужин подали селедку с луком и ферментированную форель с картошкой и брюнустом – коричневым сыром. Солнечный свет за окнами медленно угасал. Под конец ужина принесли дравле – традицию готовить этот десерт завела Гюнхиль Йолсен четыре поколения назад.

Когда Арнульф Весос приехал за гостем, Сверре, Мортен и девочки проводили его в док. На востоке в мерцающем небе уже вспыхнула первая звезда. Бундэвик посмотрел другу в глаза, положил руку ему на плечо и произнес:

– Хорошо. Я вернусь завтра.

4

Так и вышло.

Нильс Бундэвик уехал, а на следующий день вернулся. И так он уезжал и возвращался несколько раз, пока Сверре наконец не предложил ему остаться на острове и не тратить больше деньги на лодочника. Он оборудовал для друга нечто вроде гостевой комнаты в кладовой – чтобы Бундэвик чувствовал себя свободно.

На рассвете или на закате перед сном Нильс и Сверре курили трубки и вели долгие беседы в маленькой кладовой комнате, среди мешков муки и зерна, при свете карбидной лампы. Заботу о маяке взяли на себя молодой Мортен и хмурый Ян Шалгсон. Сверре радовался, что теперь обязанности можно разделить на нескольких человек – не то что в прошлом. Да и сам маяк выглядел иначе: Арне его не узнал бы. Каменное основание укрепили металлической конструкцией, в 1867 году металлической стала и лестница – по старой деревянной было опасно ходить. Вместо китового масла использовали рапсовое, а на смену свиному салу пришел керосин. Линзы прибавили мощность – теперь их свет распространялся на расстояние трех морских миль. Корабли, проходившие вдоль пролива, сменили паруса на высокие дымовые трубы.

Двое друзей говорили о том, как быстро изменился мир вокруг.

Вечером они вместе со всеми собирались за ужином в большом доме, общались с неугомонными малышками, с веселыми Мортеном и Агнес и милой Лив. Но по ночам Нильс и Сверре долго не смыкали глаз: неожиданная встреча взволновала обоих друзей, новые мысли не давали уснуть.

Сверре узнал, что Бундэвик по-прежнему живет в Кристиании и никогда не был женат. Он всё-таки стал журналистом, но не достиг тех высот, о которых мечтал в юности, – может, из-за лености, или просто не хватило таланта и возможностей, – и писал теперь всё больше бытовые очерки. Без горечи и сожалений Нильс распрощался со своими литературными амбициями.

– Расскажи о себе, – попросил Бундэвик. Ему не терпелось узнать подробности жизни друга. – Расскажи побольше!

И Сверре говорил обо всём – о своем приезде на остров почти тридцать лет назад, о том, как остался здесь, хотя и думал, что вернется через год.

– Я нашел то, что искал, – сказал он.

– И что же ты искал, Сверре Бьёрнебу? Мне очень интересно!

– Суть.

– Суть?

– Суть человека – основу наших возможностей, знаний и опыта.

– Опыт? – переспросил Бундэвик, оглядываясь по сторонам. – Прости за откровенность, друг, но о каком опыте ты говоришь? Жить на скале, среди моря и ветров? Маловато для опыта!

– Не так и мало. Границы и пределы устанавливает только наш разум.

– Клянусь, я не могу тебя понять.

Сверре рассмеялся.

– А я и не прошу меня понимать! Вовсе нет! Просто поверь, что я нашел то, что искал, пусть даже этот утес и кажется пустынным, далеким и тоскливым.

– И это всё?

– Нет, не всё. Однажды я встретил Юрдис.

5

Юрдис Онруд была учительницей начальной школы в Арендале. В деревянном здании школы Юрдис и работала, и жила – в соседней с классом комнате. По вечерам школьная дверь становилась дверью ее собственного дома – до утра, когда школа вновь превращалась в рабочее место. Юрдис приехала с западного побережья, из Бергена, без колебаний согласившись на место учителя в незнакомом маленьком городке. Одиночество, казалось, вовсе не тяготило ее. Впрочем, Юрдис – стройная, с каштановыми волосами, крупными ладонями и ступнями – была молода и полна сил.

Однажды ясным июльским днем она встретила Сверре Бьёрнебу. Раз в две недели он приезжал в город за покупками. В тот день его сопровождала сестра Элиза – каждое лето она около месяца проводила на острове вместе с дедушкой Арне и кузиной Суннивой.

Юрдис столкнулась с Бьёрнебу в двери магазина Йолсенов: брат с сестрой заходили, а она выходила. Сверре нечаянно толкнул девушку, и она выронила сверток с фарфоровой чашкой. От чашки остались лишь осколки.

– О нет! Ну я и бревно! – причитал Сверре, собирая осколки. – Я всё возмещу. Пойдемте. Я куплю такую же!

– Да ничего страшного…

– Я настаиваю!

– Пожалуйста. Давайте забудем об этом.

– Ни за что! Это хорошая чашка. Подарок кому-то?

– Неважно. Прошу вас…

– Нет, это я вас прошу!

– Мне нужно идти…

– Мы дольше разговариваем!

Элиза решила прервать эту нелепую беседу, взяла девушку за руку и вежливо, но решительно отвела ее в магазин.

За прилавком, в окружении бочек с вяленой рыбой, краской, молоком, банок с молотым кофе, мешков с углем, рыболовных сетей, поплавков и подтяжек, стоял Эрлинг Йолсен, дальний родственник семейства Бьёрнебу с острова. Правда, кем он кому приходился, уже все запамятовали.

Эрлинг Йолсен складывал новые веники, но, увидев Элизу, бросил возиться с вениками и вышел ей навстречу.

– Элиза Бьёрнебу! – обрадовался он. – Что нового в лесах Хедмарка?

– Там все интересуются, что нового в Арендале. Привет, Эрлинг!

– Мы тут немного набедокурили, – сказал Сверре и закрыл за собой дверь.

– В смысле?

– Да вот… разбили мечту этой юной девушки. – Сверре показал осколки чашки.

При этих словах Юрдис покраснела. Она не привыкла к такому отношению.

– Нужно ввести закон, – улыбнулся Эрлинг, – запрещающий разбивать мечты. Особенно таких хорошеньких девушек!

– Мы сделаем это, мой дорогой кузен! – сказала Элиза и ударила кулаком по прилавку. – Мы, женщины, сделаем это!

И с восхитительным, неотразимым пылом она почти пропела:

– Скажи нам, что у тебя есть еще одна такая же чашка. И даже красивее прежней!

– Вам повезло! Вон их сколько у меня! – Эрлинг гордо указал на ряд чашек позади него.

– Они слишком дорогие! – воскликнула Юрдис. До этого она стояла молча и наблюдала. – Пожалуйста. Я уже чувствую себя неловко. Пойдемте отсюда.

– Это дело принципа! Выберите чашку, которая вам нравится больше всего!

– Нет, я не могу…

– Вы не знаете моего брата, – прошептала Элиза с видом заговорщика. – Он не отступит, пока вы не выполните его просьбу. И мы можем остаться здесь на целые сутки, а то и дольше!

– Ваш брат?..

– Я Элиза Бьёрнебу. А его зовут Сверре. Он неуклюжий, грубый, властный и еще много какой – у меня нет времени всё перечислять, но мы с ним одной крови. И я люблю его – таким, какой он есть.

Юрдис рассмеялась – от волнения и смущения перед новыми знакомыми. Обычно она общалась с простыми людьми, преданными работе и потому всегда немного уставшими. Большинство из них были необразованными рыбаками. А эти двое – совсем другие, полные жизни и энергии. Они словно дарили ей надежду, радость, доверие и ожидание чего-то хорошего.

– Ну, раз ваш брат такой, тогда я принимаю его условия! – сдалась Юрдис.

– Ура!

– И выберу я самую дорогую, чтобы Сверре пожалел о своем предложении! – подхватила Юрдис задиристый тон Элизы.

А Элиза на это зааплодировала:

– Браво! Вот молодец!

– Только старую кружку не выбрасывайте! – сказал Сверре.

– Почему?

– Я могу ее склеить.

– И кто же станет пить из такой?

– Я! Когда вы пригласите меня на чай.

– Мне несколько неловко звать мужчину к себе.

– Вы правы. Тогда пригласите мою сестру. А я приду вместе с ней!

Они с Элизой и в самом деле вскоре навестили молодую учительницу. Сверре склеил чашку, которая стала похожа на морщинистое лицо дедушки Арне. Он пил из нее и гордился тем, что наружу не вытекает ни капли!

– Это будет моя чашка, – объявил он. – И только я буду пить из нее!

До сих пор это была его любимая чашка – спустя двадцать семь лет брака и после рождения троих детей.

– Мы поженились следующим летом, – сказал Сверре своему другу Бундэвику. – Здесь, на острове. Как Арне и Гюнхиль, мои дедушка и бабушка, почти сто лет назад. Элиза была нашим свидетелем.

– Вот так вместо года ты и остался здесь навсегда?

– Да.

– А если бы ты не встретил свою жену?

– Ты ведь отлично знаешь, что это глупый вопрос.

Бундэвик улыбнулся.

– Но я бы, наверное, всё равно остался. Управление судоходства до сих пор не разрешает женщине работать смотрителем маяка. Так что после смерти моего дяди Сунниву попросили бы покинуть остров. Вместе со стариком Арне.

– Дедушкой Арне?

– Да. Он умер больше двадцати лет назад. Ему было девяносто, и почти полжизни он ходил только с палкой либо сидел неподвижно, вглядываясь в одну точку.

Сверре больше ничего не рассказал об Арне Бьёрнебу. Ему вообще не нравилось разговаривать о нем. Он отлично помнил время, когда только поселился на острове, еще при жизни деда. Ему хотелось быть полезным, помогать и заботиться, но не потому только, что это необходимо, а скорее из-за юношеских амбиций, которые переполняли его и Элизу. Но жизнь со стариком-инвалидом оказалась трудной, и Сверре всё чаще задумывался, как же Суннива так долго справлялась одна. Деда нужно было кормить, одевать, купать, исполнять его прихоти и выносить его приступы гордости, когда у него вспыхивали глаза (единственное, что оставалось в нем подлинно живым) и он возмущался, что с ним обращаются как с ребенком, хотя прекрасно осознавал в эти моменты, что в самом деле стал беспомощен, как дитя. Всё это было невыразимо тяжело. И когда смерть забрала старика, Сверре воспринял это как мучительное облегчение. Он помнил всё – до мельчайших подробностей, но не хотел делиться такими воспоминаниями.

– А твоя жена, – спросил Бундэвик, – она легко согласилась переехать на остров?

– У нее не было другого выбора.

– Всё же ей пришлось оставить работу учителя!

– Она закончила учебный год, а потом попросила найти ей замену. Но она никогда не переставала учить.

– Как это?

– Позже она учила наших детей – Агнес, Мортена и Хедду. А сейчас пришла очередь внуков – Карин и Сюннёве. Класс, скажем, небольшой, но зато они могут похвастаться собственным учителем! Целые деревни только мечтают о таком!

– Тебе повезло, – согласился Бундэвик.

– И не только в этом, – уточнил Сверре. – Ну что, видишь теперь?

– Ты создал идеальный маленький мир, – сказал Бундэвик, и Сверре уловил в словах друга некоторый сарказм.

– Не бывает ничего идеального. Ты работаешь в газете, следишь за жизнью и прекрасно это знаешь. Я ничего не создавал. То, что вокруг меня, – наш общий труд: мой и моих родных.

Бундэвик снисходительно кивнул. Он не собирался вступать в бесплодную дискуссию. Им обоим было под пятьдесят, каждый жил со своим прошлым.

– Твоя сестра тоже, кажется, учительница, – произнес он, меняя тему. – Я что-то плохо помню.

– Всё ты правильно помнишь. Она работала учительницей.

– А потом вышла замуж?

– Она была замужем, да. Но я не об этом. Дело в том, что она умерла.

– Прости, друг.

Бундэвик не спросил, что произошло. О смерти Суннивы он тоже не пытался узнать – Сверре ответил, что знание причины не вернет ее к жизни. Поэтому Нильс не задавал вопросов.

А Сверре больше ничего не сказал.

6

«Кем была Суннива Бьёрнебу?» – записал на первой странице блокнота Нильс Бундэвик.

– Доброй женщиной, – ответил на этот вопрос Сверре. – Так о ней отзывалась Элиза.

Нильс кивнул, размышляя над этим утверждением.

– Я представляю ее простой, может, несколько грубоватой – не знаю даже, какое слово подобрать. Она ведь с детства привыкла работать на маяке. Всю жизнь в заботах. И всё же Суннива смогла написать шедевр. Тут речь не столько о литературных достоинствах – хотя и без них не обошлось, – скорее о теме, которую Суннива не побоялась затронуть. И о важности этого высказывания в борьбе за права женщин. В рассказе речь шла о семейной паре. Муж подавлял жену, полностью лишил свободы. Героиня добивалась развода, не боясь, что он сделает ее изгоем в глазах общества.

– Я знаю эту историю.

– Тогда ты и сам видишь, это сильный и смелый текст. Суннива опередила время, как Камилла Коллетт, – заявил он.

Сверре улыбнулся. Он обрабатывал кусок дерева стамеской, а на коленях держал маленькую Сюннёве – девочке было невероятно интересно наблюдать за работой деда. Сколько раз они с Элизой обсуждали творчество Камиллы Коллетт, стихи Осмунна Винье, романы Юнаса Ли и Бьёрнсона, драмы Ибсена![5] В те летние дни, когда Элиза гостила на острове, она становилась мостиком между Сверре и той единственной, прекрасной частью большого мира, по которой он скучал здесь, – культурой. Сверре почувствовал, как что-то дрогнуло и закололо в груди. Он не стал дальше перебирать воспоминания и тревожить прошлое.

– Ну и конечно, определенная часть нашей так называемой интеллигенции на протяжении многих лет не пропускала в печать рассказ твоей кузины. А написан он был, как я понимаю, в 1888 году, – сказал Бундэвик.

– Всё верно.

– Тему Суннива выбрала слишком смелую и неудобную. И журнал, опубликовавший ее рассказ, тоже проявил определенную отвагу. Но сейчас – к счастью, и, надеюсь, ты разделяешь мою позицию, – мы живем в другое время. Женщины могут открыто высказывать свои идеи, а вскоре они получат право голоса! Наконец-то! Их права признали, женский труд оплачивается, а мужья больше не могут называть себя хозяевами своих жен. И в этом есть и заслуга Суннивы Бьёрнебу.

Сверре спустил девочку с колен и вручил ей маяк, который только что вырезал из дерева. Восторженный взгляд ребенка был для Сверре наградой.

– Ступай. – Он погладил малышку по голове и подождал, пока она уйдет. – Ты говоришь, мы живем в другое время. Возможно. Посмотри на этот маяк. По ночам мой дедушка просыпался каждый час, чтобы подрезать фитили. Теперь лампы позволяют нам спать почти всю ночь. Линзы вращаются и стали такими мощными, что свет маяка виден теперь на очень далеком расстоянии. Времена меняются, дорогой Бундэвик, но не для всех. Надо, чтобы таких женщин, как Элиза и Суннива, стало больше, – но этого всё равно будет недостаточно. Мы думаем, что обрели справедливость, но в стенах многих домов все наши достижения рассыпаются в прах и мужчина снова становится хозяином.

Бундэвик долго смотрел на друга. И хотя он не совсем понимал, что тот имеет в виду, он видел на его лице следы боли – всё еще не угасшей. И не стал его расспрашивать.

7

– Суннива, ты там? Наверху?

– Поднимайся. Только осторожно на лестнице!

Элиза вышла из узкого коридора, который вел на галерею маяка. Она стояла в полный рост, а между ее головой и дверным проемом еще было пространство. Суннива в этом месте всегда пригибалась – она была гораздо выше многих мужчин, даже крупных, но рост будто бы тянул ее к земле, и она всегда сутулилась.

– Боже мой! Может, лучше не надо?

– Подожди. – Суннива взяла ее за руку.

– Нет, правда. У меня кружится голова.

– Иди не спеша. Держись за меня.

Галерея представляла собой деревянную площадку с тонкими железными перилами, висящую над пустотой. С высоты строения под маяком казались игрушечными. Со всех сторон – вода, то тихая, спящая, то взволнованная быстрыми лодками…

– Как же красиво, – прошептала Элиза. Одной рукой она хваталась за стекло фонаря, другой – за Сунниву, успокаиваясь от ее присутствия. Так всегда и было: рядом с крепкой и сильной Суннивой всем становилось спокойнее.

– Мне нравится приходить сюда, – сказала Суннива. – Кажется, можно взлететь. А знаешь про китов? Если увидишь кита, нужно закрыть глаза, скрестить пальцы и загадать желание. А потом открыть глаза, и, если кит выпустит воду, желание сбудется!

Элиза кивнула:

– Когда увижу кита, обязательно загадаю.

– Папа говорил, это любимое место дедушки Арне.

– Скучаешь по нему? – спросила Элиза. Она неотрывно смотрела Сунниве в глаза – большие, цвета свежескошенной травы, – чтобы только не видеть пропасть внизу.

– Иногда. Ты же знаешь, он под конец уже не говорил и не слышал ничего. Но я с ним разговаривала.

– О чём?

– О себе, о том, как прошел мой день. О том, как я люблю бывать на маяке, о птицах – как, пролетая здесь, они едва не касаются меня крыльями, о приливах, течении и его рисунках на поверхности воды, о небе, которое когда-нибудь точно обрушится на пролив и на лодки. Почему оно вообще не падает? Ты знаешь, на чём держится небо?

Элиза улыбнулась.

– Нет, не знаю, – и сказала тихо: – Наверное, без Бога не обошлось. – И вслух спросила: – А тебе никогда не казалось, что старик… понимает всё, о чём ты говоришь?

Суннива задумалась.

– Сложно сказать. Иногда – да. А иной раз… беседовать с ним было всё равно что разговаривать с кустом. – Она тихонько рассмеялась и тут же пожалела, что позволила себе такую шутку. – Только не подумай ничего плохого. Я имела в виду, что…

– Не волнуйся. Я всё понимаю.

Иногда Суннива казалась наивной или даже глуповатой. На самом деле в ней была какая-то особая, незамутненная чистота. И ее честность и искренность проистекали из этой невинности.

– Я любила его, – твердо произнесла Суннива.

– Ну конечно.

Элиза тоже любила старого Арне, хотя впервые увидела его всего несколько лет назад. Так что особую связь с дедом она ощущала не потому, чтобы жила с ним бок о бок, – эта связь тянулась с самого ее детства, озаренного воспоминаниями отца – сына старика Арне, – бережно пронесенными сквозь годы.

– Смотри! Смотри туда! – Суннива указала в сторону горизонта.

– Нет, пожалуйста! Я не буду! Мне страшно! И вообще, я хочу спуститься.

– Там пароход! Готова поспорить, он вышел из порта Кристиании и идет в Америку. Ты бы поехала в Америку, Элиза?

– Зависит от многого.

– От чего, например?

– Если бы мне было чем заняться в Америке, я бы поехала. – Ее лицо засияло счастьем, радостное воспоминание вернуло ее в прошлое, которое она боялась потерять навсегда. – Знаешь, что отец рассказывал нам, когда мы были детьми?

– Что?

– Что они с братьями играли в остров-корабль. То есть они верили, что остров может превратиться в корабль!

– Остров-корабль? – удивилась Суннива. – Я никогда не думала об острове как о корабле.

– Да! А маяк у них был грот-мачтой!

– Точно! Похож!

– Они мечтали, что смогут попасть на острове-корабле в любую точку мира.

– Даже в Америку?

– Ну конечно!

– Мы могли бы с тобой вдвоем управлять кораблем. Прямо отсюда. С грот-мачты.

– Но место капитана на мостике, а не на грот-мачте! Давай спустимся!

– Да какая разница! Это то же самое. Главное – тебе нравится идея?

– Какая?

– Ну, то, что мы вдвоем управляем островом-кораблем.

– Может, когда-нибудь так и будет, – мечтательно произнесла Элиза.

Суннива изумленно посмотрела на нее:

– Ты шутишь?

– Я имею в виду, что однажды придут женщины, которые поведут пароходы в Америку. Мы, скорее всего, не застанем это время. Но оно придет. И женщины будут капитанами и машинистами, премьер-министрами и фабрикантами. Придет время, и женщины сами смогут выбирать свою судьбу. Они станут свободными. Как ты, моя дорогая Суннива.

– Как я? Думаешь, я сама что-то выбрала?

– Именно так. И удивительно то, что ты всегда была такой – способной выбирать. Это тебя и спасло. И защитило твою свободу. Ты, Суннива, не испорчена миром. Как говорит Руссо: «Tout dégénère entre les mains de l’homme» – «Всё вырождается в руках человека». А знаешь, что сказал кайзер Германии? Что роль женщины должна ограничиваться тремя К!

– Что за К такие?

– Küche, Kinder, Kirche. Это на немецком. Кухня, дети, церковь. Этим они ограничили мир женщины!

Суннива задумалась на мгновение.

– И ни слова о маяках.

Элиза рассмеялась и от смеха чуть не потеряла равновесие.

– Господи! Суннива, умрешь с тобой! Нет, он не говорил о маяках. Ни о пароходах, ни о политике, ни о медицине, ни о конституции, ни о множестве других вещей, которые женщины могли бы делать не хуже, чем мужчины.

– Мой отец, – вспомнила Суннива, – занимался домашними делами, работал на кухне, растил своего брата – твоего отца.

– Я знаю.

– Он стирал одежду, готовил дравле, мыл пол.

– Да-да. Мой отец рассказывал мне об этом.

– А когда понадобилось, он научился работать и на маяке. И я всегда делаю так, как он меня учил. В любой работе есть смысл.

– И выполнять ее нужно грамотно! – заметила Элиза.

С шумом и криками появились крачки, и порыв теплого ветра растрепал волосы Суннивы и Элизы, взметнул подолы их юбок. Птицы покружились над маяком и улетели далеко, в сторону горизонта. Элиза смотрела вдаль, на пароход, и за него – туда, где начинается Дания и континентальная Европа.

8

Бундэвик увидел, как Юрдис Онруд вышла из дома, на мгновение пригнулась от ветра и прикрыла лицо уголком платка, накинутого на плечи. Платье Юрдис было таким строгим и темным, что, казалось, она только с похорон, – ни складочек, ни полосок, ни узоров. Такой наряд выдавал в ней практичную и весьма серьезную женщину. Ветер дул так сильно, что платье обтянуло тело Юрдис, очертило ее фигуру. Трава и кусты прижались к земле, а волны поднимались выше и выше. Юрдис Онруд уверенно направилась к сараю.

Бундэвик нагнал ее у двери.

– Фру Бьёрнебу, – обратился он, придерживая на голове шляпу-котелок. – Позвольте на несколько слов?

Женщина с недоумением посмотрела на него.

– Что случилось? – спросила она, положив руку на засов, будто в сомнении: открывать дверь или нет.

– Ничего. Я просто хотел поговорить о ней.

– О ком?

– О Сунниве.

К деревянной двери сарая ветер принес сухую траву и ветки – со звуком, похожим на шелест страниц.

Женщина не спешила с ответом. Но потом всё же кивнула.

– Входите, – пригласила она, поднимая засов.

Бундэвик чувствовал ее недоброжелательность. Но не винил хозяйку дома. Ей не нравилось, что Сверре почти всё время проводит в ностальгических беседах с другом, забыв о семье и даже о работе. Закрытые, изолированные сообщества – так было всегда и везде – не терпят вторжений из внешнего мира. А Бундэвик был чужаком, способным нарушить привычное равновесие, быть может, счастливое.

Женщина открыла мешок муки, достала маленькую лопатку и принялась наполнять мешочек, принесенный с собой. Белая пыль взметнулась и медленно опустилась.

– Итак, – сухо произнесла она, не поднимая глаз, – что вы хотели узнать о Сунниве?

Бундэвик обратил внимание на камею из раковины с выгравированным сердцем, которую Юрдис носила на воротнике. Затем он вытащил из кармана трубку и набил ее.

– Я точно и не знаю, – почти прошептал он. – А что бы вы могли рассказать мне?

Юрдис молчала, а ее рука словно застыла в воздухе с лопаткой, полной муки.

9

Элиза не знала, что делать. От этих криков ее сердце готово было выпрыгнуть из груди. Какие же они горестные, какие нескончаемые! И сколько уже всё это длится? Как вообще человек может так долго переносить боль?

Она вышла и нервно стала ходить взад-вперед, стуча каблуками по дощатому настилу, борясь с собой, чтобы не уйти далеко – на другой конец острова. Элиза зажимала уши ладонями, но и это не помогало: крики всё равно доносились до нее, а в редкие мгновения тишины она знала, что боль не отступила, и это приводило ее в отчаяние.

Из-за двери выглянула раскрасневшаяся Суннива. Ее щеки горели от волнения.

– Ты что там делаешь? Почему не зайдешь внутрь?

– Я не могу слышать эти крики.

– Ты могла бы нам помочь.

– И не проси даже, Суннива. Что угодно, только не это. Невыносимая мука!

– Всё будет хорошо! Юрдис уже родила одного… И этого родит!

– Я не про Юрдис! – воскликнула Элиза и внезапно замерла. – Это для меня мука! Для меня! Я не могу смириться с тем, что женщине нужно так страдать!

– Эта боль быстро забывается, – уверенно сказала Суннива.

– Ты-то откуда знаешь?

– Ну, все так говорят.

– Уверена, это слова тех, кто никогда не рожал! – с сарказмом заметила Элиза. – Я ни за что не войду в дом. По крайней мере, пока он не родится.

Суннива пожала плечами.

– Как скажешь. Я пойду. Думаю, уже вот-вот!

На кровати, принадлежавшей некогда Гюнхиль и Арне, Юрдис Онруд стонала в поту и боролась с болью, рожая второго ребенка.

Хотя Суннива и сказала Элизе, что всё в порядке, вернувшись в комнату, она поняла, что это не так. За то короткое время, что Суннива ходила за горячей водой и перекинулась парой фраз с Элизой, лицо Юрдис стало белым, как простыня. Бескровным. Суннива приподняла рубашку роженицы и увидела огромное темное пятно. А потом поймала полный ужаса взгляд Юрдис.

– Что там, Суннива? – раздался еле слышный хриплый голос.

Суннива заколебалась, невольно выдав свою тревогу.

– Ради всего святого! Что происходит? – Юрдис тяжело дышала, и каждое слово выкатывалось из нее, точно булыжник. – Скажи уже наконец!

– Тут… кровь… – пробормотала Суннива и посмотрела на ноги роженицы.

– Я больше не чувствую его! – закричала Юрдис. – Он не шевелится!

Суннива заметила то, чего не должно быть при нормальных родах – так, по крайней мере, она слышала от женщин. И такого не было год назад, когда родилась Агнес. Суннива увидела, как появляются ноги ребенка, и покачала головой:

– Что-то не так.

– Что? Что не так, Суннива? Ты меня пугаешь.

– Нехорошо это, – повторила она. – Нехоро…

– Говори! Что ты видишь?

– Неправильно! – растерянно произнесла Суннива.

С невероятным усилием Юрдис приподнялась на локтях.

– Что неправильно? – От боли и страдания ее лицо переменилось. – Он… Он живой?

– Не знаю, – ответила Суннива. – Он выходит ногами. Не головой.

– Он не шевелится! – рыдала Юрдис в отчаянии. – Он мертвый! Он мертвый!

Сверре ворвался в комнату. Он молчал, но его глаза, ставшие как будто больше от переживаний, говорили за него. Он держал маленькую Агнес, прикрывая ей глаза рукой.

– Нет, не мертвый! – возразила Суннива. – Но это всё нехорошо. – А ты уходи! – чуть не крикнула она двоюродному брату. – И ребенка унеси отсюда!

– Ты поможешь ей? – пробормотал побелевший Сверре.

– Все женщины умеют рожать, – попыталась успокоить брата Суннива. – Это естественно. А сейчас уходи!

Сверре подчинился, еще раз взглянул на жену и закрыл дверь, за которой продолжались мучения.

– Попробую перевернуть его, – решительно объявила Суннива. Страх и растерянность уступили место действию. На маяке ей приходится решать множество задач. Умение справляться с трудностями и отличает хорошего смотрителя маяка от посредственного. У Юрдис и ребенка трудность. И Сунниве нужно преодолеть ее. Вот и всё.

– Что? Что ты говоришь? – тревожилась Юрдис.

– Нужно перевернуть его. Иначе он умрет. Дети не рождаются вперед ногами.

– Да что ты несешь? Я же говорю, что он уже мертвый!

– Замолчи! Он не умер!

И Суннива закатала рукава, что повергло Юрдис в еще больший ужас.

– Суннива, пожалуйста! Прошу тебя!

– Не меня проси, Юрдис, а Господа, чтобы направил мои руки.

Солнце зашло за горизонт. Темнота окутала всё, погружая в тишину. Только ритмичное мигание маяка разрывало покров мрака. Элиза лежала неподвижно и слушала дыхание.

Тяжелое, глубокое, шумное, измученное – ее брата.

Негромкое, ровное, спокойное – Агнес.

Дыхание Юрдис было неглубоким и слабым, прерывистым.

А дыхание ребенка, получившего имя Мортен, оказалось резким, неровным и удивленным.

Дыхание говорит о человеке больше, чем слова, оно обнажает самую сущность. Нужно только понимать его, и оно расскажет вам о многом.

В той же темноте дежурившая на маяке Суннива ножиком вырезала на ракушке маленькое сердечко, чтобы подарить Юрдис, которая сражалась за жизнь – свою и маленького существа. И победила.

10

Бундэвик не сомневался, что у героини повести Суннивы «Госпожа Алвер» был прототип, причем смотрительница маяка должна была хорошо знать ее лично. Он считал, что невозможно написать нечто подобное, полагаясь лишь на воображение и ограниченный жизненный опыт. Как могла Суннива так тонко понять жизнь супругов и детей, если никогда не была замужем? Как получилось у нее так точно описать отчуждение фанатичного и фальшивого общества, самодурство мужа, психологию женщины, столкнувшейся с насилием, если она даже не покидала остров? Эти вопросы мучили Нильса уже несколько недель. Только благодаря светлой и грустной истории Сверре он смог наконец связать концы с концами и кое-что понять.

– Элиза приезжала каждое лето, – начал свой рассказ Сверре. – Она отправлялась в долгий путь, чтобы навестить нас, и проводила несколько месяцев на острове. Он дарил ей одиночество, которое сестра неизменно ценила, и тишину, и ветер с запахами моря и земли. Думаю, всё это успокаивало ее. Так она и жила у нас до осени, пока день не становился коротким, а ветер – холодным. А потом она улетала от нас, как птица. Но не на юг, а на север, в Эльверум, – к своим ученикам, «нежным росткам», как она их называла. Однако год от года Элиза становилась всё более хрупкой, она таяла, словно ткань, теряющая нить за нитью, или камень, который терзают волны. Сестра печалилась без видимой причины, то мрачнела, то светлела, не умея, как и прежде, отделить одни чувства от других, и будто жила в собственном времени, которое никак не соотносилось с реальным. Ее разум словно окутало черное облако, и, как я ни старался, я не мог его рассеять.

А потом мы лишились отца. Это случилось осенью 1884 года. Его экипаж свалился в реку с моста. Элизе пришлось оставить учительство, чтобы быть с матерью. Зимой она написала мне несколько писем. В них я особенно ясно увидел уже обычные для нее тоску и разочарование. Я был уверен, что причина такого душевного состояния в ее природе и что отчасти всё усугубляется постоянным одиночеством. Поэтому, когда мать сообщила мне, что у Элизы появился кавалер, я сильно обрадовался. У меня появилась надежда, что это изменит жизнь сестры к лучшему. Поклонником Элизы оказался некий Ульрик Скрам, бывший капитан торгового судна. Повредив ногу из-за несчастного случая, он вынужденно ушел в отставку. Вернувшись в Эльверум, он с выгодой вложил деньги в мельницы Гломдаля. Человеком он был зрелым и степенным. Я не думаю, что Элиза по-настоящему любила его – даже в самом начале. Несмотря на прогрессивные убеждения, она была не из тех женщин, которые готовы разделить жизнь с мужчиной, только если полюбят его. Она искала в жизни новый смысл, лишившись прежнего. И когда следующей весной Элиза сама объявила о браке, я и в самом деле решил, что у нее начнется новая и счастливая жизнь. Но я оказался не прав. Тем летом я пригласил их обоих на остров, но мне сказали, что Скрам не может оставить работу, а его жена обязана быть рядом и поддерживать его. К тому же Элиза сослалась на то, что беременна. Я порадовался за нее и не стал настаивать. Но вскоре она заболела и потеряла ребенка. Врач обнаружил, что причина не в осложнениях при беременности: синяки на спине, ногах и животе оказались делом рук Ульрика Скрама. И тогда-то мы узнали, что муж Элизы – настоящий деспот, жестокий и одержимый ревностью. Я пытался убедить Элизу уйти от него и вернуться к матери, но безуспешно. Ее душевное здоровье настолько ухудшилось, что после нескольких приступов, которые сменялись болезненным состоянием апатии, Скрам пригрозил отправить ее в сумасшедший дом. В конце концов Элиза сбежала от него и укрылась в нашем доме в Эльверуме. Она мечтала приехать к нам на остров – ко мне, Сунниве и Юрдис, но дело было зимой – не лучшее время для такого долгого путешествия при ее слабом здоровье. Я уверен, что, если бы она добралась до нас, всё было бы иначе, но, ты же понимаешь, прошлое не знает слова «если». Скрам заявился в Эльверум и умолял Элизу не оставлять его. В итоге сестра вернулась к мужу. Но, как нетрудно догадаться, тихая семейная жизнь длилась недолго – всего несколько недель. Новые нервные срывы Элизы Ульрик Скрам встретил со всей жестокостью, на какую был способен. Он унижал ее, оскорблял и в конце концов отправил в сумасшедший дом в город Хамар. Мама сообщила мне о положении дел и о том, что мой старший брат Гуннар и пальцем не пошевелил ради сестры, хотя и считал поведение ее мужа ненормальным и неприемлемым. Я настаивал на том, чтобы Элизу вызволили оттуда, но всё равно пришлось ждать несколько месяцев, прежде чем были получены необходимые разрешения и сестру наконец забрали из этого позорного заведения. К матери вернулась только тень былой Элизы. Но Скрам и тут не оставил нас в покое, вернулся за женой и увез ее. В момент просветления, не дожидаясь, пока случится худшее, Элиза снова сбежала – на этот раз к нам, на остров. Суннива заботилась о ней, как никто бы не смог. Сестра долго оставалась с нами, пока смерть матери не вынудила ее отправиться в Эльверум – разобраться с делами. Из Эльверума она уже не вернулась. Элиза покончила с собой 31 декабря 1899 года. Именно в тот год в Лондоне состоялся первый Международный женский конгресс.

Сверре замолчал. Бундэвик замер и как будто даже не дышал. Он боялся разрушить что-то, что родилось в это мгновение, – нечто хрупкое, уязвимое, болезненное. Воздух словно дрожал в ожидании.

– Скрам приехал в Арендал, – продолжил Сверре. Он произнес эти слова с почти физическим усилием, точно отчаянно искал их внутри себя и, найдя, вытолкнул их – нехотя и тяжело. – Была зима. Год – не помню какой… Но еще до того, как умерла мама и Элиза вернулась в Эльверум в последний раз.

Бундэвик не шевелился и ловил каждое слово друга.

– Он ходил по портовым тавернам, выпивал и расспрашивал про Элизу Скрам. А его поправляли и говорили, что фамилия Элизы – Бьёрнебу. Его это злило, и он вымещал свою злость на тех, кто осмеливался ему перечить. Скрам попросил, чтобы его отвезли на остров, но из-за шторма никто не согласился. Тогда он украл лодку – владелец магазина, Эрлинг Йолсен, видел это своими глазами. На той лодке Скрам и разбился о камни. Пусть душа его упокоится с миром.

– А что Суннива?

– В городе говорят, что Скрам всё-таки добрался до острова, но Суннива не дала ему забрать жену.

11

Хедда Бьёрнебу любила сидеть на камнях и смотреть на море. У нее не было какого-то излюбленного места: все камни годились – лишь бы с них открывался вид на пролив. Всё, что ей было нужно, – видеть плоскую, однообразную поверхность моря; ни корабли, ни стаи птиц, ни облака, ни киты, приносящие удачу, ее не интересовали. Она сосредотачивалась только на том, что видела, а не на картинах, рожденных воображением.

Хедда мало что знала о бабушке своего отца – Гюнхиль, первой женщине, поселившейся на острове, и первой, кого здесь похоронили. Девушка даже не догадывалась, как сильно они похожи: обе они забывали о времени, обе жили в своих мыслях.

Природа наградила Хедду Бьёрнебу большими голубыми глазами и пухлыми губами, которые улыбались редко и едва заметно. Она была крепкого сложения и довольно высока, а медлительность казалась в ней благородной плавностью движений. Каштановые волосы она заплетала в две косы и закрепляла по бокам.

Когда Бундэвик приехал на остров, Хедде было двадцать два года, и будущее представлялось ей туманным и неясным. Мать обучила ее чтению и письму, но истинную радость девушке доставляла только забота об острове и родных. Мальчики-рыбаки из порта выросли, и кто-то даже пытался ухаживать за ней, но мужчины, казалось, ее не интересовали. О браке и детях Хедда и не думала. Зато ей нравилось читать. Она прочла все книги из зеленого сундука, который Сверре в свое время привез из Эльверума. Время от времени она ездила с отцом в Арендал за покупками и всякий раз заходила в лавку, где можно было найти книги, привезенные из самой Кристиании. Хедда особенно любила норвежских писателей Ханса Йегера и Арне Гарборга[6].

Время, терявшее для Хедды свое значение в реальном мире, на страницах книг приобретало иные очертания, расширялось, делалось бесконечным. Здесь была одна жизнь, а в книгах – тысячи разных, неожиданных, удивительных, захватывающих. Истории о мужчинах и женщинах, о чувствах, понятных всем на свете. Хедда думала, что люди всегда были в той или иной степени одинаковыми, во все времена, в любом уголке планеты всякий хоть раз в жизни испытывал эмоции, знакомые каждому. Умение чувствовать – неизменное благо, которое объединяет людей. И книги, верила Хедда, дарят магию пробуждения чувств.

Кто-то подошел к ней сзади. Хедда услышала шаги – глухие, шуршащие, будто кто-то потирает сухие от холода и ветра руки. Ей даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять, кто там: она и так знала – это господин Бундэвик, друг ее отца.

– Как дела, герр Бундэвик? – спросила она, не глядя на Нильса.

– Доброе утро, Хедда. Всё хорошо, спасибо. Наблюдаете за морем?

В ответ девушка издала невнятный звук, который Бундэвик счел утвердительным ответом.

– Можно посидеть рядом с вами?

Хедда подвинулась, взяла с камня книгу и положила ее на колени.

– Вижу, вы любите читать, – заметил Бундэвик.

Хедда кивнула и продолжила безучастно смотреть вдаль.

Нильс взглянул на обложку. Это был роман Кнута Гамсуна «Голод».

– «Это было в те дни, когда я бродил голодный по Христиании, этому удивительному городу, который навсегда накладывает на человека свою печать…»[7] – процитировал он по памяти. – Вы когда-нибудь были в столице?

– Нет.

– Я не знаю, прав ли Гамсун, – задумался Бундэвик. – По сути, все столицы чем-то похожи. А что скажете про Париж? Разве можно очутиться в этом городе и вернуться без удивительных воспоминаний?

Хедда на это ничего не ответила.

– Наверняка вы не только читаете, но еще и сами пишете. Я прав? Нравится же вам сочинять?

– Нет.

– Нет, не нравится, или нет, вы никогда этим не занимались?

– Никогда, – небрежно ответила девушка.

– Но теперь в вашей семье уже есть писатель. И вы тоже должны попробовать. Я про Сунниву. Вам понравился ее рассказ?

– Мне было больно его читать, – призналась Хедда.

– Понимаю. Это сложная, драматическая история. Правдивая.

После этого слова Хедда наконец посмотрела на своего собеседника.

– Да, – согласилась она. – Книгам это под силу. Они рассказывают правдивые истории.

– Ну, не всегда. Иногда истории выдуманные. Фантастические.

Хедда покачала головой.

– Нет. Они всегда правдивые, – повторила она. – Даже если выдуманные.

Бундэвик промолчал. И девушка снова посмотрела на пролив.

– Есть одна молодая писательница, – вдруг вспомнил он. – Сигрид Унсет. Слышали о ней?

Хедда покачала головой:

– Нет.

– Недавно у нее вышел роман «Фру Марта Оули»[8]. Я пришлю вам эту книгу.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Вам будет интересно.

Хедда на это ничего не ответила.

Бундэвик подумал и наконец сказал о главном:

– Я хотел бы написать статью о Сунниве.

– Я знаю.

– Поможете мне?

– Как?

– Расскажите мне что-нибудь о ней. Что вы помните?

– Вам прямо все воспоминания нужны?

Бундэвик рассмеялся.

– А вы меня поняли! Я задам несколько вопросов. Надеюсь, они не покажутся вам нескромными.

– На нескромные вопросы я не стану отвечать.

– Да-да. Именно так. Я тоже хотел вам это предложить. Вот видите! Мы одинаково думаем!

Хедда сомневалась, что ее мысли были схожи с мыслями этого незнакомца.

Неожиданно она спросила:

– Вы боитесь темноты, господин Бундэвик?

Вопрос, конечно, показался ему странным, но он решил помедлить с ответом, чтобы девушке не показалось, будто он спешит и не воспринимает ее вопрос всерьез.

– Не особенно, – наконец сказал он. – Но, думаю, многие боятся. Темнота скрывает вещи и, следовательно, рождает самые страшные фантазии.

– Но я не про тот страх перед домом без огней, перед беззвездной и безлунной ночью, перед тропинкой в темном лесу. Я о глубокой и неизвестной тьме, которая может вырвать вас из мира и утащить с собой.

– Куда утащить?

– Никто не знает, потому что тот, кого захватила эта тьма, еще никогда не возвращался из нее.

Бундэвик не был уверен, что до конца понимает слова девушки.

– Всё-таки, что вы имеете в виду под этой тьмой?

Хедда Бьёрнебу повернулась на три четверти, подобрав ноги к груди.

– Это тьма не физического мира, понимаете? Ее можно увидеть только внутренним зрением. На самом деле это страх оказаться потерянным. Потерянным навсегда. Еще ребенком я просыпалась посреди ночи с мучительным ощущением, что я в незнакомом темном месте и оттуда нет пути обратно. Ни утешения матери, ни шутки Агнес и Мортена не успокаивали меня. Отец зажигал лампы, чтобы показать мне, что тьма не таит в себе опасности и в ней нет ничего страшного. Но всё тщетно. Они не понимали, что именно меня пугало.

– Меня тоже мучают внутренние страхи, – признался Бундэвик. – Но чего же боялись вы?

– Я уже сказала. Это был страх потеряться в темном пустынном месте, откуда нет возврата. И это место – внутри нас. Но для каждого оно свое.

– Выходит, этот страх не рассеивался даже при свете дня?

– Иногда он стихал, а иногда наступал даже ясным днем.

– Но вы говорите о нем в прошлом времени. Теперь его больше нет? Или я ошибаюсь?

– Он никуда не делся, – ответила Хедда и улыбнулась. – Просто я научилась жить с ним, держать его под контролем. На самом деле это тетя Суннива научила меня.

– Суннива? У нее был такой же страх? Боязнь потеряться?

– Не думаю. Дело в том, что Суннива умела понимать других. Она как будто читала людей.

– Читала людей? – Бундэвик был очарован таким определением.

– Прочитывала чувства и желания. Она единственная, кто понял, о чём я говорю, чего по-настоящему боюсь.

– И что она вам сказала?

– Что нужно быть как корабли и лодки, которые по ночам, в бурю или туман ищут свет нашего маяка. Она учила заглядывать внутрь себя и искать свет, который станет моим маяком и разорвет темноту, укажет потерянный путь. Главное – чтобы он всегда горел, этот свет. И если я увижу его, он направит и спасет меня.

– И что, вы нашли его?

– Нашла.

– И он внутри вас? Постоянно?

Хедда кивнула.

– Я представляю себе маяк, – произнесла она и посмотрела на Нильса. – С желтыми и красными полосами, немного поблекшими. С выпавшими от старости камнями. Маяк, который лижут волны. Это моя безопасная гавань, место, куда можно вернуться. Без него я бы и правда потерялась.

12

Пошел снег. Прозрачные хрупкие хлопья кружились на ветру. Они падали с белого низкого неба и таяли в воздухе, не долетая до поверхности моря.

– Ну как твоя статья? Продвигается? – спросил Сверре.

Бундэвик начинал уставать от острова и своего небольшого расследования. Он был в плену какого-то странного беспокойства. По утрам он без всякой причины просыпался до рассвета. Ему хотелось встать и пройтись, но холод останавливал его. А если бы и не холод, то всё равно: в нескольких метрах от двери сарая, что стал его пристанищем на острове, начиналось море, и, значит, дорога заканчивалась. Идти некуда: куда ни посмотри – всюду вода. Ему было здесь тесно, и Бундэвику уже хотелось уехать.

– Так себе.

Они направились в северо-восточную часть острова, к крошечному кладбищу семьи Бьёрнебу.

– Чем больше я пытаюсь понять, тем быстрее правда ускользает от меня. Суннива Бьёрнебу будто была сразу несколькими разными женщинами!

Когда друзья подошли к могилам, снег повалил особенно сильно. Снежинки садились на пальто, шапки и волосы. Белой вуалью они покрывали скалы, вереск, сухие кустики морошки и надгробия. Стало скользко: идти следовало осторожнее. Небо помрачнело, тучи совсем спрятали солнце.

– Ты ведь понимаешь, – вкрадчиво произнес Бундэвик, – что в «Госпоже Алвер» очень много общего с историей Элизы. Вплоть до полных совпадений.

– Конечно. Этот рассказ – как поднятый щит, но поднятый не для того, чтобы укрыться, а для того, чтобы дать отпор врагам.

– Я убежден, что Сунниву вдохновили драматические события жизни ее двоюродной сестры. Полагаю, Элиза доверилась ей и рассказала обо всём, что с ней произошло. А Суннива после всего этого взялась за рассказ – как журналист, выслушав очевидца, пишет свой материал. Согласись, другого объяснения быть не может.

Сверре наклонился и медленно, будто с нежностью смахнул снег с имени, вырезанного на деревянном надгробии.

Суннива Бьёрнебу.

– Может быть и так, как ты говоришь, – согласился Сверре, с трудом выпрямляясь: с годами из-за холода и влажности у него развился артрит. – Может, Суннива пересказала историю Элизы. Ну и что с того?

– Нет, я о другом. У меня есть основания полагать, что рассказ написала сама Элиза.

Сверре долго молча смотрел на него, наконец улыбнулся и покачал головой.

У надгробия лежал высушенный цветок и венок из березовых веток.

– Это мои внуки сделали, Карин и Сюннёве, – сказал он.

Сверре повернулся к другу и вздохнул, как будто взял на себя всю тяжесть этого разговора.

– Правда в том, Нильс, что Суннива отличалась от всех нас. Невероятно отличалась. Людям сложно представить ее и понять, потому что она была чистой, почти что невозможной. В ней многое соединялось: мысли – великие и простые, поэзия и прагматизм, нежность и твердость. Она умела вжиться во всё, что ее окружает. Это редкий дар. Мы его утрачиваем – мы считаем, что мир должен подстраиваться под нас, а не мы под него. Сунниву создал остров, который умеет приспособиться к каждому времени года, иначе не выживет. И Суннива тоже приспосабливалась ко всем поворотам судьбы. Веришь ты или нет, но именно остров сделал ее такой особенной, какой она была.

Бундэвик кивнул:

– Миф о благородном дикаре.

– Называй как хочешь.

– Хорошо, пускай ты прав, – сказал Бундэвик. – Но кто всё же написал этот рассказ? Ты знаешь? Только отвечай честно!

– Для меня его автор – Суннива, – медленно произнес Сверре, глядя в глаза друга. – Суннива Бьёрнебу. Никто, кроме нее.

5. Мортен

1

Мортен Бьёрнебу проснулся от глухого стука – ему показалось, что кто-то упал.

Он открыл глаза. Сердце бешено колотилось и как будто даже било по подушке.

Мортен посмотрел на жену: Лив, как обычно, спала на боку. Слабый свет каминного огня робко касался ее. Она тихо и размеренно дышала.

Несколько минут Мортен еще прислушивался, но странный звук не повторился.

Он повернулся, и кровать громко скрипнула. Лив вздохнула, что-то пробормотала во сне и потянула одеяло на себя.

Мортен взял с тумбочки часы. Почти половина пятого. А в пять часов придет Ян – чтобы Мортен сменил его на маяке.

Он укрылся одеялом, но мысль о том звуке не покидала его. Через несколько минут он встал, стараясь не разбудить Лив. В комнате было прохладно, и дрожь пробежала по его телу – с головы до ног. Он надел свитер, висевший на изголовье кровати.

Половицы скрипели под его шагами. Мортен подошел к кроваткам Ранхиль и Теи, младших дочерей – пяти и семи лет.

Девочки спали с приоткрытыми ртами, а их волосы разметались по подушкам, точно водоросли по поверхности моря. Мортен укрыл их и вышел из комнаты.

Он выглянул в окно на кухне и сквозь толстое стекло, запотевшее от тепла в доме и дыхания спящих, разглядел туман над проливом. Вот почему похолодало. От влажного воздуха с непривычки можно было заболеть. Его отец, Сверре, знал об этом не понаслышке: он родился в сухих лесах губернии Хедмарк и вот сейчас, когда ему не было и шестидесяти, уже страдал от изнурительной боли в костях.

Мортен протер стекло рукой, чтобы посмотреть на дом своей сестры Агнес, стоящий напротив, самое старое здание на острове. Но всё вокруг было окутано туманом. Он смог разглядеть только дверь, часть крыши и, кажется, одно из окон. В любом случае там было темно – все спали. Кроме Яна, мужа сестры.

Мортен посмотрел направо, в сторону маяка. Тот был не виден в тумане, но его свет размеренно мигал, белыми всполохами пробивая тьму каждые пять секунд. Ян, должно быть, сидел наверху, в комнате смотрителя, заканчивал дежурство.

Мортен вошел в спальню сыновей, всё еще надеясь, что звук, который его разбудил, был ударом об пол, – может, кто-то из мальчиков во сне свалился с кровати.

Он остановился в дверях, вглядываясь в полумрак. Всё казалось спокойным. Близнецы тихо спали.

Арне, старший – он родился на десять минут раньше, – лежал на боку, свесившись с матраса, его одеяло сбилось. В отличие от него, Асбьёрн лежал в том же положении, в котором и уснул: руки на груди, ноги вытянуты, голова в центре подушки, ангельское выражение лица. Один беспокойный и мятежный, другой – уравновешенный и осторожный: даже во сне их характеры проявляли себя.

В десять они уже казались взрослыми. Мортен уже видел в них будущих мужчин, которые скоро заменят его на маяке. Мортен вдруг осознал, что годы пролетели стремительно, как по щелчку пальцев. Он закутался поглубже в свитер, словно хотел укрыться от страхов. Неужели он начинает стареть? Мысли об этом тревожили его уже некоторое время. Это и есть старость? Наблюдать, как дети занимают место отца? Видеть их взрослыми? Так это происходит?

Возвращаться в постель не имело смысла. Он оделся, плеснул водой в лицо и медленно вытерся, наслаждаясь тишиной.

Мортен заглянул в третью комнату – матери и отца. Ее маленькие квадратные окошки выходили на море.

Отец приподнялся в постели.

– Что случилось? – спросил Сверре.

Его волосы лежали на одну сторону; лицо было уставшее, как после бессонной ночи.

– Ничего, – прошептал Мортен. – Спи.

Он закрыл все двери, чтобы никого не разбудить, и забросил дрова в камин. Угасающие угли разгорелись, и через несколько минут комната наполнилась светом. Мортен сел и снова прислушался.

В доме не было ни звука, кроме треска огня. Он подумал, что туман приглушает звуки, делает их тихими, похожими на снег. И даже чайки во время тумана не летают – пережидают на земле.

Над огнем он разогрел кофе, оставшийся после ужина, выпил его, надел куртку, ботинки и вышел.

Капли тумана осели на ресницах и каштановых волосах, выбивавшихся из-под шапки. Он достал сигарету – но скорее по привычке, потому что отлично знал, что табак уже намок и не разгорится. Туман поднимался клубами, как дым. Границы острова были неразличимы, но Мортен слышал, как волны бьются о берег, и по этому шуму догадывался, где заканчивалась суша и начиналась вода.

Он пошел к маяку, хотя и не видел его. И только в дюжине шагов перед ним появилось серое каменное основание. Мортен вздохнул с облегчением, разглядев череду красных и желтых полос, теряющихся в тумане.

Он открыл узкую входную дверь, поднялся по металлической лестнице с гремящими ступенями. Мортен ступал тяжело и громко – специально, чтобы Ян услышал и не испугался.

Но Ян спал – прямо за столом в комнате смотрителя, положив голову на руки. Перед ним лежал раскрытый бортовой журнал – именно так называли книгу с записями о маяке, хотя остров не был кораблем, а смотритель маяка – капитаном.

– Ян! – крикнул Мортен. – Ян, проснись!

Ян Шалгсон поднял голову.

– Что такое? – спросил он.

Трубка упала с его коленей на пол.

– Как что? Ты уснул!

Мортен огляделся. Всё было в порядке. Кроме Яна, который спал во время дежурства.

– Не может быть! А ты что здесь делаешь? – спросил Ян, глядя на карманные часы. Он кашлянул и потер глаза.

– Ты завел механизм? – Мортен смотрел на стену тумана за окнами.

– Сейчас. Уже иду.

Ян поднял трубку и проверил, не разбилась ли она.

Черты его лица были грубыми, словно вырубленными из дерева топором. Мортен считал его простаком, но честным и отзывчивым. А еще его родственник гнал картофельный акевит, способный поднять даже мертвеца. Ян женился на сестре Мортена Агнес, и у них родились две милые девочки – теперь выросшие в красивых девушек. Старшая, Карин, весной вышла замуж за сына местного рыбака Арнульфа Весоса – парня, которого Бьёрнебу знали с тех пор, как тот родился.

– Ты что-нибудь слышал? – спросил Мортен.

– Что именно?

Мортен задумался: и в самом деле, а что именно он тогда услышал?

– Удар. Как будто мешок упал на землю.

Вдруг ему всё это показалось? И ничего такого не было?

– Мешок? – удивился Ян и покачал головой. – Нет, не припоминаю. А ты, что ли, слышал?

– Я проснулся от этого! – ответил Мортен.

– Может, ящик какой-то упал в кладовке? – предположил Ян. Его густые длинные усы были желтыми от дыма.

Мортен махнул рукой.

– Там нечему падать.

– Может, тебе просто приснилось?

– Может, и так. Всё в порядке? – Мортен посмотрел на бортовой журнал.

– Да, – ответил Ян и подошел к таблице на стене. – Солнце взойдет в семь двенадцать, – пробубнил он. – Ну, если туман не рассосется, то вообще не важно, взойдет оно или нет.

– Вот именно, – согласился Мортен. – Надо подежурить еще пять часов. А там посмотрим.

– Хорошо.

С тех пор как Сверре заболел артритом, Мортен стал значиться главным смотрителем маяка в книгах арендалского управления судоходства. Он был четвертым смотрителем в семье после Арне, Эйнара и своего отца. Ян работал его помощником и заместителем.

Мортен смотрел, как Ян спускается по лестнице и его широкая спина исчезает в темноте прохода. Чем старше он становится, подумал Мортен, тем чаще ему надо напоминать о его обязанностях, этому простаку Яну. С заходом солнца он как будто теряется. Возможно, такова участь всех, кто стареет.

Мортен остался один и вышел на галерею. Он хотел посмотреть, далеко ли простирается туман. Но кругом была лишь сплошная серая стена.

Мортен вслушался в даль – вдруг загудит корабль. Но и здесь – ни звука.

Туман его раздражал. Пелена скрывала всё, и опасности, и звуки. Для кораблей у побережья не было ничего страшнее.

Он вернулся, чтобы отметить свою смену в журнале, сел за стол и посмотрел на телеграф: хорошо бы связаться с Большой землей, чтобы оттуда сообщили, что всё в порядке.

Пять лет назад компания беспроводной телеграфии Маркони установила антенну на крыше маяка для связи с проходящими судами и с континентом. Но с начала войны в 1914 году германский военно-морской флот нередко пересекал воды пролива, и связь приостановили. Хотя Норвегия и сохраняла нейтралитет, власти решили, что в этот период лучше обойтись без телеграфии: мало ли как ею сможет воспользоваться вражеская армия.

Аппарат молчал, но Мортен долгое время смотрел на него, словно ожидая, что он вдруг заработает сам по себе и успокоит его.

2

Ян Шалгсон спустился к подножию маяка.

Заснул, чтоб ему пусто было! И Мортен это увидел. А ведь он знал, как сильно главный смотритель беспокоится о том, чтобы всё было точно и вовремя. Мортен только сделал вид, что не придал произошедшему большого значения. Но Ян не сомневался: рано или поздно родственник припомнит ему эту оплошность.

Он достал большой ключ из пиджака и приготовился настраивать механизм. Еще пять часов, повторил он. Через пять часов туман, наверное, рассеется.

Мысли о том, что Мортен застал его спящим, всё крутились и крутились в голове. Это его изрядно беспокоило.

Во всём виноват туман. Он душит всё на свете, притупляет чувства – и даже страх уснуть на рабочем месте. Ян сейчас не отказался бы пропустить стаканчик крепкого бодрящего акевита собственного производства.

Вдруг раздался звук удара, нарушив ровный плеск волн и размышления Яна. Он замер и прислушался.

Удар повторился – едва слышный, какой-то металлический, словно кто-то стукнул молоточком по наковальне. Не тот ли это звук, о котором говорил Мортен?

Снова и снова – два, три, четыре удара. Звуки были не ритмичные, но повторялись – то чаще, то реже. Тук. Откуда-то со стороны скал.

Ян решил пойти и посмотреть, что там такое, хотя разглядеть что-то было довольно сложно. Он двигался медленно, зная, что неосторожный шаг может стоить ему жизни.

Туман расстилался вокруг скал, скрывая море. Ян снова услышал загадочный звук – на этот раз совсем близко, в метре от него. Вот бы злосчастный туман рассеялся!

Он вернулся к маяку, достал рыбацкий гарпун и снова пошел на звук. Среди скал Ян замер в ожидании. ТУК! – и он вонзил гарпун в рыхлое тело тумана.

Железный наконечник ударился о камни.

Ян попробовал снова. Теперь гарпун вошел в воду с мягким плеском.

И, наконец, третья попытка. Крюк звякнул, словно колокольчик. Крепко держа гарпун, Ян сделал несколько шагов вперед по скользкому валуну и потянул на себя непонятную добычу, волоча ее по камням. Потом присел и, не выпуская гарпун, стал свободной рукой шарить в тумане.

И что-то нащупал.

Это оказался кусок дерева величиной с дверь, с канифас-блоком[9], с которого свисали изодранные веревки. Ян оттащил находку к маяку и поднялся наверх – к Мортену.

– Что такое? – спросил тот. – Я думал, ты уже под одеялом.

Мортен всё еще сидел перед чистой страницей бортового журнала.

Ян больше не думал о сне. Он хотел угодить Мортену, чтобы тот простил ему ошибку.

– Кажется, я нашел тот шум, который тебя разбудил! – объявил он.

– Что ты несешь? Как можно найти шум?

– А вот так! Я его загарпунил, как рыбу-меч!

Мортен закрыл журнал и спустился. Когда он увидел то, что Ян вытянул из моря, то с сомнением посмотрел на родственника:

– Это и есть мой, как ты выразился, шум?

– Да. Этот предмет бился о скалы. Я сам слышал! Он гремел в тумане вот так: ТУК. ТУК.

Мортен тщательно осмотрел находку. Наконец он деловито произнес:

– Нет, не то. Меня разбудило что-то другое.

– Почему?

– Потому что всё было иначе. Я проснулся не от стука, а от глухого удара. Ты же говоришь, что расслышал звук сквозь туман. То есть он был негромкий. Верно?

– Верно.

– Ну так я не смог бы услышать его из дома. Я спал! А тот звук меня разбудил! Понимаешь? Сильный удар! Явно не от этой доски.

Ян смутился:

– А что же это тогда?

– Я не знаю. Может, ты прав и мне приснилось.

Ян пожал плечами. Он пытался разгадать тайну. И теперь ему особенно захотелось выпить.

– И что мне с ней делать? С доской?

– Выброси обратно в море.

– Хорошо.

– Постой…

– А?

– Дай-ка мне ее.

Ян поднял доску и передал ее Мортену.

– Зачем она тебе?

– Да просто. Интересно взглянуть. Как думаешь, откуда она?

– Из моря.

– Нет же. Я имею в виду, что это такое? Похоже на часть судна. Тебе не кажется?

Ян нахмурился и пригладил усы – он всегда так делал в минуты раздумий.

– Может быть. Но теперь это только обломок. Простая деревяшка.

Мортен кивнул.

– В любом случае оставь ее здесь.

– Ладно. Я пойду.

3

Мортен остался один и принялся разглядывать выловленный из моря предмет. Он был убежден, что это часть корабля. Канифас-блок – тому доказательство.

Непохоже было, чтобы доска долго пролежала в воде, – металл не заржавел.

Мортен оставил обломок у маяка и вернулся в комнату смотрителя. Он попытался разглядеть море за окном, но так ничего и не увидел. Туман не собирался сдаваться.

Смотритель отметил в журнале начало смены и заодно написал об обнаружении непонятного предмета. Всего несколько строк.

Затем он закрыл журнал – громоздкую тяжелую книгу в потертом от времени кожаном переплете – и положил в специальный ящик, как делали все смотрители каждый день вот уже почти сто лет.

Его окружила оглушительная тишина.

Мортен поймал себя на том, что снова думает о детях. Интересно, кто из них продолжит семейную традицию? Кто станет смотрителем? Ему казалось, Арне подавал надежды. Он задавал больше всех вопросов – самый любопытный, подвижный мальчик. Да еще и с таким именем – в память об их сварливом старом деде, о том, кого жители Арендала называли Немым, о том, кто был первым жителем острова. Он провел трудные годы в полном одиночестве. А потом построил дом, где теперь жили Агнес и Ян, и своими руками обновил маяк. Арне вернул домой погибшего сына. Другого сына он вырастил без жены – на молоке козы, той самой Перниллы, вот уже много лет смотрящей на обитателей дома со стены холодными черными глазами. Арне, служивший на флоте, теперь покоился на другом конце острова – рядом с женой, двумя сыновьями и чудаковатой, ни на кого не похожей внучкой, которая работала на маяке лучше иного мужчины. В семье жило много рассказов о нем. Впрочем, какие-то из них больше походили на легенды. Говорили, что он был так же тверд и суров, как камни острова, будто Арне сроднился с ним в те времена, когда их было только двое среди моря – человек и остров. Говорили, что детей он воспитывал в строгости и даже бывал жесток.

А он, думал Мортен, какой он отец для своих мальчиков? Именно строгость и дисциплина Арне помогли Эмилю Бьёрнебу найти свой путь. В Эльверуме он создал целое лесопромышленное производство. Компания получила его имя и стала известна во всей Норвегии и в некоторых районах Швеции. Эмиль, в свою очередь, был великодушным и понимающим отцом для Сверре. Таким же, каким Сверре стал для Мортена. Эмиль Бьёрнебу позволил сыну сделать выбор по зову сердца – бросить университет и выучиться на смотрителя маяка. Он уважал решение сына, хотя и желал ему иного будущего. Сверре-философ – так звали в порту отца Мортена, потому что тот когда-то учился на философском факультете университета Кристиании. Но не только поэтому. Сверре умел спокойно размышлять о вещах и находить смысл даже в незначительных на первый взгляд явлениях. Сверре передал Мортену любовь к простой жизни – без излишеств, к мудрости, которую должен взрастить в себе мужчина за свой короткий век.

По крайней мере, Мортен всегда в это верил.

Но когда он думал о собственных детях, то так и не мог до конца осознать, каким он стал для них отцом, какие уроки успел им преподать, что сделал для их будущего. Он будто просто отпустил жизнь, и она своим потоком захватила его вместе с семьей и островом: однообразные дни сменяли друг друга – ни взлетов, ни падений, ни остановки, ни разбега. Дети росли, становились взрослыми и набирались опыта. Они с Лив старели. А дни по-прежнему походили один на другой, время медленно текло, и если бы он захотел вспомнить, что произошло такого-то числа прошлого или позапрошлого месяца, то не смог бы.

Мортен словно кружил около чего-то важного, так и не понимая сути. Как будто плавал на лодке у берега, но не мог приблизиться к нему.

Именно эта неопределенность беспокоила его, он запутался в череде неотличимых ушедших дней, которые с неумолимой скоростью продолжали убывать, превращаясь в какой-то затянувшийся сон. Страшным ему казалось то, что он не чувствовал себя частью происходящего вокруг. Возможно, истинное наследие его отца, философа Сверре, и передалось с этой упрямой привычкой задавать вопросы и искать ответы в глубине мысли. Но иногда без вопросов людям жилось лучше. Как, например, спокойному Яну Шалгсону, который никогда о себе не распространялся.

Свет маяка упрямо, но безнадежно бился о стену тумана. Серой пелене не было дела до этого света, до его желания пробиться наружу.

Мортен любил свою работу, но всё же иногда думал о том, как бы сложилась его жизнь за пределами острова.

Но он не мог представить себе такой жизни. Дед Эмиль покинул маяк, а его сын Сверре вернулся: что-то его позвало, и он откликнулся. Иначе было нельзя.

Возможно, потому, что работу на маяке Сверре воспринимал как особую миссию, считал ее своим природным долгом – таким, который заложен в крови у потомка смотрителя маяка. А еще остров, сам отделенный от остального мира, делал своих обитателей такими же, словно нашептывая: ты не нужен внешнему миру, а внешний мир не нужен тебе. Остров привязывал к себе.

И всё, подумал Мортен, началось с одной случайности – именно так, по воле случая, Арне стал смотрителем маяка. Но этот нежданный счастливый случай породил несколько поколений мужчин и женщин, которые сделали этот негостеприимный камень своим домом – домом, в котором никто другой, наверное, не захотел бы жить.

Так чужое прежде место становится родным – навсегда или достаточно надолго, чтобы обрести неразрывную связь с семьей, с каждым, кто жил там, родился или даже покинул его.

Вечность, конечно, не измерить поколениями, как эпоху – минутами: возраст человека ничтожен по сравнению с возрастом Земли. И всё же за короткий промежуток времени, равный взмаху крыльев в вечности, люди и места привязываются друг к другу, становятся единым. И если кто-то живет на острове, он в конце концов и сам становится немного островом.

Мортен попытался зажечь сигарету, но у него не получилось: табак пропитался влагой.

Туман просочился сквозь щели в оконных рамах – точно дыхание кого-то большого и невидимого.

На часах было почти шесть.

Мортен провел пальцем по телеграфной кнопке. Он всё равно свяжется с начальством. И пусть хоть что, пусть хоть немцы придут наказывать его!

Он чувствовал себя невероятно одиноким. Даже большая семья не спасала от этого чувства.

Это было одиночество острова, его отчужденность от мира. Бремя, которое Мортен изо всех сил пытался вынести.

– Именно здесь острее всего я чувствую единение с миром, – сказал ему однажды отец. – Вот почему я приехал сюда. В том, другом мире, который мы считаем настоящим, больше разобщенности и одиночества, чем на этой скале в море. Человек находит себя только тогда, когда его ничто не отвлекает, когда он может спокойно взглянуть на самого себя.

Возможно, Сверре-философ был прав и видел вещи такими, какие они есть. И всё же Мортен считал иначе. Ему оказалось недостаточно одних лишь забот о маяке и семье. Жизнь на острове представлялась ему тратой драгоценного времени. Здесь не хватало возможностей, которые мог бы предложить огромный мир.

Мортену хотелось быть в центре собственной жизни. Но остров не отпускал его. Внезапно он словно превратился в петлю на шее.

4

Кто-то позвал Мортена.

Это была Агнес, его сестра.

Должно быть, что-то случилось, потому что ее голос звучал взволнованно.

Мортен вскочил со стула и поспешил вниз.

– Скорее! Сюда! – кричала она.

За считаные секунды Мортен оказался внизу. Он боялся, что с кем-то из семьи случилось несчастье, и винил себя в том, что именно он накликал беду – что Бог наказывает его за черные мысли и сомнения.

Мортен выскочил из маяка с пересохшими от волнения губами.

– Что случилось?

– Посмотри сам! – ответила Агнес, направляясь к камням.

Высокая рыжеволосая женщина, отяжелевшая от трудной работы и беременностей, она за годы растеряла жизнерадостность и любопытство, свойственные ей в детстве. Агнес очерствела – и не с ней одной это случилось на острове.

– Куда ты? – спросил Мортен, переступая через доску, которую притащил Ян. – Что происходит, можешь сказать?

Но Агнес не ответила ему. Она шла сквозь туман, как корабль по морю, пока не добралась до мужа – тот стоял и держал в руках бутылочку акевита, бормоча проклятия.

– Вот. – Агнес указала на какую-то кучу тряпья перед Яном.

Мортен всмотрелся.

Это был мертвец.

Он был в какой-то униформе, промокшей и изодранной, и в одном ботинке. Тело лежало лицом вниз, его волосы спутались и прилипли к черепу.

Мортен поднял взгляд на сестру и шурина: они стояли неподвижно – бледные и уставшие.

– Я шел в дом, – начал Ян, – и вдруг снова услышал удар о камни. Я взял гарпун и пошел проверить. Как тогда. – Он отхлебнул из бутылки. – Нашел еще несколько обломков вроде того. А потом гарпун воткнулся во что-то мягкое. В него! – Ян кивнул в сторону тела.

– Мортен! – позвала Лив.

Голос доносился из тумана, видимо, с порога дома. Слабый, словно призрачный.

– Лив, не выходи! – крикнул Мортен в ответ. – Всё в порядке!

– Что случилось?

– Скоро буду!

– Мне бы тоже домой, – произнесла Агнес и дернула плечами, обернутыми в платок. – Я оставила девочек одних.

– Что мы будем с ним делать? – спросил Ян.

– Отнесем в сарай.

– В сарай?

– А ты предлагаешь оставить его здесь на камнях? Давай, помоги мне.

Один взял утопленника за руки, другой – за ноги, вместе они подняли его так, как он лежал, не переворачивая. Оба не хотели смотреть на его лицо, а Мортен думал о том, что дети не должны увидеть мертвого человека. Не при таких обстоятельствах.

Они несли его и слышали, как стекает вода. Кожа покойника была такой же холодной, как и его одежда. Смотрители оставили его на складе и накрыли пустым мешком.

– Ты сказал, что там плавают обломки, – задумался Мортен, забирая у шурина бутылку. Ему и самому нужно было выпить.

– Так и есть. Клянусь тебе.

Мортен глотнул.

– Давай без клятв. Мы должны взять шлюпку, – твердо добавил он.

Ян подскочил от удивления.

– Что? Шлюпку? В такой туман, да еще не дожидаясь рассвета?

– Надо, Ян.

– Да ты спятил! Что еще взбрело тебе в голову?

– Утопленник, обломки корабля – явно что-то случилось. Возможно, кораблекрушение.

– Кораблекрушение? Но…

– Поступай как хочешь. А я возьму шлюпку и попытаюсь понять, что произошло.

– Да чтоб тебя, Мортен! Думаешь, ты в этом тумане что-то увидишь? Кончится тем, что ты просто потеряешься!

– Я буду осторожен.

Ян посмотрел на него, но так и не сумел найти нужных слов, чтобы остановить брата жены.

– Так ты мне поможешь? – раздался уверенный голос Мортена.

Ян замешкался.

Мортен развернулся и вышел.

– Подожди, – позвал Ян, – я помогу тебе.

Глаза его горели.

5

Туман подернулся желтизной: рассветало.

Они решили так: Мортен отправится на гребной лодке и, если что, найдет остров по компасу. А Ян останется на берегу звонить в коровий колокольчик.

– Почему дядя звонит в колокольчик? – спросила маленькая Ранхиль, которую разбудила суета на острове.

Ян звонил для Мортена, чтобы тот смог найти дорогу назад.

Лодка рассекала туман, но он снова и снова упрямо затягивался. Незримое море напоминало о себе легкими шлепками воды о борт. Какое-то время маяк провожал своего смотрителя светом, но вскоре и он погрузился в мутную серую пелену. Мортен остался один, в неизвестности.

Он прихватил с собой фонарь, но тот больше освещал внутреннюю часть лодки, чем воду.

Мортен греб тихо и почти затаил дыхание, внимательно прислушиваясь. Странное ощущение – не видеть моря, по которому плывешь. «Всё равно что птица, летящая в облаке», – подумал он.

Затем весла стали на что-то натыкаться. Мусор, обломки досок, еще какие-то непонятные предметы плавали вокруг лодки, точно появляясь прямо из тумана.

Мортен начинал понимать: случилось нечто ужасное.

Неподалеку белела ткань – возможно, парус. В него ударяли волны, и он хлопал, как простыня на ветру.

Мортен поднял весло и увидел тело. На этот раз пришлось увидеть пустой взгляд покойника – тело лежало на спине, и было видно его изуродованное лицо, казалось, обожженное.

На Мортена напал страх. В этом неясном, мутном, незнакомом пространстве он повернул к острову, вернее, туда, куда указывала стрелка компаса, в надежде услышать колокольчик Яна. Но раздавался только плеск волн о лодку. Страх внутри него рос.

– Ян! – позвал он. Но его срывающийся голос пропал в тумане.

Он попытался хотя бы приблизительно рассчитать, как далеко заплыл. Полмили, подумал Мортен, не больше. И, наверное, течение отнесло его немного к востоку.

Остров, конечно, должен быть прямо по курсу, скрытый туманом.

И тут лодка Мортена столкнулась с еще одним обломком – больше прежних, похожим на ящик. Из-за него показалось лицо. Живое!

– Прошу, – простонал человек. – Помогите.

Это был совсем еще мальчишка.

Мортен втащил его в лодку.

Одежда мальчика так потяжелела от воды, что лодка накренилась и край правого борта чуть не коснулся воды.

– Есть еще кто живой? – спросил Мортен.

Мальчик покачал головой.

– Я не… знаю, – пробормотал он, дрожа от холода и страха.

Мортен посветил на него фонарем и обомлел, увидев, какое бледное лицо у ребенка. Он мало чем отличался от лежавшего в сарае покойника. Мортен потрогал его руки: холодные и распухшие. Должно быть, мальчик пробыл в воде не менее часа.

– Держись, – сказал он, снял куртку и накрыл ребенка. – Потри руки! Или замерзнешь. Ну же, растирай!

Мальчик попытался, но движения у него были как у пьяного, он не мог даже соединить ладони. Мортен снял еще и свитер и натянул на ребенка. Вблизи он почувствовал тяжелое кислое дыхание и увидел, что его глаза помутнели. В тот момент Мортен был уверен: мальчик не выживет, это последние минуты его недолгой жизни. Он подумал, что по возрасту найденный ребенок годится ему в сыновья и, наверное, родители где-то волнуются о его судьбе.

Мортену не хотелось, чтобы всё закончилось смертью. Он не мог этого допустить.

Страх внезапно покинул его, и он понял, что нужно делать. Для страха теперь не было ни места, ни времени.

Мортен решительно схватил весла и сделал несколько долгих сильных взмахов – так он повернул нос лодки в направлении к острову, следуя за компасом.

– Я отвезу тебя на берег! – пообещал Мортен ребенку.

«Я найду путь! – тихо сказал он сам себе. – Так, скорее всего, туда».

Он позвал Яна, но никто не ответил.

«Неважно, – бодрился он. – Это просто глупые страхи. Скоро солнце разгонит туман. Скоро я увижу остров и пойму, как нелепо было бояться».

– Ян! – снова позвал он и посмотрел на мальчика: глаза ребенка закатились, а губы сделались почти черными.

– Держись, парень, – сказал ему Мортен.

И вдруг раздался звук – сначала неясный, а потом всё более отчетливый и громкий. Но это оказался не колокольчик Яна, а почти гул, какой-то невероятный грохот.

Мортен отложил компас и тут же направился на шум.

Еще несколько взмахов веслами, и он понял, что это за звук.

Кастрюли. Кастрюли и крышки.

6

По всему берегу острова стучали в кастрюли: младшие дети – около маяка и домов, взрослые и дочери Яна и Агнес – на окраинах, растянувшись цепочкой почти на шестьдесят метров.

– Бейте! Бейте! – командовала Лив. – Чтобы слышно было!

А сама звала мужа:

– Мортен! Мортен!

– Я здесь! – ответил он из тумана, который меж тем немного рассеялся и стал прозрачнее.

– Вот он! – Арне первым увидел смотрителя и запрыгал от радости.

Близнецы побежали навстречу отцу, а за ними младшие сестры – Ранхиль и Тея. Они так и не поняли до конца, что случилось, и не особенно тревожились. Бить в кастрюли, да так, чтобы никто за это не ругал! Им очень понравилось!

– Папа! Папа! – кричали дети. – Ты вернулся!

Ян бросил веревку и вытянул лодку в бухту между двух камней.

– Быстро! Заберите его! – выкрикнул Мортен, передавая мальчика. – А я возвращаюсь.

Агнес подхватила ребенка и набросила на него шаль. Но измученный мальчик рухнул на землю. Его сразу же подняли и перенесли в дом.

– Он умер? – спросил Асбьёрн. Казалось, его это совсем не пугает.

– Просто устал и замерз, – сказал ему отец. – Чья была идея с кастрюлями?

– Мамина!

Лив подошла к Мортену и испуганно взглянула на мужа.

– Пожалуйста, останься. – Она повернулась к скалам и чуть не поскользнулась. – Это опасно.

– Я должен. Произошло что-то серьезное, понимаете?

– Что? – спросил Ян. – Что случилось?

– Я не знаю. Но, думаю, там могут быть и другие люди. Дайте мне побольше одеял. Они пригодятся.

Карин и Сюннёве отправились за одеялами.

– Я с тобой, – вызвался Ян.

– Да! – поддержала Лив. – Вдвоем сподручнее!

– Нет, – отказался Мортен. – Здесь Ян будет полезнее.

Он гнал мысли о том, что с ним может что-то случиться, но всё же при таком несчастном стечении обстоятельств Ян позаботился бы о его семье.

– Оставайся здесь, – сказал он шурину.

Мортен теперь сам дрожал от холода.

– Выпей, – предложил Ян. – И вот тебе моя куртка, – добавил он, снимая верхнюю одежду.

Мортен надел куртку, хотя она и была на несколько размеров больше. А потом выпил и хотел вернуть Яну бутылку с акевитом, но шурин не взял ее:

– Оставь. Напоишь несчастных, если найдешь еще кого. Он их согреет.

– Держи, дядя. – Девушки принесли целую гору одеял. Их лица горели от волнения. – Парень, которого ты спас, очнулся!

– Я рад. Дайте ему рыбного супа, да погорячее, и крепкого кофе!

– Конечно!

Вслед за девушками пришли родители Мортена – Юрдис и Сверре. Отец шел медленно, от боли опираясь на трость.

– Что стряслось, сынок? – спросил он.

Внезапно Мортен увидел усталость на лице отца. Как будто этот трагический рассвет раскрыл ему глаза, а до этого Мортен не замечал, что происходит со Сверре. Словно до этого момента всё было окутано недвижимой пеленой.

– Думаю, кораблекрушение. В воде обломки судна и тела, – добавил он тихо, чтобы не напугать младших.

– Как ужасно, – пробормотала Юрдис.

– Да, ужасно.

– Нужно сообщить начальству, – заволновался Сверре.

– Обязательно!

– И наплевать на немцев!

– Согласен, папа!

– Ну, тогда я позабочусь об этом.

Мортен кивнул. Лив обняла его и поцеловала в губы, чего уже очень давно не делала. Мортен был удивлен, но счастлив. Он внимательно и нежно посмотрел на жену.

– Скоро вернусь.

– Я верю в тебя.

– Продолжайте подавать сигналы, – попросил он напоследок и сел в лодку. – Чтобы было как можно больше шума! И зажгите огни. Много огней!

Он снова исчез в тумане.

7

Мортен продолжил поиски в море, а его семья на берегу гремела кастрюлями, чтобы он смог найти дорогу обратно. Тем временем наступил день, и туман понемногу рассеивался и таял.

Мортен привез на берег одиннадцать человек: трех женщин, семерых мужчин и ребенка. Еще одного ребенка он выловил из воды, но тот умер по пути к берегу. Мортен затаскивал каждого в лодку, накрывал одеялами и смачивал ему губы акевитом. А потом направлялся к берегу, быстро и сильно работая веслами.

С каждым разом находить остров становилось немного легче.

Поначалу Мортен пытался сосчитать и тех, кому не удалось выжить, но погибших было слишком много, и он сбился со счета, оставив утопленников морю.

Тем временем женщины острова делали всё возможное, чтобы разместить выживших: уступили им свои постели, принесли одежду – свою и мужей. И, конечно, без устали готовили горячую еду, доили корову и раздавали парное молоко.

Сыновья Мортена бегали из одной комнаты со спасенными в другую, шумели и веселились.

– Нечего вам тут делать! – строго сказала Лив. – Оставьте людей в покое!

Но как же она обрадовалась, когда спасенный ребенок первым подошел к ее детям и они вместе начали играть.

– Взгляни на них, – улыбнулась Юрдис. – Святая наивность. Вот лучшее лекарство от боли.

Никогда прежде на кухне главного дома – самого большого из двух строений острова – не было столько людей. Теперь здесь пахло не только едой, но и солью – от мокрой одежды и тел. Окна запотели и потускнели, а огонь пожирал полено за поленом, даря выжившим живительное тепло.

Один из мужчин разговорился:

– Мы плыли в Лондон на борту торгового судна «Сейер».

Закутавшись в одеяло, он потягивал горячий кофе и смотрел прямо перед собой, на пламя камина, словно находился один в пустой комнате. На нем была обычная одежда – не матросская форма. Значит, пассажир. Женщины и дети тоже, конечно, все пассажиры. Некоторые, судя по акценту, датчане.

Не секрет, что многие бежали от войны именно на торговых судах. Это было опасно, но из-за дешевизны билета люди решались на риск.

Никто никому не задавал вопросов. Вопросы не спасли бы от холода, голода и страшных воспоминаний о пережитом.

– Мы шли медленно, – продолжил он, – но в густом тумане на что-то внезапно натолкнулись. Возможно, на какие-то рифы.

– Нет, не на рифы, – поправил другой, очнувшись от оцепенения. – В том месте пролива нет рифов.

– С чего ты взял? – удивился мужчина у камина и повернулся. – Мы даже не знали, где мы!

– Это была U-Boot, немецкая подводная лодка. Она нас подорвала.

– U-Boot?

– Да, подлодка! Немцы топят всех, кто направляется в Англию!

Похоже, этот удар – взрыв торпеды – и разбудил Мортена перед рассветом.

На «Сейере» находились тридцать два члена экипажа. Судно перевозило сталь и целлюлозу, а также сорок шесть незарегистрированных пассажиров.

– Мой муж… вы не видели моего мужа? Он спасся? – настойчиво спрашивала женщина всех подряд.

– Мы не знаем, – ответила Агнес, подавая ей тарелку супа. – Никто не знает. Вам остается только молиться.

– А малыш, помоги ему Бог, чей он сын? Чей это мальчик?

Никто из присутствовавших не отозвался.

Карин погладила его по голове, и ребенок улыбнулся ей, всё еще не осознавая своего несчастья.

Наступила тишина.

Когда туман наконец сошел, было десять часов пятнадцать минут утра.

Солнце сияло в чистейшем безоблачном небе и освещало мир – совсем иной, чем ночью и на рассвете. Собаки беспокойно лаяли на море.

Еще четверо мужчин добрались до острова вплавь – им помог шум кастрюль и огни, зажженные на берегу. Настоящее чудо.

Мортен вошел в дом, словно призрак. Под глазами у него чернели круги. Он лицом к лицу столкнулся со смертью и никак не мог прийти в себя. Родинка в форме виноградного листа темнела на его белой от усталости коже. Лив бросилась к нему и обняла.

– С Большой земли ответили? – спросил Мортен. – Или так сильно боятся немцев?

– Ответили, – сказал Сверре.

Он сидел за столом, вместе с выжившими, – печальный, уставший, похожий на них.

– Но сделать ничего пока не могут – ждут инструкций от немецкого командования.

– Ждут инструкций? – Мортен был в ярости. – Там люди умирают! – прогремел он. – Это что, немцы решают, спасать их или нет?

Но возмущение Мортена не могло одолеть безумия войны. Норвежские корабли не имели права приблизиться к потерпевшему крушение «Сейеру» без разрешения немцев – спасательные суда уничтожили бы, приравнивая к вражеским кораблям.

Мортен сорвался с места и отправился снаряжать парусную лодку. Туман больше не мешал ему – теперь можно смело выходить в море. Но ветер утих, парус никак не наполнялся, и отчалить от берега не получалось.

Он не представлял, где именно затонул торговый корабль. Можно, конечно, следовать против течения, но даже небольшое отклонение собьет его с курса.

Здесь требовалось судно на паровом ходу, быстрое и устойчивое.

Так что ему поневоле пришлось сдаться и вернуть парусную лодку к причалу. В полдень немецкий генерал наконец-то разрешил спасательную операцию. Для этого задания направили корвет норвежского флота и несколько больших рыбацких лодок. Одна из них подошла к острову и забрала тех, кого спасли отвага и упорство Мортена Бьёрнебу.

Всего выжили шестнадцать человек.

Остальных – сорок семь – объявили пропавшими без вести.

8

– Как тебя зовут? – спросила Лив ребенка.

– Видар, – ответил мальчик и улыбнулся. Он еще не знал, что его родители и брат лежат на дне пролива. Он надеялся встретить их на берегу.

– Красивое имя! – сказала Лив.

Ребенок посмотрел на нее, и на мгновение в его глазах мелькнула тень, осознание того, что отныне всё будет иначе. Ранхиль и Тея подбежали к нему.

– Видар! Видар! – запели они.

Ребенок надулся.

– Мальчик, собирайся, пора идти! – сообщил рыбак. Был полдень, но солнце уже садилось.

Лив обняла маленького Видара: он молчал и не двигался, как деревце. Потом она смотрела, как он садится в рыбацкую лодку, и махала ему в ответ. Юрдис стояла рядом и хотела было что-то сказать Лив, но та была не готова к разговору.

– Он вернется к нам поиграть? – спросила Ранхиль.

– Может быть, – ответила ей мать. – Может быть.

К ним подошел Мортен.

– Я связался с начальством. Говорят, это торпеда, – объявил он.

– Но ведь пострадали мирные жители! – недоуменно воскликнула Юрдис.

– Война не спрашивает, кто мы, – тихо произнесла Лив, провожая взглядом рыбацкую лодку.

– Это не оправдание.

– Нет.

– Такой войны еще не было на земле, – сказал Мортен. – Воюют десятки народов, в их распоряжении современное и невероятно разрушительное оружие. Эта воронка затягивает всех без разбора, и люди, сами того не понимая, теряют человеческий облик.

– Как же ты похож на своего отца! – восхищенно вздохнула Юрдис.

Мортен удивился:

– Правда?

– Еще бы! Ведь ты его сын!

Арне и Асбьёрн побежали в дальний конец острова, где покоились Бьёрнебу прошлого. Они провожали уходящую лодку, радостно крича и прыгая, с непосредственностью, свойственной только детям.

– Ты смелый! – Юрдис с гордостью посмотрела на сына. – Очень смелый.

9

Остров не давал передышки.

Он по-прежнему требовал человека целиком, всей его заботы и трудов.

Все разошлись: каждый вернулся к своим занятиям. Дети играли, женщины занимались хозяйством, мужчины работали на маяке – чтобы суда могли безопасно пройти по проливу в открытое море. Но никто, кроме детей, не мог сосредоточиться на том, что делал. Мысли непрерывно возвращались к утонувшим, к слезам, мукам, страху, к тем, кто выжил и оказался в одиночестве и отчаянии. И к несправедливости солдат, убивших мирных жителей – за то, что те покинули дом в поисках нового будущего, быть может, не такого хрупкого и неопределенного.

Мортен отправился к скалам. Какое-то время он сидел и смотрел на горизонт. Он хотел привести мысли в порядок, прежде чем вернуться к нормальной жизни – если после такого вообще возможна нормальная жизнь.

Ни следа от тумана, напавшего на пролив подобно болезни. Небо было чистым и неспешно готовилось к закату. Море отдыхало – спокойное, тихое, умиротворенное, а птицы бесшумно пролетали над водой.

Ни следа от трагедии «Сейера». Ни обломков корабля, ни погибших, ни тех, кому удалось спастись. Казалось, море обо всём забыло. Ничего не напоминало об утренней драме, и никто, глядя на пролив, не смог бы теперь сказать, что случилось.

Мортен смотрел на горизонт и думал: а вдруг всё это ему только приснилось. Но мучительная боль в руках и спине от долгой гребли и тяжесть на сердце говорили об обратном. Лица утопленников не стирались из памяти, напоминая, что всё случилось наяву, что это был не кошмарный сон, а реальность, которая переворачивает всю жизнь человека.

Мортен вглядывался в морскую даль и не мог поверить, что некая сила нарушила покой, в поисках которого Сверре-философ пришел сюда из северных лесов. Вот он – проклятый мир, невыносимый, желанный мир.

И нигде от него не укрыться. Особенно когда происходит нечто подобное. И касается лично тебя. Даже если ты живешь на острове, если ты сам – часть острова. Мир всё равно найдет тебя. Вдруг Мортен осознал, что он никогда и не был чужим Большой земле, просто мир о нем на время забыл.

Мортен обрадовался этому чувству. От него стало легче, хотя душой и телом он страдал. Теперь ему казалось, что со всем можно справиться, даже чему-то радоваться.

Его жизнь имела смысл. И его семья. И остров. И сам он был наполнен смыслом в тот момент.

Агнес выглянула из окна большого дома.

– Давай сюда скорее! Сверре плохо!

Ян растерянно стоял перед Сверре, который сидел на полу, опершись о скамейку возле стола. Бледный, он беспомощно озирался.

Юрдис взволнованно повторяла:

– Что с тобой? Что случилось?

– Мы разговаривали, – сказал Ян, – и он упал в обморок…

Ян виновато посмотрел на Юрдис, будто чувствовал вину за то, что произошло со старым философом.

– На кровать его! – скомандовал Мортен.

Ян поднял тестя, точно тот был ребенком, и в этот миг Сверре всем показался маленьким и хрупким. Прямо как Видар, промелькнуло у Лив.

Сверре перенесли на кровать. Он вздохнул, прикрыл глаза, а когда открыл их, в них заблестела жизнь, словно он только что вернулся из далекого места.

– Как ты себя чувствуешь, папа? – Мортен потрогал его лоб. – Может, ты просто устал?

– Пустяки! – сказал Сверре.

Юрдис взяла его за руки.

– Они ледяные.

Сверре накрыли одеялом и стали растирать ему ладони, жена одну, дочь – другую.

– Карин, завари мяту, – попросила Агнес. – И погорячее!

– Вроде ему получше, – пробормотал Ян, стоя у стены. В маленькой комнате он выглядел как великан. Никто ему не ответил. – Может, капельку акеви…

– Не говори ерунды, Ян! – прикрикнула на него жена.

– Мне просто нужно отдохнуть, – прошептал Сверре. – Отдохнуть…

Пятнадцатилетняя Сюннёве стояла в дверях, и слезы текли по ее щекам.

– Что с дедушкой? – спросила она.

Лив обняла ее за плечи и вытерла слезы фартуком.

– Мы не знаем, дорогая, но я уверена, что всё пройдет.

Мортен хлопнул в ладоши.

– Конечно, пройдет! Слышите? Ему просто нужно отдохнуть. Наше присутствие только мешает. Давайте все выйдем. А бабушка останется.

Юрдис кивнула.

– Да. Так будет лучше. Я позабочусь о нем.

Солнце тихо скользило над морем, отдаляясь от трагического дня и жителей острова, чьи беды никак не кончались.

Во время ужина все молчали. За огромным столом стоял пустой стул Сверре. Ему отнесли хлеб, намазанный домашним сыром, – он всегда ел его с удовольствием – и лютефиск, размоченную сушеную рыбу, такую мягкую, нежную и питательную, что ее едва ли не младенцам дают. Но Сверре даже не притронулся к еде. Он спал, и Юрдис не хотела его будить.

– Дедушка завтра поправится? – спросили ребята.

Арне, самый бойкий из внуков Сверре, задумчиво посмотрел на дверь.

– Давайте-ка в постель! – позвали их матери. – Завтра всё пройдет. Сегодня был трудный день, который мы никогда не забудем.

Ночью Сверре проснулся. Он повернул голову и увидел жену. Она не отрывала от него глаз.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Юрдис.

– Я говорил тебе, что видел Элизу?

– Ты видел Элизу? – Юрдис не поверила своим ушам: Элиза, сестра Сверре, погибла много лет назад. – Когда ты видел ее?

– В тумане. Этим утром. Разве я не говорил?

Юрдис покачала головой и почувствовала ком в горле.

– Нет, ты не сказал мне. И что она делала?

Сверре, казалось, почти улыбнулся. Но улыбка на его усталом лице превратилась в печальную гримасу.

– Ничего. Она просто стояла в тумане. Клянусь, это была она. Ты мне веришь? Ты веришь мне, Суннива?

Юрдис погладила лоб Сверре: он был холодным и влажным.

– Я верю тебе, Сверре. Я тебе верю.

Слеза поползла по щеке Юрдис, но Сверре этого не заметил.

Он закрыл глаза всё с той же утомленной улыбкой. Старый философ тяжело дышал открытым ртом.

– А теперь спи, – прошептала Юрдис. – Спи.

10

Сверре Бьёрнебу умер незадолго до рассвета. Во сне.

Когда Юрдис проснулась и потрясла его за плечо, он был еще теплый, как живой.

Сверре перенесли на другой конец острова, где его ждали Арне и Гюнхиль, Эйвинд и Эйнар. Философа похоронили рядом с Суннивой, в тени маяка, который однажды позвал его к себе и помог ему понять, кто он такой.

Это было его место, хотя он и единственный из смотрителей родился не на острове.

На похороны приехала Хедда, которая теперь жила в Кристиании и писала книги. Она прочитала стихи – правда, сочинила их не она:

Дверь полуоткрыта,

Веют липы сладко…

На столе забыты

Хлыстик и перчатка.

Круг от лампы желтый…

Шорохам внимаю.

Отчего ушел ты?

Я не понимаю…

Радостно и ясно

Завтра будет утро.

Эта жизнь прекрасна,

Сердце, будь же мудро.

Ты совсем устало,

Бьешься тише, глуше…

Знаешь, я читала,

Что бессмертны души[10].

6. Арне и Асбьёрн

1

Акевит братьев Бьёрнебу выигрывал сравнение с любым подпольным алкоголем в губернии Эуст-Агдер, от мыса Скьерн до Йомфруленда. Это знали все.

Арне и Асбьёрн усовершенствовали незамысловатое ядреное варево дяди Яна и превратили его в такой напиток, от которого не отказался бы самый привередливый выпивоха.

Днем рождения их прибыльного предприятия стала одна октябрьская среда 1927 года, когда по телеграфу пришла новость – народ Норвегии проголосовал за сухой закон.

«Ян, сворачивай свой котел», – сообщил Яну Шалгсону его родственник Трон Йолсен, хозяин лавки в Арендале.

В тот же вечер за ужином Ян Шалгсон объявил семье, что намерен избавиться от самогонного аппарата, который держал на кухне.

– С сегодняшнего дня акевит вне закона, – сказал он с некоторым смущением.

– И что, даже наш? Но ведь ты делаешь его совсем немного! Он тоже вне закона? – спросила Карин, старшая дочь.

Другая дочь Яна, Сюннёве, уже не жила на острове. Независимая и мятежная, воспитанная на рассказах деда Сверре, она вдохновилась смелостью Суннивы – двоюродной сестры деда – и отправилась работать модисткой в Арендал. Сюннёве сама зарабатывала на жизнь и поселилась в центре города.

Карин, в отличие от сестры, выросла тихой и спокойной и, как считали в семье, уравновешенной, в противоположность Сюннёве. Она была милой и чувствительной женщиной с тонкими чертами лица и светлыми, почти белыми волосами. Карин вышла замуж за Арнульфа Весоса, чудаковатого рыбака из Арендала, неисправимого энтузиаста. Недавно у них родилась девочка Мари.

– Даже одна рюмка – это уже незаконно! – объяснил Ян Шалгсон.

Маленькая Мари срыгнула на передник матери. Карин встала и направилась к раковине.

– Твою налево! – выругался Арнульф Весос.

Никто не понял, на что он так отреагировал: на слова свекра или на то, что сделала дочка. В любом случае не имело значения. «Твою налево!» – эту фразу Арнульф говорил к месту и не к месту, просто так, потому что она ему нравилась.

– А что нам делать с бутылками в кладовой? – спросила фру Шалгсон. – Там не менее трех десятков.

– Думаю, лучше от них избавиться, – ответил ей муж.

После обеда Ян отправился к дому своего шурина Мортена и его семьи – жены Лив, четверых детей и пожилой матери Юрдис, у которой было слабое здоровье. С ними жил и пятнадцатилетний Видар Нильсен, сирота, которого Мортен спас, когда во время войны немецкая подлодка затопила торговый корабль «Сейер».

– Заходите, дядя Ян! – поприветствовала его Ранхиль, младшая из дочерей Мортена, – рыжеволосая, с глазами цвета весенней травы. Она как будто летала по дому.

Ян прошел по комнате, волоча ноги, словно придавленный непосильным бременем.

– В общем, я пришел сказать, что собираюсь вылить остатки акевита в море, – объявил он.

В доме, построенном Сверре более сорока лет назад, до сих пор стоял старый очаг. Женщины по старинке готовили еду на открытом огне, над которым были прибиты крючки для копчения мяса и рыбы. Печь осталась прежней, но вместо дров ее теперь топили сухим навозом – он ничего не стоил, потому что на острове жила корова. Еще вместо топлива использовали торф – так всё равно выходило намного дешевле, чем топить древесиной или углем. Освещали дом ацетиленовыми лампами и свечами, отчего комнаты словно наполнялись золотистым закатным светом. Мебель тоже осталась старая, сколоченная вручную, прочная и простая. А на стенах, потемневших от дыма, висели портреты членов семьи Бьёрнебу на фоне маяка.

Если бы кто-нибудь с Большой земли случайно оказался на острове, то решил бы, что время здесь замерло.

Мортен сидел у очага на старом кресле, набитом соломой, которое принадлежало его предку Арне, и курил.

– Посиди-ка со мной, Ян, – пригласил он.

Мортен больше не мучил себя бесконечными вопросами о смысле и цели бытия. Он нашел свое место в мире и наслаждался тем, что дарила ему жизнь, – день ото дня, без сожалений и неисполнимых желаний. Когда он тем туманным утром спас людей, Мортен как будто пересек незримую границу, за которой начался покой. И ему не нужно было глядеть на благодарственную грамоту, висевшую на стене в рамке, чтобы помнить о самом важном, что он понял.

Семнадцатилетняя Тея принесла стул и поставила перед Яном:

– Вот, дядя. Садись!

Шалгсон поблагодарил ее поклоном и тяжело уселся на стул, заскрипевший под его весом. Он видел, как Арне и Видар резались в тридцать одно[11] на единственном свободном углу стола. Они были так сосредоточены, что не обращали на дядю никакого внимания.

– Пас, – объявил Видар.

Ян посмотрел, как шурин с закрытыми глазами медленно и безучастно выдыхает голубоватый дым.

– Ты хоть понимаешь, что я сказал, Мортен?

Мортен кивнул:

– Я знаю. Алкоголь под запретом. Прогибиционизм, так вроде это называется.

– Я больше не смогу делать акевит!

– Тебе грустно, дядя Ян? – спросила Ранхиль, с жалостью глядя на него.

На лице Шалгсона читалось отчаяние. Казалось, ничто не могло его утешить.

– Да, золотко. Дядя Ян очень расстроен, – вмешалась Лив. Несмотря на возраст и частые беременности, она всё еще была привлекательной и стройной женщиной. – Позволь, я одолжу дяде твою куклу – чтобы он улыбнулся. Ты всё равно уже выросла, и куклы больше тебе не нужны. А дядя порадуется!

Мортен усмехнулся. И даже парни за столом оторвались от игры и хихикнули.

– Вот, грустный Ян. – Лив сняла с полки маленькую старинную фарфоровую куклу. – Ее глаза такие же печальные, как твои, – сказала она, передавая игрушку родственнику.

– Смейся, смейся, – обиженно ответил Ян. – Я всю жизнь посвятил этому картофельному дистилляту!

– Ну и кто тебе мешает продолжить? – Его племянник Арне потянулся за картой. Ему исполнилось двадцать лет, но выглядел он старше – выше и крепче, чем его брат-близнец Асбьёрн. От шустрого непосредственного Арне исходила нескончаемая энергия и уверенность в своих силах.

– Закон запрещает. Разве ты не слышал, что сказал твой отец? Это называется про… проги…

– Прогибиционизм, – уточнил Мортен. – Можно сказать, сухой закон.

– Здесь, на острове, закон – это мы! – воскликнул юноша. Он бросил карту на стол со словами: – Я закончил.

Видар кивнул и показал свои карты:

– У меня комбинация.

Арне разочарованно бросил ему свои.

– Следи за словами! – добродушно пожурил его Мортен. – А не то мало ли что! Закон есть закон – и на острове, и на Большой земле! А ты всё-таки подожди выливать акевит, Ян.

– Почему?

– Возьми-ка сигару.

– У меня трубка, спасибо.

– Закон запрещает производить новый алкоголь. Но это не значит, что ты обязан избавиться от того, что уже есть!

– Ты думаешь?

Мортен хлопнул себя по бедру.

– Уж будь уверен! Никто из Арендала не приедет сюда завтра проверять наши кладовые!

Дверь тихо открылась, и в дом вошел Асбьёрн.

– На маяке всё в порядке, – сообщил он. – Кто сегодня дежурит?

– Арнульф, – ответил Ян.

– Твою налево! – Арне ответил за Арнульфа, и они с Видаром засмеялись. Асбьёрн тоже улыбнулся. Он снял плащ и повесил его за дверью. Асбьёрн, спокойный тихий юноша, смотрел на мир как будто несколько отстраненно и издалека. Он сходил в кладовую и нацедил себе акевита.

– Холодно, – дернул он плечами, – прямо как в декабре.

– Не сильно налегай! Нам нужно растянуть его на подольше! – предупредил его отец.

Асбьёрн вопросительно посмотрел на него.

– Да-да, – скорбно согласился Ян. – Кончилось время нашего акевита. Теперь у нас про… этот… как его…

– Прогибиционизм! – снова сказал Мортен. – Вот такие дела.

Асбьёрн понимающе взглянул на дядю и на отца.

– Жаль, – только и сказал он.

Арне схватил табуретку и сел рядом с Яном.

– Сколько ты просил за акевит? – спросил он.

– Что-что?

– Ну, за сколько ты его продавал? За полторы кроны?

– Да.

– А представляешь, сколько он будет стоить теперь? Когда его запретили?

– Нисколько не будет! Его же запретили! Ни капли на продажу!

Арне засмеялся:

– Люди не перестанут пить только потому, что акевит вдруг запретили. Понимаешь?

– Что ты хочешь сказать?

– Арне Бьёрнебу! Твои идеи не доведут до добра! – вмешалась Лив.

– Мама, ну что плохого в желании заработать денег? По-моему, каждый имеет право устраиваться в жизни как может!

– Как может? Мортен, ты слышишь своего сына? Скажи что-нибудь!

Мортен затянулся.

– Твои идеи не доведут до добра, Арне Бьёрнебу, – повторил он без особого осуждения.

– О да! Сказал, называется! – возмутилась Лив и в негодовании бросила на стол тряпку. – Пойду посмотрю, не нужно ли чего бабушке Юрдис. Не хочу слушать ваши глупости!

– Почему сразу глупости? – с невинным взглядом спросил Арне.

– Знаю я наперед всё, что ты скажешь! – раскраснелась Лив. – И не нужно язвить! Не забывай, кто тебя родил на свет! – И она исчезла в комнате свекрови.

Долгая болезнь высушила руки Юрдис, матери Мортена, и они теперь походили на ветки мертвого дерева. Видимо, эта болезнь затронула и разум, потому что она иной раз путалась в мыслях и словах.

– Это я, мама, – ласково произнесла Лив.

Пожилая женщина подняла на нее мутный взгляд. Она сидела у окна, безуспешно пытаясь перевернуть страницу книги.

Лив подошла к ней и бережно помогла.

Юрдис начала читать, но вскоре остановилась, будто ее вдруг встревожила какая-то навязчивая мысль.

– Сверре вернулся? – спросила она, беспокойно оглядываясь.

Лив положила руку ей на плечо.

– Пока нет, мама. Еще не вернулся.

Сверре Бьёрнебу десять лет как умер.

В соседней комнате Асбьёрн сидел рядом с Видаром за столом, и одна из сестер подала им горячий обед.

– Так всё же, – повторил Ян, – что ты хочешь сказать, Арне?

– Да мне просто интересно, насколько вырастет стоимость акевита теперь, когда он запрещен!

– А думаешь, кто-то станет его производить, несмотря на запрет?

– Не будь наивным, Ян, – сказал Мортен. – По-прежнему будут литься реки акевита!

– Думаю, мы вполне могли бы назначить цену в три или даже четыре кроны за бутылку! – предложил Арне.

– Четыре, – подтвердил Асбьёрн.

– После того как немного улучшим рецепт.

Ян недовольно встал со стула.

– И что не так с моим?

– Да всё так. Мне просто кажется, надо, чтобы напиток был по вкусу как можно большему числу людей.

– Можно добавить разных вкусов, – предложил Асбьёрн.

– И понизить градус, – поддержал Арне. – Твой дистиллят больно крепкий, дядя!

– А как иначе? Это же акевит, – негодовал Шалгсон.

– Ладно. Сколько бутылок ты делаешь? Скажем, за год?

– Сто. Возможно, сто пятьдесят…

– Вот если бы мы делали тысячу…

– Тысячу?

– Да! Только представь: три, четыре тысячи крон в год!

Арне не на шутку разошелся.

Все переглянулись. Четыре тысячи крон – целая куча денег, особенно если учесть, что годовая зарплата смотрителя маяка – всего около тысячи крон, а его помощника – шестьсот.

– Так, хватит! – Мортен внезапно прервал пылкие мечтания Арне. – Мать права. Всё это просто глупости.

2

Но никто, даже сам Мортен, не считал предложение Арне такой уж глупостью.

На этой истории с сухим законом можно было сделать большие деньги. За островом не сильно следили, и потом, он был достаточно далеко – тут вполне можно было устроить небольшое производство.

Но никто об этом больше не заговаривал – до тех пор, пока не показалось дно последней бутылки акевита. И вопрос подняли снова.

– Как вы себе это представляете – делать тысячу бутылок? – поинтересовался Ян.

– Нам бы еще аппарат побольше, – сказал Арне, глядя на медный котел дяди – огромную кастрюлю, дремлющую в углу сарая под старой простыней.

– Да, но тысяча! Ты хоть понимаешь, сколько это?

Арне хитро посмотрел на него.

– Четыре тысячи крон, дядя. Вот сколько!

Кроме нового аппарата надо было озаботиться еще одной проблемой. Как привезти на остров, где живет всего две семьи, столько картофеля и пустых бутылок и не вызвать подозрений? Ян подсчитал, что на восемьсот литров акевита нужно не меньше пяти тонн картошки. Огромное количество. А еще начальный капитал: кто согласится вложить огромные деньги в такое предприятие с неопределенным будущим? А вдруг никто не решится покупать запрещенный алкоголь? И что тогда делать с тысячей бутылок – хранить в сарае?

Но Арне всё продумал. Для него не было нерешаемых задач.

Сначала надо найти партнеров – тех, кому можно доверять, кто не станет рассказывать на всех углах про семейное производство. На эту роль подходили, например, отец Арнульфа Уве Весос, Эрлинг Йолсен и его сын Трон – дальние родственники Бьёрнебу и владельцы лавки Йолсенов. Арне полагал, что если в деле будут люди, которые уже знакомы с торговлей, то всё пойдет легче и проще. И еще пригодился бы Рольф Хансен, правнук старого Хетиля, – он всё еще держал кабак на Мёркемугвейн, который по-прежнему служил пристанищем крысам и драчунам.

Когда в следующий раз Ян отправился за покупками в Арендал, Арне вызвался с ним.

– Пойдем выпьем по рюмочке у Хетиля, – предложил он. Это место всегда называли так, хотя Хетиль умер почти сто лет назад.

Они вошли в старое деревянное здание, обращенное фасадом к улице. Над порогом висела железная табличка с названием. От порывов ветра она раскачивалась и гремела, стучала по карнизу. Никто ее не смазывал и не менял – шум вывески служил своеобразным опознавательным знаком, так что заведение Хетиля легко можно было найти даже в темную туманную ночь. Но вокруг самого здания Арендал изменился. И еще как! Улицы, вымощенные и оборудованные водостоками, больше не превращались в реки грязи из-за дождя. По ним мчались велосипеды, автомобили с веселыми гудками обгоняли друг друга. Многие из старых деревянных строений снесли, а на их месте построили кирпичные здания – прочные, высокие, внушительные. Ратуша из белого камня, добытого в карьере Гримстад, стала такой же достопримечательностью Арендала, как и собор. Появились новые магазины с модными новинками и нарядами. Женщины начинали гулять без сопровождения. Был даже кинотеатр под названием «Одеон». С появлением телеграфа выстроили почтамт в стиле ампир, гордо глядевшийся в воду пролива. В 1925 году электричество осветило дома и витрины ярким светом. В помещениях стало уютнее и просторнее, а на улицах – благодаря фонарям – безопаснее и многолюднее.

За какие-то двадцать лет город преобразился – еще не успело смениться поколение, а Арендал было не узнать. То, что детям уже казалось простым и привычным, по-прежнему удивляло их родителей, которые день ото дня наблюдали перемены.

Ян и Арне поддавались обаянию обновленного города и всякий раз ходили, как двое детей на ярмарке, глядя по сторонам и указывая друг другу на любопытные вещи. С Асбьёрном так не погуляешь: в городе он бродил всегда хмурый, а если ему показывали что-то новое, лишь молча кивал или ограничивался сухим замечанием. Так что Ян предпочитал брать с собой Арне. У них было нечто общее: детское удивление перед миром, восторг и энергия.

Рольф встретил Яна и Арне особым приветствием. Точно так же здоровались с гостями и отец Рольфа, и его дед, и прадед – этот ритуал будто передавался из поколения в поколение с самого открытия заведения и стал семейной чертой, вроде цвета волос или веснушек.

Рольф, простой и неряшливый, жил в том же здании, над кабаком, вместе с сестрой. Он стоял облокотившись на стойку, которую без малого сто лет клиенты протирали рукавами, заливали пивом, долбили кулаками и царапали монетами. Вместо ответа на приветствие Арне и Яна Рольф только глянул на них и, по хансеновскому обычаю, плюнул на пол. Если Хансен плюется, значит, всё точно в порядке. Хуже, если он этого не делает: значит, есть о чём волноваться.

– Нам два пива, Рольф, – попросил Арне.

В это время у Хетиля было немноголюдно. Два матроса выпивали за стойкой, еще двое играли в карты за столом в углу. Хотя электричество и протянули во все темные уголки города, освещение здесь было тусклым, а от запаха курева в закрытом помещении было тяжело дышать. И всё же это место ценила определенная публика: здесь не спрашивали, кто ты и откуда и почему решил выпить. А там, где никому ни до кого нет дела, можно быть свободным. Рольф Хансен чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он управлялся со всем один, только по выходным ему помогала сестра Виктория, тихая девушка с вечно опущенными глазами.

Рольф налил пиво и поставил кружки перед гостями. Иногда он думал, что ему повезло – в мире много куда более скучных способов заработать на хлеб.

Арне вынул из нагрудного кармана двадцать пять эре и бросил их в сторону Рольфа. Тот взял деньги, убрал и сплюнул.

– Мы приехали, чтобы как следует набить нашу лодку! – произнес Арне куда-то в воздух. – Разные мелочи для дома. Мука, бобовые, мясо, кофе, керосин. Картофель. – Он торжественно поднял кружку. – За наше дело, Ян!

Ян кивнул, выпил и спросил:

– Какое дело?

Арне ожидал или по крайней мере надеялся, что Рольф спросит его, о каких таких делах он говорит, но трактирщик был не из тех, кто задает слишком много вопросов. Арне огляделся и с заговорщицким видом склонился над стойкой.

Хозяин заведения, казалось, остался безразличен к этому движению. Он так и стоял облокотившись и будто глядел сквозь гостей.

– Мы думаем кое-что попробовать, – сообщил ему Арне. – Я, дядя Ян и мой брат. Другими словами, вся семья. – Он поглядел по сторонам и шепнул: – Акевит. Запускаем серьезное производство.

Лицо Рольфа по-прежнему было неподвижно, будто маска.

– Я вчера стоял на маяке, смотрел на побережье и подумал, а что бы Рольф сказал на это. Мне правда интересно.

Рольф смерил его долгим взглядом.

– Так и в чём дело? – произнес он наконец.

Арне стал говорить еще тише:

– Я про акевит. Мы можем делать тысячу бутылок в год и продавать их по четыре кроны.

Рольф снова уставился на него. На этот раз он ничего не сказал и даже не плюнул, что Арне истолковал как плохой знак.

– Ты, наверное, не понял. Я не прошу тебя делать акевит, – объяснил он. – Этим мы займемся сами, на острове. Мы просто хотим, чтобы ты продавал наш товар. Цену назначаешь сам – какая тебе выгодна, ну и чтоб твоим постоянным гостям было интересно.

Рольф повернулся к морякам у стойки. Мужчины дружески кивнули.

– Но от тебя потребуется первоначальный взнос, – продолжил Арне. – На покупку сырья.

– Сырья?

– Картошки. Нам нужно порядка двенадцати тысяч фунтов.

– Это для начала, – добавил Ян.

– Да-да, только для начала. Каждый, кто будет продавать наш дистиллят, покупает нам определенное количество картофеля и получает взамен пятую часть продукции. А дальше – продает за сколько пожелает. И затраты на картошку окупает.

Рольф думал так долго, что Арне и Ян успели допить пиво.

– Еще два, – попросил Арне и бросил деньги на стойку.

Рольф подал пиво и плюнул.

Арне подумал, что дело налаживается.

– С продажей акевита проблем не будет, – сказал Рольф. – Но если я куплю полтонны картофеля – не покажется ли это странным?

Арне улыбнулся:

– А разве закон запрещает есть картофель?

Рольф почесал голову. Затем он плюнул, и Арне решил, что на этом они договорились.

– Как твоя сестра, Рольф?

– Ну, насколько я знаю, неплохо. А что?

– Мой брат Асбьёрн велел передать привет.

– Кому?

– Да сестре твоей! Привет от Асбьёрна. Передашь? Иначе он не оставит меня в покое.

Рольф кивнул.

– Это правда? – спросил Ян, когда они вышли из бара.

– Что? Что правда?

– Ну то, что Асбьёрну нравится сестра Рольфа?

– Именно так!

Когда они причалили к острову, Асбьёрн вышел их встречать, чтобы помочь разгрузить лодку. Арне тут же сказал брату:

– Виктория Хансен передает тебе привет!

– Она была на работе с Рольфом?

– Конечно.

– Во вторник?

– А что, сегодня вторник?

Асбьёрн кивнул.

– В общем, была, и всё. Она сказала, что надеется увидеть тебя в следующий раз.

3

С Троном Йолсеном всё оказалось сложнее.

– Арне, мы, конечно, родственники, в нас обоих течет кровь Гюнхиль, но ты не можешь просить меня о таком риске.

– Да какой тут риск? Просто продать несколько бутылок из-под полы. Никто и не узнает!

– А если я продам не тому, кому нужно?

Они пили кофе и разговаривали в кабинете Трона, вдали от глаз покупателей.

– У тебя будет дополнительная прибыль! И немалая! Твой доход увеличится втрое! – Арне решил поднять ставки. Он очень рассчитывал на деньги Йонсена.

– Речь не о деньгах. Какой дурак откажется от них? А вдруг кто-то донесет и меня арестуют? Я вот о чём.

В белом фартуке, с закрученными усами, Трон скорее походил на цирюльника или аптекаря. Трон рано облысел, и его лысина блестела так сильно, что голова казалась влажной.

– Арестуют? – недоумевал Арне. – Да за что? За производство пары бутылочек акевита? Так его в Норвегии делают веками!

Но никакие доводы на Трона не действовали.

– Слушай, – наконец вздохнул он. – Давай поступим так. Я куплю вам картофеля, а с бутылками вы уж сами там разбирайтесь. А потом с прибыли вернешь мне деньги.

Арне задумался. Первым делом всё-таки надо было запастись сырьем. Денег у них мало, и лучше уж такое предложение, чем ничего. По крайней мере сейчас. И потом, Рольф уже согласился взяться за продажу.

Он привстал, улыбнулся и объявил:

– По рукам!

К Уве Весосу, отцу Арнульфа, он поехал на следующей неделе вместе с самим Арнульфом.

– Что вы такое надумали? Что будете там делать? – беспокоилась Карин, жена Арнульфа.

– Дорогая сестричка, – ответил Арне, потрепав ее по кудрям, – это мужские дела. Скучные. Женщинам не понять.

Карин замахнулась, чтобы залепить ему пощечину, но Арне вовремя увернулся, а Арнульф воскликнул:

– Твою налево!

– Я скоро верну его тебе! – крикнул Арне и потащил Арнульфа за собой.

Уве Весосу было пятьдесят шесть лет. Всю жизнь он надрывал спину, таская ящики с креветками, а заработал горстку крон и артроз, из-за которого в иные дни даже ходить не мог. Уве не нужно было ни в чём убеждать. Он сказал, что страна, где хорошим честным работникам запрещают пропустить по стаканчику, – не страна, а дрянь. Рыбак купил на свои скромные сбережения картофеля и несколько ящиков с пустыми бутылками да еще предложил свою лодку для доставки товара.

В тот же вечер в главном доме у маяка собрались две семьи. Впервые Арне раскрыл все карты и подробно рассказал о ходе дела.

– Вот расходы. – Молодой Бьёрнебу показал лист, исчерканный цифрами. – И все они окупятся! – уверил он.

Его отец осторожно взял бумагу двумя пальцами, словно это была дохлая чайка. Он поднес записи к лампе и принялся внимательно изучать.

Арне тем временем убеждал остальных членов семьи. Пока что на его стороне были только Ян и Арнульф.

На лице Асбьёрна читалось немалое сомнение.

– Мне нужно, чтобы мы с тобой были заодно в этом деле, – прошептал ему Арне.

Но Асбьёрн не мог решиться. Он ждал, что скажет Мортен.

– Разве мы не должны уважать тех, кто был против на этом референдуме? А их целых сорок процентов! Как вы думаете? – Арне напоминал, что сухому закону вынуждены подчиняться и те, кто голосовал против.

– Это демократия, – ответил его отец. – Выигрывает большинство.

– Но это большинство не представляет наши интересы! Кто из вас проголосовал бы за этот закон?

Никто не ответил.

– Тогда, – рассуждал Арне, расхаживая по комнате, как председатель собрания, – в нашей семье, на этом островке посреди пролива, сто процентов избирателей выступили против запрета. Разве наши голоса не должны учитываться?

– А я всё равно считаю, что это глупость, – высказалась Лив. – Я уже говорила и повторю. Глупость! У нас есть маяк. Зачем нам еще какое-то опасное предприятие?

– Маяка, к сожалению, нам недостаточно, – серьезно произнес Мортен, откладывая лист с расчетами.

Лив недоуменно взглянула на мужа:

– О чём ты?

– Ты прекрасно понимаешь о чём. Сколько нас? – Все переглянулись. – Одиннадцать. И еще моя мать и маленькая Мари. То есть тринадцать. К счастью, Хедда и Сюннёве сами себя обеспечивают и не живут на острове. Управление судоходства платит только мне и Яну. И хотя близнецы, и Видар, и даже Арнульф тоже работают на маяке, зарплата им не полагается. Нет, Лив, маяка недостаточно.

– У нас есть свои деньги! – заявила Карин. Ее лицо горело от волнения, а голос дрожал. – Мой Арнульф работает в море со своим отцом и еще помогает здесь, на острове. Мы не… спекулянты!

Лив погладила дочь по голове. Арнульф молчал и, как всегда, рассеянно и с глуповатой улыбкой смотрел вокруг.

– Никто не говорит, что ваша семья не зарабатывает, – заверил ее Мортен. – Я только утверждаю, что нас много и денег всегда не хватает.

– Так ты хочешь, чтобы твои дети стали преступниками? – с сарказмом спросила Лив.

– Твою налево! – выругался Арнульф. – Преступники!

– Я тоже могу работать, – предложила Лив. – И Агнес! Правда, Агнес? Сможешь?

Агнес робко кивнула.

– Мы, женщины, можем вышивать. И девочки тоже. Еще мы можем плести корзины или…

– А кто станет присматривать за моей матерью? – мягко спросил Мортен. – Ранхиль – еще совсем ребенок. Мари – младенец. А дом? Кто будет заниматься домом? Хозяйством? Огородом, курами. Коровой!

Наступила тишина, нарушаемая только лепетом маленькой Мари и ветром: тот гулко дул в оконные щели и не давал огню в камине разгореться. Электричество так и не пришло на остров, и по вечерам, в свете очага, можно было подумать, что на дворе всё еще девятнадцатый век.

– Я не говорю, что нам непременно нужен акевит, – оправдывался Мортен. – Но он бы нам помог. Это правда.

Арне вскочил и подпрыгнул: «Ура!»

Лив фыркнула и насупилась:

– Я только надеюсь, что вы не пожалеете об этом когда-нибудь! Не станете горько раскаиваться!

– Не волнуйся, мама. Биргер Сульстад на нашей стороне.

Биргер Сульстад был хорошим человеком и хорошим полицейским, преданным своему делу. Но он любил выпить. Не то чтобы Биргер пьянствовал – во всяком случае, не на службе, – но никогда не отказывался от рюмочки чего-нибудь покрепче. Никогда. Мужчинам положено работать и выпивать, а женщинам – растить детей и судачить, это закон жизни, с которым бессмысленно спорить, кем бы ты ни был, – так считал полицейский Сульстад. Он был крупный и полный, с руками, похожими на лопаты, – их силу и тяжесть проверили на себе несколько десятков человек в городе. И этот силач задолжал Арне Бьёрнебу за пару рюмочек.

– С чего ты взял? – поинтересовался Ян. – Откуда ты знаешь, что он за нас?

Арне улыбнулся.

– Он голосовал против.

4

Утром 6 ноября 1927 года на остров доставили первую порцию картофеля – четыреста фунтов. Его привез Уве Весос на небольшой лодке, которую нельзя было сильно перегружать.

– Я вообще-то рисковал жизнью! – проворчал он, когда Арне, Асбьёрн и Арнульф таскали мешки, стараясь не наткнуться на собак, с любопытством снующих под ногами. – Я мог пойти ко дну! Но если вы не врете и мы заработаем кучу денег, оно того стоило!

Арне положил на землю мешок, достал бумагу и карандаш из кармана рубашки и стал что-то писать.

– Послушай, Уве, – сказал он, показывая ему листок, – из этой партии получится около сорока пяти бутылок. Ты имеешь право на пятую часть, то есть на девять бутылок! Ты сможешь их продать за четыре, а то и за пять крон каждую. Итого – около сорока крон! Сколько ты потратил на картофель?

Уве несколько растерялся, слушая эти подсчеты.

– Ч… ч… что? – запнулся он.

Асбьёрн улыбнулся.

– Так почем ты взял картофель? – терпеливо переспросил Арне.

– Я купил его у Юргена, того, что живет вниз по реке… Он интересовался, зачем мне столько. А я повторил ему твои слова, что нет закона, запрещающего есть картофель!

– Ты отлично справился, папа, – порадовался Арнульф. – Но сколько ты заплатил ему?

– Пять эре за фунт.

Арне быстро посчитал в уме.

– Ты получишь двадцать крон чистой прибыли! Что скажешь?

– Что скажу? А то, что за двадцать крон мне нужно батрачить на креветках не меньше двух недель! А то и больше!

– Ну отлично же! А тут – никаких особенных усилий!

– Арне…

– Да, Уве?

– Думаю, мне нравится эта затея!

Покупка большого аппарата была им пока не по карману, поэтому перегонять сырье решили в старом котле дяди Яна, который уже второй десяток лет верой и правдой служил жителям острова, да и Большой земли тоже.

– Мы не сможем сделать тысячу бутылок акевита на моей кухне! – сказал однажды дядя Ян.

– Конечно, нет! – ответил Арне. – Нам нужно специальное помещение для этого!

– А сарай не подойдет? – предложил Арнульф.

– Мы же там храним керосин! Ты хоть представляешь, что произойдет, если что-то загорится?

Они решили соорудить деревянное строение под официальным названием «сарай для инструментов». Каких таких инструментов? Неважно! Никто на острове и не спрашивал. И отныне в этом сарае размещалось подпольное производство акевита семьи Бьёрнебу.

– Видишь ли, дядя, твой акевит надо бы улучшить. Поднять, так сказать, на новый уровень!

Они закончили крышу новой постройки и перетащили туда весь картофель.

Первый шаг был сделан – удалось найти необходимые три тысячи фунтов картофеля. Сто коробок, каждая с десятью пустыми бутылками, терпеливо ждали своего часа.

Арне руководил работами так уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался.

Ян озадаченно посмотрел на него.

– Новый уровень, говоришь?

Он искренне не понимал, как вообще бутылка акевита может быть какого-то уровня.

Арне кивнул.

– Мы усовершенствуем рецепт! – заявил он, показывая, что точно знает, о чём говорит.

Но дело было не только в рецепте. Прежде всего стоял вопрос количества. Старый разбитый аппарат Яна Шалгсона не потянул бы производство тысячи бутылок.

И всё же они немного поэкспериментировали: меняли температуру охладителя, фильтровали самогон через скорлупу яиц и грецких орехов и толченую кору, увеличивали и уменьшали количество дрожжей, добиваясь с каждым разом всё большей чистоты и прозрачности. Оправдала себя и идея Асбьёрна добавить немного вареной сыворотки или карамелизованного брюнуста.

Котел пыхтел днем и ночью: в огонь то и дело подбрасывали дрова, чтобы поддерживать нужную температуру: не ниже 76 и не выше 100 градусов. Но и в таком режиме дело шло медленно – два литра акевита в день. Больше никак не получалось.

– Если так и дальше пойдет, то тысячу бутылок мы сделаем только через два года, – расстроился Арне.

В обоих домах на кухне в огромных котлах варился картофель и по три-пять дней бродило сусло. Свежеприготовленный дистиллят сразу же пробовали, оценивали, на пользу ли пошли очередные изменения, и тут же доливали сусла в котел, чтобы процесс не останавливался. Вся семья – кто охотно, кто поневоле – занималась подпольной дистилляцией, а запах копченой рыбы и керосина в доме сменился ароматами брожения.

– Куда ни глянь – везде варится картошка, – возмущалась Лив. – А мне вообще-то нужны кастрюли – готовить вам еду!

– На первые же деньги мы купим новые кастрюли! – заверял ее Арне. – Медные!

– Я только надеюсь, вы не забудете все разом, что остров – это в первую очередь маяк! – время от времени напоминал Мортен.

– Это ты мне говоришь? – отвечала ему супруга. – Мне иной раз кажется, я тут одна на этом острове в своем уме!

Однажды вечером произошел сильный взрыв. Все выскочили на улицу.

– Что случилось? – спрашивали они друг друга.

Первая мысль была про керосин. И в сумерках ноябрьского дня, раздетые, по морозному холоду все побежали к сараю. Собаки надрывались от лая, корова недовольно мычала, куры взволнованно кудахтали.

И вдруг с неба упала какая-то дымящаяся громадина и разлетелась на осколки – будто взорвалась от удара о землю. Это была крыша «сарая для инструментов».

Все обернулись.

Из деревянного строения валил светлый дым, а четыре стены, поставленные без фундамента, так что их удерживала вместе только крыша, теперь качались в разные стороны. В конце концов южная стена рухнула и рассыпалась.

Из дыма вышел Арне, точно призрак из ада.

– Что там? – Мортен подбежал к сыну.

– Котел взорвался, – закашлялся Арне.

– Мой котел? – растревожился Ян.

– И крышу сарая снесло, как крышку кастрюли! – добавил Арне.

– Твою налево! – выругался Асбьёрн, глядя на Арнульфа.

– В самом деле, твою налево! – подтвердил Арнульф.

И молодые люди рассмеялись.

– Нечего тут смеяться! – Лив была в ярости. – Это знак. Хватит играть с огнем! Вот что всё это означает! И я не про огонь, который под котлом! Я даже боюсь представить, что могло случиться с тобой! – с горячностью сказала она Арне.

– Мой котел! – Бедный дядя Ян был безутешен. Казалось, он потерял члена семьи.

Кто-то, может, и подумал, что Арне сам взорвал котел, чтобы был повод купить новый большой дистиллятор, – это было бы в его духе. Но он сам чуть не сгорел заживо – и происшествие молчаливо решили считать случайностью.

– А если мы сами его смастерим – новый котел? – несколько дней спустя предложил Арне брату. – Большой. Такой, как нам нужно.

Пошел снег. Братья работали на маяке: один чистил стекла фонаря, другой – линзы. Мортен всё никак не мог поверить, что сыновья так быстро вернулись к работе.

Асбьёрн взглянул на брата и передал ему тряпку.

– Так что, ты сможешь сделать его сам?

У Асбьёрна были правильные черты лица и светлые волосы, из-за чего он казался красивее брата. Он всегда ходил с таким невозмутимым видом, будто ему и в самом деле не о чем переживать или просто нет времени думать о пустяках. Асбьёрн напоминал парусник в штиль со сдутым парусом, который никак не мог набрать скорость.

– Ну мы же знаем, как работал дядин котел. Новый нужно сделать больше. Надо понять, что для этого потребуется.

– А мама? Что она скажет?

– Пусть говорит что хочет, – ответил Арне, полируя до блеска стекло. – А я продолжу начатое!

Они обратились к Ясперу Крусту, который работал в Арендале с металлом. Яспер никогда не отказывался от рюмочки-другой акевита, что разрешенного, что запрещенного.

– А зачем вам такой большой котел? – спросил он.

– Нас много на острове, – ответил Арне. – Мама от очага не отходит, готовит целый день.

Яспер разразился хриплым хохотом.

– Конечно! Конечно! Маме готовить не в чем! Как бы не так!

Из-под кожаного фартука, словно по волшебству, он вытащил бутылку, сделал большой глоток и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Вашей-то маме! – повторил он, качая головой и глядя на двух братьев.

– Ты что, не веришь? – спросил Арне.

– Зуб даю, что это не так! Ну! Какого дьявола вы затеяли? Акевит? Если так, то вы по адресу!

Арне и Асбьёрн переглянулись. На лучшее они и не надеялись.

Братья рассказали Ясперу правду, и тот предложил сделать котел не за деньги, а за сто бутылок. Они плюнули на ладони и пожали их.

Через три недели котел был готов. Его повезли на остров ночью, чтобы никто не любопытствовал.

По холодным водам пролива скользила лодка, а в ней под черным как ночь покрывалом лежало нечто продолговатое и округлое, похожее на огромное яйцо. Только один раз ветер приподнял ткань, обнажив в лунном свете медное сияние, яркое, точно утренняя заря.

Котел так и назвали – Яйцо.

5

Всё шло отлично.

В течение первого, 1928 года Яйцо произвело тысячу сто семьдесят семь литров акевита, а семья Бьёрнебу получила три тысячи пятьсот восемь крон чистой прибыли.

Однажды Арне и Асбьёрн вернулись из Арендала на такой нагруженной лодке, что во время пути вода переливалась за борт.

– Давайте, идите сюда и помогите нам! – позвал Арне, когда они привязали лодку.

Братья привезли какой-то тяжелый и приземистый предмет квадратной формы, полностью покрытый толстой джутовой тканью, так что невозможно было понять, что там такое.

– Что это? – с любопытством спросила Ранхиль.

– Сундук! – предположила Карин. Она была неравнодушна к мебели, особенно лакированной, и мечтала иметь что-то подобное. Карин держала маленькую Мари за руку. Она ждала еще одного ребенка.

– Платье для меня! – воскликнула Тея. Она мечтала о замужестве, а пока не нашелся подходящий кавалер, она утешала себя мыслями о приданом.

Мортен наблюдал за ними с маяка, пока они тащили таинственный груз в дом.

– Папа! Спускайся! – крикнул Арне.

Лив встала на пороге, руки в боки. Она была недовольна, и даже нежданное богатство не заставило ее передумать – ей по-прежнему не нравилось то, чем ее мальчики занимались в «сарае для инструментов». Нисколько!

Видар стоял на галерее маяка.

Лив неотрывно смотрела на него, а он не отводил глаз от горизонта. Казалось, его не волновало, что там привезли Арне и Асбьёрн. С самого начала он не проявлял особого интереса к производству акевита. Не то чтобы он не одобрял этот промысел – юноша уважал близнецов, как старших братьев, но к их разговорам и затеям оставался равнодушен. Мортен сказал как-то: возможно, парень так твердо стоит на ногах, потому что смерть заглянула ему в глаза.

– Я мог бы сделать из него отличного смотрителя маяка, – признался Мортен однажды ночью супруге.

Лив удивилась: о родных детях он никогда такого не говорил. В самом деле, между Мортеном и Видаром сложилась особая связь – нечто большее, чем благодарность и чем долг спасителя перед спасенным. Это была крепкая, на всю жизнь привязанность учителя к ученику и ученика к учителю, бескорыстная и искренняя. Лив замечала это по тому, как Мортен отзывался о юноше, как был приятно удивлен, когда тот отстранился от дела, затеянного близнецами. А еще замечала, как внимательно Видар слушает ее мужа, как у него сияют глаза, когда Мортен хвалит его словом или жестом, как прилежно и быстро юноша у него учится.

Лив подумала, что Видар вглядывается в море, как в собственное будущее.

– Мама, ты не поверишь своим глазам! – воскликнул Арне.

– Еще одно усилие! – подбадривал Асбьёрн. – Давайте! Взяли! Заносим внутрь!

– Ну что же там? – не терпелось узнать Ранхиль. Она кружилась около братьев.

– Освободите место! – попросил Арне сестер. – Там, у стены. Отодвиньте скамейку!

Наконец таинственный предмет торжественно поставили на пол. Агнес прибежала из соседнего дома – посмотреть.

– Что, ради всего святого, это такое? – нервничала она. – Еще один котел?

Арне взял мать за плечи и подвел к накрытому тканью предмету.

– Ну? – пропела Лив. – Прямо загадка какая-то!

Арне кивнул, и Асбьёрн снял ткань.

Это была современная чугунная плита, черная как ночь.

– Новая печь? – удивилась Лив.

– Да, готовить еду! – гордо произнес Арне. – Видишь? Вот сюда ставишь кастрюлю! Всё можно снять, переставить, в общем, как хочешь!

Он нажал ногой на рычаг, и поднялась крышка.

– Вот здесь отлично встанут кастрюли разных размеров. Тут, – он указал на дверцы внизу, – можно подогреть готовое блюдо. А ниже, где не так горячо, – держать хлеб. В этот большой отсек закидываешь дрова или торф, а потом просто выгребаешь из нижнего ящика золу…

– Для стирки, – уточнила Лив.

– Для стирки, конечно. Но это еще не всё! – Арне щелкнул пальцами. – Асбьёрн?

Асбьёрн вышел вперед и принялся вещать в своей обычной отрешенной и почти аристократической манере:

– Итак. Как вы все видите, на плите стоит тазик, в котором можно кипятить воду. А рядом – всегда нагретый чугунный блок, его можно снять и гладить белье.

Импровизированное представление удалось – публика была поражена.

– Кроме того, у дымохода, – продолжил Асбьёрн, указывая на него, – есть крючки, чтобы сушить одежду.

Раздались громкие аплодисменты. Асбьёрн походил на уличного зазывалу, приглашающего прохожих посмотреть спектакль.

– Позвольте еще одно дополнение, коллега! – вмешался Арне. – Материал, из которого изготовлено это подлинное произведение искусства, не остывает, а наоборот, сохраняет тепло и обогревает помещение. Дамы и господа, перед вами шедевр инженерной мысли!

– Твою налево! – прогремел Арнульф Весос.

– Какая прелесть! – Ранхиль захлопала в ладоши.

Затем наступила тишина, и все посмотрели на Лив. В дом не спеша вошел Мортен – он как раз закончил смену на маяке.

Лив взглянула на своих мальчиков. Их лица раскраснелись от счастья и гордости. Она понимала, что братья не примут отказ.

– И сколько стоил этот шедевр? – нахмурилась она.

Арне, как всегда, не растерялся:

– Платил Асбьёрн. Его и спрашивай.

Асбьёрн улыбнулся и покачал головой.

– Это подарок, мама, – тихо произнес он. – От всего сердца.

– То есть от продажи акевита!

Асбьёрн недоуменно посмотрел на мать. Глаза у него были такими голубыми, что даже воды пролива не смогли бы сравниться с ними.

– Мама, это подарок, – повторил он, взяв ее за руку. – Умоляю. Прими его.

Лив вздохнула.

– Ладно, не умоляй. Приму.

И больше она ничего не сказала.

Наконец-то сбылось то, о чём мечтал Арне. Больше никаких препятствий в производстве подпольного дистиллята!

За второй год на острове произвели тысячу шестьсот восемьдесят четыре литра акевита. Яйцо впору было переименовать в курицу, несущую золотые яйца.

Арне купил подержанный патефон и несколько пластинок с американской музыкой.

«Crazy Blues», «I'm Sitting on Top of the World»[12] – голоса Мэми Смит и Эла Джолсона раздавались над островом и проливом. Ветер доносил эти песни до рыбаков и путешественников на пароходах. Иногда случалось, что рыбацкие лодки меняли курс и подходили к острову – послушать необычную музыку. Долгими летними вечерами в ароматах цветущей глицинии молодые Бьёрнебу танцевали под мелодии Пола Уайтмена и Флетчера Хендерсона. Ранхиль и Тея своей энергией заражали всю семью и вовлекали в водоворот невообразимых, стихийных, неподобающих, но таких веселых танцев. Взрослые и дети кружились в доме или во дворе, пока не падали с ног от усталости, а те, кто не плясал, хлопали в ладоши.

Беззаботные дни и ночи – это время было, наверное, самым счастливым для семьи Бьёрнебу за всю ее историю.

Всякий раз, когда Арне и Асбьёрн отправлялись в порт за покупками, они привозили что-нибудь новенькое.

На острове появилась новая мебель, удобные кровати, изысканные серванты и шкафчики, шторы из органзы, медные горшки, а также модная одежда, обувь и шляпы у всех членов семьи. День за днем облик острова становился современным. Тот, кто еще год назад сказал бы, что здесь продолжается девятнадцатый век, теперь не поверил бы, что это то же самое место.

Весной Арне привез велосипед.

– Ты в своем уме? – ругался отец. – Чтоб тебя, Арне! Что ты собрался делать с велосипедом на скалистом острове? Что ты о себе возомнил? Тоже мне Андре Ледюк![13]

Арне ласково похлопал его по плечу.

– Да можно сказать, мне его подарили! – рассмеялся он. – Одному парню ампутировали ногу. Он больше не может ходить. И велосипед ему не нужен. Разве это не удача?

– Какая удача? Что кому-то ногу ампутировали?

Арне забрался на велосипед и, насвистывая, неуверенно покатился по лютикам и зарослям дикого шалфея.

– Ты не умеешь! – крикнул ему вслед Мортен. – В конце концов шею сломаешь!

Ранхиль только что закончила кормить цыплят. Она вышла из курятника и увидела брата верхом на странном предмете: руль, седло и всего два колеса.

Но он не падал и держал равновесие!

Ранхиль первый раз в жизни видела велосипед.

– Это… это и есть велосипед? – Девушка не могла поверить своим глазам.

– Нет, моя принцесса! Это лошадь. А я – твой принц. Прыгай, покатаешься!

– Ты с ума сошел?

– Прыгай, говорю же. Сейчас или никогда!

Арне усадил ее за руль, и Ранхиль успела даже два или три раза прокрутить педали и проехать около десяти метров, прежде чем врезалась в скалу.

Она ударилась, а у велосипеда помялся диск.

– Что здесь такое? – Лив выбежала из дома с кастрюлей в руках. – Боже мой! Что произошло?

Ранхиль сидела на земле, широко расставив ноги.

Фартук поднялся и накрыл ее с головой. Она убрала его с лица и огляделась.

– Велосипед! – ответила она, будто это настолько очевидно, что спрашивать излишне. А потом рассмеялась.

Асбьёрн подскочил и помог ей встать.

– Теперь моя очередь! – сказал он, запрыгивая на велосипед.

– Эй, Ледюк! Шею себе сломаешь! – усмехнулся Арне.

– Эх, твою налево!

Асбьёрн покатился, петляя, – помятое переднее колесо скрипело и шаталось, – пока не исчез за домом.

Среди приобретений было еще одно – самое необычное. Оно полностью изменило отношение обитателей острова к миру. Теперь никто из семьи Бьёрнебу больше не чувствовал себя оторванным от Большой земли.

Однажды Арне и Асбьёрн вернулись из очередной поездки в город. Братья разгрузили лодку и принялись за работу, так что никто ничего не заподозрил.

Весь день они странно молчали, а после ужина попросили Ранхиль позвать Яна, тетю Агнес, Арнульфа, Карин и детей. И когда все собрались в большой комнате главного дома, согретой роскошной плитой Лив, Арне принес маленький столик, на котором, как священная реликвия, важно стоял какой-то предмет – здоровый, как ящик с соленой сельдью.

Это был сверкающий современный радиоприемник «DeForest Crosley 51» с одноламповым усилителем и деревянным корпусом цвета грецкого ореха.

В полной тишине они поймали новости на датском языке. Счастливые обладатели радиоприемника мало что поняли, но это не умаляло чуда, которое с ними произошло.

6

Годы шли, остров менялся и обретал новых жителей.

После Мари у Карин и Арнульфа родилось еще трое детей: Симон, Андрин и Штеффен. Тея наконец вышла замуж.

Ее супругом стал Корнелиус Лу, финский экспедитор, который несколько лет назад переехал в Норвегию. В портовой зоне у Корнелиуса имелась собственная контора с кожаными креслами, цветами в горшках, персидским ковром, гравюрами на стенах и секретарем. Корнелиус Лу был на десять лет старше Теи; когда они поженились, ему было под сорок. К тому времени он уже обрел печальную уверенность в том, что всю оставшуюся жизнь проведет в одиночестве, обедая в ресторане и стирая белье в прачечной. Корнелиус был приятным человеком. Его красноватое лицо обрамляли длинные, преждевременно поседевшие бакенбарды. Кто-то из горожан говорил, что он напоминает Пелле Йолсена, выдающегося гражданина Арендала, того, кто назначил первого смотрителя маяка. Но никто из современников Корнелиуса Лу не видел знаменитого торговца собственными глазами, и поэтому все разговоры о сходстве основывались на старом портрете, который висел на главной стене магазина Йолсенов.

Тея познакомилась с будущим мужем благодаря кузине Сюннёве – та жила по соседству с Корнелиусом Лу в доме на Киркевей. На самом деле Сюннёве их сразу задумала сосватать и всячески нахваливала кузине мягкий характер и честность Лу, а ему – доброту и приветливость Теи. И уже через несколько встреч Лу и Тея решили соединить свои пути. Тея стала фру Лу и переехала в город, в ту самую квартиру на Киркевей – напротив Сюннёве. Для молодой жены важно было жить рядом с кем-то из родных. Хотя остров и находился всего в нескольких милях от ее дома, для нее это расстояние превратилось в пропасть. Она не могла привыкнуть к городу и к замужней жизни, которая казалась бледной после безумной свободы острова.

Тея почти сразу забеременела и в 1938 году родила сына Кристоффера.

– А ты? – спрашивала она свою сестру Ранхиль, когда раз в месяц приезжала с супругом на остров навестить семью. Теперь жизнь на острове казалась ей исполненной бесполезной суеты: приезды и отъезды, возбуждение, все эти куры, дети, собаки, ее брат Арне, который то и дело загорался новыми идеями.

– А что я? – отвечала Ранхиль вопросом на вопрос, не поднимая темных глаз. Ей говорили, глаза у нее такие же, как у тети Элизы, которую она никогда не знала.

– Ты замуж собираешься?

Ранхиль считала, что еще успеет – какой смысл выходить замуж просто так, лишь бы не остаться одной. Она принимала выбор Теи, но себя в такой роли не видела.

– Спешить незачем, – говорила Ранхиль в таких случаях.

Она научилась вышивать и с радостью думала, что это могло бы стать ее профессией. Она могла бы вышивать для таких девушек, как Тея, – для которых брак в жизни самое главное, – комплекты белья, простыни для широких кроватей, скатерти для огромных столов, передники, которые вскоре расцветятся пятнами от соусов и супов, и фартуки для тихого домашнего труда. У Ранхиль были белые, тонкие, словно фарфоровые руки, созданные для мелкой кропотливой работы. Или для фортепианной клавиатуры.

– Конечно, – ответила как-то раз Тея с высоты своего опыта, – ты целый день сидишь у окна и вышиваешь. В шитье спешка ни к чему, верно. Но если ты не поторопишься, то упустишь время, моя дорогая.

– Ты о чём? – невинно спросила Ранхиль.

– Ты и сама прекрасно знаешь.

Ранхиль улыбалась и продолжала вышивать, или наливала чай, или занималась уборкой, чтобы только не продолжать этот надоевший разговор. Она понимала, что в чём-то ее сестра права. Время шло – да, наверное, и прошло уже, незаметно, на цыпочках, и, вероятно, недолго оставалось ждать того дня, когда она окажется слишком старой, чтобы даже думать об этом.

– Женщине, которая не хочет провести остаток жизни в одиночестве, – настаивала Тея, – нужно ловить каждую возможность, они с годами всё реже и ценнее, как черный жемчуг.

7

Огромная серая тень скользила под поверхностью моря. Будто призрак.

Тень дважды поднималась глотнуть воздуха.

Арне заметил ее, закрыл глаза и скрестил пальцы. Это с детства: если видишь кита, надо загадать желание. И если кит выпускает фонтан, значит, оно сбудется.

Арне открыл глаза. И кит выдохнул.

– Это невероятно! – крикнул он во всю мощь против ветра.

Асбьёрн стоял за спиной брата, на маяке.

– Это невероятно! – повторил Арне.

– Что?

Арне стал насвистывать мелодию Эла Джолсона «I'm Sitting on Top of the World».

Асбьёрн улыбнулся:

– Ты что, веришь в это?

– Мы на самом быстром на свете корабле, брат! – воскликнул Арне. – И никто не сможет нас остановить!

8

Как-то в Арендале появился странный человек по кличке Швед – говорили, он перебрался в Норвегию из Швеции. Невысокого роста, скромный с виду, с ледяным взглядом. Одевался он изысканно, но прошлое у него было темное.

Швед купил полуразрушенную таверну мадам Столтенберг на улице Вестерледе и привел ее в порядок. Не просто отремонтировал, а подарил этому месту новую жизнь: гостиница расцвела, как луг, на который после засухи пролился дождь. А Швед тем временем пускал корни в городе: непрестанно во что-то вкладывал деньги, покупал, пускал прибыль в оборот. И капитал его рос. Про него не говорили ничего хорошего, но все хотели иметь с ним дело.

В какой-то момент стало казаться, что в Арендале и его окрестностях не осталось ничего, чем бы не поинтересовался Швед.

В конце той зимы подул сильный, резкий, холодный ветер. Он не прекращался ни днем ни ночью, с шумом проносился по тропинкам, кустам и скалам острова, по улицам и тротуарам города. Он срывал черепицу и вывески, гнул деревья, уже усыпанные весенними почками, выстуживал дома и морозил людей. Казалось, этот злой ветер никогда не уймется.

Он изменил город, кое-что даже стер с лица земли. Унес несколько жизней. И когда ветер наконец стих, ничто не было прежним.

В начале марта Арне подрался в порту, и на него заявили в полицию как на зачинщика. Поговаривали, что это из-за нелегальной торговли акевитом. Но Арне был нем как рыба.

В последующие недели произошли и другие стычки. Стало ясно, что тайная торговля братьев Бьёрнебу не давала покоя некоторым людям, как собакам – блохи.

А в конце марта кто-то из клана Шведа украл ящик акевита, предназначенный для постоялого двора Рольфа Хансена. Когда Арне узнал об этом, он помчался в таверну мадам Столтенберг – к Шведу. Но тот его не принял. Он был наверху, в кабинете, и отправил одного из своих людей передать гостю, что не станет тратить время на разговоры. Арне огрызнулся. Он, мол, пришел не беседовать, а забрать свое: Швед должен ему триста крон за украденный акевит, и он не уйдет без своих денег. И Арне уселся ждать, натянув шапку на глаза и беспокойно шевеля длинными руками – будто веревки трепались на ветру. Швед сообщил, куда, по его мнению, должен отправиться Арне Бьёрнебу.

Арне ударил охранника Шведа, поднялся на второй этаж и выбил дверь кабинета, требуя своих денег. Швед посмеялся над пылким норвежцем, и Арне бросился на него.

Учитывая предыдущее заявление в полицию, Арне на этот раз арестовали, и только благодаря заступничеству Биргера Сульстада он смог вернуться домой на следующее утро.

– Прекращайте, – сказала Лив. – Вы достаточно повеселились. Хватит.

Мортен поддержал супругу. Он скучал по своей матери Юрдис – она умерла зимой. С тех пор Мортен изменился. Он стал тише, задумчивее, дальше от суеты мира. Будто ощущал приближение старости.

– Ты избавишься от котла, – настаивал он. – Или я сделаю это своими руками!

Асбьёрн уже склонялся к тому, чтобы завязать с самогоноварением, но Арне и слышать ничего не хотел.

– Мы прекратим, папа, – уверял он. – Но не сейчас, не потому, что нас запугал какой-то негодяй! Ты бы видел его! Плюгавый гомункул, раздутый от собственной важности! Да плевал я на него!

Мортен схватил сына за ворот.

– Ты, – он неотрывно смотрел на Арне, – уничтожишь этот котел. Ты меня хорошо понял?

Арне бесконечно долго смотрел на отца – с безмолвным вызовом, как несколько лет назад, когда только затевал свое предприятие. Наконец он опустил глаза и кивнул.

Тем временем Швед решил свести счеты с Бьёрнебу. Он понимал, что на остров ему соваться не стоит, и потому ночью привел свою шайку к заведению Рольфа, где, как известно, продавали акевит братьев. Когда Рольфа не удалось застать врасплох, бандиты сорвали гнев на нем и подожгли таверну. Крики и дым разбудили Викторию. Она бросилась вниз и еле успела спасти брата, но таверна, принадлежавшая нескольким поколениям их семьи, сгорела дотла. У Рольфа были сломаны обе ноги и сильно обгорело лицо.

Арне не мог прийти в себя от ярости. Понадобилось всё красноречие матери, авторитет отца и здравый смысл брата, чтобы уговорить его не ехать в Арендал немедленно и не громить заведение Шведа.

– Ты начнешь войну, – объяснял ему Мортен. – И у нее не будет конца. Разве что ты проиграешь. Мы все проиграем. Всё кончено, Арне. Постарайся понять это раз и навсегда.

Через несколько дней тело Шведа нашли в одном из переулков в порту. Он был убит несколькими ударами ножа в грудь.

На следующее утро, едва рассвело, отец Арнульфа, Уве Весос, прибыл на остров сообщить, что обнаружились свидетели, по всей вероятности, приспешники Шведа. Они заявили, будто видели, как Арне Бьёрнебу бежал с места преступления. Уве сказал, что скоро на остров нагрянет полиция, несмотря на то что Биргер Сульстад пытается выиграть время.

В доме повисла тишина. Арне посмотрел на родных и скрылся в комнате, которую всё еще делил со своим братом.

– Что ты собрался делать? – спросила его мать, войдя следом за ним.

Арне хватал одежду и запихивал в заплечный мешок.

– Я ухожу.

– Уходишь?

– Куда?

– Не знаю.

Лив беспомощно огляделась в поисках поддержки. Но Мортен остался сидеть за столом перед недоеденным завтраком. И не шевелился.

– Что случилось? – Ранхиль вернулась из курятника с корзинкой яиц. – Куда ты собрался, Арне?

– Это побег? – Лив попыталась заглянуть сыну в глаза, но он отводил взгляд, сосредоточившись на сборах. – Я правильно поняла? Что ты натворил? Скажи мне! Я имею право знать!

Арне оторвал от стены доску и вытащил из ниши, которая за ней скрывалась, красную жестяную коробку. Внутри были скрученные банкноты. Часть он сунул в карман, а остальные передал матери.

– Держи, – произнес он и наконец посмотрел на нее.

Лив бросила деньги на пол.

– Ты меня слышишь? – прокричала она.

– Прощай, мама!

– Ты не можешь вот так уйти! – чуть не плакала Лив.

Арне вздохнул и отвернулся.

– Я отвезу тебя, – предложил Уве Весос.

Арне кивнул и направился к выходу. Но прежде подошел к отцу:

– Мне нужно идти.

– Я знаю, – сказал Мортен, посмотрев сыну в глаза.

Арне обнял Асбьёрна и Ранхиль. Девушка ничего не понимала и растерянно, со слезами на глазах смотрела то на братьев, то на родителей.

Арне сел на катер Уве Весоса и покинул остров, не оборачиваясь.

– Но почему он уезжает? – спросила Ранхиль в отчаянии.

Никто ей не ответил. И только после долгого молчания, которое показалось вечным, Мортен поникшим голосом произнес:

– Потому что у него нет выбора.

Полицейский катер прибыл в середине утра. Вместе с двумя подчиненными приехал и Биргер Сульстад.

– Прости, Мортен. – Биргер с трудом подавлял смущение. – Я должен забрать Арне. – Он сложил толстые, как сосиски, пальцы в замок.

– Арне ушел, – сказал Мортен.

Полицейский постарался скрыть облегчение.

– Куда? – спросил он, понимая, что ему не ответят.

– Мы не знаем, – ответила Лив.

Биргер понял, что женщина не обманывает. Арне никогда бы не поставил под угрозу семью, раскрыв свои планы.

– Помолитесь за него, – сказал он, прежде чем снова сесть на борт. – Ему это сейчас пригодится.

Он кивнул полицейским, но они остались стоять на том же месте, вглядываясь в море.

– Арне Бьёрнебу здесь нет, – крикнул Сульстад. – Назад в Арендал!

Один из полицейских указывал на что-то, онемев от ужаса.

Большой военный корабль на бешеной скорости направлялся к берегу. За ним шел второй, а на горизонте появился третий. Затем с неба донесся рев. Над ними летели пятьдесят вторые «юнкерсы» с одинаковыми эмблемами на фюзеляжах – черными крестами на белом фоне.

– Это еще кто, чтоб им пусто было? – возмутился Ян Шалгсон.

– Немцы, – мрачно ответил Биргер Сульстад. Видно было, что ему страшно.

– Немцы? Что они здесь делают?

Позже тем же вечером по радио объявили, что немецкие крейсеры и эсминцы достигли портов Осло, Кристиансанна, Бергена, Тронхейма и Нарвика и слабое сопротивление было подавлено. В это же время немецкий посол Курт Брауэр предложил правительству в Осло принять покровительство рейха.

Сухой закон, деньги, повседневные неприятности сжались перед лицом неизбежной опасности, стали мелкими, незначительными, ничтожными.

9

Нацистская оккупация сосредоточилась в столице Норвегии и вдоль побережья. Норвежское радио в изгнании неустанно передавало из Лондона слова министра иностранных дел Хальвдана Кута: норвежцы не сдаются, борьба уже идет. Но на деле страна практически капитулировала.

Арендал не стал исключением. Немцы устроили штаб-квартиру в заведении мадам Столтенберг – после смерти Шведа оно опустело. Немецкие военные ходили по улицам, ездили на грузовиках и мотоциклах, гуляли в портовых тавернах. Их окружали женщины, которым было что предложить, и мужчины, которым было о чем попросить. Каждое разрешение, каждый документ, каждую квитанцию проверяли нацистские власти.

После отъезда брата Асбьёрн перебрался в город. Он ночевал на диване в гостиной у Сюннёве, а днем помогал Рольфу Хансену и Виктории восстанавливать старую таверну Хетиля. Он часто вспоминал брата: без него Асбьёрн стал как будто одноруким – так он привык, что Арне всегда рядом. Раньше ему казалось, что они совсем разные, но теперь он чувствовал, что они всегда были похожи, как две чайки в полете.

Мортен не возражал против того, чтобы сын отправился в город и работал в баре. Вряд ли человека старше тридцати можно переубедить.

– Заодно присмотришь за девочками! – сказал он, имея в виду Сюннёве и Тею.

Асбьёрн много работал, вложил свои сбережения в ремонт трактира, и в конце концов заведение Хетиля снова открылось. За стойкой встали Асбьёрн и Виктория, сестра Рольфа.

После побоев и пожара Рольф Хансен стал инвалидом: хромой и полуслепой, он вечно упрекал Асбьёрна и Викторию за то, что нянчатся с ним.

Но чем больше он сердился и возмущался, тем сильнее они старались ему угодить и окружить его заботой.

Асбьёрн не мог делать вид, что ничего не случилось. Несчастный Рольф потерял всё, и виноваты в этом были они с Арне: это из-за их предприятия с Рольфом случилась беда.

Иногда, после нескольких стаканчиков, Рольф спрашивал Асбьёрна, нет ли у него новостей от этого чёрта Арне. Он с нетерпением ждал ответа, глаза его горели – как будто он нисколько не винил братьев в случившемся и даже мысли такой у него не было.

Но Асбьёрн неизменно качал головой и прибавлял:

– Арне выкарабкается.

– Конечно! – отвечал Рольф. – Арне знает свое дело.

И они чокались за его здоровье – инвалид и брат-близнец с душой, живой только наполовину.

Времена года сменяли друг друга, и оккупация стала частью повседневной жизни Арендала, чем-то привычным, как рассвет каждым утром, как субботний рынок, как спектакли в Норвежском театре или День конституции 17 мая – нацисты относились к нему с презрением, но не запрещали. К оккупации привыкли, как к снегу зимой и туману осенью.

Новости о партизанских движениях приходили из Лондона. Их передавало норвежское радио в изгнании «Голос Лондона». Но эти разрозненные известия казались совсем далекими и никак не связанными с жизнью рыбаков, торговцев и простых служащих. Партизан называли идеалистами, действующими неорганизованно, без общей цели и даже вопреки британским спецслужбам. Между тем король Хокон призвал не сдаваться, не давать передышку захватчику, а подпольные журналисты в подвалах оккупированного Осло поливали врагов ядом.

На деле же норвежское сопротивление (даже прославленная организация «Милорг») оставалось разрозненным и не могло похвастаться особенными успехами – разве что раздражало нацистов своими выступлениями, за которые часто приходилось расплачиваться мирным жителям. Вся Норвегия словно затихла в беспомощном ожидании.

После периода национального подъема, принесшего Норвегии независимость, страна как будто вернулась к темным и холодным временам датского и шведского господства.

Однажды ночью, когда Асбьёрн уже запер бар, кто-то начал настойчиво стучать в дверь.

– Закрыто! – крикнул он. – Мы не продаем пиво в это время!

– Я не выпить пришел, – ответил ему родной голос.

Асбьёрн открыл дверь дрожащими руками.

– Арне! – вскрикнул он, увидев брата.

Арне сильно похудел, лицо его стало напряженным и усталым.

Они молча обнялись, похлопали друг друга по плечам, словно хотели убедиться, что это не сон. А потом братья сели за столик и достали бутылку акевита.

Арне выпил и громко цокнул языком:

– Наш был лучше!

– Еще бы! – согласился Асбьёрн. – Лучше нашего нет и не было.

Арне кивнул и огляделся.

– Так вот где ты работаешь. Когда мне сказали, я даже не поверил.

Асбьёрн удивился:

– Почему?

– Ну, я как-то не представлял тебя за стойкой.

– Да ладно. Работа как работа.

– Я думал, ты останешься помогать отцу на маяке.

– Там Видар.

– А как Арнульф?

– Арнульф и Карин тоже здесь. С тех пор, как старик Уве умер. Теперь они живут в его доме, и Арнульф ходит в море один.

– А куда он дел деньги от продажи акевита?

– Бережет для детей.

– Твою налево!

Братья рассмеялись.

– А как мама?

– Да как обычно. Ворчит. Скучает по тебе.

– А ты сам? Детей уже завели?

Асбьёрн вздрогнул.

– Откуда ты знаешь? Я имею в виду про нас с Викторией.

Арне улыбнулся и сделал глоток.

– Просто знаю.

В подполье у него были свои информаторы.

– У нас есть сын, – сказал Асбьёрн. – Тур.

– Тур, – повторил Арне. – Хорошее имя.

– И в конце года родится еще один.

Арне снова наполнил стопку и поднял ее.

– За твоих детей!

– За братьев! – поддержал Асбьёрн.

– За братьев!

– Почему ты пришел? – спросил Асбьёрн, поставив стопку на стол.

– А не надо было?

– Напротив! Я надеялся, что ты придешь ко мне первому!

– Я давно хотел заглянуть. Но всё не было случая.

– Говорят, ты в движении сопротивления.

– Кто говорит?

– Так это правда?

Арне снова выпил, не отвечая.

– Похоже, Шведа убил кто-то из его шайки, – сообщил Асбьёрн.

– Я слышал.

– Так почему не вернулся?

– Потому что здесь меня ничего не ждало.

– Мы ждали!

– Через несколько часов мне предстоит кое-какая работенка.

– Какая?

– Такая, которую просто нужно сделать. В Гримстаде.

– А что там в Гримстаде?

– Мраморный карьер.

Асбьёрн понимающе кивнул.

– Тот, где делают памятник Гитлеру?

Арне рассмеялся.

– Можно я останусь здесь на пару часов?

– Разумеется!

– Не хотелось бы беспокоить тебя.

– О чём ты? Сейчас принесу тебе одеяла и подушку.

– Ничего не нужно.

– Увидимся утром?

– Я привык передвигаться в темноте. Уйду завтра до рассвета.

– Мы еще увидимся?

Арне еще раз поднял рюмку. Он один выпил почти всю бутылку.

– За наших! – крикнул он таким тоном, будто и в самом деле был пьян.

Асбьёрн встал и долго смотрел на брата.

– Не уходи, – сказал он ему, и это прозвучало как мольба.

– Я должен, – ответил Арне.

– Должен?

– Я так решил.

– А что, если ты не вернешься?

– Помнишь историю Эйвинда?

Асбьёрн кивнул. Конечно, он ее помнил. Это была одна из тех историй, которые в семье передавались из поколения в поколение. Эйвинд Бьёрнебу приходился дядей дедушке Сверре. Он сражался и умер за независимость Норвегии.

– За Эйвинда! – поднял рюмку Арне.

– До свидания, брат, – сказал Асбьёрн, оставив его сидеть за столом у дрожащего огонька свечи. – Я люблю тебя.

Таким он и запомнил брата до конца своих дней: сидящим в свете догорающей свечи.

А потом Асбьёрн медленно поднялся по лестнице. Его сын кричал, почему-то проснувшись среди ночи.

7. Видар

1

Люди называли его Видар-из-воды, потому что знали, что когда-то, много лет назад, Мортен Бьёрнебу спас его от смерти в море. Еще они помнили о том, что Мортен попросил отдать ему мальчика на воспитание, когда узнал, что в тот день вся семья ребенка погибла.

Но никто, кроме, может быть, самого Мортена, не понимал Видара по-настоящему. Его нечасто видели в городе, а когда кто-то причаливал к острову, он, конечно, выходил, но был немногословен. В сердце этого хрупкого застенчивого юноши таилось что-то очень большое.

Его любимым временем суток был закат: он выносил стул на крыльцо, садился на него верхом, скрестив руки и облокотившись на спинку, и сидел так, наблюдая, как солнце уходит за горизонт. Или отправлялся рыбачить на другую сторону острова, где компанию ему порой составляла парочка тюленей. Он не был поэтической натурой, склонной к созерцанию природы только потому, что та совершенна, возвышенна и так далее. Просто любил тишину и искал ее. Вот почему ему так нравилось работать на маяке.

Мортен научил его всему, что знал, а это оказалось немало. Море каждый день напоминало Видару, что его родители и брат там, на дне. Их корабль затонул, сбитый немецкой торпедой.

Вся его семья на дне этого самого моря, ставшего могилой и колыбелью, моря, из которого он воскрес. Но ненавидеть его Видар не мог.

Временами он задумывался о том, какой могла бы стать его жизнь, не будь в ней злосчастной немецкой подводной лодки.

Он представлял себя вместе с настоящими родителями в доме, чем-то похожем на тот, где он жил сейчас, или на берегу моря – прямо как здесь. Но он не мог вспомнить лиц отца и матери и в итоге заимствовал их облик у приемных родителей, Мортена и Лив. То была странная и мучительная игра воображения, которая всегда возвращала его сюда, на остров.

Порой он чувствовал себя так, будто его разделили или даже разорвали на две части: одна покоилась на дне моря, вместе с теми, кто погиб при крушении «Сейера», а другая дежурила на маяке. Такой была вся его жизнь с того момента, когда Мортен вырвал его из холодной хватки воды. Всё происходящее на острове Видар воспринимал с некоторой отстраненностью, стараясь не вмешиваться. Пусть неосознанно, но он поступал именно так. Поэтому и к изготовлению акевита отнесся равнодушно.

Это была какая-то полужизнь: ни да ни нет. Жизнь в неопределенности.

– Вы меня поняли?

Немецкий офицер ритмично похлопывал по ноге кожаными перчатками, которые держал в правой руке. Красная повязка со свастикой выделялась на фоне безупречной черной формы, словно кровавый бинт.

– Так поняли или нет? – повторил офицер. Он неплохо говорил по-норвежски. Но его светлые пушистые усики выглядели так комично, что Видар едва сдержался, чтобы не рассмеяться, и молча кивнул.

– Мне нужны имена всех, кто живет на острове. Вы должны написать их здесь. – Офицер сунул Видару бумагу, и тот увидел пустые графы, которые нужно было заполнить.

– И я хочу знать, есть ли евреи, – продолжил офицер. – Кроме того, согласно предписаниям, маяк не должен светить. Я лично буду сообщать часы его работы.

– Какие еще часы? – спокойно сказал Видар. – Маяк зажигают за два часа до заката и гасят на рассвете. Так он работает уже больше века. Что тут сообщать?

– Послушай, ты, недоумок, – выдохнул офицер прямо в лицо Видара. – Если не хочешь, чтобы этот остров сгорел вместе с кучкой живущих на нем оборванцев, ты научишься держать язык за зубами и начнешь делать то, что я говорю.

В подтверждение своих слов он вытащил из кобуры табельный пистолет Люгера и ткнул стволом в шею Видара:

– Теперь всё ясно?

Именно немецкая подводная лодка уничтожила семью Видара, и, хотя офицер, который сейчас бравировал заряженным пистолетом, скорее всего, в то время был всего лишь ребенком, в нем текла та же немецкая кровь, его отец или дядя вполне могли нажать кнопку запуска торпеды, которая потопила «Сейер». Да, Видар был согласен с тем, что дети не должны отвечать за грехи отцов, но сейчас он стоял в шаге от того, чтобы отобрать оружие и направить его против угрожавшего ему человека. Видара сдерживала лишь мысль о четырех вооруженных до зубов солдатах, стоявших на страже возле катера в гавани.

Подошел Мортен. Его быстрые уверенные шаги никак не выдавали волнения. Он всё видел с маяка.

– Вот и я, – сказал он. – Я что-то пропустил?

– Этот ваш помощник, – ответил военный, не опуская пистолет, – он что, тупой или как?

– Видар – нормальный парень, – улыбнулся Мортен. – Вы, наверное, просто не поняли друг друга.

Офицер уставился на обоих. Наконец он убрал пистолет в кобуру.

– Сделаете, как приказано, – заключил он, – и проблем не будет.

– Мы сделаем, – заверил Мортен.

Всё это время Видар спокойно смотрел на немца, не отводя взгляд. Когда он увидел, что тот уходит, то сунул руку в карман и нащупал плотную бумагу с посланием. Видар получил его сегодня утром. Оно лежало, надежно спрятанное, внутри лосося, одного из дюжины в ящике. Видар сжимал бумагу и думал, что у командира той немецкой подлодки могло быть такое же лицо – высокомерное, с нелепым пушком под носом.

2

В тот вечер в комнате смотрителя, сидя за столом, Видар еще раз прочитал послание.

Открой банку в восемь вечера, глядя на закат.

Закрой прежде, чем всё испортится.

Послание было зашифрованным. «Банка» означала свет маяка, отраженный экраном в определенном направлении – на закат, то есть на запад.

Чтобы узнать точное время, надо было прибавить число месяца, 6 октября, к указанному времени – получалось два часа ночи. И, наконец, маяк следовало погасить прежде, чем его заметят.

Послание было без подписи, но Видар прекрасно знал, что оно от партизана Арне. Он узнал его почерк. О своей связи с освободительным движением Видар не рассказывал никому, даже Асбьёрну. Не хотел рисковать. Именно поэтому Арне обратился к нему, а не к кому-то еще на острове.

В два часа ночи он должен был зажечь маяк, после чего закрыть его экраном, направив луч на запад, и держать так в течение часа. Этого времени должно хватить, чтобы несколько судов безопасно вышли в открытое море.

Так проходили спецоперации между Норвегией и Англией, переправлявшие тайных агентов, оружие и припасы и вывозившие беженцев. На жаргоне они получили название «шетландские автобусы». Перевозки взяли на себя простые рыбаки-добровольцы на рыболовных судах, бросившие вызов смерти, чтобы помочь освободить свою родину. На палубе, внутри бочек для нефти, они прятали пулеметы Мадсена. Рейсы совершали по ночам, в темноте, – так был шанс, что патрульные катера и вражеские самолеты ничего не заметят. Особенно часто «шетландские автобусы» ходили в холодное время года, когда на море начинались волнения и штормы. Мало того, для причаливающих и отчаливающих лодок оставались постоянной опасностью скалы и отмели. Тут на помощь приходили смотрители маяков – те, у которых хватало мужества рискнуть.

Видар сжег записку в пламени ацетиленового фонаря, одного из последних на острове. Он держал листок, пока тот почти полностью не истлел, и только потом выбросил его в ведро для мусора. Часы показывали одиннадцать вечера.

«Если не хочешь, чтобы этот остров сгорел вместе с кучкой живущих на нем оборванцев, ты научишься держать язык за зубами и начнешь делать то, что я говорю», – вспомнил Видар слова нациста. Кучка оборванцев… Он не считал, что его семья производит такое впечатление. Наоборот, все они были достойные люди, хотя и простые.

Видара мучил один вопрос: если тот фанатик или кто-то вроде него заметит свет маяка, что тогда будет? Немцы заставят поплатиться за это всю семью или им хватит помощника смотрителя маяка?

Как далеко Видар мог зайти, не подвергнув опасности других? Середины не было: всё или ничего. Пан или пропал.

За окном, как черная бездна, разверзлась безлунная ночь и, казалось, поглотила всё на свете. Но нет: где-то там шли корабли, подлодки и рыболовные суда, которым нужно пересечь эту пропасть, не нарушив ее спокойствия. На них плыли люди – смелые и отчаянные, растерянные и испуганные, но упорно идущие к цели, потому что дали клятву или просто считали, что так надо. А еще в этой бесконечной черноте были его родители, брат и сотни других людей – и все они заслуживали лучшего за свою смелость. Темнота скрывала отважные безрассудные поступки, такие, когда не думаешь о последствиях. Потому что мысли об этом всякий раз приводили к нерешительности и сковывали каждое движение.

Можно было бы бесконечно спорить о том, есть ли у Видара настоящая семья, – хотя сам он считал, что родство не зависит от крови, – но в том, что Норвегия – его страна, сомнений не было. И юноша хотел освободить ее. «Что важнее? – думал он. – Благо нации или одной семьи?» Видар свой выбор сделал.

Он услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Проверив, что от записки в ведре ничего не осталось, он сел спиной к двери.

Пришел Мортен.

– Я принес тебе кофе, – сказал он, поставив чашку на стол. Мортен заметил пепел и уловил запах горелой бумаги, но ничего не сказал.

– Спасибо.

– Спать не пойдешь?

– Я лучше тут останусь.

– Как хочешь.

– Никогда не знаешь, – замялся Видар, словно оправдываясь. – Этот офицер сказал, что приказ могут отдать в любое время.

Мортен кивнул.

– Я пришлю тебе смену? Арнульфа?

– Да пусть спит. Я сам справлюсь.

– Тогда я приду, – предложил Мортен. – Часа в четыре. Нормально в четыре?

Видар посмотрел на него.

– В четыре – нормально.

– Послушай, Видар.

– Да, Мортен? – Он никогда не называл его отцом или папой, хотя и считал таковым.

– Я хотел сказать тебе… – Мортен остановился. Казалось, он не мог подобрать слова или не решался их произнести.

– Что ты хотел сказать мне, Мортен?

Тот махнул рукой и покачал головой.

– Неважно. Делай что должен.

Видар посмотрел на него, ожидая объяснения.

– Делай что должен, Видар, – повторил Мортен. – Спокойной ночи.

И он исчез в темноте, окутавшей лестницу.

Видар долго сидел, уставившись в пустоту, пока звук шагов не исчез в ночи. В этом-то и вопрос: что он должен делать?

За ним пришли 10 февраля 1941 года, через четыре месяца после той первой записки. Четыре месяца тайных посланий и скрытой помощи партизанскому движению. Офицер со светлыми усиками явился лично.

Он не сжег остров и не тронул его жителей – только арестовал Видара-из-воды по обвинению в коллаборационизме и посадил в тюрьму. В конце марта его на товарном поезде вместе с другими «нежелательными элементами» отправили в трудовой лагерь в Германии.

Неизвестно, что стало с этим офицером после войны.

Что же касается Видара-из-воды, то он вернулся – худой как жердь, с новыми шрамами на душе и горькой улыбкой. Но всё-таки вернулся.

Когда он сошел с катера Арнульфа Весоса и вновь ступил на землю острова, на календаре было 14 июля 1945 года.

Его семья ждала дома. Он обнимал их и наслаждался теплом, о котором уже успел забыть, солнцем, ветром, запахом омываемых морем камней и криками птиц. Он думал о том, что именно здесь и закончит свои дни.

3

Сундук стоял на своем обычном месте, возле стены между двумя окнами, под календарем, который сегодня показывал 10 мая 1966 года.

Сундук покрывала хлопковая скатерть, вышитая руками Юрдис. Сверху лежали пособия по мореходству, стоял канделябр и несколько фотографий в простых деревянных рамках. На одной из них Лив и Мортен улыбались и обнимали друг друга.

Видар провел пальцами по внешней стенке сундука с выгравированной надписью:

A. Б. 1816.

В комнату вошла Ранхиль.

Она вернулась с ежедневной прогулки, которую совершала в любую погоду.

– Там так хорошо, – сказала она. – Первые теплые дни в году! Как же я люблю это время!

В руках Ранхиль держала букетик шалфея.

Видар, не оборачиваясь, пробормотал что-то в знак согласия. Он стал худым невысоким мужчиной с тонкими чертами лица и сдержанными манерами. Большие квадратные очки смотрелись на его лице неестественно.

– Чем занимаешься? – спросила Ранхиль.

Сегодня она надела узкие брюки и клетчатый шерстяной кардиган поверх черной водолазки. Давно поседевшие волосы она теперь коротко стригла. Ранхиль медленно подошла к сундуку. С юности у нее осталась привычка делать всё неспешно.

– Что-то ищешь?

Видар не ответил. Он гладил пальцами надпись на сундуке.

Женщина поставила букет в вазу с узким горлышком, налила в нее воды и присела рядом с названым братом.

– Арне Бьёрнебу, – прочитала она. – Тысяча восемьсот шестнадцатый год. Столько лет прошло.

Видар посмотрел на нее.

– Сто пятьдесят, – уточнил он.

– Сто пятьдесят? Твою налево! – воскликнула Ранхиль, улыбаясь их старой шутке.

Ей было за пятьдесят, и она уже рассталась с мыслью о замужестве. Она жила словно кошка у печки, встречая и провожая дни. Заботилась о тете Агнес, после того как та овдовела, и об отце – пока оба не умерли. А теперь присматривала за матерью, Лив, которой недавно исполнилось восемьдесят: за исключением небольших провалов в памяти, она в остальном неплохо себя чувствовала.

Ранхиль не стала ни вышивальщицей, ни пианисткой, хотя ее изящные и сильные руки прекрасно справились бы и с тем и с другим.

Но она рисовала. И весьма успешно. Пейзажи с высоким небом, исполненные яркими красками, украшали стены их дома. На некоторых картинах был маяк – точь-в-точь как на острове. Но не всегда.

У нее было несколько выставок – сначала в Арендале, а затем и по всей стране. Однажды она даже побывала в одном из городов Швеции, где получила художественную премию. Но ни люди, ни лодки никогда не появлялись на ее картинах. Таким Ранхиль видела остров и море вокруг него. Она утверждала, что эти пейзажи принадлежат будущему – тому, где нет людей, но есть старый маяк. И небо там невероятных цветов. Только, когда она об этом говорила, ее спокойное сияющее лицо делалось грустным.

Арнульф и Карин с четырьмя детьми давно переехали в город – в старый дом, который принадлежал отцу Арнульфа. Вот так на острове остались только трое: Видар, Лив и она.

Случалось, что Ранхиль с ностальгией вспоминала о веселом довоенном времени, о патефоне брата Арне, который звучал с утра до вечера, о криках подрастающих детей, веселой неразберихе, царившей на острове, тяжелом труде в ненастную порой погоду.

Теперь остров казался почти необитаемым, а дом – опустевшим. Не было детей, которые захотели бы продолжить дело отцов. Ее молодые родственники учились в других городах, и в их будущем не было места забытому маяку.

Некоторые уже закончили обучение, став первыми из семьи Бьёрнебу, кто достиг столь желанной цели. Например, Штеффен и Андрин Весос, дети ее двоюродной сестры Карин.

Штеффен изучал экономику, а Андрин стала одной из первых женщин-врачей в Норвегии и вышла замуж за своего коллегу Тобиаса Бойера. У них родилось трое детей, и, может, однажды они тоже станут врачами, как и родители.

Второй сын Карин, Симон Весос, работал в городе Эльверум в компании «Норвежская древесина», основанной в начале века путем слияния старой «Мебельной фабрики Якхельна и Бьёрнебу» с «Речными перевозками Олсена». У него было уже два сына, Юн и Карл. Старшая дочь Карин, Мари, жила за границей, в Испании.

Сестра Ранхиль Тея родила четырех детей. Старший, Кристоффер, работал адвокатом в Кристиансанне.

Ранхиль, Видар и ее мать виделись с Асбьёрном раз в две недели по воскресеньям, когда отправлялись в Арендал – пообедать у него в заведении. Много лет назад это был трактир Хетиля, а теперь – модный ресторан, где фирменным блюдом был, конечно же, десерт дравле.

Кроме Виктории у Асбьёрна было еще три помощника – дети Тур, Лене и Арне. Правда, Лене только что родила близнецов Тома и Анну и поэтому всё время и силы посвящала малышам.

Бьёрнебу покинули свое родовое гнездо, безопасную гавань, которая защищала и растила их в течение полутора веков. Они разъехались по всему миру, завели семьи. Только эта мысль – о новых ростках дерева Бьёрнебу – примиряла Ранхиль с неизбежной горечью перемен.

Видар поднял крышку сундука, и она вернулась к действительности.

– Кстати, я так и не знаю, что там внутри, – сказала она.

– Серьезно?

– Ну, может, заглядывала в детстве. Не помню.

Они подняли пожелтевшую простыню, под которой лежала старая одежда, несколько книг, ржавые лампы, фарфоровая кукла с печальным взглядом и таинственный сверток внушительного размера. Пока Видар разворачивал его, Ранхиль пристально разглядывала куклу.

– Кажется, я играла с ней. – Она попыталась повторить грустное выражение лица.

– Должно быть, она очень старая, – заметил Видар, рассеянно взглянув на куклу, и сосредоточился на свертке. Он быстро снял последний лоскут, и в его руках оказался портрет семейной пары.

– Это же Корнелиус! – воскликнула Ранхиль, указывая на мужчину.

Видар засмеялся.

– Похож, правда. Но это не он. Это тот же человек, чей портрет висит в лавке.

– Пелле Йолсен?

– А это, наверное, его жена.

– Красивая пара, – заметила Ранхиль. – И написан хорошо, – добавила она, окинув картину критическим взглядом художника.

Видар снял очки и стал разглядывать стекла на свет.

– Слушай, я тут кое-что подумал, – сказал он, вытащив из кармана носовой платок.

– Что?

– Сто пятьдесят лет назад маяк перешел к Арне Бьёрнебу.

– Кто знает, кем был этот старик, – размышляла вслух Ранхиль. – Мы, конечно, много слышали о нем. О том, что его прозвали Немым, что у него было обожжено лицо. Но каким он был на самом деле?

Видар надел очки и с любопытством посмотрел на нее.

– Боюсь, мы никогда этого не узнаем, – вздохнула Ранхиль. – Наверное, одиноким человеком, который любил тишину и природу. Или, может быть, он просто сбежал от людей. Я не виню его. Всё-таки выглядел он не очень. Должно быть, ему пришлось нелегко.

– Полагаю, да.

– Но, по большому счету, тогда это был другой остров. И другая Норвегия, – заключила Ранхиль с воодушевлением. – Тебе не кажется?

– Ты права, – ответил Видар. – Но мне интересно, есть ли во всём этом смысл или нет.

– Смысл? В чём должен быть смысл? – Ранхиль всё еще держала в руках куклу, укачивая ее, как девочка, увлеченная любимой игрой.

– В том, чтобы устроить что-то вроде встречи или праздника. В честь того, что маяку исполнилось сто пятьдесят лет.

– Шутишь?

– Вовсе нет. Я подумал, мы могли бы пригласить всех Бьёрнебу, разбросанных по миру.

– Сюда, на остров? – Ранхиль присвистнула и покачала головой. Она не знала, посмеяться или испугаться этому. Неужели Видар говорит серьезно? – Ну, не знаю, что сказать. Мне такое даже в голову не приходило.

– А разве плохо? День, посвященный семье!

– В этом нет ничего плохого вообще-то. Но что…

– Что?

Ранхиль глядела на него, изящно опираясь на каминную полку.

– А что дальше-то? – наконец спросила она.

– Дальше?

– Только не говори, что весь смысл – во встрече.

– Так и есть.

– Не знаю. Как-то странно. Зачем это тебе?

– Тебе кажется странной моя затея? – Видар задумался. – Ты про то, что меня усыновили и я не являюсь частью семьи, как ты и все остальные?

– Нет, Видар, совсем не про это, и ты прекрасно знаешь. Мне просто показалось любопытным, что ты вдруг захотел встретиться с людьми, которых даже не знаешь.

– Именно поэтому я думаю, что стоит попробовать. И чем больше мы об этом говорим, тем больше я убеждаюсь, что прав. Это поможет нам узнать друг друга. Что за семья, в которой никто ничего не знает друг о друге?

Из соседней комнаты послышался голос Лив. Она проснулась и звала кого-нибудь на помощь, чтобы встать с постели.

– Иду, мама, – отозвалась Ранхиль, а потом, повернувшись к Видару, сказала: – Ладно. Если считаешь, что так надо, то я в деле.

– Спасибо, сестра.

Ранхиль подмигнула и бросила ему фарфоровую куклу, которую держала в руках.

4

«Возвращение домой», как они это назвали, было назначено на третье воскресенье июня.

Они разослали семьдесят семь приглашений: от Осло до Эльверума, от Кристиансанна до Бергена. В лавке Йолсенов позаимствовали раскладушки и спальные мешки для тех, кто захочет переночевать на острове. Они даже забронировали около десяти номеров в арендалской гостинице. Асбьёрн решил, что на день закроет свой ресторан и позаботится об общем обеде – будет жарить мясо и рыбу на гриле. Видар купил два десятка ящиков пива и тридцать бутылок самого крепкого акевита, изготовленного в горах Сетесдаля.

Они с Ранхиль тщательно прибрались в доме и в сарае и избавились от зарослей кустарника.

Наводить порядок им помогали молодой Арне, сын Асбьёрна, и его двоюродный брат Даг Лу, который был на год старше, сын Теи и Корнелиуса.

– Как-то странно, что старика звали так же, как меня, – Арне Бьёрнебу, – сказал Арне двоюродному брату.

Они принесли с причала длинные доски по полтора метра шириной и поставили на козлы на поляне перед домом. Накрыли хлопковыми скатертями – и получились столы на несколько десятков гостей.

– Это тебя зовут так же, как его, – поправил Даг.

– Без разницы. Ты знал, что он весь был в шрамах от огня?

– Кто? Старик?

– Арне Бьёрнебу. – Молодой Арне с удовольствием произнес это имя, смакуя каждый звук. – Он, наверное, был как чудовище.

Дагу, который увлекался сочинением фантастических рассказов, стало любопытно.

– А что такого чудовищного он сделал?

– Думаю, ничего. Просто так выглядел. А еще говорят, он был немым! И остров поэтому так и назвали – остров Немого.

Двоюродные братья выглядели настолько похоже, что их можно было принять за родных.

Арне служил почтальоном. На своем велосипеде он каждый день, в жару, ветер и дождь, колесил из Подюсбена в Гальтесунд и обратно.

Даг работал в типографии, но без особой радости. Он подумывал о том, чтобы стать журналистом. Или писателем. Или даже драматургом. После окончания школы, в отличие от своего брата Кристоффера, который поступил на юридический, он не чувствовал желания учиться в университете.

– У него было трое детей, – сообщил Арне.

Даг очнулся от мыслей.

– У кого?

– У Арне Бьёрнебу.

– А, точно!

– Трое сыновей. Двое покоятся в земле острова.

– Я знаю. Третий, кстати, жил в Эльверуме.

– Жена Арне Бьёрнебу, Гюнхиль, умерла очень молодой.

– Сколько же ей было? На могиле не написаны годы.

– Думаю, тогда их не было принято писать. Но всё равно.

– Жалко.

– Жалко трех детей, которые остались без матери! Да еще с отцом-чудовищем!

– Точно. Звучит как начало сказки.

– Страшной сказки! – рассмеялся Арне.

– Когда закончите сплетничать, – послышался голос Ранхиль, – поставьте к столам скамейки.

– Хорошо, тетя.

– Только как следует расставьте, чтобы не шатались! В сарае есть деревяшки. Если понадобится подложить под ножки. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь из ваших двоюродных братьев подал на нас в суд за то, что сломал позвоночник! На севере у нас живут богачи и наймут таких адвокатов, что мы останемся без штанов!

Юноши рассмеялись.

– А потом приходите домой выпить по стаканчику чего-нибудь холодненького.

Островитяне – так называла Ранхиль себя, мать и приемного брата – жили в большом доме, который снова сменил интерьер. Теперь здесь стояла современная легкая мебель из металла и пластика ярких цветов. Книжные полки высились во всю стену: начало домашней библиотеке положил Сверре-философ, а продолжила его внучка Ранхиль. Просторный трехместный диван с элегантной вишневой обивкой приглашал подремать перед черно-белым 23-дюймовым телевизором «Zenith». Простенький «DeForest Crosley 51» заменили радиоприемником последнего поколения, «Philco B54»: Видар категорически отказался покупать приемник «Grundig», потому что это немецкая марка. Рядом со старой плитой, которую тридцать лет назад Арне – дядя молодого Арне – подарил своей матери, появилась новая, трехрежимная газовая. Появились холодильник, миксер, стиральная машина с фронтальной загрузкой – десять лет назад на остров протянули подводный электрический кабель.

Но никакие домашние удобства и развлечения не могли сравниться с той революцией, какую появление электричества произвело на маяке: теперь он почти не требовал внимания человека, а светил гораздо дальше.

Теперь у Видара было больше свободного времени, чем у всех смотрителей до него, и он посвящал его чтению, воспоминаниям или наблюдениям. И еще резьбе по дереву. Это стало его подлинной страстью – вырезать животных или абстрактные фигурки из принесенных морем деревяшек. За этим занятием можно было сосредоточиться на своих мыслях. И, конечно, он рыбачил.

– А кто у нас богатые родственники? – спросил Арне, когда юноши оказались дома.

Они с жадностью схватили запотевшие банки с газировкой, которые Ранхиль достала из большого холодильника фирмы «Kelvinator»: он жужжал в углу кухни, словно пойманная муха.

– Богатые родственники, говоришь? Ветвь Олсенов, например. Очень состоятельные. Я не помню ничьих имен, кроме старого Элиаса, чтоб его, но у них всегда было много причуд. Они богачи в четвертом поколении. Да и Флёгстады ничуть не хуже.

– Кто такой Элиас Олсен? – спросил Арне.

– Его бабушка была тетей вашего дедушки Мортена.

– Стоп! – перебил ее Даг. – Я запутался!

Ранхиль улыбнулась:

– Это неважно. Я тоже не особенно разбираюсь. Но все мы родственники. Более или менее далекие. Элиас Олсен – тот, кто управляет империей Олсенов.

– Империей?

– Да, герр Арне! Империей, состоящей из компаний и всякого имущества. Один бог знает, сколько у них всего!

– А ты, тетя, знакома с этим Элиасом?

– Нет. И никогда его не видела. Иногда я читаю о нем в газетах. В разделе деловых новостей.

– И что, он приедет?

– Приедет.

Элиас Олсен, решительный, прямой вплоть до какой-то примитивности, был бесспорным лидером клана Олсенов, человеком, не принимавшим отказов, – настоящим стихийным бедствием, которое подчиняет всё своим интересам и сметает любое препятствие. Когда его секретарь, некто Хаген или Хоген, позвонил и подтвердил, что тот приедет на семейную встречу, Ранхиль безмерно удивилась. Да и Видар, когда она рассказала ему о звонке, был поражен. Они не предполагали, что Элиас Олсен совершит столь долгое путешествие на юг, чтобы увидеть маяк на острове Немого. Однако приглашение принял не только Элиас Олсен, но и Флёгстады – Марта Флёгстад была дочерью Патрика Олсена, дяди Элиаса по отцу. Удивительное дело! Наверное, это Элиас убедил Филиппа и Марту с детьми поехать на остров. Но Ранхиль и Видар не могли взять в толк, почему же согласился сам Элиас. Что он тут забыл?

– Если они – богатая ветвь семьи, – пошутил Даг, – то мы – бедная!

– Мы – смотрители маяка, – сухо ответила Ранхиль. – И всегда ими были. Это большая честь, но и ответственность. А деньги нас всегда мало интересовали.

Последняя фраза стерла улыбку с лица молодого человека.

– Жду не дождусь, когда здесь появится народ! – с восторгом произнес Даг, в нетерпении хлопая руками по бедрам. – Хоть повеет жизнью на этом кладбище!

– Вы закончили со столами и скамейками? – спросила братьев тетя.

– Всё готово! Похоже на деревенский праздник.

– А что ты, Арне Бьёрнебу, знаешь о деревенских праздниках?

– Я видел такой в американском фильме в ту субботу в кинотеатре «Одеон». Назывался «Пикник»[14].

Ранхиль покачала головой.

– «Пикник», – повторила она, улыбаясь. – Какое нелепое название для фильма.

Юноша не обратил на ее слова внимания.

– Там на деревьях развесили гирлянды с маленькими флагами.

– Флагами какой страны? – спросил Даг.

– Да никакой. Просто треугольные флажки.

– На острове нет деревьев, если ты случайно не заметил, – съязвила Ранхиль.

– Мы могли бы повесить их между домами и сараем. Сделать их из бумаги. Что думаешь, тетя?

– Флажки из бумаги. – Ранхиль задумалась. – Я не возражаю. Думаю, Видар тоже не будет против.

– А воздушные шары? – обрадовался Арне. – Много разноцветных шаров…

Ранхиль резко встала из-за стола и взяла очки.

– Хватит и флажков, – сказала она. – Поверь мне. Этого более чем достаточно.

5

В восемь утра Асбьёрн раскочегарил гриль.

– Мало ли, кто-то приедет пораньше и голодный, – сказал он.

За эти годы он пополнел и перевалил за сто тридцать кило. При его росте это смотрелось внушительно. Асбьёрн готовил в белом фартуке с надписью «Повара не отвлекать!» и мастерски управлялся с щипцами и лопатками.

Асбьёрн принес два ведра с мясом и рыбой, которые поджидали своего часа в холодке сарая.

– Я сделала свой фирменный соус для барбекю, – сказала ему Ранхиль, встречая его и Викторию накануне вечером.

Первыми приехали дочь Асбьёрна Лене с мужем Рубеном Хунсайдом и годовалыми близнецами Томом и Анной.

– Том меня сегодня замучил, – пожаловалась Лене, сходя с катера. У нее были медные волосы и тонкое бледное лицо с темными кругами под глазами, которые уже не получалось скрывать макияжем. Она надела свой лучший наряд – костюм с набивным рисунком, который ей достался от жены сослуживца Рубена, располневшей на несколько размеров.

– Как я выгляжу? – спросила она Рубена тем утром, выпрямив плечи и втянув живот. Порой ей казалось, что она потеряла свою женственность и уже не сможет обрести ее вновь.

– Нормально, – ответил он, посмотрев на нее, как на пустую стену, и вышел покурить в другую комнату.

– Почему? – спросила ее мать, принимая одного из внуков. – Что случилось?

– Колики.

– Ты дала ему что-нибудь?

Лене кивнула:

– Как обычно. Я позвонила педиатру, и он сказал дать капли. Какой мудрый совет! Иногда я думаю, что тоже могу быть педиатром. Но вместо этого ношусь целый день по дому, до самого рассвета. Сил моих больше нет, поверь. Мы и ехать-то не хотели, – призналась она.

– Твой отец расстроился бы.

– Знаю. Поэтому мы здесь. У тебя красивая лента в волосах.

– Пойдем в дом. А где твой брат?

Лене сделала неопределенный жест:

– Тур… У него какие-то дела в ресторане. Он сказал, что придет позже. Ты ведь его знаешь.

Тур, старший сын, был мятежником и бунтарем. Он напоминал родителям дядю Арне. Именно поэтому Тур был любимцем Асбьёрна, который будто снова видел брата в старшем сыне, и его сердце точно так же – как за Арне – постоянно болело за сына, когда тот совершал опасные и безрассудные поступки. Впрочем, Асбьёрн никогда не признался бы в этом.

– Я не нянька брату, – закончила Лене. – У меня уже есть два маленьких хулигана. И они требуют постоянного внимания. Мне достаточно.

Тут она резко обернулась, как будто только теперь вспомнила о муже – тот лениво плелся за ней, засунув руки в огромные карманы брюк.

– Рубен, шевелись! – крикнула она.

Сквозь дым, поднимающийся от гриля, Асбьёрн увидел, что к острову приближается еще одна лодка. Он узнал своих двоюродных сестер Сюннёве и Карин, старого Арнульфа Весоса – ему было уже за семьдесят, его дочь Андрин с мужем, доктором Бойером, и их детей – Тобиаса-младшего, Элизабет и Штейнара, девяти, семи и шести лет.

Асбьёрн помахал щипцами для гриля.

С лодки ответили. Дети – с подачи взрослых – стали выкрикивать его имя.

– Осторожно, не перевернитесь! – забеспокоился Асбьёрн, увидев, как раскачивается лодка.

Это была та старая лодка, на которой Арнульф и его отец Уве годами ловили креветок, – та, что однажды навсегда увезла с острова его брата Арне.

Он знал, что снова будет думать о нем, об Арне. Он ждал этого. Сегодня Асбьёрн вспоминал о брате больше, чем обычно. В конце концов, этот праздник был и для него – как и для всех, кто не мог прийти, кого больше не было.

Асбьёрн понял, что слишком долго стоит с поднятой рукой – лодка уже прошла мыс и приближалась к причалу. Он приветствовал только море.

6

К полудню Асбьёрн уже выпил пять бутылок пива. Мясо к этому времени поджарилось. В воздухе стоял запах дыма и пряностей. Арнульф молча сидел в соломенной шляпе, а Асбьёрн смотрел на него, словно на красочный натюрморт.

– Эй, Арнульф! Будешь пиво?

– Что?

– Пива выпьешь? – Он откупорил бутылку и протянул ему.

Арнульф взял бутылку и дрожащей рукой поднес к губам. Сделал маленький глоток. Остальное оказалось на его штанах.

– Тише, тише, – сказал Асбьёрн. – Я лучше тебе стакан принесу.

По дороге к дому он увидел своего племянника Кристоффера Лу, сына Теи, с его девушкой Шарлоттой.

Шарлотта была симпатичная и неловкая простушка. Обычно неловкость можно принять за милую простоту, но в случае с Шарлоттой эти ее особенности не пересекались: она была и неловка, и проста. И беременна. Ее едва заметный животик можно было принять за полноту, но мать Кристоффера всё же сомневалась, будет ли присутствие ее сына с девушкой в положении в такой день приличным. Глядя на Тею, сложно было представить, что среди ее предков были эмансипированные женщины вроде Элизы и Суннивы Бьёрнебу. Ее сестра Ранхиль, казалось, принадлежала к совсем другому поколению.

– Сейчас шестидесятые, – сказал Кристоффер. Ему было двадцать восемь лет, и он работал адвокатом в Кристиансанне. – Не нужно непременно жениться, чтобы иметь детей.

– Мне всё равно, какие сейчас годы, – ответила ему мать. – Я не хочу возвращаться домой со звоном в ушах от сплетен о моем сыне и его девушке!

В конце концов Тея согласилась – при условии, что Шарлотта наденет что-нибудь свободное, чтобы живот не был заметен.

– Дядя Асбьёрн! – обрадовался Кристоффер.

– Ну, дай я обниму тебя, мальчик!

– Я догадывался, кто будет главным по обеду! – сказал Кристоффер, заметив на нем передник. Его взгляд упал на надпись про повара. – Ой, прости! – И он прикрыл рот рукой.

– На родственников запрет не распространяется! – рассмеялся Асбьёрн. – Это твоя девушка?

Шарлотта протянула руку и одновременно посмотрела на Кристоффера. Слово «девушка» было из тех, что в последнее время приобрели новое значение.

– Это Шарлотта, – представил ее Кристоффер.

– Приятно познакомиться, шеф! – произнесла Шарлотта с излишней веселостью.

– Мне тоже, Шарлотта, – ответил Асбьёрн и, конечно, заметил ее округлившийся живот – даже под широким платьем.

– Пойдем! – позвал он, направляясь к грилю. – Я оставил мясо на огне.

Когда они подошли к Арнульфу, Кристоффер тепло поздоровался с ним. Но старик посмотрел на него равнодушно. У него были мокрые штаны, и парень подумал, что он обмочился.

– Мясо выглядит великолепно! – сказал он, отводя взгляд и надеясь, что Шарлотта не заметила это странное пятно на штанах его дяди.

– Положить вам? – спросил Асбьёрн, которому уже не терпелось кого-нибудь накормить.

– Попозже.

– Тогда по холодному пиву! Это тебе, а это твоей девушке. Тост. За нашу семью!

– Спасибо, шеф, – прошептала Шарлотта. – Но мне нельзя. Я беременна.

– Асбьёрн! – крикнула Карин из окна. – Проследи, чтобы Арнульф не сидел слишком долго на солнце! Пожалуйста!

7

Рубен Хунсайд тихо выскользнул из дома. Его жена переодевала одного из близнецов, а ее мать рассуждала о качестве детской еды и одежды. Обе даже не заметили, как он вышел.

Его мало волновала эта семейная встреча. Совсем не волновала. Он работал на рыбном заводе, в порту, трудился целыми днями – от рассвета до заката, за нищенскую зарплату, и считал, что в воскресенье имеет законное право на отдых.

Вместо этого Лене притащила его сюда, даже не посоветовавшись, и теперь он вынужден тратить свой выходной на вымученные улыбки, рукопожатия и глупые разговоры.

Он зевнул. Из-за малыша он не сомкнул глаз прошлой ночью. К тому же, когда кто-то из детей заболевал, жена становилась невыносимой.

Рубен Хунсайд увидел своего тестя – тот возился у гриля. Рядом с ним сидел старый Арнульф – от мозгов ловца креветок осталась одна черепная коробка. С ними были Кристоффер Лу и какая-то девица – видимо, его подружка. Похоже, беременная. Но, возможно, и просто полная.

Рубен развернулся и пошел от них подальше, сунув руки в карманы, ссутулясь и глядя на свои лучшие ботинки. «Надевай! Не заставляй меня краснеть перед родственниками», – просила Лене. А теперь эти ботинки натерли ему ноги.

Когда он наконец поднял голову, то увидел, что в лодке у причала кто-то сидит. В полном одиночестве. Рубен присмотрелся.

Это была девушка с длинными волосами – такими длинными, что они закрывали ее лицо. Он думал подойти, но появление двух шумных молодых людей заставило его остановиться. Это были Арне и Даг. Они носились, как обезьянки в цирке.

Рубен незаметно наблюдал за ними. Парни заговорили с девушкой, а потом пошли дальше, смеясь и дурачась. Внезапно Рубену захотелось повернуть время вспять. Снова стать таким, как эти юноши. Выбирать. Быть свободным. Не связанным женой и детьми.

Он подумал, что, если бы мог, тоже остался бы в лодке, чтобы поразмышлять о своем. На весь этот никчемный день.

Девушка в лодке оказалась воздушной, волнующей и молчаливой Озе – самой младшей из детей Лу, семнадцати лет. Замкнутая, она пряталась от мира за длинными черными волосами.

– Мне-то зачем туда ехать? – спросила она несколько дней назад.

– Потому что ты – часть семьи, – ответила мать. – Видар так считает, и тетя Ранхиль тоже, и, разумеется, я не стану их разочаровывать!

У Озе была странная убежденность, что в жизни ей приходится делать совсем не то, что хочется. Впрочем, многие подростки с ней согласились бы.

– Ты собираешься сидеть там весь день? – крикнул ей брат Даг с вершины скалы.

Она показала ему средний палец.

Даг рассмеялся. За его спиной возник Арне. Работа, которую они проделали на острове, и общий спальный мешок объединили их больше, чем двадцать лет родства.

– Что такое с твоей сестрой? – полюбопытствовал Арне.

– Ничего. Она просто чудит.

– Спустимся к ней?

– Я же сказал тебе. Она чокнутая. – Он специально повысил голос, чтобы она тоже услышала. Даже Рубен услышал.

Они оставили ее в покое, сидеть в лодке, укрытую за завесой собственных волос.

– Давай возьмем по пиву и сходим на другую сторону острова, а? – предложил Арне. – Посмотрим на могилы. Есть одна идея!

– Какая?

– Нет у тебя ручки и бумаги?

– Нет, но я могу попросить у тети Ранхиль.

– Тогда идем!

8

Видар был доволен. Ему казалось, что всё идет хорошо. День выдался прекрасный. Гости прибывали. Еды и напитков – вдоволь. Асбьёрн отлично справлялся с грилем. Разве что синий дым несколько портил картину: он растекался по острову, как туман с запахом мяса.

Проходя мимо маяка, Видар поглядел на транспарант, который повесил на фонарь днем раньше. Он сделал его из старой простыни и написал на нем большими буквами:

1816–1966: 150 лет света.

Хотя теперь ему уже не казалось, что это хорошая идея. «Попахивает напыщенностью и сентиментальностью», – подумал он. Ему захотелось подняться на маяк и снять транспарант.

Но гости уже заметили надпись, и пришлось бы объяснять, почему ее снимают. Так что он решил оставить всё как есть, но еще раз об этом пожалел.

– Кто это написал?

– Что?

– То, что висит на маяке.

– Понятия не имею, папа. А что?

– Глупо. Банально. И слащаво.

Элиас Олсен только что высадился на острове и уже понял, что ему здесь не нравится.

Его сын Андреас, элегантный мужчина с правильными чертами лица, пожал плечами. И это означало, что он ничего не мог поделать.

По правде говоря, жалобы Элиаса Олсена начались еще накануне – в усадьбе Йомфрубренна, к северу от лесов Эльверума, и продолжались до самого конца ночевки в Арендале и затем в лодке по пути на остров этим утром. Он прибыл со своим старшим сыном и его девушкой, Сандрой Фритьоф, профессиональной моделью. Муж его двоюродной сестры Марты, миллионер Филипп Флёгстад, решил добраться до острова на специально арендованном гидросамолете – взлететь можно было с озера Йомфрубренна, прямо возле дома. Но Элиас Олсен ненавидел самолеты. Эти штуковины заставляли его чувствовать себя в ловушке.

И поэтому он сел на поезд, уговорив сына и будущую невестку сопровождать его. Второй сын, Хокон, неуравновешенный тридцатишестилетний мужчина с мозгами подростка, был, возможно, единственным просчетом Элиаса Олсена, его единственной неудачей. Только Рикке, его жена, хоть как-то умела воздействовать на сына. Но она умерла несколько лет назад, и Олсен утратил над Хоконом всякий контроль. В ответ на просьбу сопровождать отца на остров вместе с Андреасом Хокон лишь равнодушно хмыкнул.

– У меня есть дела поважнее, – отмахнулся он.

Игра в гольф, по всей вероятности, или покер. Элиас Олсен считал, что в жизни его сына не было логики – будто это вовсе не жизнь, а просто череда дней.

Хокон оставался головной болью Элиаса, его нерешенной проблемой. Женщины, азартные игры, трата денег – Элиасу всё чаще казалось, что его сын как обломок корабля во власти волн, и он всё яснее осознавал, что не может спасти его. Вот почему он задумывался, не лучше ли оставить его в покое, и будь что будет.

– Это ты там написал? – спросил он Видара, представившись.

– Добро пожаловать на остров Немого! – сказал Видар, протягивая руку. – Приятно познакомиться. – Он искренне и радостно улыбнулся.

– Значит, это правда. Вот как его называют. Остров Немого.

– Это неофициальное название. Я думал, вы в курсе.

Элиас Олсен покачал головой, так что его обвисшие щеки и двойной подбородок закачались в разные стороны. Запах лосьона после бритья резко выделялся на фоне соленого морского ветра и аромата барбекю.

– Я думал, это просто легенда.

– Хотите войти в дом?

– Я сюда не для того приехал, чтобы в доме сидеть. Я хочу увидеть остров.

– Боюсь, вы будете разочарованы, герр. Остров и правда маленький, и ничего такого…

– Отведи меня на кладбище.

9

Симон Весос добрался из Эльверума до Арендала на своем новеньком сияющем автомобиле-купе «Volvo-P1800» за три часа пятьдесят минут. Всю дорогу он наслаждался ревом двигателя, маневренностью при обгоне, мягким рулевым управлением и комфортным спортивным сиденьем. Всё это время его мысли крутились вокруг того, что скажут его родственники об этой новой игрушке, которую он сам себе подарил. Чтобы не слышать хныканья детей и болтовни жены Аманды, Весос делал радио погромче и переключал станции от программ традиционной скандинавской музыки к последним новостям и песням «Битлз». Но Аманда постоянно убавляла громкость, действуя ему на нервы.

– Я до сих пор не понимаю, зачем ты выкинул деньги на такую маленькую машину! – не отставала она. – Дети и сейчас едва помещаются в ней, а через пару лет вовсе не смогут. Не говоря уже о том, что в багажник ничего не влезает!

Симон вынужден был признать, что Аманда права. Чемодан, прикрепленный ремнями снаружи, наводил на мысль скорее о семье эмигрантов, а не богачей. А он хотел, чтобы арендалские родственники, мать и двоюродные братья знали, что у Симона Весоса на севере дела идут просто замечательно.

Он работал в администрации компании – не особенно высокая должность, но зарплата была значительно выше, чем Весос мог бы получать в Арендале. И он не уставал напоминать подчиненным, что состоит в родстве с начальством.

В нем жило желание отомстить всему миру; он не мог его объяснить, да и, возможно, сам догадывался о нем лишь отчасти.

Симон женился на Аманде вскоре после переезда в Эльверум. Аманда была красивой и честолюбивой девушкой, работала секретарем в нотариальной конторе. Узнав, что молодой человек, который ухаживает за ней, в родстве с Олсенами, она решила, что наконец-то удача постучалась в дверь ее скромного жилища.

И вот у них уже два сына – Юн и Карл, а у Симона по-прежнему «стабильное должностное положение» без особенных перспектив. Ей стало ясно, что мечты о лучшей жизни так навсегда и останутся мечтами. И она озлобилась, поняв, что никогда по-настоящему не любила мужчину рядом с собой и что в итоге ее жизнь если и улучшилась, то лишь совсем немного. Не так, как она хотела. Они терпели друг друга, потому что у них было двое маленьких детей и потому что, в общем-то, оба понимали, что каждый из них по отдельности ничего особенного из себя не представляет, а вместе они всё-таки семья.

Тея и Корнелиус Лу приехали вместе с дочерью Боргильдой, ее супругом Вильямом Корвальдом и маленьким Мортеном.

Корнелиусу было всего шестьдесят шесть лет, но месяц за месяцем его силы подрывала тяжелая болезнь. Он стал тенью себя прежнего. Его жена Тея, сестра Ранхиль и Асбьёрна, убедила детей взять его на эту встречу. В глубине души она понимала, что это последний шанс для родственников повидать ее мужа. И, возможно, попрощаться с ним.

Он едва добрался до дома и со вздохом рухнул на стул.

– Я рад, что я здесь, с вами, – сказал он женщинам в доме. – Уверен, это будет настоящий праздник! – За этими словами последовал сильный приступ кашля.

Ранхиль подала ему воды и посмотрела на сестру, во взгляде которой читались тревога и боль.

На шум из комнаты вышла Лив.

– Кто так страшно кашляет? – спросила она, строго глядя по сторонам.

– Я, мама Лив, – ответил Корнелиус с улыбкой. Он вытер рот окровавленным платком.

– Корнелиус? – Лив всмотрелась в лицо зятя.

– Да, мама. – Тея шагнула ей навстречу, обняла и поцеловала мать. – Как ты?

– Я в порядке. А вот твой муж, похоже, простудился. Опасное время года, понимаешь?

– Знаю, мама. Корнелиусу скоро станет лучше.

– Иди посиди с нами, мама, – пригласила ее Ранхиль. – Мы делаем брюнуст, а Карин – дравле.

– Дравле? Никто не готовил его лучше, чем Суннива Бьёрнебу, – заявила она.

– У Карин получается еще вкуснее! – отметила Сюннёве. – Сама попробуешь, тетя Лив!

Лив подошла к Арнульфу и посмотрела на него. Казалось, будто они видят друг друга первый раз в жизни. Но потом Лив спросила:

– Как идет ловля креветок, Арнульф?

– Креветок? Твою налево!

10

Элиас Олсен смотрел на могилы.

– Вот старик Арне Бьёрнебу, – произнес он, сидя на гладком камне возле надгробий, частично покрытых нежными цветками клематиса. – И его жена Гюнхиль Йолсен. Не представляешь, сколько раз я слышал это имя от моей бабушки! Она гордилась тем, что ее звали как Гюнхиль с острова. Думаю, никто никогда не понимал эту женщину до конца!

Видар стоял рядом с ним и слушал, почти не дыша.

– Ваша бабушка? Ваша бабушка рассказывала вам о маяке?

– Можно на ты. Мне так больше нравится. Иначе я чувствую себя слишком старым.

– Как скажешь.

– Рассказывала, и даже очень часто, – продолжил Элиас. – Ее отец, Эмиль, родился здесь. Он был сыном Арне. Эмиль уехал на север искать счастья; наверное, он не хотел быть смотрителем маяка. Но он всю жизнь помнил о своей семье и скалистом острове, где родился и вырос. Он сумел передать своим четырем детям любовь к этому месту, интерес к этой тяжелой работе и к своим корням. Прошлое Эмиля поселилось в памяти его детей, а потом и внуков: бабушка Гюнхиль пересказывала воспоминания отца уже своим детям – моему отцу Эрику и моим дядям, одного из них как раз назвали в честь Эмиля. Я вырос на рассказах о героизме Эйвинда и самоотверженности Эйнара и старался донести эту память до своих детей. Правда, не уверен, что у меня получилось. Бабушка всю жизнь жалела, что не смогла увидеть остров своими глазами. Я не хочу сожалеть о том же до конца своих дней.

Видар был ошеломлен.

– Я даже подумать не мог, что всё так… – пробормотал он, но крики птиц заглушили его слова, поэтому казалось, что он просто шевелит губами.

– Семья, – сказал Элиас Олсен. – Самое важное в жизни.

Видар кивнул.

– Я знаю твою историю, Видар-из-воды. – Элиас пристально посмотрел на Видара зелеными пронзительными глазами.

– Вы… ты знаешь мою историю?

– Ну конечно. Прежде чем сюда приехать, я навел справки. Я знаю, что Мортен спас тебя после кораблекрушения и усыновил. И для меня очень ценно, что именно ты придумал устроить праздник в честь юбилея маяка – тот, в ком нет ни капли крови Бьёрнебу. Не спеши огорчаться – твоя замечательная идея только лишний раз подтверждает мои слова. Семья – это самое главное, и неважно, течет ли в нас общая кровь. Ты, Видар, точно так же, как и я, являешься частью этой семьи.

Видар посмотрел на него. Ему захотелось обнять этого человека, но они еще так мало были знакомы. И потому он только улыбнулся.

– Ты позаботился об этом месте, – продолжил Элиас. – Чем старше я становлюсь, тем оно мне дороже. Не бойся, я не приеду сюда умирать, если ты вдруг об этом подумал, – сказал он, хлопнув Видара по колену. – Но мне становится легче и спокойнее оттого, что остров существует и я отсюда родом. И мне приятно думать, что ты и Ранхиль всё еще здесь, что вы его храните.

Лицо Видара потускнело.

– Я что-то не так сказал? – спросил Элиас Олсен.

– Вовсе нет. Твои слова тронули меня. Правда. Я о другом. Видишь ли, годы идут, и, даже если кажется, что на острове ничего не изменилось, прогресс всё равно наступает.

– Ты о чём?

– Об электрификации острова. И маяка.

Элиас кивнул.

– Думаю, я понимаю. Маяк станет автоматическим. Так?

– Да. Уже много маяков по всей Норвегии работают без участия человека. Смотритель маяка скоро станет роскошью, которую государственные органы не смогут себе позволить. Наш маяк, – с горечью произнес Видар, – не исключение.

11

Тобиас Бойер и Рубен Хунсайд сидели рядом в тишине.

Они уже обсудили погоду, цвет моря и чемпионат по футболу, поговорили о детях, оценили пиво, словом, исчерпали все темы.

Появление Вильяма Корвальда, зятя Теи и Корнелиуса Лу, вызвало у них новый интерес.

– Доброе утро, дядя Асбьёрн, – поздоровался Вильям.

– Вильям! Добро пожаловать! Хочешь колбасок?

– Я буду пиво. – Увидев остальных, он помахал рукой: – Привет!

– Для тех, кто не знает, это – Вильям, – объяснил Асбьёрн. – Супруг моей племянницы Боргильды.

Тобиас представился.

Рубен, который уже знал Вильяма, помахал ему:

– Как поживаешь, Вил?

– Всё отлично! А ты?

Рубен кивнул и глотнул пива.

Время от времени он встречал Вильяма Корвальда в городе – тот не был любителем посидеть в баре и посмотреть матч по телевизору. Вильям работал в сберегательном банке Арендала и даже по воскресеньям носил голубой или светло-серый костюм, будто в любой момент был готов отправиться на работу.

Однажды Рубен обратился к нему за кредитом. Их старый холодильник приказал долго жить, но они ждали близнецов, и средств на новую бытовую технику не было. Вильям отказал – он знал, что два года назад Рубен уже взял деньги на покупку мебели. А чтобы открыть новый кредит, ему следовало погасить предыдущий. Когда Рубен уже почти закрыл за собой дверь банка, Вильям сказал, что, если ему так нужны деньги, он может погасить кредит за него. И это было хуже, чем отказ. Рубен не желал благотворительности. Даже от родственника. В тот раз деньги дал его тесть, Асбьёрн, и он всё еще был ему должен.

«Всё отлично! – подумал Рубен. – Как же!»

После полудня солнце превратилось в огненный шар. Поднялся северный бриз, разнося аромат луговых цветов вперемешку с запахом жареного мяса. Птицы кружились над морем, но к берегу не приближались – их пугал шум и присутствие людей. Никогда еще на острове не было столько народа.

На лужайке возле дома дети играли в футбол.

– Смотрите! Кит!

Неподалеку от острова в открытом море показался темный силуэт. Он выпрыгнул из воды – весь в брызгах и пене.

– Это горбатый кит, – уточнила Ранхиль.

Дети зачарованно наблюдали за ним.

– Зачем он так делает?

– Кто знает. Может быть, ради удовольствия.

Кит повторил свой акробатический трюк, будто знал, что на него смотрят. Прежде чем окончательно погрузиться на глубину, он с силой ударил хвостом по поверхности моря.

– Кто-то едет! – заметил Даг.

С запада к острову приближался быстрый катер. В нем стояла женщина в длинном свободном платье. Позади нее за штурвалом был маленький сгорбленный человечек с трубкой во рту.

– Это Хедда! – закричала Сюннёве. – Тетя Хедда приехала!

Дочь Сверре Бьёрнебу была своего рода знаменитостью. Не только в семье и родном Арендале или в губернии Эуст-Агдер, но и во всей Норвегии.

Покинув остров около пятидесяти лет назад, Хедда нашла работу в публичной библиотеке Осло и посвятила себя сочинительству. Со временем она стала довольно известной писательницей. Некоторые ее романы перевели на другие языки, а по одному даже сняли фильм в Швеции.

Ей исполнился восемьдесят один год. Белые волосы, цвета вымытых морем ракушек, она заплетала в косу, спускавшуюся ниже пояса. Одевалась Хедда только в черное.

Она стояла посреди лодки и смотрела, казалось, не столько на людей, сколько на маяк. Дети с криками побежали к причалу встречать ее, но она по-прежнему не отводила взгляд от маяка – даже когда лодка повернула, Хедда подвинулась так, чтобы его видеть.

Прежде всего она приехала посмотреть на маяк. Он всегда направлял ее, как бы далеко она ни была. Писательница хранила его свет всю жизнь, как научила ее двоюродная сестра отца, Суннива. Уже шестьдесят лет удивительная Суннива покоилась в земле острова.

Хедда увидела маяк и узнала его – именно таким она его и запомнила. Ей стало радостно и светло.

Она вышла из лодки, стараясь побороть волнение, и сразу же оказалась в объятиях племянницы Сюннёве – жизнерадостной полной женщины, которая крепко обняла ее и сказала:

– Горбатый кит предупредил нас, что вы едете. Добро пожаловать домой, тетя Хедда!

Теплое, нежное, ласковое слово «домой» зазвенело, как колокольчик, в ее голове. Хедда обняла племянницу и посмотрела на тех, кто шел ей навстречу. Кого-то из них она не помнила, а многих и вовсе не могла помнить – они родились и выросли, когда Хедда уже уехала, или вовсе были не с острова.

Все – или почти все – пришли поприветствовать Хедду: слава повсюду бежала впереди нее, даже здесь.

Карин ждала своей очереди со слезами на глазах. Арнульф рядом с ней растерянно улыбался.

Обнимая их, Хедда не могла сдержать слез. Прошлое обрушилось на нее, как шторм, и она чувствовала себя подобно маленькому плоту посреди волнующегося моря.

Она обняла других племянников: Асбьёрна, Ранхиль, Тею и их детей – для каждого нашлось доброе слово или воспоминание. Наконец настала очередь Видара.

Хедда протянула ему руки. На ее лице еще не высохли слезы.

– Подойди сюда.

Она крепко обняла его, как сына. Хедда видела его только раз, когда приезжала на похороны Сверре через несколько дней после того, как Мортен спас Видара из воды.

– Можно мне называть вас тетей? – почти испуганно спросил Видар.

Хедда была высокой дамой с аристократическими манерами, что являлось результатом скорее собственных усилий, чем семейного воспитания. Во многом ее благородная внешность и манера держаться и вызывали его трепет перед ней.

– Нужно.

– Как много я о вас слышал! – воскликнул Видар, не веря своим глазам.

– В самом деле? Не верь ни единому слову, исходящему из уст этих сплетников! – засмеялась она, указывая на племянников.

12

Даг Лу и Арне принесли плакат величиной с дверь и приладили на стене большого дома, со стороны внутреннего дворика, освободив место между двумя причудливыми деревянными скульптурами дяди Видара.

– А это еще что такое? – спросила Лене, сестра Арне.

Близнецы спали, и она наконец могла перевести дух.

– Генеалогическое дерево! – объяснила Озе. Она наконец перебралась из лодки в тенистый внутренний дворик.

– Неправильно! – воскликнул Даг, легонько ударив сестру по плечу. – Древо! Генеалогическое древо семьи! Это мы с Арне нарисовали!

Озе состроила гримасу.

– Ой, молодцы, мальчики, – сказала она нараспев и похлопала в ладоши. – Надеюсь, учительница вам пятерку поставит!

Лене взглянула на плакат:

– Где вы нашли все эти имена?

– Некоторые – на кладбище, – ответил Арне. – А остальные спросили у мам и тетушек. Ну как? А?

Лене пожала плечами – ей было не до того. Близнецы занимали все ее мысли. В свои двадцать два года она чувствовала себя вдвое старше. Денег вечно не хватало, и молодость уходила день за днем, не оставляя воспоминаний. Она заметила, что на этом генеалогическом древе не хватает одного имени. Возможно, подумала Лене, потому что он не кровный родственник.

Отсутствовало имя Видара Нильсена.

А потом один из близнецов заплакал. Лене огляделась в поисках Рубена. Но Рубен, как обычно, где-то болтался.

– Началось, – вздохнула она и встала.

В час дня, когда все подтянулись к грилю, а многие, к радости Асбьёрна (он тем временем начал жарить рыбу), уже расселись за столы с полными тарелками, какой-то шум заставил всех поднять глаза к небу.

Над островом летел гидросамолет песочного цвета. Собаки залаяли, дети завизжали от восторга. Круто развернувшись, самолет понесся над поверхностью моря и через две или три минуты приводнился – проскользил по воде на гигантских поплавках и, ворча, остановился у причала.

Как будто в конце урока прозвенел звонок на перемену. Те, кто сидел, тут же вскочили, а те, кто стоял, бросились к самолету.

Филипп Флёгстад – в прошлом сталелитейный магнат, а ныне, благодаря месторождениям, обнаруженным в Северном море, нефтепромышленник – остановился у двери самолета со скептической улыбкой на лице. Пилот помог ему сойти, но когда Филипп поставил ногу в дорогом кожаном ботинке итальянского производства на влажные камни острова, то едва не плюхнулся на землю. Юноша – незнакомый ему Даг Лу – поддержал нефтепромышленника, и тот растерянно огляделся по сторонам.

– Добро пожаловать! – воскликнул Элиас Олсен, шагнув вперед из толпы, собравшейся у причала. – Я уж думал, ты заблудился в небе Норвегии.

Только тогда Филипп Флёгстад понял, что пилот гидросамолета не ошибся и серая скала, которую он увидел сверху, и вправду была тем местом, куда двоюродный брат его жены затащил его в это прекрасное теплое воскресенье.

Филиппа и Марту Флёгстад сопровождали их сыновья Пол и Маркус, супруга Маркуса Берит Мерен, их малышки Эмма и Грета, английская няня и мужчина с портфелем, Даниэль Хоген, личный секретарь Филиппа Флёгстада.

Флёгстады были в модной и дорогой дизайнерской одежде, совершенно неподходящей для такой встречи, которую можно было бы назвать пикником. Туфли женщин на высоких каблуках выглядели на каменистом острове примерно так же уместно, как драгоценный фарфор в ручках младенца. Мужчины были в рубашках с запонками и пиджаках с шелковыми носовыми платками в нагрудных карманах.

Две маленькие девочки, Эмма и Грета, красовались в белых платьицах, с большими красными бантами в волосах и в туфельках на шнурках. Сделав всего несколько шагов, младшая споткнулась о кустик вереска и упала, испачкав платье землей.

Филипп Флёгстад был худой, с редкими светлыми волосами и выпученными глазами. Он шел чуть впереди жены – дамы изысканной внешности и манер. Их младший сын, двадцатипятилетний Пол, брел следом; его пустой взгляд, кажется, не задерживался ни на чём. К темно-серому костюму он надел шелковый галстук персикового цвета и такие же носки. Его брат Маркус, отец девочек, более высокий и крепкий, казался и более решительным. Представляясь родственникам, он энергично пожимал руки и сердечно улыбался. Его стройная рыжеволосая жена, Берит Мерен, принадлежала к одной из старейших семей в Норвегии и занималась разведением скаковых лошадей.

Некоторые из новоприбывших часто появлялись на страницах самых популярных газет и журналов, и потому, по крайней мере вначале, остальные члены семьи Бьёрнебу почувствовали некоторую неловкость. Они краснели, отвечали односложно или смущенно хихикали.

Исключение составлял только Элиас Олсен.

– Это фантастическое место, – сказал он двоюродной сестре, показывая дорогу. – Да, я знаю, что оно выглядит невзрачным, непривлекательным и так далее, но, поверь мне, Марта, на этом острове есть жизнь, наша жизнь. Я ходил на кладбище – и попозже отведу вас туда, – там наши предки. Их имена вырезаны на деревянных досках. И маяк. Вы должны увидеть маяк. Там всё одиночество старого Арне. А теперь – к столу!

13

«Будем здоровы!»

«Да здравствует Норвегия!»

Тосты следовали один за другим – бокал за бокалом. Но обстановка за столом всё-таки оставалась довольно сдержанной и натянутой, а интерес друг к другу казался нарочитым.

В какой-то момент Арне встал и подошел к одному из окон главного дома.

Мать крикнула ему вслед:

– Эй, ты что там собрался делать?

Арне положил предмет, который держал в руках, на подоконник и нажал на кнопку.

Через несколько мгновений на полной громкости зазвучала песня «Элинор Ригби», новый хит «Битлз».

– А может, поженимся?

Шарлотта посмотрела на своего молодого человека. Она нахмурилась и слегка наклонила голову, как делает собака, которая слышит шум, но не понимает, что это.

– Может, поженимся? – повторил Кристоффер.

Он пил алкоголь, как почти все за столом, но опьянеть еще не успел: он был в том состоянии, когда слова легко срываются с языка, а мысли катятся, как валуны с откоса.

– Ты имеешь в виду свадьбу с гостями, нарядами, цветами? – спросила Шарлотта. – То, что, по твоим же словам, нужно благонамеренным буржуа и иже с ними?

Кристоффер промолчал.

Шарлотта пососала кончик пальца, как скучающий ребенок, и потеребила нижнюю губу, задумавшись. Всякий раз, когда она напряженно думала, то слегка щурилась, а на лице появлялось подобие ироничной улыбки.

– Поняла! – наконец воскликнула она. – Ты боишься матери!

– Что?

– Ты боишься мамочки! – почти пропела она.

– Ошибаешься, красавица!

– Как бы не так!

– Ошибаешься, поверь мне!

Почему эта идея пришла ему в голову? Почему сейчас, внезапно? Дело тут не в матери, как думала Шарлотта, а в тех людях, которые составляли нечто целое, хотя жили в разных концах света, имели разный достаток, ладили друг с другом или ненавидели. Эти люди были семьей. Вот что он внезапно осознал.

Свободное платье Шарлотты никого не обмануло – Кристоффер станет отцом. Слово «семья» уже который час вертелось в его голове на разные лады. Остров Немого точно заклинал его, читал над ним магический заговор.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы поженились? Как твои родители, как мои. Как наши бабушки и дедушки. Как люди сто или тысячу лет назад. С церемонией, песнопениями, в окружении святош, перед лицом Господа нашего и до конца дней. Ты этого хочешь?

Кристоффер вздохнул, сунул руки в карманы и пнул ногой камушек.

– Забудь об этом, – сухо произнес он. – Так, просто мысль пришла.

Даг увидел Хедду. Она шла одна.

По дороге ей встретилась Сюннёве, они обменялись парой слов, а потом разошлись. Хедда направлялась к маяку.

Даг последовал за ней.

Женщина шагала медленно, погруженная в свои мысли, заложив руки за спину. Седая коса покачивалась на фоне черного платья.

Хедда напоминала Дагу жрицу из древних времен, хранительницу знаний, ритуалов, а может быть, и потусторонних тайн.

Даг ждал, не решаясь прервать ее одиночество. Наконец он набрался смелости.

– Тетя Хедда, – позвал он.

Хедда обернулась и улыбнулась.

– Привет, – ответила она.

Даг улыбнулся в ответ:

– Можно поговорить с тобой минутку?

Арне с ним не было – он вился, как пчела, вокруг эффектной подружки Андреаса Олсена, Сандры. Пиво придало ему смелости.

– Думаю, я влюбился, – признался он Дагу всего за полчаса до этого.

И когда Даг между прочим заметил, что парень Сандры более привлекателен, образован, а главное, гораздо богаче, чем Арне, тот возразил, что зато у него есть обаяние молодости.

Хедда села на скамейку возле маяка и похлопала рукой рядом с собой.

– Иди сюда. Садись.

Даг послушно сел.

– Я не хотел тебя беспокоить, – сказал он.

– Ты меня совсем не побеспокоил.

– Я не думал, что ты приедешь.

Хедда посмотрела на него с удивлением.

– Почему?

– Потому что ты – важный человек и…

– Я – важный человек? Думаю, ты не прав, мой дорогой.

Даг рассмеялся.

– Твое имя – в газетах и в каждом книжном магазине. Ты – личность, тетя Хедда.

– Как скажешь. Не спорю.

– Я прочитал много твоих книг.

– В самом деле? И что скажешь?

– Я?.. Ты что, шутишь?

– Да почему же? Они тебе понравились?

Даг кивнул:

– Очень.

Хедда посмотрела на него исподлобья.

– Ты говоришь это, потому что я сейчас здесь?

– Нет! Я говорю то, что думаю! Эти истории не отпускают даже после того, как их прочтешь. Они как будто обо мне.

– Просто они рассказаны на языке, который правдив и понятен всем. Мне хочется думать, что у меня это получилось. Правда важнее всего. Правда неизменна. Правда – это любовь, мужество, верность, самопожертвование, гордость, сострадание. И сегодня, и много лет назад, и даже через тысячу лет. Как ты ни прячь ее, как ни маскируй, всё равно каждый человек узнает свою правду. Книги раскрывают суть вещей, объясняют причины, говорят о том, кто мы на самом деле. Вот почему некоторые истории отзываются в сердцах тех, кто их читает.

Даг кивнул, как школьник на уроке.

– Для этого я и пишу, – объяснила Хедда. – Чтобы понять себя, других и мир в целом.

Они какое-то время сидели молча: Хедда – закрыв глаза и вдыхая легкий воздух, пахнущий морем и водорослями, Даг – обдумывая ее слова и положив руки на колени. Несколько чаек, успокоенных их неподвижностью, подлетели совсем близко.

– Твоя мать сказала мне, что ты тоже пишешь, – вернулась к разговору Хедда.

Даг едва заметно покраснел.

– Я пробую, – засмущался он. – Я работаю в типографии и, когда у меня есть время, немного сочиняю. – Затем, на одном дыхании, набравшись смелости, он выпалил как признание: – Да, я хотел бы стать писателем.

Хедда хлопнула в ладоши, и чайки раздраженно взлетели.

– Потрясающе! А что ты пишешь?

– Я набросал несколько рассказов – ничего особенного. Ничего такого, что меня бы полностью устроило. Я хотел бы взяться за роман.

– Это бич любого уважающего себя писателя. Только хвастливые и спесивые люди довольны собой. А о чём будет твой роман?

– Честно говоря, я еще не знаю.

Они засмеялись.

– Хочешь совет? – предложила Хедда.

– Почту за честь, тетя!

– Да какая честь – одно чистейшее наглое любопытство. И потом, я безоговорочно доверяю молодежи. Двадцать лет прошло после войны, но ее отпечатки еще остались на лицах и в мыслях людей. Нужно новое поколение писателей, чтобы отбросить эти тени и повернуться лицом к солнцу. Нам нужны свежие страсти и огонь. Встряска, чтобы вновь поверить, что мечты сбываются! И неважно, что они кажутся недостижимыми, главное – бороться за них! Если у тебя есть страсть, Даг, ты должен ее оберегать, взращивать и верить в нее. Именно страсть, какой бы она ни была, движет сердцами. Помни об этом.

– Хорошо.

Хедда посмотрела на море в белых крапинках парусов и на небо, которое точно отдыхало на воде.

– Я забыла, что тут так спокойно, – прошептала она.

14

Озе, сестра Дага, возилась с детьми – тоже неплохой вариант скоротать время в этот абсурдный день.

Она придумала устроить небольшую экскурсию по острову. С ней пошли Юн и Карл, Тобиас-младший, Элизабет и Штейнар с маленьким Мортеном. Последними к ним присоединились Эмма и Грета Флёгстад со свитой в виде няни.

Они вышли из внутреннего дворика, обогнули маяк и пошли по тропинке, которая соединяла сарай со старым домом. Миновали плоские камни, скользкие и опасные в шторм, прошли мимо густого низкорослого ежевичника и дальше зашагали по редкой бледной траве, пробивавшейся меж камней, – до кладбища, открытого солнцу и теплому ветру того раннего лета.

Они прочитали имена на могилах, набрали диких цветов с необычными названиями и направились обратно к дому по дороге вдоль скал на южной стороне острова. Кое-кто из детей вооружился найденными на дороге сухими тонкими ветками, которыми они лупили по земле или устраивали импровизированные поединки.

Вдруг Тобиас-младший, самый ловкий и изобретательный, привлек внимание маленькой компании.

– Сюда! – закричал он. – Все сюда!

Он присел на корточки, а палочка, которую он держал, как будто вошла в камень у него под ногами. Тут он улегся на живот, и его рука исчезла в камне вслед за палкой.

– Тобиас! Что ты делаешь? – подбежала к нему Озе. – Осторожно!

– Я что-то нашел! – ответил мальчик. – Внизу. Посмотрите!

Все собрались вокруг него, взволнованные и немного испуганные.

– Где? Где?

– Что?

– Дай взглянуть!

Тобиас обнаружил трещину в земле между камнями – она уходила на неизвестную глубину и, может быть, достигала моря, потому что снизу доносился глухой гул воды.

– Я кое-что увидел! – объяснил мальчик.

– Что? – Озе начинала нервничать.

– Не знаю. Я пытаюсь достать это палкой.

Скривив лицо от напряжения, он потянулся еще глубже, и его рука ушла в расселину по плечо.

– Дай мне попробовать! – вызвался Юн Весос, который был вторым по старшинству после Тобиаса.

– Никто ничего не будет пробовать, – прервала их Озе, схватила Тобиаса под мышки и оторвала от земли. – Давай поднимайся. Я сама взгляну.

Няня-англичанка на всякий случай взяла Эмму и Грету за плечи и прижала к себе. От волнения и любопытства обе девочки выпучили глаза и пытались вырваться.

– Ведите себя хорошо. Стойте на месте, – сказала няня с заметным акцентом.

Озе опустилась на колени и заглянула в расщелину.

– Ты это видишь? – спросил Тобиас. – Там, внизу? Блестит!

И правда, там что-то было. Озе увидела продолговатый предмет на фоне темных камней. Он сиял так, словно был усыпан кристаллами. Девушка попыталась дотянуться до него рукой.

– Дай мне свою палку, – попросила она Тобиаса. Тобиас протиснулся между детьми, встал рядом с Озе и торжественно протянул ей деревяшку.

– И еще одна палка нужна, – сказала она, – одной не выйдет.

Через несколько секунд, орудуя двумя палками как щипцами, она вытащила находку на поверхность. Это оказалась костяная рыбка, покрытая кристалликами соли. Они и блестели на солнце.

– Что это? – спросил Юн. Он явно был разочарован.

– Костяная рыба! – ответил Тобиас. – Разве не видно?

– Но что она там делала?

– Может, море принесло…

Они показали находку взрослым.

– Посмотрите, что мы нашли! – воскликнул Тобиас, самопровозглашенный лидер экспедиции.

Собаки, до этого лежавшие под ногами у гостей в ожидании остатков со стола, встрепенулись и встретили детей лаем.

Тобиас положил трофей на стол.

– Смотрите! – гордо повторил он.

Элиас Олсен взял находку в руки первым.

– Где вы ее нашли? – спросил он, разглядывая рыбу.

– В тайнике среди скал.

– В тайнике?

Озе объяснила подробности.

– Похоже на игрушку, – заметила Марта Флёгстад. – Или на попытку сделать украшение.

– В нашей семье из поколения в поколение передается одна история, – сказала Хедда. Они вместе с Дагом как раз присоединились к остальным. – История о пирате, который спрятал сокровище здесь, на острове, и о трех братьях, которые решили найти его…

– Мы ее знаем, – вмешался Элиас. – Не было никакого сокровища. Просто шутка старшего из братьев, Эйвинда. А дедушка Эмиль, тогда еще ребенок, чуть не погиб!

– Что, если этот тайник среди скал и есть та самая пещера, в которой застрял маленький Эмиль? – предположила Хедда.

– Скорее всего, всё это выдумки! – перебил ее кто-то. – Одна из тех историй, которые рассказывают зимой у камина!

– А что, если всё это правда? – настаивал Даг. – И если так, то наша находка могла принадлежать Эмилю!

Это трудно было даже вообразить: спрятанная в расщелине между камнями, костяная рыбка пережила десятилетия штормов, ветров и приливов, видела тысячи рассветов и закатов и терпеливо ждала ребенка, который ее потерял, но должен был рано или поздно за ней вернуться. Костяная рыбка, покрытая солью, сверкала, как драгоценность, и каждый видел в ее блеске что-то свое: привет из далекого прошлого, тень старинной легенды, передаваемой из поколения в поколение, стершийся от времени сюжет, которого, быть может, и не было никогда.

– Что нам с ней делать? – спросил Даг, обращаясь ко всем и ни к кому в отдельности.

– Ее нашли на острове, – сказала Ранхиль. – Значит, она принадлежит этому месту. И останется на острове Немого.

15

– Думаю, нам пора, – решительно произнес Филипп Флёгстад, глядя на циферблат своих драгоценных «Patek Philippe» и нервно посматривая на пилота гидросамолета.

Солнце уже давно потихоньку тянулось к горизонту, исчезая в мягком розовом свете. Похолодало.

Запах горящих углей смешался с запахом моря, которое поднялось почти до подножья маяка. А тот взирал сверху неподвижным свидетелем человеческих страстей.

– Мы тоже поедем, – сказал Тобиас Бойер. Маленький Штейнар, спавший у него на руках, проснулся; струйка слюны стекала из уголка его рта. Андрин вытерла ее краем салфетки. Два других ребенка, Элизабет и Тобиас, дрались из-за гирлянды цветных флажков, упавшей на сестер Флёгстад с крыши сарая.

– У нас есть кровати и спальные мешки! – объявил Видар. Он уже слегка опьянел. – Никто не останется?

Но никто не остался.

Как будто по сигналу, все засобирались и принялись укладывать вещи, готовясь к отъезду.

И вдруг Видар почувствовал, будто что-то сломалось: гости заспешили в свою привычную жизнь и, может, даже сожалели о том, что поддались эмоциям и забылись на целый день.

– Никто не останется ночевать на острове? – повторил Видар.

И опять не получил ответа – только дежурные улыбки.

– Давайте хотя бы последний тост! Перед отъездом! – провозгласил он, взобравшись на неустойчивую скамейку.

Кто-то засмеялся. Потом все подняли бокалы.

Видар сделал вдох, словно готовясь нырнуть на глубину.

– За семью! – произнес он. – За остров, который удивительным образом объединил нас сегодня!

Большинство присутствующих, хотя уже спешили уехать, под действием алкоголя всё же согласно закивали.

– За семью! – повторил он. – За остров! Будем здоровы!

Все подняли бокалы.

– За Арне! За Гюнхиль! За тех, кто был первым!

Всё-таки приятно было поверить, что все они – одна семья и что каждый так или иначе связан с островом. Приятный и невинный обман. Чувство сопричастности, пусть всего на один день, принесло им гораздо больше счастья, чем они готовы были признать.

Каждый из них был одинок.

Каждый, даже не осознавая этого, нуждался в поддержке.

Они обнимались, плакали и просто жали друг другу руки, понимая, что с некоторыми никогда больше не увидятся. Но это не имело значения. В тот день они заронили в землю зерно, которое, возможно, в какой-нибудь плодородной почве могло бы прорасти.

Улетели на шумном самолете Флёгстады вместе со своими неразрешенными противоречиями – в полной уверенности, что осчастливили всех своим присутствием.

Укатили Симон Весос, Аманда и их дети, втиснувшись в маленькую «вольво» вместе с багажом.

Уехали Андрин, ее муж Тобиас Бойер и трое их детей, старший из которых нашел маленькое сокровище и потому чувствовал себя героем этого долгого дня.

Уехали Лене и Рубен Хунсайд с близнецами, Анной и Томом. Сойдя на берег в арендалском порту, Рубен едва не сказал жене, что больше так не может и завтра уйдет, бросит ее, а заодно и работу. Но потом, привязав лодку, он посмотрел на лица своих спящих детей и, взяв их обоих на руки, прогнал эти мысли и пробормотал:

– Пойдем домой.

Уехали Боргильда, Вильям Корвальд и маленький Мортен вместе с Теей и Корнелиусом Лу. Это путешествие далось Корнелиусу нелегко, но он был счастлив и тихо скончался во сне через несколько недель.

Уехали Арнульф Весос, обитатель собственного безумного мира, и Карин, которая помогала ему жить в мире внешнем.

Уехал Элиас Олсен, увозя в сердце частицу острова. Он решил, что никогда не бросит Хокона – сына, которого уже считал потерянным. Олсен вознамерился спасти его, как когда-то Мортен спас Видара. Он не позволит ему сдаться, потому что семья – это главное.

Уехали Кристоффер и Шарлотта вместе с ребенком, которого она носила под сердцем, и жаждой жизни – утратив, возможно, часть своего нонконформизма и обретя новые убеждения.

Уехала Озе, счастливая оттого, что возвращается к своей привычной жизни после этого никчемного дня.

Уехал Арне, влюбленный, но в то же время несчастный – он понимал, что интерес такой необыкновенной женщины, как Сандра, подобен следу корабля в море: вот он есть, а вот его и нет.

Хедда Бьёрнебу в последний раз посетила дорогое ей место. Ее глаза снова наполнились светом – тем, что вывел ее из тьмы много-много лет назад.

Уехали Асбьёрн и Виктория с тяжелым сердцем из-за Тура – он так и не появился сегодня. Но они надеялись, что их повзрослевший сын всё же не будет таким, как его отчаянный дядя Арне.

И снова на острове только они – островитяне. Ранхиль, ее старая мать Лив и Видар. Он с трудом поднялся по ступенькам крыльца и остановился, чтобы взглянуть на родословное древо, нарисованное Арне и Дагом. Ему показалось, что с того момента, как он видел его днем, что-то изменилось.

– Ты чего? – спросила Ранхиль. Она вышла во дворик и стала наводить порядок. За спиной у них алел закат – и его пламя охватило весь остров, со строениями и людьми.

– Ничего, – уклончиво ответил Видар.

Он повернулся, и его лицо осветилось алым сиянием.

– Великолепно, – сказал он.

Ранхиль выпрямилась, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Да, это великолепно.

Кто-то, прежде чем уехать, приписал имя Видара на родословном древе Бьёрнебу.

16

Однажды на остров прибыли двое мужчин. Это не были рыбаки, и их не интересовало техническое обслуживание маяка.

Один был начальником порта Арендала. Другой – нотариусом. Они привезли одну хорошую и одну плохую новость.

– Постарайтесь понять, – начал Фредрик Ларсен. – Военно-морской флот и городская администрация не могут заниматься благотворительностью.

– Никто не просит благотворительности, герр Ларсен, – ответила Ранхиль. – Речь идет только об официальной заработной плате! Ее получали всегда – с тех пор, как в 1816 году мой предок Арне Бьёрнебу был назначен смотрителем маяка!

– Я знаю историю вашей семьи, фру Бьёрнебу.

– Фрекен, если не возражаете.

– Конечно, фрекен. Я знаю, что ваша семья живет на этой земле уже несколько поколений. Но время и прогресс не стоят на месте. На электрическом маяке в смотрителях нет необходимости.

– Вот в чём дело. В нас нет необходимости. Слышал, Видар?

Они сидели за большим столом в главном доме: Ранхиль, Видар и двое мужчин. Фредрик Ларсен, чиновник, был тем, кто сообщил плохую новость. Второго посетителя звали Юрген Даль.

Поодаль расположился Даг Лу. Через неделю после той знаменитой семейной встречи он понял, чем хочет заниматься в жизни, оставил работу в типографии и попросился к Видару помощником смотрителя маяка. В свободное время Даг писал свой роман.

Видар вздохнул. В больших очках с затемненными стеклами он казался еще более растерянным. Он смиренно развел руками, потом сложил их так, будто собирался молиться. Руки у него были, как у плотника, в шрамах и занозах – результат занятий резьбой по дереву.

Ранхиль не обращала на него внимания.

– «Вы нам больше не нужны». Именно это вы пытаетесь нам столь тактично сообщить, да, герр Ларсен?

Фредрик Ларсен улыбнулся. У него было квадратное лицо, на первый взгляд искреннее и внушающее доверие. Поэтому его и отправили.

– Я лишь говорю, что, если городская администрация может сэкономить деньги, она будет их экономить. Сегодня для планового обслуживания маяка достаточно одного человека, который будет приезжать на остров один или два раза в неделю.

– Городская администрация. Кажется, вы прячетесь за этими двумя словами. Почему у вас не хватает смелости сказать, что вы выгоняете нас на улицу?

– Это не так…

– Это именно так. Чтобы сэкономить… сколько, две тысячи крон в месяц? Чтобы заплатить их тому человеку, который будет кататься туда-сюда дважды в неделю, верно? Чтобы сэкономить две тысячи крон в месяц, вы выгоняете нас с нашего острова! Видар, ну врежь уже наконец этому хлыщу!

Видар, смущаясь, пробормотал:

– Прошу извинить манеры моей сестры…

– Прекрасно! Я думала, именно такие манеры сейчас в ходу!

Возмущение Ранхиль, подумал Видар, совершенно бесполезно и неуместно. Неизбежность грядущих событий лишила его желания спорить.

– Поймите, мы, островитяне, иногда неудачно выражаемся, – сказал он в оправдание.

Фредрик Ларсен понимающе и сочувственно кивнул.

– Я прекрасно выражаюсь! – рассердилась Ранхиль. – Да на чьей ты стороне? Даг! Хоть ты помоги мне!

Даг в задумчивости поглаживал бороду; казалось, молодой человек совсем не слышит, о чём они говорят. Он вдруг пришел в ужас от мысли, что ему придется заканчивать роман где-то в другом месте, как будто его произведение зависело от острова, было тесно связано с ним, может, даже рождалось в его каменном чреве.

– Даг? Тебе нечего сказать? Если ты еще не понял, нас выгоняют!

Но вместо Дага или Видара вмешался нотариус Юрген Даль. На нем было коричневое пальто – он не захотел раздеваться. Нотариус снял только фетровую шляпу, в которой он походил на гангстера из прежних времен, и положил на колени. До сих пор он молча смотрел вокруг, разглядывая дом и яркие картины на стенах, будто не проявляя ни малейшего интереса к происходящему. Он даже не притронулся к стакану воды, который поставила перед ним Ранхиль.

– Пока страсти не накалились, – тихо и спокойно произнес он, поднимая с пола свой черный кожаный портфель, – будет лучше, если я расскажу вам, зачем приехал. Даже капитан Ларсен в курсе лишь отчасти.

– Да уж. Интересно узнать, какова ваша роль во всей этой дикой истории, – сказала Ранхиль, опираясь на стол и наклонившись к нотариусу.

– Ключевая, фрекен Бьёрнебу. Сейчас вы в этом убедитесь.

Он открыл портфель и вытащил светло-серую папку с бумагами. Все присутствующие, в том числе и капитан Ларсен, следили за его движениями, как публика за представлением ловкого фокусника.

– Вот, – торжественно сказал Юрген Даль, – это завещание Элиаса Олсена.

– Герр Олсен оставил наследство, – объяснил Юрген Даль, душеприказчик Элиаса Олсена. – Получателем наследства является городская администрация Арендала.

– Городская администрация… – Ранхиль вскочила, но Даль остановил ее взмахом руки.

– Позвольте мне рассказать то, ради чего я проделал этот путь.

Ранхиль не ответила. Озадаченная, она скрестила руки на груди и стала ждать, что будет дальше.

– Герр Олсен выделил крупную сумму на остров, где мы сейчас находимся, и на маяк. По его воле администрация Арендала должна использовать эти средства на то, чтобы содержать маяк в наилучшем состоянии. Включая проживание на нем нынешних смотрителей. Таким образом, хотя фрекен Ранхиль Бьёрнебу, герр Видар Нильсен и герр Даг Лу не являются прямыми наследниками Элиаса Олсена, они становятся выгодоприобретателями по завещанию.

Ранхиль заерзала на стуле, ей не терпелось высказаться. Юрген Даль кивнул, и она дрожащим голосом, не зная, куда деть от волнения руки, произнесла:

– Значит ли это, что мы можем остаться на острове, можно так выразиться, за счет Элиаса Олсена?

Бесстрашная Ранхиль боялась услышать ответ. Видар и Даг тоже затаили дыхание.

– В общем, да, – ответил Юрген Даль и сдержанно улыбнулся, разрядив напряжение. – Это означает, что маяк продолжит свою работу, причем самый старый дом на острове станет небольшим музеем, где будет представлена история этого поселения и мужчин, которые более века служили на маяке…

– И женщин, – добавил Даг.

– Что, простите?

– Мужчин и женщин, – повторил Даг.

Ему показалось, что эта деталь достойна внимания.

– Совершенно верно, – согласился герр Даль. – Он откашлялся и продолжил: – Согласно завещанию герра Олсена, вы можете и дальше, если пожелаете, жить в большом доме – так, кажется, вы его называете. От вас требуется лишь заботиться о музее, поддерживать его в порядке и открывать его посетителям. В остальное время можете заниматься своими делами. – Он сделал паузу и недоуменно огляделся. – Какими бы они ни были, – добавил нотариус.

В самом деле, интересно, что эти три человека, сидящие перед ним, делают целыми днями?

– Финансовое обеспечение маяка и вашей семьи, – продолжил он, – будет полностью покрыто суммой, положенной по завещанию, равно как и все работы, необходимые для ремонта дома и хозяйственных построек и для расширения причала.

Капитан Фредрик Ларсен удовлетворенно кивнул.

– А когда деньги закончатся? – спросил Видар, не переставая заламывать пальцы.

– Прекращение выплат не предусмотрено, – сказал Даль. – Я имею в виду, что оно не ограничено по времени. Как я считаю, можете оставаться на острове хоть до конца своих дней.

Ранхиль и Видар переглянулись, изумленные. Первым, завопив от радости, вскочил Даг. Все трое обнялись и закружились по комнате в этом странном хороводе. А потом откупорили бутылку акевита и убедили двоих мужчин выпить с ними – с Ранхиль, Видаром и Дагом. С островитянами.

Эпилог

Наконец-то он сделал это. Закончил свой роман.

В нем он рассказал о счастливом детстве на острове, полном историй, легенд и тайн, оставленных такой же семьей, как и его. О сокровище, пирате и трех братьях, которые искали клад.

Но прежде всего он рассказал о суровой и негостеприимной скале, продуваемой всеми ветрами, которая всё же получила собственное имя, завоеванное потом, кровью и слезами тех, кто там жил: остров Немого.

И хотя люди уже побывали на Луне и вышли в открытый космос, остров Немого оставался одним из тех мест, где время течет иначе, не так, как на остальной планете. Из таких мест та же самая Луна всё еще казалась далекой и недостижимой, полной загадок, как сотни или тысячи лет назад.

Даг Лу постарался наполнить свой роман тем же чувством покоя и вечности, которое остров неизменно дарил ему, цветами, звуками и ароматами, пусть даже книга и не может их передать. Ведь именно остров вдохновил его. Он слушал его. И остров говорил с ним.

Роман разлетелся по миру. Тетя Хедда успела его прочитать и растрогалась.

Даг был последним потомком Арне Бьёрнебу, покинувшим остров. Теплым, но хмурым субботним утром 17 сентября 2016 года он тихо и мирно скончался во сне.

И сегодня случается, что люди, проплывающие мимо необитаемого каменного утеса, говорят, что слышат песни – вроде тех, что звучали из старого патефона. Другие утверждают, что видели, как темный силуэт ходит туда-сюда по тропинке от старого дома к маяку. Может быть, так и есть.

Остров пережил своих обитателей, но навсегда сохранил в себе, в каждом камешке их неукротимый дух, который слился со скалой и стал от нее неотделим.

И больше остров Немого не потерянная бусина разорванного ожерелья, а бриллиант, сияющий собственным светом.

От автора

Я придумал эту историю за семь лет до того, как она стала книгой, – в то время я заканчивал другой роман, «Фроузенбой. Пробуждение через сто лет». Во многом меня поддерживала и вдохновляла Лодовика Чима – она долго отсутствовала и наконец вернулась домой, вдохнуть, так сказать, родного воздуха.

Спасибо тебе, Лодовика, за эту и предыдущую книги.

Мне всегда хотелось рассказать семейную сагу. Создать целый мир из пустоты, населить его героями, следовать за ними сквозь время, наблюдая за развитием – одновременно их и общества, с которым они так или иначе соприкасаются. Меня очаровывают кровные узы, семейные традиции, передаваемые из поколения в поколение.

История с большим количеством персонажей дается нелегко, но создавать ее, как я успел понять, куда как интереснее, чем иметь дело с одним-двумя героями.

Арне, Гунхиль, Эйнар, Сверре, Суннива, Мортен, Видар, близнецы – каждый из них был вылеплен, словно скульптура из глины; работа шла медленно и тщательно, месяц за месяцем, в течение двух лет. Я жил вместе с ними, думал как они, представлял, что бы сделал тот или иной персонаж. Кажется, иногда мне даже снились их сны. Теперь я с некоторой ностальгией вспоминаю о тех двух напряженных годах.

Идея романа возникла из саги «Будденброки» Томаса Манна – я познакомился с ней еще в старших классах школы – и сериала «Корни» по книге Алекса Хейли. Однако, в отличие от Манна и Хейли, я решил не обращаться к истории моей семьи.

Всех персонажей я придумал сам, но поиск материала стал для меня настоящей работой.

Я искал остров с суровым климатом, чтобы в определенные месяцы солнце светило там всего по несколько часов в день. Вот почему я не выбрал место, например, в Средиземном море, где многочисленные маяки порой хранят захватывающие истории, но где солнце и открытый характер южан изменили бы мой замысел. Я решил поселить героев на севере и раздумывал про Ирландию, Данию и Гренландию. Выбор пал на Норвегию: об этой стране мне было мало что известно, и возможность изучать ее историю стала для меня особенным подарком.

Я хотел бы поблагодарить Розу Медиани, которая, как и Лодовика, слово за словом улучшала роман и приближала меня к пониманию его сути.

Также искренне благодарю друзей и писателей Ванну Черчена, Луизу Маттиа, Джанну Витали и всех, кто читал книгу на стадии рукописи, когда она была всего лишь файлом в компьютере, тех, кто поддерживал меня и делился своим мнением. Наконец, спасибо Пино Косталунге, эксперту по Северу, и моей семье – моим главным помощникам.

Любой, кто знает меня, скажет, что я часто цитирую Уильяма Фолкнера.

Но сейчас мне хочется вспомнить фразу Альбера Камю из романа «Счастливая смерть»: «Никто не рождается сильным или слабым, волевым или безвольным. И силу, и ясность сознания нужно выстрадать. Судьба гнездится не в самом человеке, а витает вокруг него»[15].

Примечания

1

Христиания (после реформы норвежской орфографии 1877 года – Кристиания) – название Осло до 1925 года. (Здесь и далее – примеч. ред.)

2

Петер Кристен Асбьёрнсен (1812–1885), Йорген Энгебретсен Му (1813–1882) – норвежские писатели, которые собирали фольклор разных областей своей страны по примеру братьев Гримм и опубликовали сборник «Норвежские народные сказки» (1841).

3

Зуав – солдат французских колониальных войск в XIX веке. По традиции зуавы носили необычную яркую униформу, включавшую укороченные шаровары.

4

Nyt Tidsskrift (букв. «Новая газета») – норвежский литературный и общественно-политический журнал, выходивший в 1882–1887 и 1892–1895 годах.

5

Камилла Якобине Коллетт (1813–1895) – писательница, автор социального романа «Дочери амтмана», посвященного роли женщины в обществе; считается первой феминисткой Норвегии. Осмунн Винье (1818–1870) – лирический поэт, журналист, один из создателей современного литературного норвежского языка. Юнас Ли (1833–1908) – писатель-романист, поэт и журналист; его главное произведение – роман «Семейство из Гилье», рассказывающий о судьбе трех сестер. Бьёрнстьерне Бьёрнсон (1832–1910) – поэт и писатель, автор текста норвежского гимна и нобелевский лауреат. Генрик Ибсен (1828–1906) – драматург и театральный режиссер, автор пьес «Кукольный дом», «Гедда Габлер» и других; считается главным европейским драматургом XIX столетия.

6

Ханс Йегер (1854–1910) – писатель и философ-анархист. Арне Гарборг (1851–1924) – писатель натуралистической школы. Оба известны произведениями о жизни богемы.

7

Перевод Юргиса Балтрушайтиса.

8

Сигрид Унсет (1882–1949) – норвежская писательница, лауреат Нобелевской премии. «Фру Марта Оули» (1907) – ее первый роман, сразу получивший скандальную известность: героиня книги переживает тайный роман с другом своего мужа.

9

Канифас-блок – приспособление для грузоподъемных работ на судне.

10

Анна Ахматова, «Дверь полуоткрыта…» (1911).

11

Карточная игра, в которой участникам нужно набрать 31 очко, обменивая свои карты на лежащие на столе.

12

«Сумасшедший блюз» (англ.) – песня 1920 года в исполнении артистки Мэми Смит (Mamie Smith), считается первой в истории записью в жанре блюза. «Сидя на вершине мира» (англ.) – песня 1925 года в жанре популярной музыки, получившая известность в исполнении Эла Джолсона (Al Jolson).

13

Андре Ледюк (1904–1980) – французский велогонщик.

14

Фильм режиссера Джошуа Логана с Уильямом Холденом и Ким Новак в главных ролях, снятый в 1955 году. Действие фильма происходит в маленьком городке в Канзасе в День труда – многие по традиции празднуют его, устраивая барбекю.

15

Перевод Юрия Стефанова.

Content

Гвидо Згардоли
Остров Немого

Пролог

1. Арне

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

2. Эйнар

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

3. Сверре

1

2

3

4

5

6

4. Суннива

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

5. Мортен

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

6. Арне и Асбьёрн

1

2

3

4

5

6

7

8

9

7. Видар

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

От автора

Примечания