Карен Армстронг

Утраченные смыслы сакральных текстов. Библия, Коран, Веды, Пураны, Талмуд, Каббала

Посвящается Фелисити Брайан

Шимшон пришел с отцом своим и матерью в Фимнафу,

и вот, гривастый лев рыкающий [идет] навстречу ему!

Дух YHWH приблизился к нему

и растерзал он льва, как терзают козленка;

не имея в руке своей ничего.

Но не сказал он ни отцу своему, ни матери о том, что сделал…

Он вернулся по прошествии года…

и свернул с дороги посмотреть павшего льва,

и вот: рой пчел в трупе львином, и мед!

Он отломил его в руки свои

и пошел, и ел дорогою;

Потом возвратился к отцу своему и матери,

и дал им немного, и они ели;

но не сказал он им, что из львиного трупа

отломил он сей мед.

Суд 14:5–9, по переводу Эверетта Фокса

В крупице песка – мир увидать,

В цветке полевом – небеса,

Бесконечность в ладони своей удержать,

Вечность – в кратких часах.

Уильям Блейк. Прорицания невинности (1803)

Заключение: И если бы не фигура Поэта или Пророка, то вскоре все Философское и Эмпирическое, обратившись в Рацио всего сущего, замерло бы, способное лишь вновь и вновь повторять один и тот же унылый цикл.

Применение: Кто видит бесконечное во всем сущем, тот видит Бога. Кто видит только рацио, тот видит лишь себя.

Следовательно: Бог становится таким, как мы, чтобы мы могли быть как Он.

Уильям Блейк. Нет никакой естественной религии (1788)

Karen Armstrong

The Lost Art of Scripture: Rescuing the Sacred Texts

Copyright © Karen Armstrong 2019

Перевод с английского Наталии Холмогоровой

© Холмогорова Н.Л., перевод на русский язык, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Введение

Небольшая статуэтка слоновой кости из Ульмского музея – быть может, древнейшее известное нам свидетельство религиозной деятельности человека. Человекольву около сорока тысяч лет. На человеческом теле – голова пещерного льва: фантастическое существо в тридцать один сантиметр высотой спокойно и пристально смотрит на зрителя. Осколки этой статуэтки, заботливо спрятанные в потайном уголке, были обнаружены в пещере Штадель на юге Германии за несколько дней до начала Второй мировой войны. Известно, что в этих краях обитали группы Homo sapiens, охотились на мамонтов, оленей, бизонов, диких лошадей и других животных; однако в пещере Штадель они, по всей видимости, не жили. Должно быть, она, подобно пещерам Ласко в Южной Франции, предназначалась для ритуалов общины: собираясь здесь, люди вспоминали и разыгрывали мифы, придававшие смысл и цель их тяжелому, зачастую пугающему существованию. Тело человекольва хранит на себе следы тысяч прикосновений, словно верующие ласкали и поглаживали его, рассказывая его историю. Человеколев показывает нам также, что в те далекие времена люди уже умели представлять себе нечто несуществующее. Тот, кто вырезал его из бивня мамонта, был человеком в самом полном смысле слова: ведь Homo sapiens – единственное животное, способное воображать нечто, не относящееся к настоящему или ближайшему будущему. Итак, человеколев создан воображением – способностью, которую Жан-Поль Сартр определял как «умение мыслить то, чего нет»[1]. Мужчины и женщины той далекой эпохи уже жили в реальности, не ограничивающейся тем, что можно увидеть, услышать и потрогать; и дальнейшая история человечества безмерно развила и углубила эту способность.

Наши величайшие достижения как в науке и технике, так и в искусстве и религии порождены воображением. С чисто рациональной точки зрения человекольва следует отвергнуть; он – не более, чем химера. Но неврологи говорят, что на самом деле мы не имеем прямого доступа к миру, в котором живем. Нам доступны лишь слепки или отпечатки мира, сложным образом преобразованного нашей нервной системой; так что все мы – и ученые, и мистики – имеем дело лишь с собственными представлениями о реальности, а не с ней самой. Мы видим мир не таким, каков он есть, а таким, каким он нам представляется; одни наши интерпретации точнее других, но абсолютно точной интерпретации не существует. Эта новость – пожалуй, тревожная – означает, что «объективные истины», на которые мы полагаемся, иллюзорны[2]. Мир здесь, перед нами: его формы, его энергия существуют. Но наше восприятие мира – лишь ментальная проекция. Мир лежит вне наших тел, но не за пределами нашего разума. «Мы и есть эта маленькая вселенная, – писал бенедиктинский мистик Беда Гриффитс (1906–1993), – микрокосм, в котором, как в голограмме, присутствует макрокосм»[3]. Мы окружены реальностью, которая превосходит – или «выходит за» – пределы нашего понимания.

Таким образом, то, что мы воспринимаем как истину, неразрывно и неизбежно связано с миром, сконструированным нами для самих себя. Едва овладев орудиями труда, первые люди принялись создавать произведения искусства, придающие смысл ужасу, чудесам и тайнам бытия. И с самого своего возникновения искусство было тесно связано с тем, что мы именуем «религией» – в сущности, тоже формой искусства. Стены пещер Ласко – культового места первобытного человека – покрыты бесчисленными изображениями местной дикой фауны, насчитывающими не менее девятнадцати тысяч лет; а неподалеку, в подземном лабиринте Труа-Фрер (Трех братьев) в Арьеже нас встречают впечатляющие мамонты, бизоны, росомахи и мускусные быки, высеченные в стенах. И в центре сцены – массивная получеловеческая, полузвериная фигура; пройдя через узкий подземный тоннель – единственный путь в этот доисторический храм, – посетители оказываются под взглядом ее огромных пронзительных глаз. Как и человеколев, это химерическое создание не соответствует ничему, что было бы нам знакомо в эмпирической реальности – но, быть может, отражает реальность более глубокую: подспудное ощущение единства зверя, человека и божества.

Человеколев знакомит нас с несколькими темами, которые нам придется затронуть в разговоре о писании. Он показывает, что с самого начала своего существования люди сознательно культивировали восприятие бытия, выходящее за пределы эмпирического, и обладали инстинктивным стремлением к некоему более высокому модусу существования – к тому, что иногда называют Священным. Так называемая «вечная философия» (это название она получила потому, что присутствует во всех культурах вплоть до Нового времени) принимает как аксиому, что чувственный мир пронизан иной реальностью, непостижимой для нашего интеллекта, и именно в этой реальности получает себе объяснение. Удивляться этому не стоит: ведь, как мы уже видели, мы действительно окружены трансцендентным – реальностью, которую не можем познать объективно. Мы в современном мире, быть может, не воспитываем в себе вкус к трансцендентному так же усердно, как наши предки; однако всем нам знакомы моменты, словно затрагивающие нашу сокровенную суть, на мгновение возносящие нас над обыденностью, моменты, когда мы с особенной остротой и полнотой ощущаем себя людьми – в танце, музыке, поэзии, созерцании природы, в любви, сексе, спорте… или в том, что принято называть «религией».

В человеческом мозгу нет специальной «доли Бога», места, отвечающего за переживание священного. Однако в последние десятилетия неврологи обнаружили, что за создание поэзии, музыки и религии отвечает правое полушарие нашего мозга. Оно же участвует в формировании нашего самовосприятия и отвечает за «широкое» восприятие мира, не такое избирательное, как у более прагматичного левого полушария. Прежде всего правое полушарие видит себя в неразрывной связи с внешним миром, в то время как левое жестко от него отделено. Левая сторона нашего мозга, отвечающая за язык, аналитическое мышление и решение проблем, подавляет информацию, которую не может понять и переварить. Но правое полушарие, чьей ролью ученые в прошлом склонны были пренебрегать, обладает скорее холистическим, чем аналитическим видением: оно видит каждую вещь в связи с целым и ощущает, что все в реальности взаимосвязано. Поэтому ему близки и понятны метафоры – «сопряжения далековатых вещей», в то время как левое полушарие склонно к буквализму и стремится выдернуть вещи из контекста, разложить по полочкам и найти им практическое применение. Каждое новое впечатление сперва достигает правого полушария, где выглядит частью взаимосвязанного целого; затем правое передает его левому, которое находит для новой информации определения, относит к той или иной категории, оценивает и ищет ей применение. Но левое полушарие способно создать лишь очень урезанную версию сложной реальности; поэтому, обработав информацию, оно передает ее обратно правому полушарию, чтобы то рассмотрело ее – насколько это возможно – в контексте целого[4].

Современная сосредоточенность на эмпирических и объективных открытиях, совершаемых левым полушарием мозга, несомненно, принесла человечеству величайшие блага. Она расширила наши умственные и физические горизонты, значительно улучшила понимание мира, резко снизила уровень человеческих страданий, позволила большему, чем когда-либо, числу людей наслаждаться физическим и эмоциональным благополучием. Однако современное образование все более склонно ставить в центр внимания естественные науки и отодвигать на задний план то, что мы называем науками гуманитарными. И об этом можно только пожалеть: ведь это значит, что мы все более и более развиваем одну половину своих умственных способностей в ущерб другой. Игнорировать логику, анализ и рациональное мышление, за которые отвечает левое полушарие, было бы безумием. Однако психологи и неврологи утверждают: чтобы безопасно и творчески функционировать в мире, нам необходимо гармонично соединять активность левого полушария с активностью правого.

Левое полушарие по природе склонно к состязательности – и к излишней самоуверенности, поскольку работа правого полушария в основном проходит мимо него. Но правое полушарие обладает более глубоким и полным взглядом на реальность, которую, как мы уже видели, мы никогда не сможем понять в полной мере; ему ближе, чем левому, все материальное и телесное. Левое полушарие необходимо для выживания, оно дает возможность исследовать то, что нас окружает, и им управлять; однако оно способно работать лишь с абстрактной «выжимкой» из той сложной информации, что передает ему правое. Правое полушарие менее сосредоточено на себе – и потому мыслит реалистичнее левого. У него более широкий взгляд на мир, оно способно «держать в голове» одновременно несколько разных представлений о реальности и, в отличие от левого, не делает безоговорочных выводов на основе абстрактных суждений. Правое полушарие, настроенное на восприятие Другого – всего, что отличается от нас, – внимательно и чутко к отношениям. В нем обитают сочувствие, сострадание и наше чувство справедливости. Способное встать на точку зрения другого, оно сдерживает наш природный эгоизм[5].

Две половины нашего мозга, как правило, работают в тандеме, их функции тесно переплетены; однако случаются в истории периоды, когда люди склонны развивать одно полушарие более, чем другое. Например, вплоть до недавнего времени исследователи мозга именовали правое полушарие «меньшим»: в этом выражалось наше современное предпочтение рационального, аналитического мышления. Однако на всем протяжении истории художники, поэты и мистики бережно хранили и возделывали прозрения правого полушария. Задолго до того, как специализации двух половин нашего мозга были вполне исследованы, американский философ Уильям Джеймс (1842–1910) писал, что наше повседневное рациональное сознание – лишь один из видов мышления. Существуют и другие модусы восприятия, отделенные от него тончайшей завесой – модусы, в которых законы, управляющие нашим повседневным мышлением, на время теряют свою силу. Джеймс был убежден: чтобы вполне познать себя, нам требуются «пиковые» переживания, возникающие тогда, когда обычное (левополушарное, как сказали бы мы сегодня) сознание отключается[6]. Нам известно, что с самых ранних времен некоторые одаренные индивидуумы культивировали то, что мы бы сегодня назвали правополушарным сознанием – и воспринимали несказанное единство всего сущего в его целостности. Некоторые из этих пророков, поэтов и провидцев выражали свои прозрения в писании; другие следовали писанию и им вдохновлялись. Эти люди не были ни невеждами, ни безумцами. Они использовали свою природную способность – и приходили к важнейшим прозрениям, ключевым, как мы увидим далее, для самого существования человечества.

Именно правое полушарие мозга сподвигло неизвестного скульптора создать человекольва: увидев глубинное единство всех вещей, он сумел воспринять и таинственную связь, каким-то образом сопрягающую свирепого пещерного льва с хрупким и уязвимым Homo sapiens. На всем протяжении человеческой истории члены охотничьих племен не воспринимали биологические виды как нечто жесткое и застывшее: в их представлении человек мог превратиться в животное, животное – принять человеческий облик, а шаманы поклонялись зверям как посланникам высших сил[7]. Вырезанный из бивня мамонта – крупнейшего животного в регионе, – человеколев смотрит внимательно и пристально, и этот взгляд подсказывает нам, что он сродни своим почитателям-людям. В пещере Штадель два, казалось бы, разных вида слились воедино – и люди преклонялись перед этим гибридом, видя в нем нечто божественное. Эти охотники не поклонялись «сверхъестественному» божеству. Скорее, в человекольве – как и в таинственной фигуре из лабиринта пещеры Труа-Фрер – они почитали двух смертных земных созданий, слитых в одно и потому уподобившихся богу. Человеколев бросает вызов некоторым современным концепциям Священного, покоящимся на представлении о далеком, отдельном и всемогущем Боге-Творце. Но, будь трансцендентное просто далекой реальностью, находящейся «где-то там», которую если и можно уловить, то лишь на мгновение – «религия» никогда не завоевала бы множество человеческих умов и сердец. Далее мы увидим: почти все писания, которые мы будем рассматривать, настаивают, что люди должны открывать божественное и в самих себе, и в мире, в котором живут; они утверждают, что каждый человек причастен абсолютному и, следовательно, неограниченному потенциалу. На протяжении столетий люди говорили об «обожествлении», «просветлении», «обожении» – прозрение, исходящее из правого полушария нашего мозга, для которого сакральное и профанное неотделимы друг от друга. Это не означает, однако, что то, что мы именуем Священным или Богом – лишь «заблуждение», наше психическое переживание и только. Мы еще увидим: пророки, мистики и провидцы, искавшие подобных переживаний, настаивали, что в них отражается непостижимая Реальность, лежащая за гранью всех наших представлений. Однако, не воспитывая в себе холистическое правополушарное восприятие, мы бы вовсе не могли воспринять трансцендентное или даже его помыслить.

Итак, человеколев выражает еще и заложенную глубоко в человеке жажду преображения. Люди не просто ищут трансцендентных переживаний – скорее, они стремятся познать трансцендентное и каким-то образом стать с ним единым целым. Им не нужно далекое божество; они стремятся к преображенному человечеству. Далее мы увидим, что это важная тема писания: люди хотят «вырваться» из пут страдания и смерти и ищут способы этого достичь. Нынешний человек не столь амбициозен: мы просто хотим похудеть, укрепить здоровье, стать моложе и красивее, чем мы есть. Мы чувствуем, что под покровом нашего прискорбно несовершенного «я» прячется иной, «лучший вариант себя»: нам хочется быть добрее, храбрее, остроумнее, харизматичнее. Но писания идут дальше: они настаивают, что каждый из нас может стать Буддой, мудрецом, Христом или даже богом. Американский ученый Фредерик Стренг дает такое рабочее определение религии:

Религия – это путь к сущностному преображению… Под сущностным преображением я имею в виду переход от плененности заботами и бедами нашего обычного существования (грехом, невежеством) к жизни, позволяющей преодолевать эти беды на глубочайшем уровне. Способность жить таким образом открывает человеку глубочайшую, наиболее аутентичную – предельную реальность[8].

Мифы, ритуалы, священные тексты и этические практики религии вместе составляют план действий, согласно которому «люди выходят за грани обыденности и соединяются с истинной и предельной реальностью, способной спасти их от разрушительных сил повседневного существования»[9]. Живя в присутствии предельно реального и истинного, люди обнаружили, что это не только помогает им выдерживать сокрушительные удары жизни, но и наполняет саму жизнь новой глубиной и целью.

Но что такое эта «истинная и предельная реальность»? Далее мы увидим, что писания дают ей различные имена: рта, Брахман, Дао, нирвана, Элохим, Бог – и что западный мир в наше время пользуется неадекватной и, в конечном счете, неработающей концепцией Божественного – концепцией, которую предыдущие поколения сочли бы наивной и незрелой. В детстве я заучивала ответ на вопрос: «Что есть Бог?» из Католического Катехизиса: «Бог есть Высший Дух, единственный, чье существование обусловлено Им Самим, бесконечно совершенный во всем». Такой ответ не только сух и скучен: он и неверен, ибо пытается определить — буквально «поставить пределы» – реальность по определению беспредельную. Мы увидим, что в те времена, когда левому полушарию уделялось меньше чести, чем в наши дни, Бога не называли ни «духом», ни «существом». Скорее, Бог был самой Реальностью. У Бога не только не было пола; ведущие богословы и мистики настаивали, что Бог даже и не «существует» в каком-либо понятном нам смысле. Вплоть до Нового времени «предельная реальность» стояла ближе всего к тому, что немецкий философ Мартин Хайдеггер (1899–1976) называл «Бытием»: фундаментальной энергией, пронизывающей и поддерживающей все сущее. Ее нельзя ни увидеть, ни услышать, ни потрогать: лишь благоговейно созерцать ее отблески в созданных ею людях, предметах и природных силах. Она неопределима по определению – ибо невозможно извлечь ее из бытия, поставить перед собой и рассмотреть объективно.

Традиционно Священное воспринималось как присутствие, пронизывающее всю реальность: людей, животных, растения, звезды, ветер и дождь. Поэт-романтик Уильям Вордсворт (1770–1850) осторожно называет его «нечто» – именно потому, что оно неопределимо и ускользает от любых рациональных объяснений. Он описывает его так:

Я ощущаю

Присутствие, палящее восторгом,

Высоких мыслей, благостное чувство

Чего-то, проникающего вглубь,

Чье обиталище – лучи заката,

И океан, и животворный воздух,

И небо синее, и ум людской —

Движение и дух, что направляет

Все мыслящее, все предметы мыслей,

И все пронизывает[10].

Он рассказывал, что «научился» принимать это прозрение[11]. Можно сказать, что он достиг этого, сознательно развивая правополушарное мышление и – на некоторое время – подавляя аналитическую активность левого полушария. Таким образом, когда люди пытаются достичь «предельного», они не подчиняются какому-то чужому, отдаленному, всесильному «существу» – они стремятся к более аутентичному модусу бытия. Мы увидим, что вплоть до начала Нового времени мудрецы, поэты, богословы настаивали: то, что мы называем «Богом», «Брахманом» или «Дао», невыразимо, неописуемо, непознаваемо – и все же находится внутри нас: это постоянный источник жизни, энергии и вдохновения. Религия – и писания – были видами искусства, помогавшего людям поддерживать связь с этой трансцендентной реальностью и, в том или ином смысле, становиться ей причастными.

Человеколев, разумеется, появился на свет задолго до появления писаний: они возникли в куда более крупных и сложно устроенных обществах, где людям понадобились общие правила и ценности. Древнейшие цивилизации зародились на Ближнем Востоке в середине IV тысячелетия до н. э. До появления современной индустриальной экономики все государства и империи жили сельскохозяйственным трудом и держались только на безжалостной эксплуатации. Мы увидим далее, что в каждом аграрном обществе небольшая группа аристократии вместе со своей обслугой забирала у крестьян излишки урожая и использовала для финансирования своих культурных проектов, обрекая девяносто процентов населения на существование впроголодь. Ни в одной домодерновой цивилизации мы не найдем альтернативы этой схеме. Однако, говорят нам историки, не будь этой несправедливой системы – мы, возможно, никогда не поднялись бы над первобытным уровнем; ведь именно она создала привилегированный класс, имеющий досуг для занятий искусствами и науками, двигающими вперед цивилизацию[12].

Одним из этих важнейших для цивилизации искусств стало писание, тесно связанное с важнейшей для цивилизации наукой ритуала. В домодерновом мире слово «наука» означало комплекс знаний, требующий специальных навыков и обучения. Мы увидим, что тщательно разработанная физическая составляющая ритуалов помогала их участникам развить в себе холистическое правополушарное видение, ибо правое полушарие лучше реагирует на состояния тела. Почти все мудрецы, пророки и философы, о которых мы будем говорить, принадлежали к элите общества – только у нее имелся досуг для интенсивного созерцания и сложных ритуалов. Верно, что писания Израиля поначалу составлялись и передавались в группах маргиналов; однако затем их потомки создали полноценные аграрные государства. Иисус и его ученики были выходцами из крестьянства, однако тексты Нового Завета составили уже после их смерти члены образованной иудейской элиты. Но почти все писания говорят, что божество недовольно царящим в обществе неравенством, и настаивают, что и самый меньший из людей не только заслуживает уважения, но и потенциально несет в себе Бога.

Итак, писание сложилось как форма аристократического искусства. Определить писание можно так: это текст, воспринимаемый как священный, часто – хотя не всегда – рассматриваемый как божественное откровение, являющийся частью авторитетного канона. Наше слово «писание» предполагает письменный текст; однако большинство писаний поначалу составлялись и передавались устно. В некоторых традициях звучание боговдохновенных слов считалось даже важнее их семантического значения. Писание обычно пели, декламировали или читали нараспев в особой манере, отличной от повседневной речи, так что слова – порождение левого полушария – пропитывались трудно определимыми эмоциями правого. Музыка, порожденная правым полушарием, ничего не «значит» – скорее, означает самое себя. Даже после того, как писания стали письменными, часто считалось, что они мертвы, пока их не воспламенит живой голос – подобно тому, как нотная запись становится вполне живой, лишь когда музыку начинают играть. Итак, вплоть до Нового времени писание было по сути своей перформативным искусством: почти всегда оно разыгрывалось как ритуальная драма и принадлежало к миру мифа.

В наше время в популярном словоупотреблении «мифом» называется нечто, противоположное правде. Политик, обвиненный в каких-нибудь прошлых грешках, может ответить: «Это миф!» – то есть ничего такого не было. Но традиционно под мифом понималась вневременная истина, то, что в каком-то смысле произошло однажды, но и продолжает происходить вечно. Миф давал людям возможность находить смысл собственной жизни, ставя свои проблемы во вневременный контекст. Миф можно назвать ранней формой психологии: сказания о героях, находящих путь в лабиринте или сражающихся с чудовищами, проливали свет на темные уголки нашей психики, с трудом поддающиеся рациональному исследованию. Но мифическое сказание может лишь подсказать тебе верное духовное или психологическое отношение к происходящему; следующий шаг ты должен сделать сам. Мифы писания не предназначены для того, чтобы подтверждать нашу веру или укреплять нас на избранном пути: скорее, они призывают к радикальному преображению разума и сердца. Миф невозможно подкрепить логическими доказательствами: его прозрения, как и прозрения искусства, покоятся на правом полушарии. Миф – способ увидеть ту таинственную реальность мира, которую мы не в силах постичь концептуально; он оживает, лишь воплощаясь в ритуале, а без него выглядит абстрактным и даже чужим. Миф и ритуал так тесно сплетены, что ученые спорят о том, что появилось первым: мифический сюжет или связанные с ним ритуалы.

На протестантском Западе ритуал часто считают второстепенным по отношению к писанию или даже отвергают, как «папистское» суеверие. Но вплоть до начала Нового времени чтение писания вне его ритуализованного контекста ощущалось как нечто неестественное и неполное, вроде чтения либретто оперы. Порой, как мы увидим, ритуал оказывался даже намного важнее писания. Некоторые ключевые религиозные учения – например вера христиан в то, что Иисус был воплощенным Сыном Божьим – коренились именно в ритуальной практике, а писанием почти не подтверждались. Другие традиции, как, например, чань(дзен) – буддизм, считали писание совершенно необязательным. Но от ритуала отказывались крайне редко: в прошлом реформаторы, отвергавшие обряды и церемонии своего времени, почти всегда заменяли их новыми. У Будды, например, не было времени на долгие и сложные ведические жертвоприношения браминов – но он требовал от своих монахов так насытить ритуалом повседневную физическую активность, чтобы и их походка, и речь, и омовение выражали красоту и благодать нирваны. Ритуал был важен, поскольку задействовал тело. В наши дни неврологи утверждают, что значительный объем информации мы получаем через чувства и физические жесты[13].

Однако наше современное общество прочно укоренено в «логосе» или «разуме», который, чтобы эффективно функционировать в мире, должен опираться исключительно на фактологическую, объективную, эмпирическую реальность; логос – тип мышления, характерный для левого полушария мозга. Но как для полноценной жизни человеку необходимы оба полушария, так же необходимы нам и миф, и логос – и у каждого из них есть ограничения. Миф не способен, как логос, дать существование чему-то совершенно новому. А ученый может найти лекарство от неизлечимой доселе болезни; но это не защитит его от отчаяния при столкновении со смертностью, трагичностью и видимой бессмысленностью нашего существования[14].

Господство логоса в современном обществе и образовании делает писание проблематичным. В начале Нового времени на Западе люди начали читать библейские повествования как «логосы» – так, словно Библия предлагает фактически точные отчеты о реальных событиях. Но далее мы увидим, что сюжеты писаний никогда не претендовали на фактологическую точность описаний творения мира или происхождения видов. Не стремились они и представить исторически верные биографии древних мудрецов, пророков и патриархов. Достоверная историография – вообще феномен достаточно недавний. Она стала возможна, лишь когда археологическая методология и хорошее знание древних языков радикально улучшили наше понимание прошлого. Поскольку писание не соответствует современным естественнонаучным и историографическим нормам, многие отвергают его как невероятное или попросту лживое; однако мы не применяем те же критерии к художественной литературе, средствами вымысла дарующей нам глубокие и ценные прозрения. Не отрицаем поэтического гения Джона Мильтона из-за того, что рассказ о творении Адама в «Потерянном рае» не согласуется с гипотезой эволюции. Произведение искусства, будь то роман, стихотворение или писание, следует воспринимать согласно законам его жанра – и, как любое произведение искусства, писание требует дисциплинированно воспитывать в себе соответствующий модус сознания. Мы увидим, что, читая писания, люди нередко сидят, двигаются или дышат так, чтобы воспринимать его не только умом, но и всем телом.

* * *

В этой книге мы не сможем рассмотреть все писания мира; некоторые священные каноны столь велики, что даже верующие не пытаются прочесть все собранные в них тексты. Но, чтобы пролить свет на жанр писания, я прослежу хронологическое развитие основных священных канонов Индии и Китая, а также монотеистических традиций иудаизма, христианства и ислама. Все эти писания предписывают различные пути жизни в гармонии с трансцендентным, но в одном они друг с другом согласны. Чтобы жить в подлинной связи с тем, что Стренг называет непознаваемой «предельной реальностью», люди должны очиститься от эгоцентризма. Центральная тема писаний – то, что греки называли кенозисом («умалением» или «опустошением» своего «я»). Далее, все писания настаивают, что лучший способ выйти за пределы своего «я» – развивать в себе сочувствие и сострадание, порождаемые правым полушарием. В наше время часто можно услышать, что писание якобы порождает насилие и ненависть; мы разберем некоторые из таких «сомнительных» текстов. Но в писаниях так или иначе звучит и совсем другое: мы не должны проявлять доброжелательность лишь к собственному народу, наш долг – чтить и чужеземца, и даже врага. Трудно вообразить себе этику, более необходимую в нашем раздираемом на части мире.

Кенозис требует преодоления своего «я» – состояния чрезвычайно труднодостижимого. Поэтому некоторые традиции настаивают, что нельзя читать писание самостоятельно. Необходим учитель, обучающий своих учеников такому образу жизни, который позволит им систематически «выходить за пределы» своего эго, разрушать нашу инстинктивную склонность ставить себя в центр мира. Без такого учителя, настаивал один китайский мудрец, писание останется для тебя непроницаемым. Но почти все писания представляют нам «конечный результат»: человека, который достиг этого преображения и стал божественным. Такие люди не одержимы какой-то чуждой силой; скорее, они проживают свою жизнь в ее предельной полноте, в согласии с предельным «чем-то», пронизывающим все и вся, и достигают более аутентичного модуса бытия. Писания настаивают, что это не достижение малой горстки выдающихся людей: это доступно каждому, любому человеку с улицы, ибо все «человеческое» является вместе с тем и «божественным». Некоторые традиции описывают божественное как третье измерение человеческого, ту таинственную, ускользающую от всех определений стихию, которую мы встречаем и в себе, и в других.

Однако разные писания по-разному расставляют акценты. В некоторых традициях в центре внимания космос, в других – общество. Писания Индии и Китая с самого начала настаивали на том, что люди должны подчинить себя ритмам природы. В особенности в Индии вселенная представляется как нечто по природе хрупкое: человек должен постоянно что-то отдавать, чтобы поддерживать в бытии этот хрупкий мир. И снова: в наши дни, когда ученые предупреждают, что изменения климата становятся необратимыми, трудно вообразить себе более актуальное послание. Но и монотеистические традиции, подчеркивающие важность справедливости и равенства, обращаются напрямую к нашему текущему положению. Несмотря на то что равенству и правам человека сейчас уделяется большое внимание, эти пророческие обличения нам очень нужны. Сейчас, когда я пишу эти строки, неприемлемо большое число людей в Великобритании – одной из богатейших стран мира – в холодную зиму ночуют на улицах. Мы, люди, «настроены» на трансцендентное, и в последние десятилетия интерес к религии возрождается во всем мире – даже в бывшем Советском Союзе и в Китае, где ее много десятков лет преследовали. Агрессивный скептицизм Северной Европы начинает выглядеть милым старомодным чудачеством. Однако, чтобы быть аутентичным, это религиозное возрождение не может оставаться только личным поиском истины; нам необходимо вновь обратиться к писаниям и прочесть то, что говорится в них о страдании, гневе и ненависти – силах, обуревающих современный мир и угрожающих всем нам.

До начала Нового времени, когда гуманисты Возрождения и протестантские реформаторы попытались вернуться «к источникам» (ad fontes) христианства, писания постоянно пересматривали, поправляли, осовременивали в соответствии с запросами дня. Искусство писания не означало возвращения в прошлое, к какому-то воображаемому совершенству, поскольку священный текст не застывает во времени: он пишется постоянно. Соответственно, и искусство экзегезы писания было творчеством, задействующим воображение и поэтическое мастерство. Так что для того, чтобы верно, аутентично читать писания, мы должны сопоставлять их с современными обстоятельствами. Вместо этого сегодня некоторые христианские фундаменталисты пытаются возродить законодательство Еврейской Библии, относящееся к бронзовому веку, а мусульманские реформаторы стремятся рабски воспроизводить нравы Аравии VII века.

Учитывая наши нынешние проблемы, особенно важна и актуальна для нас выраженная в писаниях вера в божественный потенциал каждого человека. Быть может, есть особое значение в том, что человеколев из пещеры Штадель был найден накануне Второй мировой войны – страшного времени, показавшего нам, что происходит, когда вера в сакральность каждого человеческого существа оказывается утрачена.

Часть первая

Космос и общество

1. Израиль: помнить, чтобы принадлежать

Один из самых известных сюжетов Еврейской Библии – грехопадение Адама и Евы. Яхве, божественный создатель, поселил первых людей в Эдеме, где «произрастил из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла»[15]. Однако Яхве дал Адаму суровое предостережение: ему можно есть плоды со всех деревьев, кроме древа познания, ибо «в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь»[16]. Но увы: Ева поддалась искушению змия, и они с Адамом оказались обречены на жизнь, полную тяжких трудов и страданий, конец которым кладет только смерть.

Эта история глубоко укоренена в иудеохристианском сознании, и для нас, быть может, удивительно будет узнать, что она восходит к преданиям Премудрости Междуречья, воплощающим нравственные идеалы правившей аристократии[17]. Цивилизация впервые возникла в Шумере, на территории нынешнего Ирака, около 3500 г. до н. э. Шумеры первыми начали использовать избыток сельскохозяйственных продуктов, выращенных на плодородной равнине между реками Тигр и Евфрат, для формирования привилегированного правящего класса. Около 3000 г. до н. э. в Междуречье стояла уже дюжина городов, и каждый кормили крестьяне, живущие в окрестностях. Шумерские аристократы и их обслуга – чиновники, воины, писцы, купцы и слуги – присваивали от половины до двух третей урожая, производимого закрепощенными крестьянами[18]. О жизни тогдашних бедняков до нас дошли фрагментарные известия: «Бедному лучше умереть, чем жить», – жалуется кто-то из них[19]. Именно в Шумере была изобретена система структурного неравенства, господствовавшая с тех пор во всех государствах вплоть до Нового времени, когда сельское хозяйство утратило роль экономической основы цивилизации[20].

Однако Адам и Ева жили до начала времен – до того, как земля произвела тернии и волчцы и людям пришлось в поте лица своего выбивать хлеб свой из несговорчивой почвы. Жизнь в Эдеме была идиллией, пока Ева не встретилась со змеем, к которому применен эпитет арум — самый «тонкий», «хитрый», «мудрый» из зверей полевых. «Подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?» – спросил змей у Евы. Та ответила, что им запрещено под страхом немедленной смерти лишь древо познания. Предсказание «хитрого» змея о том, что случится с Адамом и Евой, если они вкусят запретный плод, выдержано в стиле и выражениях шумерской Премудрости: «Нет, не умрете; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете как боги, знающие добро и зло». Разумеется, Ева поддалась: ей хотелось превзойти свою человеческую природу и стать богоподобной. И в самом деле, вкусив запретный плод, пара вовсе не умерла немедленно, как грозил Яхве. Вместо этого, как и обещал змей, «открылись глаза их»[21] – слова, напоминающие нам воззвание месопотамского ученика к учителю:

Учитель-бог, [образующий] человечность, ты бог мой!

Ты открыл мне глаза, словно щенку;

Ты придал мне человеческий облик![22]

Для этого ученика «божественно» не что-то «сверхъестественное»: богом делает человека воспитание его нецивилизованной и, следовательно, недочеловеческой природы. Однако, познав добро и зло, Адам и Ева устыдились своей грубой, нагой человечности, так что «сделал Бог Яхве Адаму и жене его одежды кожаные и одел их»[23] – инверсия эпизода из месопотамского «Эпоса о Гильгамеше», где Энкиду, первобытный человек, становится вполне человеком, лишь надев одеяния, которых требует цивилизованная жизнь.

Библейский автор использует месопотамские мотивы по-своему, быть может, иронически их переиначивая; однако само их появление на первых страницах Библии ясно показывает, что это писание не упало с неба – это человеческий артефакт, укорененный в тогдашней культуре, общей у «избранного народа» с соседними народами, не благословленными божественным откровением. Эта загадочная история показывает нам и то, что писание не всегда предлагает ясные и однозначные учения; порой оно оставляет нас в недоумении и в раздумьях. В первой главе Библии Бог не раз повторяет, что все созданное им «хорошо»; однако нам специально поясняют, что змей, убедивший Еву ослушаться Бога – тоже часть Божьего творения[24]. Выходит, возможность беззакония и мятежа лежит у самых корней бытия – и тоже в каком-то смысле «хороша»? А почему Яхве так свободно обращается с фактами – зачем сказал Адаму, что он умрет в тот самый день, когда съест запретный плод? На эти вопросы библейский автор не отвечает; и далее мы увидим, что иудеи и христиане истолковывают эту загадочную историю на удивление по-разному.

И это не единственный случай месопотамского влияния в еврейском писании. Например, существуют очевидные параллели между месопотамской и израильской традициями законодательства и договоров[25]. Эпическая литература обоих народов упоминает о Великом Потопе, погубившем мир в доисторические времена, а история Моисея, мать которого спрятала его от слуг фараона в тростнике, очень напоминает легенду о Саргоне, в III тысячелетии до н. э. правившем первой аграрной империей на территории нынешних Ирака, Ирана, Сирии и Ливана. Еще более важно то, что преимущественное внимание к социальной справедливости и равенству, характерное для монотеистических писаний иудаизма, христианства и ислама, не является ни плодом особого божественного откровения, ни даже чем-то свойственным лишь Израилю. Хоть аграрная экономика и покоилась на подавлении девяноста процентов населения, защита слабых и уязвимых была постоянной темой для всего древнего Ближнего Востока[26]. Шумерские цари настаивали на том, что правосудие для бедняков, для вдов и сирот – священный долг, предписанный им солнечным богом Шамашем, который внимательно прислушивается к просьбам бедных о помощи. Позднее в Кодексе царя Хаммурапи (1728–1686 гг. до н. э.), основателя Вавилонской империи в Междуречье, мы находим слова о том, что лишь до тех пор солнце светит людям, пока царь и его аристократия не угнетают своих подданных; в Египте фараон был обязан своим подданным справедливостью, поскольку сам Ра, солнечный бог, был «визирем бедных»[27]. Все это отражало гнетущее недовольство несправедливостью, неизбежной в аграрном государстве, и, возможно, попытки отделить «милостивого» царя от чиновников, принимающих несправедливые решения. Казалось, у этой моральной дилеммы цивилизации нет решения. В «Эпосе о Гильгамеше» простые люди жалуются на жестокость царя, но, когда боги излагают их дело верховному богу Ану, тот лишь грустно качает головой: он тоже не в силах изменить хроническую несправедливость этой системы.

Адам и Ева нарушили формальное соглашение с Яхве; и в этом отразился широко распространенный на Ближнем Востоке страх перед нарушением священного договора. Это стало «первородным грехом». Тема завета с Богом, господствующая в Еврейской Библии, пронизывала весь древний Ближний Восток, начиная со второй половины II тысячелетия до н. э.[28] Египетские писания также предлагали свод правил, изучение которых помогало аристократической молодежи усвоить идеологию, удерживающую общество вместе и придающую ему особый нравственный облик. Египтяне называли эти правила «Маат», что означало «истина, справедливость, правосудие». Суть их была в том, что каждый призван думать о других и придерживаться того, что часто именуют Золотым Правилом: поступать с другими так, как хотим, чтобы они поступали с нами, – хотя, разумеется, на крестьян, гнущих спину на полях, это не распространялось.

Но Маат не дается человеку от природы. Ее необходимо воспитывать с помощью так называемой «культурной памяти»: набора воспоминаний, рассказов о прошлом и видений будущего, вместе составляющих культурный код общины. Чтобы сформировать прочное сообщество, люди сознательно культивировали эту коллективную память, создавая ритуалы, позволяющие постоянно удерживать ее в сознании[29]. В Древнем мире идеальные нормы часто возводились к очень отдаленному прошлому и воплощались в фигурах выдающихся личностей, таких как Гильгамеш, древний шумерский царь, деяния которого воспел великий месопотамский эпос. Это были не упражнения в ностальгии, а призывы к действию: что было реализовано однажды, то может быть достигнуто вновь. Таким образом, прошлое оставалось «потенциальным настоящим», проектом для каждого поколения[30]. В Месопотамии, Финикии и Египте молодые аристократы получали образование, в ходе которого тщательно изучали и заучивали наизусть ключевые тексты, вроде «Эпоса о Гильгамеше», вместе с изречениями, гимнами, важными историческими документами и преданиями о начале времен.

Эти ключевые тексты записывались, но правящему классу, отвечавшему за нестабильную аграрную экономику, требовалось прежде всего знать их наизусть, знать сердцем и душой. Наше слово «писание» означает письменный текст, и со времен изобретения книгопечатания и широкого распространения грамотности чтение сделалось молчаливым, уединенным занятием. Но в Древнем мире рукописи зачастую были тяжелыми, неудобными и почти нечитаемыми; например, древнейшие греческие рукописи выполнялись сплошь заглавными буквами и без промежутков между словами[31]. В Месопотамии глиняные клинописные таблички порой были так малы, что их было чрезвычайно трудно расшифровать. Они изготавливались не для того, чтобы читать «с листа» – скорее, служили чем-то вроде нотной записи для музыканта, подспорьем для исполнителя, уже знающего текст. По умолчанию считалось, что чтец, исполняющий «Эпос о Гильгамеше» или «Илиаду» Гомера, уже знает их наизусть. Письменная версия представляла собой лишь опорную точку для воспроизведения и передачи этих незаменимых для общества текстов[32]. Ученики не заучивали текст, читая его в рукописи; они слушали, как исполняют, декламируют, поют этот текст их учителя до тех пор, пока не научались повторять его слово в слово.

В Месопотамии и Египте культурная традиция сохранялась в умах и сердцах писцов: об этих людях, хранителях коллективной памяти, говорили, что у них «в головах библиотеки». В юности их заставляли заучивать эти тексты наизусть с безупречной точностью, чтобы затем в неприкосновенности передать следующему поколению: «Ты, разумеется, умелый писец во главе своих товарищей, – читаем мы в одной древнеегипетской сатире, – в голове у тебя записаны учения всех книг»[33]. Школы писцов обычно были небольшими, семейными. Отец наставлял в преданиях Премудрости сына, однако, поскольку люди в те времена умирали часто и безвременно, брал себе и других учеников. Цель учебы состояла не в том, чтобы передать факты, но чтобы прочно внедрить в голову ученика ценности правящего класса, дать ему усвоить этос, пронизывающий общество. Только тогда он становился «цивилизованным» человеком. До нас дошла месопотамская загадка, так описывающая задачу школы писцов:

С закрытыми глазами входишь туда,

С открытыми глазами оттуда выходишь[34].

Ученики, как мы уже видели, воспринимали своих учителей как «богов», дарующих им «человеческий облик». Это не значит, что образование делало их сострадательными и гуманными. В отличие от крестьянских масс, рассматриваемых как некий низший вид живых существ, лишь эти книжники, полностью укорененные в шумерском аристократическом этосе, считались полноценными людьми. Не учили их и думать самостоятельно: нелегкое выживание шумерской цивилизации требовало полного, нерассуждающего подчинения нравам господствующего класса, и это подчинение становилось второй натурой молодых аристократов и их грамотных прислужников. Эта так называемая «человечность» полнее всего воплощалась в фигуре царя, считавшегося величайшим в стране мудрецом.

Итак, искусство письма было связано с властью и принуждением. Изначально клинопись была создана для фиксации налогов, безжалостно взимаемых с крестьян. Она служила целям укрепления и централизации политической власти. Письменность позволяла правительству передавать свои распоряжения на расстоянии, была полезна в торговле, сношениях между официальными лицами, в юридических делах. Однако ни у одного государства не было ресурсов, да и желания учить грамоте народные массы. На протяжении столетий, задолго после изобретения письма, нормой оставалась устная передача традиции[35]. От писцов требовалось сделать необученного школяра «своим» путем отупляющей индоктринации, делавшей его податливым и покорным[36]. Как правило, обучение сопровождалось телесными наказаниями, а ум учеников отупляло заучивание наизусть огромных массивов текста, скучных, малопонятных, на вид не имеющих отношения к реальной жизни – да еще и на древнешумерском языке, который со временем сделался темным и почти непостижимым[37].

Но не всегда этот мрачный режим обучения подавлял творческое начало. Порой какому-нибудь особенно одаренному писцу поручали преобразовать и адаптировать древние предания в соответствии с текущими нуждами. Некоторым позволялось даже вводить в предания и литературу Премудрости прошлого новый материал. Это приводит нас к важной теме: истории писания. Сейчас мы склонны воспринимать канон писания как жесткий и закрытый, а составляющие его тексты – как неприкосновенные; однако во всех культурах писания постоянно изменялись, отвечая новым условиям и потребностям. Несомненно, верно это и для Древней Месопотамии. Исключительно одаренному писцу позволялось – от него даже требовалось – импровизировать; это позволило культуре Междуречья пережить изначальные шумерские династии и стать основой для культур Аккадского и Вавилонского царств. Так, «Энума Элиш», древний шумерский гимн о творении, царь Хаммурапи переделал так, что кульминацией его стало основание Вавилона. Позднее писцы создали еще одну версию этого гимна, сделав кульминацией основание Аккада, столицы Саргона. Тогда же в эпос о Гильгамеше добавили новый материал, превративший его в аккадский текст, и сложили на основе древних шумерских гимнов новый аккадский эпос, прославляющий деяния Саргона. Писцы не просто «цитировали» более ранние произведения, они не занимались «копипейстом». Эти тексты, прочно заученные, становились конструктивными элементами их мыслительного процесса; подобно джазистам, они импровизировали на основе материала, включенного в саму их личность – и создавали новые тексты, обращавшиеся прямо к настоящему[38].

В Египте особое значение имели тексты, прославляющие Маат. И здесь цель была в том, чтобы создать устойчивое общество, научив правящий класс не преследовать свои интересы за счет чужих. Египетская Премудрость связывала успех в жизни с добродетельным поведением, а наказания – с прегрешениями. Как и в Междуречье, обучение элиты включало в себя запоминание и воспроизведение текстов: по-видимому, их клали на музыку и пели или декламировали нараспев. Писцы постоянно призывали своих учеников «слушать» эти изящные изречения, принимать их «в сердце свое» и впитывать всем своим существом. «Наставления Аменемопе», воспроизведенные в Еврейской Библии, помогают нам ощутить дух этих устных поучений, неустанно восхваляющих Маат:

Приклони ухо твое, и слушай слова мудрых,

и сердце твое обрати к моему знанию;

потому что утешительно будет,

если ты будешь хранить их в сердце твоем,

и они будут также в устах твоих.

Чтобы упование твое было на Господа,

я учу тебя и сегодня, и ты помни…

Не будь грабителем бедного, потому что он беден,

и не притесняй несчастного у ворот,

потому что Господь вступится в дело их

и исхитит душу у грабителей их[39].

В XVI в. до н. э. бедуинские племена, которых египтяне называли гиксосами («вождями из чужих земель»), сумели посадить на престол в долине Нила свою династию. Со временем египтяне их изгнали; однако после этого опыта Египет, до того относительно мирная аграрная страна, сделался более воинственным. Лучшей защитой он счел нападение и расширение территорий – и начал укреплять свои границы, подчинив себе Нубию на юге и прибрежный Ханаан, будущую землю Израилеву, на севере. Правители городов-государств южного Ханаана подчинились египетским чиновникам, которые, вполне возможно, принесли хананейскому правящему классу свой культурный код. Впрочем, к середине II тысячелетия до н. э. всем Ближним Востоком владели иноземные захватчики. Вавилонскую империю захватили пришедшие с Кавказа племена касситов (ок. 1600–1155 гг. до н. э.); индоевропейская аристократия создала в Анатолии империю хеттов (1420 г. до н. э.); а начиная с 1500 г. до н. э. еще одно индоевропейское племя, митаннийцы, начало покорять Большое Междуречье и расширяло свои владения до тех пор, пока их, в свою очередь, не завоевали хетты из региона к востоку от Тигра. Наконец ассирийцы, племя, сложившееся в этом же регионе, начали отбивать у хеттов старые митаннийские территории и постепенно стали самой могущественной на Ближнем Востоке военной и экономической силой.

Но затем, около 1200 г. до н. э., цивилизации Ближнего Востока погрузились в собственные Темные века, за время которых в Ханаане сложился новый народ, ставший известным как Израиль. Мы не знаем точно, что произошло – возможно, местные сельскохозяйственные цивилизации погубила внезапная перемена климата, – но, какова бы ни была причина, хананейский порт Угарит, а также города Мегиддо и Хацор были разрушены, а египтянам пришлось оставить города-государства на побережье Ханаана. После ухода египетских правителей хананейские города рушились один за другим; страна наводнилась странниками, что бродили в отчаянии, потеряв дома и средства к существованию[40]. По мере того как разваливались города-государства, могли возникать и конфликты между аристократами и крестьянами, за счет которых существовала знать, и между различными аристократическими родами, пытающимися заполнить вакуум власти после ухода египтян.

Для нас важно, что в период этой смуты на хананейских нагорьях возникли новые поселения. До того эти бесплодные земли считались непригодными для земледелия, однако недавние технические достижения позволили селиться в таких местах и запасать там воду. У нас нет свидетельств, что обитатели нагорий были чужестранцами; материальная культура этих селений по сути та же, что и на побережье, так что археологи пришли к выводу, что там селились коренные хананеяне, бежавшие из гибнущих городов[41]. Один из очень немногих способов, которыми крестьяне могли улучшить свой жребий, состоял в том, чтобы стать экономическими беженцами – сняться с места и отправиться на поиски лучшей доли, когда условия на прежнем месте становились невыносимыми[42]. Возможно, политический хаос Темных веков дал хананейским крестьянам возможность совершить исход из умирающих городов и создать собственное независимое сообщество, не опасаясь возмездия аристократов. Во всяком случае, уже к 1201 г. до н. э., когда египетские правители хананейских городов-государств вынуждены были запрашивать у Египта военное подкрепление, нагорья стали домом примерно для восьмидесяти тысяч человек; к этому же времени относится первое упоминание на египетской стеле Израиля как одного из мятежных племен, побежденных фараоном Мернептахом. Библейские тексты указывают, что Израиль состоял из множества мелких групп, объединившихся для самозащиты[43]. Те, что пришли из южных регионов Ханаана, принесли с собой своего бога Яхве; со временем их традиции заняли в Израиле господствующее положение[44]. Как хананейские крестьяне, бежавшие из городов-государств под египетским управлением на берегу Средиземного моря, они с немалым основанием говорили, что «бежали из Египта».

Из Библии можно сделать вывод, что ее авторы не слишком высоко ценили аграрные города-государства. После того как Адама и Еву изгнали из Эдема, их сын Каин сделался первым земледельцем, основателем первого города – и первым убийцей[45]. Пятикнижие – первые пять книг Еврейской Библии – по-видимому, были закончены лишь во II в. до н. э. Однако в их окончательной форме они возводят начало истории Израиля к 1750 г. до н. э., когда, как там говорится, Яхве приказал Аврааму, прародителю Израиля, покинуть город-государство Ур в Месопотамии и обосноваться в Ханаане, где он сам, его сын Исаак и внук Иаков (также называемый Израилем) смогут жить свободными от аграрного империализма. Яхве обещал, что когда-нибудь их потомкам будет принадлежать вся земля Ханаанская; однако Иаков и его двенадцать сыновей, прародители двенадцати колен Израилевых, из-за голода вынуждены были мигрировать в Египет, где стали рабами. Наконец, около 1250 г. до н. э., Яхве вывел их из Египта под водительством Моисея. Фараон со своей армией преследовал уходящих израильтян; но, когда они достигли Красного моря, его воды чудесно расступились и израильтяне перешли море посуху, а все египтяне, устремившиеся за ними в погоню, утонули. Сорок лет израильтяне странствовали по пустыне, а затем на горе Синай Яхве дал им тору — закон, по которому им предстояло жить. Моисей умер, так и не увидев Ханаана, но его помощник Иисус Навин привел израильтян к победе: он уничтожил все хананейские города-государства и перебил их обитателей.

Однако археологические находки эту историю не подтверждают. У нас нет свидетельств разрушений и массовых убийств, описанных в книге Иисуса Навина, нет даже никаких признаков серьезного военного вторжения[46]. Впрочем, рассказ писания и не претендует на точное изложение исторических фактов. Израильтяне ясно видели, что в их истории действует божественная сила. Обычно крестьяне обречены на жизнь в рабстве; но израильтяне бросили вызов этому закону – и, вопреки всякой вероятности, не только выжили, но и начали процветать. Естественно, они заключили, что такой успех следует приписать некоей сверхчеловеческой силе – чему-то, что избрало их для особого предназначения.

Эту священную силу, вдохновившую их на поразительный рывок к свободе, израильтяне представляли в виде личности. Пока они не были монотеистами: разделяя традиции многих своих соседей, они представляли себе Яхве как одного из «святых» или «сыновей» Эла, Верховного Божества Ханаана, и члена его божественного совета. В одном из древнейших текстов Еврейской Библии мы читаем, что в начале времен Эл назначил «святых» для каждого из семидесяти народов мира, и Яхве поручил стать «святым» Израиля:

Когда Всевышний давал уделы народам и расселял сынов человеческих, тогда поставил пределы народов по числу сынов Израилевых; ибо часть Господа народ Его, Иаков наследственный удел Его[47].

Идея небесного совета равных богов обрела смысл после падения ближневосточных империй, поскольку отражала взаимное положение небольших царств – Израиля, Эдома, Моава, Аравии и Аммана, – возникших на их месте, более или менее равносильных друг другу и соперничающих за пахотные земли. Еврейское слово «Элохим», которое обычно переводится как «Бог», выражало собой все, что могла означать для людей божественная реальность. «Святые» на Ближнем Востоке участвовали в жизни и отражали в себе сияние некоей силы, превосходящей «богов» – силы, которую невозможно было привязать ни к какой единой и ясно выраженной форме[48]. Это была правополушарная догадка о священных силах, пронизывающих всю реальность, ощущение взаимосвязи всех вещей, питавшее страстную жажду справедливости, которую Израиль разделял с другими обществами этого региона. Позднее Яхве слился с Элом, однако в псалме 81 он все еще один из «сынов» Эла. Но здесь он уже начинает бунтовать: в отличие от других «сынов Эла», служащих более богатым и сильным государствам, он изображен как защитник угнетенных крестьян, обличающий на совете других богов:

Бог стал в сонме богов;

среди богов произнес суд:

доколе будете вы судить неправедно

и оказывать лицеприятие нечестивым?

Давайте суд бедному и сироте;

угнетенному и нищему оказывайте справедливость;

избавляйте бедного и нищего;

исторгайте его из руки нечестивых[49].

С самого начала религия Израиля была сосредоточена на состоянии общества, на заботе о слабых и нуждающихся.

Израиль и монотеистические традиции, порожденные им впоследствии, уделяют огромное внимание социальной справедливости, однако, в отличие от традиций Премудрости Египта и Месопотамии, их писания изначально противостоят аграрной экономике. Еврейская Библия включает в себя раннее законодательство, судя по всему, предназначенное для общества иного типа. Землю здесь не присваивает аристократия – она остается в собственности рода; израильтянам запрещается ссужать друг другу деньги под проценты; специально оговорена необходимость своевременной и справедливой оплаты труда, ограничено контрактное рабство, есть особые нормы по защите социально уязвимых – вдов, сирот, чужестранцев[50].

В нагорьях Ханаана ам-Яхве («народ Яхве»), по-видимому, сформировал конфедерацию, скрепленную заветом. По мере того как рассеивался кризис Темных веков, израильтянам пришлось бороться с соседями за пахотные земли, так что Яхве начал заимствовать боевые способности и качества у других богов этого региона, воплощающих в себе природные силы: у Ваала, бога грозы, источника дождей и, следовательно, плодородия; у Мота, бога смерти, пустыни и бесплодия; у Ям-Нахара, олицетворяющего первобытное море, грозящее затопить обитаемые земли[51]. Но, в отличие от Ваала, Яхве не стеснялся напрямую вмешиваться в человеческие дела. Некоторые древнейшие библейские тексты рассказывают, как он покидал свое святилище на Синае и шел через южный Ханаан, чтобы помочь народу своему в нагорьях:

Господь пришел от Синая, открылся им от Сеира, воссиял от горы Фарана и шел со тьмами святых; одесную Его огнь закона[52].

Такие стихи, воспеваемые на праздниках ам-Яхве, возможно, отражали в себе ранний опыт Израиля – воспоминания о том, как израильтяне шли навстречу своей судьбе, побуждаемые к борьбе за независимость некоей мощной, более-чем-человеческой силой[53].

Древний военный гимн рассказывает, как Яхве утопил преследователей-египтян в Красном море. Враги мчались за своими непокорными рабами, готовые истребить всех до единого – но Яхве просто простер руку и спас народ свой:

От дуновения Твоего расступились воды,

влага стала, как стена,

огустели пучины в сердце моря…

Ты дунул духом Твоим, и покрыло их море:

они погрузились, как свинец, в великих водах[54].

А затем, продолжает гимн, Яхве привел народ свой к безопасности, пока иные народы, пораженные, смотрели на это:

Да нападет на них страх и ужас;

от величия мышцы Твоей да онемеют они, как камень,

доколе проходит народ Твой, Господи,

доколе проходит сей народ, который Ты приобрел.

Введи его и насади его на горе достояния Твоего,

на месте, которое Ты сделал жилищем Себе, Господи,

во святилище, которое создали руки Твои, Владыка!

Господь будет царствовать вовеки и в вечность[55].

Отвергнув имперское правление Египта с его фараонами и приняв Яхве как своего царя, израильтяне опрокинули фундаментальную структуру аграрной эпохи. Неудивительно, что соседи их трепетали в страхе перед Израилем; само то, что орды беглых крепостных сумели построить в горах независимое государство в то время, как вокруг рушились мощные ближневосточные империи, переворачивало вверх дном все их представления о мире. Однако эти устрашенные соседи, о которых гимн говорит, что они «смутились, уныли, объял их трепет» – не египтяне. Скорее всего, это жители соседних стран – Ханаана, Филистии, Эдома и Моава[56].

В этой истории исхода из одной части Ханаана в другую мы находим зародыш мощного мифа, которому предстояло стать сердцевиной Еврейской Библии. Но в те далекие дни Исход еще не стал национальным мифом Израиля, и Песнь Чермного моря, возможно, исполнялась лишь в тех горных святилищах на севере, где Моисей почитался как великий израильский герой[57]. Ради борьбы за ресурсы ам-Яхве, сборищу разнообразных племен и народов, требовалось стать нацией – и для этого необходима была общая история, связывающая их вместе. Изначально, быть может, каждое из этих племен лелеяло лишь рассказы о собственных предках – тех, которые со временем начнут почитаться во всем Израиле. Но это была не история – по крайней мере, не история в привычном нам смысле. До изобретения современных научных методов датировки, а также археологических и лингвистических исследований события прошлого невозможно было фиксировать и восстанавливать с той точностью, которую мы сейчас принимаем как само собой разумеющееся – да никто и не пытался это делать. Вместо попыток точно воспроизвести факты «история» описывала значение событий.

Народ Яхве, слившегося с Элом, вспоминал и отмечал важнейшие события своей истории, произошедшие в разных частях Ханаанских нагорий, в ритуалах, которые привязывали народ к новому месту обитания и освящали его. Эл, по-видимому, воспринимался как священная сила, в различных случаях и обстоятельствах проявлявшая себя по-разному. Некоторые племена в горах на севере почитали Иакова. Рассказывали, что в Вефиле Иакову приснился величественный сон – огромная лестница, соединяющая небеса и землю; и, пробудившись, он воскликнул: «Истинно Господь присутствует на месте сем!»[58]. К этому моменту Эл мог уже иногда являться и в виде человека. В Пенуэле близ Иавока Иаков всю ночь боролся с неким таинственным незнакомцем, и лишь позже понял, что сумел каким-то образом увидеть «лик Бога» (пени-Эл). По этому случаю Иаков и получил прозвище Изра-Эл («борющийся с Богом»), затем перешедшее ко всем племенам северного Ханаана[59]. Еще один северный герой – любимый сын Иакова Иосиф, гробница которого находилась в Сихеме. Но племена, обитавшие в южных горах, вблизи города-государства Иерусалима, находившегося под властью хеттов, почитали Авраама, жившего в Мамре и погребенного в Хевроне. Эти культы не соперничали друг с другом; в дальнейшем они, как мы увидим, слились в единую историю, связующую союз племен.

Но ближе к концу XI в. до н. э. союз уже не мог защитить свои поселения от мощных войск филистимлян – индоевропейского народа, возможно, из бассейна Эгейского моря, который обосновался в южном Ханаане во время кризиса бронзового века около 1175 г. до н. э. Филистимляне основали пять соперничающих друг с другом городов-государств – Газу, Ашкелон, Ашдод, Экрон и Гат – и стремились к дальнейшим завоеваниям. Перед лицом этой военной угрозы израильтяне неохотно отказались от своего исключительного статуса и создали царство. Давид – по преданию, обезглавивший филистимлянского богатыря Голиафа – остался в памяти Израиля как идеальный царь, не в последнюю очередь потому, что освободил из-под власти хеттов-иевусеев древний город Иерусалим и сделал его столицей своего царства, объединившего племена севера и юга в единой политии[60]. Сын его Соломон, как рассказывали, создал уже типичную империю: у него была армия на колесницах, он заключал военные союзы с соседними царями и не только обкладывал своих подданных-израильтян налогами, но и принуждал к участию в масштабных строительных работах. Самым прославленным его проектом стал храм, построенный в Иерусалиме по принятым в этой части света образцам; на храмовые ритуалы оказал большое влияние культ Ваала в соседнем Угарите[61].

Так, по иронии судьбы, Яхве, когда-то защитник бесприютных, всеми презираемых крестьян, сделался покровителем еще одного аграрного государства, жестоко угнетающего бедных. Некоторые ученые утверждают, что империи Соломона никогда не существовало, поскольку от нее не осталось археологических следов; однако среди исследователей существует общее согласие, что около 1000 г. до н. э. сельская культура нагорий быстро развивалась и превращалась в «протогородское» общество – более централизованное, расширяющее свои границы и участвующее в международной торговле[62]. Новой аристократии Израиля предстояло, по образцу других народов, выделить из себя класс писцов и создать систему образования, погружающую молодежь из израильской элиты в культуру и этос сообщества. По-видимому, эти писцы и создали первый официальный канон Израиля – резко отличный от Библии, какой мы знаем ее сейчас.

О школах писцов во времена Давида и Соломона нам почти ничего не известно, однако позднейшая культура книжников в Израиле – запечатленная в библейских книгах Премудрости – очень похожа на ту, что мы встречаем в других имперских системах этого региона. Придворный штат Давида включал в себя «писца»[63]. По-видимому, это был наследственный пост: сыновья этого писца стали писцами у Соломона[64]. Подобно царям Шумера и Египта, сам Соломон считался величайшим из мудрецов; ему приписывались изречения, вошедшие в книги Премудрости:

Приклони ухо твое, и слушай слова мудрых,

и сердце твое обрати к моему знанию;

потому что утешительно будет, если ты будешь хранить их в сердце твоем,

и они будут также в устах твоих.

Чтобы упование твое было на Господа,

я учу тебя и сегодня, и ты помни[65].

Наставления пока оставались устными – от ученика требовалось «приклонить ухо» – и, как и везде в Древнем мире, Премудрость должна была укорениться в «leb» ученика (это слово означает и «ум», и «сердце») благодаря неустанному повторению. Как подспорье для памяти, эти максимы можно было класть на музыку, самое «физическое» из искусств; их пели или декламировали нараспев – и священные слова звучали не только в умах, но и в телах учеников, их впитывали почти телесно, «чревом». Другие изречения призывают ученика иметь «сердце, наклонное к размышлению» и «ухо, внимательное к мудрости», и записать речения Премудрости Соломона «на скрижали сердца своего»[66]. Короткие и ритмичные афоризмы из Книги Притч в Еврейской Библии построены так, чтобы облегчить запоминание. Как и в Месопотамии, и в Египте, частью учебного процесса были розги[67]. Один ученик оплакивает свое унижение перед всем сообществом писцов:

Зачем я ненавидел наставление,

и сердце мое пренебрегало обличением,

и я не слушал голоса учителей моих,

не приклонял уха моего к наставникам моим:

едва не впал я во всякое зло среди собрания и общества![68]

Постоянное использование в Притчах слов «отец» и «сын» показывает, что и в Израиле такие школы создавались на семейной основе. Учитель стремился воспроизвести в ученике самого себя, передать ему отличительные добродетели писца или добропорядочного аристократа: страх перед Яхве, воздержанность в речах и уважение к власть имущим[69].

Некоторые части Книги Притч почти наверняка входили в «образовательную программу» израильской элиты. В школах писцов в Древнем мире регулярно использовались песни и гимны; в некоторых еврейских псалмах мы встречаем акростихи или строки, первые буквы которых расположены в алфавитном порядке – еще одно средство для облегчения запоминания. Например, царские псалмы времен Давидовой монархии призваны были внушать почтение к царю. Во время венчания на царство провозглашалось, что Яхве сделал нового царя членом Божественного Совета, посадил его на почетное место и обещал покорить «под ноги» его всех его врагов:

Сказал Господь Господу моему:

седи одесную Меня,

доколе положу врагов Твоих в подножие ног Твоих[70].

В ближневосточных монархиях цари возвышались до статуса богов, так что и здесь Яхве формально усыновляет царя: «Ты сын Мой, Я ныне родил тебя»[71]. Возможно, включалась в круг «образовательной программы» и Песнь моря, описывающая триумфальный переход Израиля через реку Иордан, и еще одна древняя песнь, о которой мы уже упоминали – та, где Эл назначает Яхве богом-покровителем Израиля. Слово «тора», которое часто переводят как «закон», буквально означает «учение» – наставление, которое необходимо сложить в сердце своем, повторять как «напоминание» (зиккарон) и передавать «в уши» следующим поколениям[72].

О составе ранней «образовательной программы» для израильской элиты мы можем только гадать; однако все израильтяне знали, что на горе Синай Яхве вручил народу своему письменную тору. Вначале он преподал Моисею устные наставления, а затем, «когда Бог перестал говорить с Моисеем на горе Синай, дал ему две скрижали откровения, скрижали каменные, на которых написано было перстом Божиим», столь напоенные божественной силой, что с тех пор они сделались вечным свидетельством присутствия Священного[73]. Для необразованных людей письмо обладало таинственной силой, и слова «так написано» указывали на божественный авторитет изречения[74]. Письменность, как мы уже видели, была, вполне возможно, изобретена для бухгалтерских целей; и, согласно народной вере, Яхве держал у себя на Небесах «книгу» (сефер) или, точнее, «свиток», куда – точь-в-точь как писцы – записывал судьбу каждого человека и вел реестр всех его дел[75].

Но дальше произошел странный поворот. Яхве призвал Израиль «из Египта», поскольку был защитником угнетенного крестьянского класса. Однако его писания были призваны сформировать аристократию и сословие писцов, полностью преданные той самой царской тирании, от которой Израиль пытался бежать. Ранние стихи и песни прославляют исход ам-Яхве прочь от угнетения – а вот изречения Книг Премудрости указывают на существование наследственного правящего класса. Но интенсивность тогдашней методики обучения подсказывает нам: писание – все писание – нельзя читать поверхностно, торопливо скользя глазами по странице. Его смысл необходимо каким-то образом переварить, «надписать» на сердце и разуме, впитать глубинами своего существа.

После смерти царя Соломона около 928 г. до н. э. северные и южные племена Израиля решили пойти разными путями и основали независимые царства. Как и другие небольшие ближневосточные государства, они могли бы развиваться независимо, пока в регионе не появилась бы новая имперская сила. Но очень скоро вновь явились ассирийцы, военной силой принуждавшие местных царей стать их вассалами. Это могло принести израильтянам выгоду: когда израильский царь Иеровоам (царст. 786–746 гг. до н. э.) стал доверенным союзником Ассирии, его царство пережило экономический расцвет. Во всяком случае, Северное царство Израиль, расположенное ближе к крупным торговым путям, было крупнее и богаче Южного царства Иудеи, изолированного, состоящего в основном из неплодородных степей и гор и, таким образом, почти лишенного ресурсов. Впрочем, выгода положения Иудеи состояла в том, что более крупные державы почти сто лет ее не замечали.

Как мы уже знаем, некоторые северные племена всегда считали исход из «Египта» поворотным моментом истории Израиля; но после создания монархии Давида южные племена, чьим героем прежде был Авраам, сосредоточились на завете, заключенном Яхве с царем Давидом, и святым местом для них стал бывший хеттский город Иерусалим:

И Я устрою место для народа Моего, для Израиля, и укореню его, и будет он спокойно жить на месте своем, и не будет тревожиться больше, и люди нечестивые не станут более теснить его, как прежде, с того времени, как Я поставил судей над народом Моим, Израилем; и Я успокою тебя от всех врагов твоих. И Господь возвещает тебе, что Он устроит тебе дом[76].

На Ближнем Востоке сакральным местом всегда был храм, и культ Яхве в Иерусалиме воспринял некоторые черты отправлявшегося здесь прежде культа Ваала. После того как Ваал уничтожил своих космических врагов, Мота и Ям-Нахара, Эл позволил ему возвести роскошный дворец близ горы Цафон в Угаритском царстве. Ваал назвал Цафон «местом святым, горой наследия моего… местом избранным… холмом победы»[77]. Цафон должен был стать земным раем мира, плодородия и гармонии[78]. Вступая в свой храм, жители Угарита чувствовали, что снова входят в единение со священными ритмами жизни, заглушенными шумом повседневности. Во время осеннего праздника, знаменующего начало Нового года, победы Ваала ритуально воспроизводились в храме, чтобы на страну пролился животворящий дождь, и Ваал спас город от сил беззакония и разрушения. Иерусалимский культ Яхве в Соломоновом храме зеркально отражал угаритский культ: здесь псалмы воспевали воцарение Яхве на горе Сион[79] и рассказывали, что Яхве сделал Иерусалим городом мира, или шалом — слово, означающее также целостность, гармонию и безопасность[80]. Некоторые псалмы утверждали даже, что Иерусалим никогда не падет, ибо Яхве, божественный воин – твердыня народа своего; они призывали паломников восхититься неприступными укреплениями Иерусалима, свидетельствующими, что «здесь Бог»[81]. Но где было Яхве устоять против Ашура, бога-покровителя Ассирии?

Ассирийская имперская политика ставила себе целью объединить «разноречивые» народы в нацию «одного языка». Как объявлял царь Саргон (царст. 722–705 гг. до н. э.):

Народы четырех стран света, чужих языков и различной речи, обитатели гор и долин – всех, водимых светом богов, я, повелитель всего, собрал под водительство моего господа Ашура, под могущество моего скипетра. Я сделал их народом одних уст и поселил их в стране своей[82].

При ассирийской власти письменность приобрела новое значение. Новые хозяева рассылали для управления вассальными государствами писцов и надсмотрщиков, однако вместо того, чтобы использовать в качестве имперского языка свой родной, аккадский, выбрали арамейский, поскольку алфавитное письмо освоить было проще, чем сложную клинопись. В результате искусство письма перешло от ассирийской бюрократии к другим социальным группам[83]. Однако ошибочно было бы полагать, что грамотность широко распространилась среди населения, или что умножение письменных текстов заменило собой устную передачу преданий. Можно услышать, что цари Израиля и Иудеи завели у себя архивы и библиотеки, но никаких свидетельств этого не сохранилось – хотя, конечно, во дворцах могли храниться отдельные свитки с повестями, псалмами или древними законами. Но старые предания по-прежнему заучивались наизусть и передавались из уст в уста[84]. Роль хранителей текстов и учителей Израиля отводилась прежде всего левитам, младшим священникам[85]. Они были также музыкантами и певцами – так что тексты, по-видимому, не только декламировали наизусть, но и пели[86]. Как говорится в одном из псалмов, мудрец – это тот, у кого «в законе Господа воля его, и о законе его размышляет [букв. «закон его бормочет»] он день и ночь», так что, благодаря постоянному повторению, закон укореняется в его разуме и в сердце[87].

Однако затем в Израиле был создан совершенно новый комплекс «учебных текстов». В IX в. до н. э. мы впервые слышим о появившихся в Северном царстве «пророках» и «сынах пророческих» – хотя пока почти ничего о них не знаем[88]. Институт пророчества на Ближнем Востоке был хорошо известен. От Ханаана до Мари в среднем течении Евфрата пророки «вещали» от имени богов; и в Израиле, и в Иудее они обычно состояли при царском дворе. Однако в течение VIII в. до н. э. пророки в Иудее начали создавать «школы», в которых преподавали ученикам некую «антисистемную» литературу, глубоко критичную по отношению к официальной традиции Премудрости. Исаия, например, заявлял, что все эти стихи и изречения иностранного происхождения – лишь «заповеди человеческие»[89]. Иудейские пророки утверждали: поскольку современники к ним не прислушиваются, Яхве приказывает им записывать свои учения для блага будущих поколений[90]. По-видимому, ученики в самом деле записывали речения пророков, и некоторые из этих текстов затем были включены в аристократический круг чтения, найдя себе место в Еврейской Библии. Для Ближнего Востока ситуация очень необычная: вероятно, предостережения пророков использовались для того, чтобы научить молодежь понимать уроки истории. Юные аристократы учились избегать ошибок прошлого, чтобы создавать более успешное будущее[91].

Однако первый пророк, речения которого сохранились таким образом, не имел отношения к пророческим школам. «Я не пророк и не сын пророка», – утверждал он[92]. Амос был пастухом из Фекои в Иудейском царстве; около 780 года он услышал приказ Яхве оставить свое стадо и идти пророчествовать в царство Израильское, где царь Иеровоам II, любимый вассал ассирийского царя, правил процветающим – и, следовательно, полным социального неравенства – аграрным государством. Недавно Иеровоам покорил новые территории на другом берегу Иордана и теперь начал масштабные строительные проекты, привлекшие в Мегиддо, Хацор и Гезер орды рабочих; он создал сложную бюрократию и профессиональную армию[93]. Как мы уже видели, в самом начале истории Израиля Яхве выступал на стороне жертв аграрного угнетения. И теперь устами Амоса он призвал народ свой вернуться к своей изначальной миссии – защищать справедливость. Он обещал покарать самарянскую знать, которая живет в домах из черного дерева, спит на ложах из слоновой кости и пренебрегает бедняками:

Так говорит Господь: за три преступления Израиля и за четыре не пощажу его, потому что продают правого за серебро и бедного – за пару сандалий. Жаждут, чтобы прах земной был на голове бедных, и путь кротких извращают…[94]

Ритуалы Амос презирал; по его словам, Яхве устал слушать монотонное пение священников и благочестивое бренчание их арф. Истинная религия существует не для того, чтобы удовлетворять эстетические аппетиты правящего класса: ее дело – взывать к деятельному состраданию. Яхве желает, чтобы «справедливость текла, как вода и правда – как бурный поток!»[95]. Скоро, предупреждал Амос самарян, враг вторгнется на их землю и разграбит их дворцы, и врагом этим окажется не кто иной, как их нынешние добрые друзья – ассирийцы. Яхве, божественный воин, выведший ам-Яхве «из Египта», возвращается на тропу войны. Он поразит царства Дамаска, Филистии, Тира, Моава и Аммона – все они виновны в военных преступлениях и насилии над справедливостью – и на этот раз будет сражаться не на стороне Израиля. Напротив, он поведет священную войну против Израиля и Иудеи, используя Ассирию как свое излюбленное орудие[96]. Иеровоам, пренебрегающий своим священным долгом перед бедняками, будет убит, его царство уничтожено, а народ «непременно будет выведен из земли своей»[97].

Это пророчество было записано, и следующие поколения внимали ему со страхом и трепетом, ибо примерно через шестьдесят лет после того, как Амос изрек эти слова, царство Израильское – столь высоко вознесшееся в его время – в самом деле было сокрушено Ассирией.

Чтобы предсказать такое развитие событий, быть может, и не требовалось божественного откровения. Пророки тех времен напоминали скорее нынешних политических обозревателей. Уже некоторое время Ассирия, расположенная на территории нынешнего северного Ирака, покоряла одно за другим царства на западе, устанавливая свою власть над равнинами, отделяющими ее от Средиземноморья, и над пролегающими там торговыми путями. Царство Израильское в нынешних, расширенных своих границах оказалось у нее на пути. Военная мощь Ассирии не знала себе равных, правители ее старательно культивировали в соседях страх и трепет жестокими репрессиями[98]. Стоило Иеровоаму совершить лишь одну ошибку – и Яхве использовал Ассирию, чтобы покарать Израиль за бесстыдную жестокость к простому народу. Позднейшие поколения израильтян, обращаясь к пророческим речениям прошлого, чтобы провидеть в них будущее, создали политологию – науку, помогающую предвидеть бедствия и их избегать. Предсказания Амоса напоминали им, что погоня за материальным успехом за счет нравственности может привести к самым печальным последствиям.

Но Амос не всецело полагался на собственные политические прозрения. Он чувствовал, что его вдохновляет Бог; это вдохновение он переживал, как необоримую силу, действующую в нем: «Лев рычит: кто не устрашится? – спрашивал Амос. – Яхве говорит: кто откажется пророчествовать?»[99]. Это Яхве повлек его, против его собственной воли, из Фекои в Северное царство Израиля, где он был нежеланным чужаком[100]. Он говорил, что имел видение Яхве, стоящего «у алтаря»; однако божественное было для него и силой, ощущаемой внутри себя[101]. Это станет важной темой в истории писания: Яхве ощущался и переживался не просто как некое внешнее «Существо», но как вездесущая реальность, имманентная и человеческой душе, и природному миру, и историческим событиям. Израильтяне не были склонны к рефлексии, однако Иеремия, пророчествовавший в Иерусалиме в VI веке до н. э., красноречиво описывал невольную, даже, казалось бы, насильственную природу собственных пророческих откровений. Он настаивал: Яхве вложил божественные слова в уста его, так что эти слова стали его собственными[102]. Он переживал откровения как своего рода соблазн, как неодолимую силу, побуждающую его говорить, хочет он того или нет:

И подумал я: «не буду я напоминать о Нем и не буду более говорить во имя Его»; но было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключенный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог[103].

Современника Амоса Осию, единственного северного пророка, Яхве, по-видимому, принуждал совершать извращенные, ненормальные поступки: «И сказал Господь Осии: иди, возьми себе жену блудницу и детей блуда; ибо сильно блудодействует земля сия, отступив от Господа»[104]. Так сам Осия стал воплощением того, что воспринимал как неверность царства Израильского Яхве. Как мы уже видели, жители Иудеи и Израиля пока еще не были монотеистами. Яхве был богом войны; но кто знал, много ли он понимает в сельском хозяйстве, от которого зависит экономика? Как и другие народы, израильтяне воспринимали силы природы как священные силы, и для них было естественно чествовать союз Ваала и Анат. Разве не сексуальное соитие этих двух божественных сущностей вернуло земле плодородие после того, как Мот, бог бесплодия, превратил ее в иссохшую пустыню? Игнорировать такой хорошо известный, проверенный источник блага было бы не просто неестественно – это стало бы преступной глупостью, ибо неурожай означал страшную беду для всей страны. Культ Ваала включал в себя ритуализованный секс, и когда Гомерь, жена Осии, стала священной блудницей этого культа, Осия пришел к мысли: такую же ревность, что и он сейчас, испытывает Яхве, когда народ его блудит вслед чужих богов. Свое желание вернуть Гомерь он переживал как страстную жажду Яхве добиться верности от неверного Израиля[105]. Впрочем, современники Осии, скорее всего, по большей части воспринимали его обличение культа Ваала как эксцентричное, извращенное и даже богохульное.

Осия говорил о временах, когда народ Израиля поклонялся одному только Яхве – хотя такое вряд ли было в действительности. Впрочем, он проповедовал не столько монотеизм, сколько монолатрию: другие боги, вполне возможно, существуют, но в Израиле следует поклоняться лишь одному богу – Яхве. Осия описывал Яхве как безжалостного монарха, который, подобно ассирийским царям, готов беспощадно сокрушить непокорного союзника:

Опустошена будет Самария, потому что восстала против Бога своего; от меча падут они; младенцы их будут разбиты, и беременные их будут рассечены[106].

И снова: позднейшие поколения читали эти пророчества, вспоминали, что Ассирия действительно разорила Израиль – и некоторые начинали считать культовую неверность Яхве политически опасной.

Бога Осия рисует самыми отвратительными красками. Писания часто отражают современный им уровень жестокости и насилия; Ассирия удерживала власть в регионе при помощи именно таких зверств, которые Осия, как нечто само собой разумеющееся, приписывает Яхве. Восставшие вассалы неизбежно сталкивались с самым жестоким военным подавлением; их принуждали платить тяжелую дань и проходить торжественную церемонию заключения завета, во время которой они клялись служить одной лишь Ассирии. Ассирийцы настаивали на том, чтобы все, как аристократы, так и простолюдины, выражали «лояльность» (хесед) ассирийскому царю. «Хесед» часто переводится как «любовь», но более точный перевод – «лояльность». От вассалов требовалась не нежная привязанность к их жестокому повелителю, а всего лишь отказ от всяких союзов с иностранными государствами – соперниками империи[107]. Пророчества Осии редактировались уже после 722 г. до н. э., когда Израиль был разгромлен Ассирией. Редакторы уже знали, что Израиль вступал в мятежные союзы против Ассирии и в отместку за это ассирийские войска безжалостно вырезали мужчин, женщин и детей. Позднейшие поколения заключили из этого, что, вступая в союзы с иными богами, также могут заплатить за это самую суровую цену, – ведь Яхве предупреждал Осию, что нет смысла умилостивлять его старинными ритуалами жертвоприношений: «Лояльности [хесед] хочу я, а не жертвы»[108]. Возможно, именно Осия первым ввел идею завета между Богом и Израилем; хотя эта концепция выражена в сюжетах, относящихся к гораздо более древним временам, мы не знаем, когда и как эти повествования приобрели свою окончательную форму[109].

Далее мы увидим, что пророки Иудеи отвечали на политическую опасность по-другому. Встретившись с угрозой от соседней державы, они никогда не упоминали исход Израиля «из Египта». Вместо этого они полагались на завет Бога с Давидом. Но Осия опирается на историю Иакова, северного героя, от которого Израиль получил свое имя, о котором рассказывали, что он «боролся с Богом» в Вефиле. Иаков предал своего брата Исава – как Израиль ныне предает Яхве, – и, чтобы вернуть милость Яхве, Израиль, подобно Иакову, должен вступить в битву с Яхве и с самим собой:

Еще во чреве матери запинал он брата своего, а возмужав – боролся с Богом. Он боролся с Ангелом – и превозмог; плакал и умолял Его; в Вефиле Он нашел нас и там говорил с нами. А Господь есть Бог Саваоф; Сущий – имя Его[110].

Осия также опирался на воспоминания об Исходе, когда Яхве вывел Израиль «из Египта» и жил вместе со своим народом-младенцем в пустыне – во времена близости и невинности[111]. Здесь перед нами древнейшее библейское упоминание о «годах в пустыне», последовавших за Исходом, когда Израиль бежал от имперского правления и под водительством Яхве скрылся вдали от цивилизации:

Узами человеческими влек Я их, узами любви, и был для них как бы поднимающий ярмо с челюстей их, и ласково подкладывал пищу им[112].

Но Израиль начал приносить жертвы Ваалу – и, следовательно, обречен был вновь пасть жертвой имперской власти: «…не возвратится он в Египет, но Ассур – он будет царем его»[113].

В 745 г. до н. э. Тиглатпаласар III упразднил систему вассалитета и напрямую включил все вассальные государства в Ассирийскую империю. При малейшем намеке на недовольство он депортировал весь правящий класс мятежного народа и заменял его людьми из других частей империи. Таков был политический контекст видения южного пророка Исаии[114]. Исаия был из царского рода, возможно, священником. Ни он, ни Михей, современный ему пророк, также с юга, ни словом не упоминают об Исходе: вместо этого Исаия вдохновлялся культом Иерусалима, Града Давидова. Исаия ожидал дня, когда «все народы» стекутся поклониться Яхве в храм на горе Сион, воспроизводящий Эдемский сад. Тогда состоится возвращение к первозданному раю, где все создания будут жить в гармонии друг с другом – волк со львом, пантера с ягненком[115].

До сих пор ассирийская угроза не затрагивала Иудейское царство; однако оно оказалось вовлечено в борьбу, когда иудейский царь Ахаз (царст. 736–716 гг. до н. э.) отказался присоединиться к антиассирийской коалиции Дамаска и Израиля, чьи объединенные войска скоро двинулись на юг, чтобы осадить Иерусалим. Убежденный, что Иерусалим, Град Яхве, неприступен, Исаия убеждал Ахаза стоять твердо. И сам Яхве подал Ахазу знак. Царица его забеременела – и сын ее должен был восстановить славу Дома Давидова: «Молодица [альма] во чреве приимет и родит сына, и нарекут ему имя Имману-Эл [с нами Бог]»[116]. Но прежде чем дитя войдет в сознательный возраст, царства Израильское и Дамасское будут уничтожены, так что Ахазу придется возложить все надежды на одного Яхве. Однако, к негодованию Исаии, Ахаз предпочел сдаться ассирийскому царю, который вскоре вторгся в пределы Израиля и Дамаска и переселил множество их жителей в иные земли. К 733 г. до н. э. процветающее когда-то царство Израильское сократилось до города-государства с царем-марионеткой на престоле. В знак покорности новому властелину Ахаз заменил Алтарь жертвоприношений во дворе Соломонова храма новым алтарем в ассирийском стиле.

Исаия оплакивал этот недостаток веры в гарантированную Богом безопасность Иерусалима. Но настаивал: падение Израиля – лишь временная неудача, и Яхве готов выполнять завет, заключенный с Давидом. Рождение царевича Езекии, которого Исаия почтил титулом «Имману-Эл» – верный знак, что Бог воистину со своим народом. Это луч надежды для павшего соседа Иудеи: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет!»[117] Исаия представлял себе, как Божественный Совет воспевает радостную песнь по случаю рождения царевича:

Ибо младенец родился нам – Сын дан нам; владычество на раменах Его[118].

В день восшествия на престол Езекия станет членом этого Небесного Совета, приняв традиционные титулы царя Иудейского: «Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира»[119]. К несчастью, этот Князь мира, в 716 г. до н. э. став наконец царем Иудеи, привел свое царство на край гибели. В 722 г. до н. э. Самария, последняя оставшаяся твердыня жестоко опустошенного Израильского царства, после неудачного восстания была стерта с лица земли ассирийским монархом Салманасаром III. Более двадцати семи тысяч израильтян переселили в Ассирию – и о них никто больше не слышал. Их заменили колонистами, собранными со всей Ассирийской империи, которые поклонялись Яхве, местному богу, наряду с собственными божествами. Некоторые израильтяне, оставшиеся на родине, пытались восстановить свою разрушенную страну; другие же бежали на юг, в Иудею, и принесли с собой северные традиции.

Поначалу Езекия старался дистанцироваться от синкретической политики своего отца и, возможно, впечатленный уверениями Исаии в неприступности Иерусалима, во время смуты, начавшейся в 705 г. до н. э. после смерти Салманасара, присоединился к коалиции мятежных царей. Но Сеннахериб, следующий ассирийский монарх, подавив беспорядки, немедленно выступил против Иудеи. Исаия по-прежнему настаивал, что Яхве сокрушит Сеннахериба и установит царство мира. И действительно: вопреки всякой вероятности, по неизвестным для нас причинам Сеннахериб снял осаду Иерусалима – но не прежде, чем разграбил сорок шесть окрестных селений и опустошил всю страну, превратив Иудею в крошечный город-государство. Сын Езекии Манассия, взошедший на трон в 698 г. до н. э., мудро повел политику интеграции: он ставил алтари Ваалу, восстанавливал сельские святилища разным божествам, установил в храме изображение Богини-Матери Ашеры, а в храмовом дворе выстроил дом священной проституции[120]. Позднейшие библейские авторы такую политику осуждали, однако долгое правление Манассии дало Иудее время восстановиться, и к моменту своей смерти в 642 г. до н. э. он даже сумел вернуть некоторые потерянные территории. Культовые реформы Манассии беспокоили очень немногих его подданных; по данным археологических раскопок, многие из них держали такие же «резные изображения» богов у себя в домах[121]. Однако в сельской местности нарастало недовольство – и после смерти Манассии привело к дворцовому перевороту; Амона, сына Манассии, сместили, и на его место посадили внука, восьмилетнего Иосию.

К этому времени северные предания, принесенные в Иудею беженцами с севера в 722 г. до н. э., имели возможность укорениться здесь и найти себе место среди преданий юга. Некоторые ученые полагают, что в VIII в. до н. э., когда на Ближнем Востоке широко распространилась грамотность, были составлены два документа: один известен современной науке как «яхвистский» (ибо его авторы называли бога Израиля «Яхве»), другой – северное писание – как «элогистский», ибо его авторы предпочитали титул «Элохим»; а в VII в. до н. э. эти два документа при помощи редакторской работы были склеены в один[122]. Однако в этой теории отражаются современные редакторские методы, которые, учитывая громоздкость тогдашних свитков, в те времена были просто невозможны. Беглецы с севера, несомненно, делились своими преданиями с жителями Иудеи – а те, пораженные страшной судьбой Израиля и тем, что сами едва избегли той же участи, охотно их слушали. Так сильное северное влияние ознаменовало собой следующую стадию развития писания.

К этому времени Ассирия клонилась к закату, а Египет был на подъеме. В 633 г. до н. э. фараон заставил ассирийские силы уйти из Леванта; две великие империи сцепились, предоставив Иудею собственной судьбе. Последовал новый национальный подъем, сопровождавшийся, быть может, излишней самоуверенностью. В 622 г. до н. э. Иосия начал восстанавливать Соломонов храм, символ былого величия Иудеи, и во время перестройки храма первосвященник Хелкия объявил, что обнаружил «свиток Торы» (сефер Тора), который Яхве вручил Моисею на Синае[123]. Мы не знаем, что это был за свиток. Возможно, ранняя версия Книги Второзакония, описывающая, как Моисей незадолго до смерти диктовал народу «второй закон»; или, может быть, краткий текст северного законодательства, устанавливающего, что все израильтяне должны поклоняться богу в одном месте, на горе Геризим или горе Гевал[124]. Что означает в этом контексте «тора», мы тоже понятия не имеем. Какой-то конкретный набор законов, например, Десять заповедей (которые впервые появляются во Второзаконии) – или, например, закон, предписывающий обязанности израильского монарха?[125]

Свиток, похоже, было трудно расшифровать, так что Иосия попросил истолковать его пророчицу Олдаму. Та получила от Яхве прорицание, гласящее, что в свитке содержится лишь одна весть: «За то, что оставили Меня, и кадят другим богам, чтобы раздражать Меня всеми делами рук своих, воспылал гнев Мой на место сие, и не погаснет»[126]. Тогда Иосия прочел свиток вслух всему народу и начал реформу. Библейский рассказ об этой реформе в Книге Царств носит на себе следы значительного северного влияния: в нем подчеркивается монолатрия Иосии, и основан он на традиции Исхода, а не на преданиях о Давиде. Иосия отменил культовые новшества Манассии, сжег изображения Ваала и Ашеры, закрыл деревенские святилища, а под конец вторгся на территорию бывшего Израиля, разрушил древние храмы Яхве в Вефиле и Самарии и истребил жрецов сельских святилищ[127].

Независимо от того, соответствует ли история о «потерянной книге» фактической истине, ясно, что она вдохновлена ужасом перед исчезновением. Древнее благочестие покинуло израильтян, а иудеям к концу VII в. до н. э., в изменившихся условиях, оно уже не помогало. Писание, как мы уже видели, рассказывает, о чем мы должны помнить – но говорит и о том, что нам следует забыть. «Чистка» святых мест севера была именно такой попыткой забыть, истребить и насильно стереть из памяти когда-то дорогие святыни, которые подвели и оказались бесполезными, загнать в прошлое одни традиции, чтобы выдвинуть на передний план другие – те, что, казалось, смогут лучше послужить Иудее в нынешние гибельные времена[128]. Окончательная версия Книги Второзакония, составленная реформаторами, стала призывом к действию. Прежде всего она объявила вне закона все хананейские символы, такие как священные шесты (ашера) или «стоячие камни» (массебот), до того вполне приемлемые и занимавшие важное место в Соломоновом храме[129]. Ради чистоты богопочитания оно было строго централизовано: жертвоприношения теперь совершались только в одном святилище – в месте, где «Яхве надписал имя свое»[130]. Этим местом стал Иерусалимский Храм, последняя выжившая святыня. Наконец был совершен решительный разрыв с ближневосточными традициями: царь перестал быть сакральной фигурой с божественными прерогативами – теперь он, как и все его подданные, был подвластен закону, и задача его состояла только в том, чтобы изучать и тщательно исполнять тору[131].

У реформы были влиятельные приверженцы, в том числе пророк Иеремия, однако дальнейшие события доказали ее неудачу. И все же писания Второзакония заняли в Еврейской Библии важное место и оказали огромное влияние на будущие поколения. Эти писания не просто предписывали «единобожие». Первая из Десяти заповедей – «Да не будет у тебя чуждых богов перед лицом моим» – явно указывала на Манассию, введшего «чуждых богов» в храм, в присутствие (шхина) Яхве; однако эта заповедь не отрицала самого существования иных богов. Тридцать лет спустя израильтяне все еще поклонялись месопотамской богине Иштар, и храм Яхве оставался полон чужеземных идолов[132].

Это иконоборческое богословие было настолько новым, что ради соответствия ему авторам Второзакония пришлось переписать историю Израиля и Иудеи, слив предания двух царств в единое повествование, затем составившее Книги Иисуса Навина, Судей, Царств и Паралипоменон. Эта история «доказывала», что Северное царство привело к гибели идолопоклонство. Второзаконники описывали, как Иисус Навин истреблял хананеян – жителей Земли Обетованной и разрушал их города, подобно ассирийскому полководцу. При угрозе от внешнего противника люди часто бросаются на борьбу с врагами внутренними: реформаторы пришли к убеждению, что все хананейские культы «мерзость», и объявили беспощадную охоту на всех израильтян, которые в них участвовали[133].

В эти смутные и бурные времена безмятежные книги Премудрости выглядели безнадежно устаревшими, так что второзаконники создали новую образовательную программу[134]. Теперь молодежь должна была изучать северные предания об Исходе и Моисееву тору — и образование отныне становилось обязательным не только для богатых и знатных, но и для всех израильских мужчин[135]. Цель по-прежнему состояла в том, чтобы записать «учение» (тору) на скрижалях сердец учеников, постоянным чтением вслух и повторением внушить им «хесед» – «любовь» или, точнее, «верность завету», о которой говорил Осия[136]:

Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими. И да будут слова сии, которые Я заповедую тебе сегодня, в сердце твоем; и внушай их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась, и вставая; и навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкою над глазами твоими, и напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих[137].

Во времена политической неопределенности Второзаконие требовало от жителей Иудеи стать «израильтянами»: они должны были «забыть» восхваление аграрного империализма и культ Премудрости Соломоновой и вместо этого «помнить» времена, когда были изгнанниками без государства, которых Яхве вывел «из Египта». Они должны были изучать тору день и ночь[138], полагаясь лишь на слова писания, без всякой ритуальной поддержки «резных изображений»[139].

В книге Второзакония перед самым входом в Землю Обетованную Моисей обращается к своему народу с последней речью. Он умоляет их не забывать о временах, когда они бесприютными скитальцами бродили по диким, безлюдным землям. Яхве держал их в пустыне сорок лет, «чтобы смирить вас… заставить понять, что не одним хлебом живет человек»[140]. Не следует соблазняться молоком и медом хананейской цивилизации; нужно держаться в стороне от безопасной, упорядоченной жизни земледельцев, ибо не для нее они предназначены:

Когда же введет тебя Господь, Бог твой, в ту землю, которую Он клялся отцам твоим, Аврааму, Исааку и Иакову, дать тебе с большими и хорошими городами, которых ты не строил, и с домами, наполненными всяким добром, которых ты не наполнял, и с колодезями, высеченными из камня, которых ты не высекал, с виноградниками и маслинами, которых ты не садил, и будешь есть и насыщаться, тогда берегись, чтобы не забыл ты Господа, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства[141].

Для угнетенного, маргинализованного народа память о годах, проведенных в пустыне, должна была стать формой сопротивления[142]. За пугающей непримиримостью Второзакония просвечивают страшные воспоминания об уничтожении царства Израиль, о массовых убийствах и жестокой депортации.

Борьба Иосии за национальную независимость подошла к трагическому концу в 609 г. до н. э., когда царь был убит в военном столкновении с фараоном Нехо. К этому времени за контроль над этим регионом боролась с Египтом новая Вавилонская империя, заменившая Ассирию. Несколько лет Иудея выживала, лавируя между двумя державами, хотя Иеремия предупреждал о тщетности и опасности такой политики. Яхве приказал Иеремии подготовить письменный текст всех своих прорицаний, чтобы будущие поколения помнили: снова и снова он настаивал, что Израиль должен покориться Вавилону[143]. Иеремия диктовал свои слова писцу Варуху. Царь Иоаким, сын Иосии, приказал предать это писание огню. Иеремия надиктовал еще одну копию, а сожженный свиток стал пророческим знамением судьбы Иерусалима[144]. В 597 г. до н. э. Навуходоносор II, царь Вавилонский, покарал восстание в Иудее, депортировав восемь тысяч иудейских аристократов, военных и искусных ремесленников. В 586 г. до н. э., после еще одного тщетного мятежа, Навуходоносор сравнял с землей Соломонов храм. Но некоторые изгнанники последовали примеру авторов Второзакония – использовали воспоминания, чтобы сопротивляться уничтожению своего народа. В изгнании они нашли замену ритуалам утраченного храма в новом писании, преобразившем разрозненные устные предания их народа в единое Пятикнижие, первые пять книг Еврейской Библии. Однако теперь, в годы национального бедствия, послужившего революционному преображению писания, оставим Израиль и обратимся к Индии.

2. Индия: звук и молчание

Около 1500 г. до н. э. небольшие группы скотоводов, покинув степи Причерноморья, двинулись на юг через Афганистан и наконец обосновались в Пенджабе на территории современного Пакистана. Эта миграция не была ни массовым движением, ни военным вторжением – скорее, постепенным, на протяжении столетий, проникновением небольших арийских племен на юг[145]. Другие арии к этому времени уже отправились на запад, в Европу – в Грецию, Италию, Германию и Скандинавию – и принесли с собой свой язык и мифологию. Арии не были четко определенной этнической группой – скорее, свободным союзом племен, разделяющих общую культуру и язык, в наше время названный «индоевропейским», поскольку он дал начало нескольким европейским и азиатским языкам. Арийские поселенцы в Пенджабе уже говорили на ранней форме санскрита, священного языка, на котором написано одно из древнейших мировых писаний.

Приблизительно триста лет спустя жреческая элита ариев начала создавать массивную антологию гимнов на санскрите, позднее названную Ригведой («Знание в стихах») и ставшую самым прославленным и уважаемым текстом в огромном корпусе Вед («Знаний») – индийских священных писаний. Древнейшие из этих гимнов были открыты в далеком прошлом семи великим риши («провидцам») и с тех пор с непогрешимой точностью передавались из поколения в поколение их потомками. В семи жреческих семьях каждое поколение заучивало наизусть гимны, созданные боговдохновенным предком, а затем устно передавало их детям[146]. И в наше время, когда древний санскрит уже практически непонятен, брамины повторяют эти гимны, не ошибаясь ни в одном ударении, ни в одном повышении или понижении тона, сопровождая каждое слово ритуально предписанными жестами рук и пальцев[147]. Звук для ариев всегда имел священное значение – намного более важное, чем смысл этих гимнов – так что, запоминая их и читая наизусть, жрецы ощущали себя в присутствии божества.

Мысль, что звучание священного текста может быть важнее заключенных в нем истин, немедленно бросает вызов современным представлениям о «писании» – которые, как нетрудно догадаться, подразумевают именно письменный текст. Но в Индии письмо долго оставалось неизвестным, а когда появилось – около 700 г. до н. э., – было воспринято как некая грязь и порча. Один поздний ведический текст устанавливает правило: «Ученик не должен читать Веды после того, как вкушал мясо, смотрел на кровь, совокуплялся с женщиной или занимался письмом»[148]. Подобно «идолам» в Израиле времен Иосии, письменность воспринималась как нечто унизительное и опасное для божества. Поэтому даже после явления письменности ведические гимны по-прежнему заучивались наизусть и передавались из уст в уста. В XVIII–XIX веках, когда в Индию прибыли европейцы, их поразило, что Веды, несомненно, существуют, но на письме их просто нет. На все вопросы жрецы-брамины твердо отвечали: «Веды относятся к религии; в книгах им не место»[149].

В наше время мы на Западе склонны воспринимать писание как Последнее Слово, канон, запечатанный на все времена, священный, неизменный и ненарушимый. Но, как мы уже видели, в мире до Нового времени писание постоянно изменялось. Древние чтили свои писания, но не превращали их в окаменелости: писания должны были отвечать на постоянно меняющиеся обстоятельства – и в процессе часто радикально преображались. Это, несомненно, верно и для Ригведы. Древнейшие собрания, известные как «Семейные книги», мы находим со Второй по Седьмую книгу ныне существующей Ригведы; книги Восьмая и Девятая составлены поэтами-жрецами другого поколения, однако имеют тот же статус, что и гимны изначальных семи риши; наконец, гимны Первой и Десятой книг, составленные жрецами с явственно иным мировоззрением, были включены в Ригведу еще позже[150]. Американский ученый Брайан К. Смит описывает Ригведу как «канон особого рода… постоянно пересматриваемый и вечно неизменный»[151].

На современный взгляд, арии были не слишком похожи на создателей священного писания; жизнь их с нашей точки зрения можно назвать какой угодно, но не благочестивой. Жили они похищением скота у соседних племен и разграблением селений коренных жителей, которых презрительно именовали дасас («варвары»). Ничего дурного они в этом не видели: на их взгляд, только такой образ жизни приличествовал арья — благородному человеку. Такой взгляд на вещи они разделяли с аристократами земледельческих цивилизаций, присваивавшими себе плоды труда крестьян[152]. Только сражаясь, грабя и уничтожая, арии чувствовали, что по-настоящему живут. Миролюбивых йогов среди них не было: это были грубые пастухи-разбойники, бродяги и пьяницы, неудержимо рвущиеся на восток в поисках новых пастбищ и скота[153].

Такой этос прославляет Ригведа. Герой ее древнейших гимнов – Индра, бог войны и заклятый враг чудовищного дракона Вритры, символизирующего все, что мешало арийской миграции: имя его происходит от «ВР», индоевропейского корня, имеющего значение «преграждать, заключать, окружать». Арии представляли Вритру огромным змеем, который в начале времен так туго обвился вокруг космической горы, что преградил течение животворных источников, и земля превратилась в пустыню. Тогда Индра поразил змея своей сверкающей молнией, затем отрубил ему голову, и мир вновь стал пригоден для жизни. Этот воинственный миф прямо указывает на предназначение ариев. Они тоже чувствовали, что должны прорубать себе путь через кольцо врагов, стремящихся запереть их в одном месте, не дать двигаться вперед, лишить скота, лошадей и пищи, необходимых для выживания. В каждом писании есть центральная тема или мотив, отражающая представления о предназначении человека. Далее мы увидим, что жажда освобождения (мокша) стала центральной темой индийской мысли: Вритра был уже практически забыт, а жители Индии страстно желали вырваться из капкана краткой и тленной жизни. Противоположность мокша – амхас («плен»), индоевропейское слово, родственное английскому anxiety и немецкому Angst, словам, означающим стеснение, тоску, тревогу, глубокое и тягостное ощущение несвободы. Следующие поколения развивали медитативные и этические техники, позволяющие вырваться из тенет жизни; древние арии прорубали себе путь на волю мечом.

Риши принимали в набегах и грабежах самое активное участие: неверно думать, что они благочестиво отсиживались в сторонке[154]. В своих гимнах эти поэты-жрецы описывали, как врываются в битву вместе с Индрой[155], и уверяли, что именно их ритуальное пение придало Индре сил, чтобы разбить стены горной пещеры, где еще один демон, Вала, заточил солнце и скот, лишив землю света, тепла и пищи[156]. В других гимнах рассказывается, как Маруты, спутники Индры, укрепляют его силы в битве пением гимнов[157]; эти звуки не только поддерживают Индру, но и уничтожают все препятствия на его пути[158]. Как видим, эти стихи оказывались важнейшими элементами военного дела, скотоводческой экономики, условиями благополучия воинов и выживания народа ариев. Более поздние индийские писания развивают учение об ахимсе (ненасилии), однако пока что вдохновенные слова риши, произнесенные с правильными интонациями, несут врагам ариев неминуемую гибель.

Если бы кто-нибудь спросил ариев, происходили ли эти яростные космические битвы на самом деле, или есть ли у них доказательства существования Индры или Вритры – они не сразу поняли бы, о чем их спрашивают. Индра, Вритра и Вала принадлежат к реальности мифа – языка писания, – который обращается к первобытным временам и открывает в них постоянное, важнейшее для человеческой жизни. Для воинственных ариев Вритра и Вала не были ни фантастическими, ни историческими фигурами; они воплощали в себе постоянную реальность – смертельную, безжалостную борьбу, лежащую в основе бытия. Вритру и Валу они видели в дасас, окружающих их становища. Знали, что животные постоянно охотятся друг на друга в беспрерывной борьбе за выживание. Страшные бури, землетрясения и засухи угрожают всему живому. Каждый вечер силы тьмы пленяют солнце – и каждое утро оно, не иначе как чудом, вновь поднимается на небеса.

Опасность постоянно угрожала и общине[159]. Даже имена более мирных арийских богов – Митра («союз», «сплоченность»), Варуна («покрывать», «связывать») – не только сакрализовали верность, связывающую племена вместе, но и предполагали существование вездесущего врага[160]. Сами постоянно под угрозой, арии проецировали свое неустойчивое положение на всю вселенную, где, как они верили, их боги, дэвы, ведут постоянную войну с асурами — старшими, первозданными божествами, обратившимися в демонов. В некоторых гимнах описаны злые силы, рыщущие вокруг становищ по ночам[161]. Другие посвящены постоянному присутствию в жизни голода и болезней[162]. По мере развития ведической мысли начинало казаться, что конечное преображение невозможно без предшествующей угрозы и разрушения – для того, чтобы Варуна принес мир и порядок, вначале должен победить Вритра[163]. Ведическая мифология рассказывала о первозданном единстве, раздробленном на множество частей; о том, как вселенная возникла из расчлененного тела бога; о том, как божественное Слово пало с небес и разбилось на множество слогов, которые теперь риши снова пытаются сложить вместе[164].

Человек, в отличие от всех остальных животных, не может принимать мир как должное. Смысл своей жизни арии искали в мифе, однако, желая улучшить свою жизнь, полагались на практический логос. Чтобы племя процветало, приходилось тщательно планировать набеги, обучаться воинскому делу и умело вести скотоводческое хозяйство. Но, как и все воины, арии говорили себе, что их военные операции призваны вернуть мир на правильный путь. Арийская мифология не конфликтовала с деятельностью, направляемой логосом – скорее, охватывала ее, подкрепляла и вдохновляла. Перед набегом жрецы пели гимн, прославляющий победы Индры, а воины, запрягая коней в боевые колесницы, выпивали – как и сам Индра перед битвой – по глотку галлюциногенного напитка сомы. Торжественные песнопения Ригведы придавали образу жизни, который иначе мог бы показаться жестоким, бессмысленным и ужасным, значение и достоинство.

И это окупалось. К Х в. до н. э. арии, серьезно продвинувшись на восток, осели в Доабе между реками Ямуной и Гангом – в регионе, получившем название Арьяварта («Страна ариев»). Каждый год, с наступлением сезона дождей, военные отряды отправлялись в поход, чтобы продвинуться еще чуть дальше на восток, подчинить себе местных жителей и основать новые поселения. Чтобы освятить это постепенное продвижение, создавались новые ритуалы[165]. Теперь героем ариев стал еще один дэва — Агни, бог огня, поскольку первопроходцам приходилось расчищать место для лагерей, поджигая непроходимые джунгли. Дэвы для ариев не были «иными» существами; они воспринимались скорее как некое сакральное измерение самого человека. Агни не только символизировал способность поселенца подчинить себе новые земли, но и являлся его альтер-эго, его лучшим, сокровеннейшим «я» («атманом»), также священным и божественным[166].

Не следует смешивать дэва с нашим современным западным представлением о «Боге». Слово дэва означает «сияющий» или «возвышенный» – эпитеты, которые можно применить к чему угодно: к гимну, чувству, реке, буре или горе – ко всему, в чем арии прозревали отсвет трансцендентного[167]. Божественное не было заперто в собственной метафизической сфере: оно пронизывало всю реальность, так что дэвы воплощали в себе и силы природы, и те человеческие страсти, например, любовь или экстаз битвы, что, кажется, на мгновение переносят нас из обыденности в какое-то более насыщенное бытие. Современная западная наука отделила материальное от психологического и духовного; но для Вед, вдохновленных холистическим правополушарным видением, не было ничего чисто материального – все было напоено трансцендентным потенциалом[168].

Итак, Агни отождествлялся со священным огнем, составлявшим сердцевину арийского культа жертвоприношений: говорили, что солнце, огонь, поддерживающий жизнь, снизошло в наш мир и скрылось под толщей земли. Но, когда мы ударяем друг о друга камни или трем деревянные палочки, Агни выходит из укрытия, вспыхивает и переносит дары, бросаемые в жертвенный огонь, прямиком на небеса. Кроме того, Агни – это «огонь» сознания, исходящий из таинственных глубин нашего бытия и явленный в мышлении. Опьяняющее растение сома – тоже дэва, ибо она наделяет воина отвагой; а кроме того, это источник откровения, ибо она обостряет интуицию риши и на несколько мгновений возносит его до божества[169]. Один из риши так описывал это чувство беспредельной широты и свободы от тягот повседневного существования:

Мы выпили сомы; мы стали бессмертны; мы взошли к свету; мы нашли богов. Ненависть и злокозненность смертных что сделают нам ныне, о бессмертный?..

Ушли слабость и болезни; в ужасе бежали силы тьмы. Сома восходит в нас и распространяется. Мы нашли место, в котором сможем жить вечно[170].

Дэва звалось все, что расширяло сознание ариев и приближало их к священному, все, что помогало ощутить себя в мире как дома. В Ригведе и Агни, и Сома именуются «сострадательными друзьями» ариев. Митра, властитель дня, пробуждал ария на рассвете; имя его также означает «друг»[171]. Один риши представлял себе, как Митра и Варуна, повелитель ночи, сидят на площадке для жертвоприношений бок о бок с ариями, как их друзья и товарищи[172].

У ариев не было ни организованного пантеона, ни высшего божества, «Верховного Бога», поскольку все эти дэвы являлись частью некоей предельной, безличной, всеобъемлющей силы. «Ее называют Индрой, Митрой, Варуной, Агни, – объяснял один риши. – А мудрец по-разному говорит о том, что Едино»[173]. Каждый дэва восхваляется как создатель и хранитель вселенной, ибо каждый из них – лишь стекло, сквозь которое можно увидеть отблески реальности, одна из возможных точек зрения на Абсолютное. Но реальность – не какое-то высшее, всемогущее, самодовлеющее «существо»; она вообще не «существует» в смысле, знакомом нам по существованию здешних хрупких, смертных вещей. Скорее, эта всеобъемлющая и предельно таинственная реальность и есть Бытие как таковое.

Взирая на сложное устройство вселенной, арии поражались и восхищались ее соразмерностью и целенаправленностью. Ежеутренний восход солнца казался им каждодневным чудом: как солнце, луна и звезды не падают с небес? Реки постоянно впадают в океан: почему же океан не выходит из берегов и не поглощает землю? Как с такой регулярностью сменяют друг друга времена года? На эти вопросы отвечает современная наука: но арии искали ответов не в логосе, а в священном мифе. Созерцая жизнь вселенной, они догадывались, что какая-то сила свела воедино все эти потенциально враждебные друг другу стихии. Сила эта не была ни дэва, ни современным Богом-Творцом. Скорее, это была некая трансцендентная и безличная сила, которую арии именовали рта — ритм вселенной. Они замечали, что космические стихии, кажется, всегда возвращаются к своему источнику – и пытались подражать этому в своем культе, где Агни возносил жертвоприношения назад, на небеса. Любое действие, направленное на разделение, присвоение, попытку придать чему-то самоценность, было «ложью» – изменой рта. Так поступали Вритра и Вала, когда пленяли и запирали бескрайнюю красоту природного мира, раскалывали целостную вселенную – и создавали мир тьмы, бесплодия и смерти[174].

Хоть риши и не уставали подчеркивать, что предельная реальность невыразима словами, иногда им все же удавалось «увидеть» ее в словесной форме. В одном из поздних гимнов Ригведы Речь (Вак) описывает себя как трансцендентную реальность, заключающую в себе и дэвов, и все земное:

Я иду с Рудрами, с Васами, с Адитьями и всеми богами. Я несу Митру и Варуну, Индру и Агни, и обоих Ашвинов…

Я породила отца во главе этого мира. Чрево Мое – в водах океана, оттуда распространяются все мои создания. Венец на главе Моей касается небес.

Я Та, что дует, подобно ветру, охватывающему все создания. Выше неба и ниже земли простирается Мое величие[175].

И Еврейская Библия, и Новый Завет называют творящей силой «Слово» Божье: «Через Него все начало быть»[176]. Эта почти повсеместная метафора Слова выражает истину о положении человека. Мы создаем свой мир посредством речи. Ребенок окунается в стихию языка и создает «космос» – упорядоченный мир – играя со словами; чем лучше он владеет речью, тем лучше понимает окружающую среду[177]. Язык придает значение нашей реальности – но спотыкается, пытаясь выразить то, что лежит за ее пределами.

Арии рассказывали, что Веда звучала целую вечность, но риши первыми сумели ее услышать[178]. С помощью сомы и, возможно, древнейшей йоги они ощутили таинственную силу, связывающую космос воедино. Сообщений о том, как это происходило, они не оставили – но, вполне возможно, культивировали этот процесс сознательно. Слово «мистицизм» происходит от греческого мюо — «закрывать». Созерцатели позднейших времен объясняли, что «закрывают» или «выключают» аналитическую, рассудочную деятельность, характерную, как мы теперь знаем, для левого мозгового полушария. Фламандский мистик Иоганн Рюйсбрук (1293–1381) так описывал эту практику в христианской терминологии:

Откровение Отца возносит душу над разумом, к безобразной наготе. Там душа проста, чиста и непорочна, пуста от всего; и в этом состоянии абсолютной пустоты Отец изливает на нее свое божественное сияние. Это сияние недоступно ни разуму, ни чувствам, ни замечанию, ни различению: все это должно остаться внизу[179].

«Опустошив» таким образом сознание, мы открываем путь холистическому правополушарному восприятию. Рюйсбрук полагает, что правополушарную активность вызывает то, что он называет «Отцом»; индийские мистики считали, что инициатива здесь исходит от человека. Контроль дыхания – важнейший, как мы увидим далее, элемент йоги – также был разработан именно для того, чтобы научиться «уходить в свой внутренний мир»[180]. В гимнах Ригведы отражено правополушарное восприятие мира как целого, разрозненные части которого скреплены тысячами таинственных связей. С самых древних времен истины, сообщаемые писанием, отличались от фактического знания, которое мы черпаем из обычной, левополушарной работы мозга, лишь очень приблизительно отражающей намного более сложную реальность.

Гимны Ригведы рассказывают, что риши слышали «Вак», священное звучание, не связанное с человеческой речью, так же, как «видели» его – путем дхи («внутреннего зрения», «прозрения»). Они говорят о «внутреннем оке», который каким-то образом «визуализирует» «знание» (веда), лежащее за пределами обыденного языка и имеющее мало отношения к нашим обычным методам усвоения и обработки информации[181]. Что же «видели» риши? По-видимому, мимолетные отблески рта, воплощенные в блистательных образах дэвов, скачущих на своих колесницах или восседающих на золотых небесных престолах. Тщетно пытались они выразить эти «видения», приходившие к ним в виде отдельных статичных картин, на грубом и неточном человеческом языке: «Поистине, видели мы силою видения [дхи] нашего нечто золотое на престолах – умом нашим, чрез очи наши, очами нашими благодаря соме»[182]. «Нечто золотое» – здесь невозможно подобрать сравнения ни с каким обыденным предметом. Нет и попыток описать действия дэвов в ясном, последовательном повествовании. Нет: Слово врывается в разум риши как быстро сменяющие друг друга «мгновенные снимки», в которых нет ни временной, ни логической последовательности. То, что он видит, превосходит само время и может с равной вероятностью относиться к прошлому, настоящему, будущему – или ко всему вместе[183]. Так что гимны Ригведы представляют собой цепь мгновенных прозрений, порой облаченных в форму загадок и парадоксов, не имеющих ясного и однозначного смысла или «морали»[184]. Жители Индии и сейчас верят, что истинное знание нельзя постичь одним лишь разумом, ибо божественное превосходит и интеллект, и догматы, и опыт.

Однако это откровение не было «личным делом»: оно посылалось риши ради блага общины. В Индии говорят, что визионер всегда должен «возвращаться на рынок». Это означает, что ему следует вернуться к «нормальности» и передать посетившие его мистические озарения другим – в такой форме, которую смогут понять и обычные люди. Так риши, «провидцу» неминуемо приходится стать и кави – «поэтом». Ему необходимо каким-то образом отыскать «словесную формулу» (брахман), выражающую несказанное на повседневном человеческом языке. Иногда он просит о помощи в этом кого-то из дэвов[185]. Слово «брахман» происходит от корня, означающего «распухать» или «расти». Должно быть, поэты ощущали, как нечто могущественное поднимается в них и распирает изнутри. По их собственным словам, они слагали гимны так же, как портной кроит «прекрасное, хорошо сшитое одеяние… как умелый ремесленник мастерит колесницу»[186], прилаживая одну к другой уже существующие части и создавая из них нечто новое[187].

Риши был в состоянии передать свое неописуемое видение лишь потому, что каким-то образом воплотил его в себе[188]: его называли випра, поскольку он «дрожал» или «вибрировал» от ритмов рта[189]. Его трансцендентное видение было не просто встречей с иной формой существования: он и сам в каком-то смысле становился божеством. Весь смысл стремления к трансцендентному был в том, чтобы достичь этого личного преображения. Правое полушарие открывает нам глубокую взаимосвязь всех вещей: мы понимаем, что между сакральным и профанным, между божественным и человеческим нет непреодолимой пропасти. Это мир метафор, связывающий воедино, по-видимому, различные вещи, так что каждую из них мы начинаем видеть иначе; сказав, что человек есть бог, мы начинаем по-новому смотреть и на природу человека, и на божественность. В Индии и сейчас верят, что истина переживается прежде всего в человеке – в мужчине или женщине, каким-то образом воплотивших в себе божественную мудрость[190].

Декламируя гимны риши во время ритуалов жертвоприношений, арии возвращали их, в духе рта, тем дэвам, которые помогали их создавать. Истинно слышащие писание должны отдавать что-то взамен. Наблюдая в видениях дэвов за их небесными трудами, риши пришли к выводу, что все они принесли священный обет (врата) поддерживать порядок во вселенной. Каждое утро Митра и Варуна выводят в небеса солнце[191], а Варуна поддерживает небо над землей, позволяя дождю литься и оплодотворять почву[192]. Дэвы творят космическое священнодействие, поддерживающее мир в бытии – а арии, предлагая им пищу и сому, которую Агни переносит на небеса, поддерживают их и подкрепляют их силы в этой задаче[193]. Миф и сопровождающий его ритуал помогали ариям культивировать в себе чувства благоговения и признательности, отказа принимать мир как должное. Вместо того чтобы эксплуатировать природный мир ради своей выгоды, они следовали дхарме — принципу «моральной ответственности», помогающему поддерживать в бытии вселенную. Олицетворяя незримые силы природы, связывая с ветром, солнцем, морем и звездами определенных дэвов, они выражали ощущение своей причастности космической тайне[194].

Таким образом, с самого начала индуистское писание было неотделимо от ритуала. Наши знания о ведических ритуалах на столь ранней стадии ограничены, но есть некоторая информация о праздновании Нового года – поворотного пункта, когда, как считалось, космосу грозила опасность вернуться в первозданный хаос[195]. Чтобы укрепить рта в борьбе с силами тьмы, арии отчаянно состязались друг с другом в ритуализованных соревнованиях: гонках колесниц, стрельбе в цель, демонстрации боевых приемов, игре в кости и инсценированных сражениях[196]. Одним из этих соревнований было состязание поэтов, где риши импровизировали, полагаясь на вдохновение от своих покровителей-дэвов, так агрессивно схватываясь друг с другом, что один поэт сравнил это состязание с боем Индры и Вритры[197]. Смерть старого года напоминала о человеческой смертности и наполняла ариев глубокой тревогой; задача поэтов состояла в том, чтобы создать брахман, «словесную формулу», выражающую прозрение, способное прогнать этот ужас при мысли о смерти[198].

В одном гимне молодой, неопытный поэт, стоящий на возвышении рядом со своими противниками, признается, что полон страха. Необходимое прозрение у него есть: он знает, что в критический момент, на повороте от старого года к новому, Агни, «подобно царю, отгонит тьму своим светом»[199]. Но хватит ли у него мастерства создать брахман, который усмирит страхи слушателей? Беспокоит его и то, что состязаться приходится со старшими. Однако, дойдя до третьей строфы своего гимна, он вдруг понимает: не он, а сам Агни сложит и изречет брахман, ибо в момент откровения он и Агни становятся едины:

Он знает, как спрясти нить и соткать одежду,

Он правильно произнесет верные слова.

Кто понимает эту [мудрость], тот защитник бессмертия:

Он ходит внизу, но видит выше остальных[200].

Агни – не далекое божество, в которое этому юноше приходится верить; Агни и есть переживание трансцендентного, наполняющее его сердце и ум светом видения, лежащего далеко за пределами обычной человеческой речи. «Что мне говорить? – восклицает он. – Что думать?»[201]

Ведическое общество было построено на состязательности. Этот молодой поэт, так взволнованный тем, что может опозорить своих учителей, знал, что поэтическое соревнование часто заканчивается катастрофической потерей лица: показавшись амати («тупоумным») в этот критический момент, можно было лишиться статуса жреца[202]. Но еще один гимн настаивает: поэзия призвана не разделять, а соединять общину. В этом величайшее достижение первых семерых риши:

Когда они положили начало речи и стали давать имена, самая чистая, самая тщательно охраняемая их тайна была открыта им через любовь.

Когда мудрецы начали складывать речь, просеивая мысли, словно муку сквозь сито, друзья их познали их дружбу. Так речь их была осенена добрым знаком[203].

Создание стихов Ригведа уподобляет ритуальному процеживанию сомы, очищающему священный напиток. Очень сложно пропустить через ограниченный человеческий ум поэта божественное Слово; если поэтом движет лишь себялюбие, у него ничего не выйдет, ибо вдохновение рождается из любви. Священная Речь (Вак) «открывает себя так, как любящая жена в прекрасном наряде открывает свое тело мужу»[204]. Так что откровение должно соединять людей. Риши порицает поэта, который «становится неловок и тяжел в дружбе», ибо истинное просветление несовместимо с враждой[205]: «Человек, покинувший друга своего, учившегося вместе с ним, более не имеет своей части в Речи»[206].

В течение Х в. до н. э. арии развивали и уточняли свои представления о высшей реальности, которую теперь называли Брахманом. Изначально, как мы помним, это слово относилось к поэтической формуле, но теперь стало применяться к энергии, пронизывающей мир: это Брахман дает возможность всему на свете расти, развиваться и процветать, ибо он есть сама жизнь[207]. Как и рта, Брахман – не дэва: это сила выше, глубже, фундаментальнее богов[208]. Ее невозможно определить или описать, ибо она всеобъемлюща: человек не может выйти за ее пределы, чтобы увидеть ее целиком. Но драма ритуала позволяет ощутить ее интуитивно. Теперь обряд жертвоприношения часто завершался ритуальным состязанием, так называемым брахмодья, в котором поэты-жрецы пытались найти словесную формулу («брахман») для выражения невыразимого Брахмана. Тот, кто бросал вызов, задавал сложный вопрос, а его соперник старался дать на него столь же темный и загадочный ответ. Состязание продолжалось, пока один из соперников не задавал такой вопрос, который всех заставлял умолкнуть. Этого человека и объявляли победителем – но не за талант, мастерство или остроту ума, а за то, что он помог участникам состязания приблизиться к невыразимому. Молчание, наступавшее вслед за этим, быть может, чем-то напоминало тишину в концертном зале после того, как отзвучат последние ноты симфонии. Это была торжественная, благоговейная тишина, полная значения – и присутствия Брахмана. Мудрые мысли и ученые изречения жрецов меркли, вечно занятой ум останавливал свое коловращение – и на несколько мгновений они ощущали себя едиными с таинственной силой, которой живет и движется все сущее. Брахман, превосходящий все человеческие категории, можно было ощутить лишь в такие минуты – когда с изумлением понимаешь бессилие речи[209].

Один из поздних гимнов Ригведы представляет собой брахмодья. Открывается он предположением, что в начале не было ничего – ни бытия, ни небытия. Каким же образом, – задаются недоуменными вопросами риши, – из этой бездонной пустоты возник знакомый нам упорядоченный космос?

Кто знает это? Кто сможет объяснить? Когда это было создано? Откуда это творение? Боги явились позже, вместе с сотворением вселенной. Кто знает, откуда оно явилось? – быть может, само породило себя, быть может, нет. Один лишь тот, кто взирает на это с высочайшего неба – один он знает, а быть может, не знает и он[210].

Наконец риши умолкает и признает, что достиг неизреченного. Ответов на эти вопросы не знают даже дэвы. Так гордые и многоречивые арии узнали о писании важную истину. В богооткровенных текстах нет ответов на все вопросы – и более того: любой религиозный язык – даже вдохновленные свыше слова писания – рано или поздно должен раствориться в молчании, пронизанном незнанием и благоговейным трепетом.

* * *

К IX в. до н. э. арии продвинулись еще дальше на восток и создали между реками Ганг и Ямуна два небольших царства: одно представляло собой союз кланов Куру и Панчала, другое принадлежало клану Ядава. К этому времени у ариев сложились классические сельскохозяйственные государства. До того арийское общество не было жестко стратифицировано, однако сельское хозяйство требовало общественной специализации. В него пришлось включить и дасов, коренных жителей Индии, обладавших сельскохозяйственными знаниями и навыками, так что старая мифология, демонизировавшая дасов, устарела. В ежегодные походы отправлялась теперь лишь воинская элита, остальные оставались дома. Некоторые прежние воины трудились в полях наравне с дасами, другие стали горшечниками, кожевниками, кузнецами и ткачами. Арийское общество теперь делилось на четыре класса. Возглавляли иерархию брамины, жрецы, совершающие ритуалы; следом шли воины (раджаньи, впоследствии кшатрии – «наделенные силой»), затем рядовые члены кланов (вайшьи), и наконец дасы, которые сделались шудрами («слугами»).

У священников было теперь больше свободного времени для размышлений о божественном; и они создали ритуальную науку, сосредоточенную не на дэвах, а на самих ритуалах. Свои прозрения они фиксировали в «Брахманах» – новом сборнике текстов, окончательно кодифицированном к VI в. до н. э., из которого следовало, что писание выполняет служебную роль по отношению к ритуалу[211]. Цель этих текстов была проста: наставление жрецов в тонкостях яджна — искусства жертвоприношений[212]. Теперь Веда представляла собой четыре сборника текстов. Первый – Ригведа, другие – Самаведа, сборник песнопений (самен) вместе с указаниями, как исполнять их во время жертвоприношений; Яджурведа – сборник кратких прозаических формул, употребляемых во время яджна; и Атхарваведа – антология гимнов и магических заклинаний. Существовало четыре школы жрецов: каждая из них отвечала за запоминание и передачу одной из Вед – и в совершении обрядов участвовали служители всех четырех[213]. Жрец хотр, специализировавшийся на Ригведе, исполнял основные тексты; ему помогал удгатр, «громко распевающий» песнопения из Самаведы; а жрец адварью, специализировавшийся на Яджурведе, выполнял необходимые действия. Четвертый жрец, брамин, во время всего ритуала оставался молчалив и недвижим, однако его присутствие было здесь ключевым. Он наблюдал за действиями остальных, убеждался, что все выполняется правильно, а если кто-то совершал ошибку – исправлял ее в своем уме[214]. О его молчании говорили: «Это половина жертвоприношения»[215]. Хоть «Брахманы» и ориентировались на сказанное слово, в центре всех ритуализованных действий оставалось слово несказанное – молчание, указывающее на невыразимое[216].

За новыми обрядами стояла жажда личного преображения. Прежние ритуализованные состязания, полные кипучего азарта, сменились символическим путешествием на небеса, в котором «жертвующий» или «хозяин» – кшатрий или вайшья, финансировавший ритуал – с помощью четырех жрецов-служителей проходя через церемонию, на время обретал статус божества[217]. Сперва его омывали, смазывали маслом и проводили мимо жертвенного огня в Хижину Посвященного. Там, разогретый тапасом — творческим жаром, наполняющим тело священной силой – он символически перерождался в мире богов[218]. Новый ритуал основывался на бандхус, «связях» между небесными и земными явлениями. Каждое действие, каждый предмет, каждый гимн в обряде привязывался к какой-то космической реальности. Это была попытка воплотить холистическое видение вселенной, присущее риши. Священнодействие, исполнявшееся с полным осознанием всех «связей», перекидывало мост между небесами и землей, связывая богов с людьми, людей с животными, видимое с невидимым, трансцендентное с обыденным[219].

Два полушария нашего мозга всегда работают в связке. Ритуальная наука «Брахманов», объясняющая, систематизирующая, анализирующая правополушарное интуитивное прозрение о взаимосвязанности всего на свете, была левополушарным проектом. Но драма и чувственный опыт ритуала, подкрепленные питьем сомы, возвращали этот анализ бандхус правому полушарию, так что «хозяин» воспринимал все эти «связи» физически и эмоционально. Он переживал в опыте трансцендентный Брахман, формирующий разрозненные элементы вселенной и связывающий их в священное единство. Проходя через ритуал, «хозяин» должен был осознать, что мельчайшие его элементы – даже какое-нибудь полено из костра – связаны с элементами великого изначального жертвоприношения, благодаря которому возник мир. Он должен был вообразить себя неотделимым от топленого масла, которое возливал на жертвенный огонь, как будто это себя он предлагает богам и вместе с дымом восходит в небесный мир. Должен был так тесно отождествить себя с жертвенным животным, чтобы смерть его стала его собственной смертью, и – хотя бы на время ритуала – его оставил бы страх перед собственной смертностью[220]: «Становясь жертвоприношением, приносящий освобождается от смерти»[221].

Кроме того, «хозяин» напоминал себе, что идет по стопам дэвов, которые в первобытные времена исполнением этих же ритуалов достигли божественного статуса и бессмертия. «Тогда это свершалось богами – ныне свершается людьми»[222]. Однако боги могли совершать обряды безупречно – а для простых смертных это практически недостижимо. Процедура ритуала была столь сложна и столь многое могло пойти не так, что многие ритуалисты сомневались, возможно ли вообще человеку совершить это путешествие на небеса; и даже отправившись туда, он не сможет остаться в мире богов, пока обитает в собственном теле. Обряд способен лишь задержать приносящего жертвы на небесах достаточно долго, чтобы он успел подготовить себе место, куда отправится после смерти[223]. Последовательность правильно исполненных ритуальных действий (карма), продолжавшихся в течение всей жизни, как верили индийцы, приведет человека к постоянному пребыванию в мире богов[224].

Некоторые поэты стремились по-новому определить понятие дэва и выражали свои прозрения в новых гимнах, добавленных к Ригведе в Х в. до н. э.; эти гимны и стали «дорожными картами» новой науки о ритуалах. Первый из них имеет форму брахмодья – череды вопросов без ответов, разрешающихся в молчаливое созерцание тайны, лежащей в центре бытия. «Кто [Ка] тот бог, которому должны мы поклоняться жертвой сей?» – спрашивает риши, и этот вопрос рефреном проходит через весь гимн. Как видно, никто из дэвов не подходит в качестве ответа. Кто истинный господин людей и скота? Кому принадлежат океан и горы со снежными вершинами? Может ли кто-то из дэвов поддержать небеса? Наконец поэт видит дэва, поднимающегося из предвечного хаоса: это персонификация Брахмана. Его имя – Праджапати, «Все», ибо он идентичен со вселенной, с силой, поддерживающей ее в бытии и с семенем сознания в душе человека. Однако персонификация этой предельной реальности не лишает ее невыразимости: человеческий ум не в силах постигнуть «Все», и потому о Праджапати почти ничего не скажешь[225]. В сущности, говорится даже, что его истинное имя – вопрос, звучащий в начале гимна: «Ка?» – «Кто?»

В начале ХХ века ученые полагали, что достаточно разрешить несколько частных проблем с ньютоновой системой – и космос станет для нас совершенно понятным. Но затем Альберт Эйнштейн (1879–1955) создал квантовую физику, противоречащую почти всем основным постулатам ньютоновой науки и открывающую перед нами непознаваемую вселенную. Впрочем, самого Эйнштейна это не тревожило. Подобно риши, он был доволен тем, что может удивляться – и добавлял, что всякий, «кому чуждо это чувство… ничем не лучше мертвеца».

Знать, что в действительности существует нечто для нас непостижимое, являющее себя нам как высшая мудрость и самая ослепительная красота, которую наши грубые чувства способны воспринять лишь в самых примитивных формах – это знание, это чувство лежит в основе всякой истинной религиозности[226].

Брахмодья не стремилась сознательно завести в тупик, не пыталась навести тень на плетень: это была здравая оценка нашей способности понять вселенную. Не случайно современные физики приходят к выводу, что некоторым проблемам суждено остаться неразрешимыми. «Структура природы в конечном счете может оказаться такова, что ограничения нашего мыслительного процесса просто не дадут нам возможности вполне ее понять, – писал американский физик Перси Бриджмен (1882–1961). – Мир меркнет и ускользает от нас… Нам предстоит нечто поистине невыразимое»[227].

Второй гимн, внесенный в Ригведу позже, основывается на древнем арийском мифе о добровольном самопожертвовании Первого Человека – акте божественного кенозиса, положившем начало миру. Риши рассказывали, как эта первозданная «Личность» (Пуруша – корень тот же, что в слове «персона») по собственной свободной воле приходит на место жертвоприношения, ложится на свежескошенную траву и позволяет богам себя убить. Его тело разъяли на части, и из этих частей расчлененного тела родился космос и все, что в нем, включая и дэвов, и классы арийского общества:

Уста его стали Брамином; плечи сделались Воином [Кшатрием]; бедра – Народом [Вайшьей], из ступней родились Слуги [Шудры].

Луна родилась из его ума; из ока его родилось Солнце. Индра и Агни вышли из уст его, из дыхания жизни его родился Ветер. Из пупка его вышло срединное пространство, из головы – небеса. Из ступней его вышла земля, из ушей – части света[228].

Даже Четыре Веды вышли из мертвого тела Пуруши: «Из этого жертвоприношения, на котором было предложено все – стихи, и песнопения, и ритмы родились из него, из него родились и словесные формулы»[229]. Этот гимн прославлял взаимосвязь всех вещей и присущую им всем сакральность, ибо все на свете вышло из единого тела, сразу и человеческого, и божественного. Перед нами ранний пример темы, общей для всех писаний: человек как высшая реальность, в которой сходится воедино вся вселенная. Ранние христиане таким же образом воспринимали Иисуса во славе, так же умершего кенотическим образом[230]. И это поразительно перекликается с современным представлением о человеке как микрокосме, в котором, как голограмма, присутствует макрокосм.

К IХ в. до н. э. Пуруша и Праджапати в ведическом воображении слились в единую фигуру, но их история стала мрачнее. «Брахманы» описывают, как Праджапати, «Все», создал три мира – землю, небеса и пространство между ними – из самого себя посредством ритуализованной тапас[231], а затем «вновь вошел» во все созданное, став его телом, дыханием и сокровенной внутренней сутью – атманом[232]. Все это сходится с мировоззрением изначальных гимнов. Но в других текстах мы уже не видим Праджапати безмятежным и вседовольным: там он одинок и уязвим. Он творит, ибо нуждается в обществе, и его творение выходит дисгармоничным. Его создания слабы и болезненны; одни не могут дышать, других мучают демоны[233]; они сражаются и пожирают друг друга; некоторые бегут от Праджапати, а тот настолько ослаблен излиянием творческой силы, что богам, которых он создал, приходится его же оживлять[234]. «Соберите меня снова!» – молит он, и Агни выстраивает его, шаг за шагом, так же, как брамины ритуально складывают Огненный алтарь: «Когда [жрец] складывает пять слоев – из этих пяти частей тела он строит Праджапати»[235].

Миф никогда не существует в одной-единственной версии. В писаниях часто сопоставлены различные рассказы об одном и том же мифическом событии – и в каждом имеются какие-то важные прозрения. В этих новых историях подчеркивается уязвимость Праджапати и хрупкость вселенной, но другие «Брахманы» предлагают другую точку зрения, наделяющую человека космической миссией. Они утверждают, что Праджапати создал три мира, произнеся три священных слова – бху, бхува и сва – не имеющие семантического значения, но содержащие в себе мистическую суть Вед[236]. Праджапати описан здесь как первый риши: он «увидел» ведические гимны, стихотворные размеры и ритуалы[237], а затем их исполнил – читая ведические гимны, как хотр, исполняя песнопения, как удгатр, произнося священные формулы, как адварью[238] – так что теперь, когда эти мантры поют жрецы, они поддерживают расколотый мир Праджапати и продлевают его существование[239].

К IX в. до н. э. «слово прозрения» (мантра), усмиряющее тревогу ариев на празднике Нового года, приобрело творческую силу, подобно трем священным словам Праджапати, никак не связанную с его значением. Его просто требовалось громко и правильно произнести. Источником его мощи была рта, священная сила, стабилизирующая вселенную[240]. Мантре трудно дать определение. Для голландского ученого Яна Гонды мантра – общее название для последовательности слов, за которыми «предполагается магическая, религиозная или духовная действенность, [и] которые произносят, бормочут или поют исполнители ведического ритуала»[241]. Мантра не имеет никакого отношения к молитве, в которой человеческий язык используется для выражения трансцендентных понятий, и ничего общего с сюжетами писаний, персонифицирующих божественное. Мантра безлична, практична и – для современных умов – безнадежно иррациональна[242]. Индолог Фриц Штааль писал, что мантры по самой своей сути не имеют смысла, как и три слова, произнесенные Праджапати – бху, бхува и сва. Подобно трансу, экстазу или лепету младенца, они представляют собой возвращение к доязыковому состоянию[243].

На современном Западе каждое слово увязано с какой-либо объективной реальностью; но в Индии язык переживался как самостоятельное событие. Его цель – не что-то называть, а скорее что-то совершать: а именно – преображать нас[244]. Пока мы не постараемся это понять и принять, наше понимание писания останется неполным[245]. Немецкий ученый Ян Ассман цитирует сирийского философа Ямвлиха (ок. 250–338 гг. н. э.), который объяснял, что магические слова, используемые египетскими жрецами, лишь кажутся нам бессмысленными, поскольку мы забыли их значение. Но боги по-прежнему их понимают; так что, говоря на этом языке, жрец возвышается до божественного уровня. Итак, священная речь обладает преображающей силой независимо от ее значения; мы преображаемся, когда слышим ее или произносим[246].

В Индии повторение мантр используется, чтобы перейти от словесного, аналитического левополушарного мышления к более глубокой и интуитивной форме сознания. Медитирующий сидит в удобной позе, выпрямив спину и закрыв глаза, и повторяет мантру, которую дал ему наставник. Значение слов неважно: мантра символична и указывает на нечто вне себя. Скорее, физические вибрации от повторения мантры своей монотонностью убаюкивают и останавливают рациональную деятельность мозга. Чересчур заинтересовавшись значением мантры, практикующий может захотеть остаться в «дискурсивном» левом полушарии; но, если монотонность берет верх, переключение на более интуитивное правополушарное восприятие может подарить ему глубокие прозрения[247].

Гонда указывает, что для Индии в принципе нет разницы между опытом первых великих риши, которые «слышали» и «видели» священную Речь, и опытом современного слушателя и исполнителя, поскольку словесные формулы, произносимые в нужном ритме, сами по себе являются «носителями силы» и дают нам информацию не о дэвах, но о «сущности богов»[248]. Они соответствуют тому, что христиане называют таинством, воплощающим священное физически и материально[249]. Можно представлять себе мантру как звуковой храм[250]. Священное место, закрытое от всего постороннего – это зона контакта с божественным, которое в этой святости окружает и объемлет нас. Таким же образом окружает нас, звучит и отдается во всем нашем существе мощный звук. Во всеобъемлющих звуках оркестровой симфонии мы ощущаем, как близость трансцендентного волнует нас физически и эмоционально – и на несколько мгновений поднимает над самими собой.

Но созерцание и достижение трансцендентных прозрений всегда должно приводить к благочестивым действиям. В Древней Индии под этим понималось совершение ритуала. В мифической истории Праджапати боги были призваны вновь собрать воедино Брахмана – все сущее[251]. А наш мир нуждается в каждодневном исцелении при помощи ведического ритуала жертвоприношения, воспроизводящего это событие:

Тот же Праджапати, что был разбит на этом самом огне, ныне возводится [на алтаре]. Тот пустой горшок, что стоит сейчас на нем, прежде чем будет убран, подобен Праджапати, лежавшему в бессилии… Он [жрец] согревает [пустой горшок] на огне подобно тому, как боги когда-то согрели [Праджапати][252].

В месте жертвоприношения воспроизводится тело Праджапати: «[Алтарь] шириной своей да будет подобен распростертым рукам… ибо это размер человека, и таков он должен быть»[253]. Две лопаты для жертвоприношения символизируют руки, два горшка с молоком – уши, два слитка золота – глаза. Другие ритуальные предметы заменяют бока, тестикулы, ягодицы, бедра и пенис[254]. Утром и вечером жрец трением палочек разжигает огонь, чтобы накормить Праджапати: «И эти действия необходимо производить весь год… если не хочет он увидеть отца нашего Праджапати разорванным на части»[255]. Арийцы сознательно культивировали ощущение хрупкости и священности космоса. С миром нельзя обращаться как попало: его необходимо почитать и каждый день заново спасать от гибели[256].

Ритуально воспроизводимый миф о Праджапати обострял в умах его участников восприятие взаимосвязанности, даже глубинной тождественности божественного, человеческого и природного миров:

Всякий огонь здесь, в этом мире – его внутреннее дыхание; атмосфера – его тело; то, что дует здесь – быть может, дыхание его жизни. Небеса – глава его, солнце и луна – его очи… Таково прочное основание, поставленное богами даже до сего дня и во веки веков[257].

Алтарь имел форму птицы, способной взлететь в небесную страну, связывая воедино разрозненные части вселенной, подобно тому как возносились на небеса во время священнодействия человеческие песнопения. «Брахманы» обещали, что, правильно совершая ритуальные «действия» (карма) в течение жизни, человек обеспечит себе после смерти место в мире богов. Однако с годами люди все больше в этом сомневались. Обращаясь к этим страхам, ритуалисты начали исследовать свой внутренний мир и создавать новые писания.

3. Китай: первенство ритуала

К концу III тысячелетия до н. э. в долине нижней части реки Янцзы сложилась цивилизация. Археологических следов она по себе не оставила, но предания называют ее царством династии Ся (ок. 2207–1600 гг. до н. э.). Первое исторически известное китайское государство основали Шан, племя охотников и скотоводов из Северного Ирана, около 1600 г. до н. э. захватившие господство над Великой Равниной между долиной реки Хуайхэ и современным Шаньдуном[258]. Шан создали типичную сельскохозяйственную экономику, субсидируемую охотой и грабежами. Их царство состояло из множества небольших городов: каждым правил член царской семьи, и каждый был призван в миниатюре воспроизводить вселенную – стены городов были тщательно ориентированы на четыре стороны света. Здесь, как и в Индии, мы встречаем желание соотнести человеческую жизнь с космическим миропорядком, пусть и по-другому выраженное. Царя почитали как сына Всевышнего Бога, Ди-Шан-Ди («Бог Высочайший»), а князья, правившие городами от его имени, олицетворяли небесных вассалов Ди – «богов» ветра, облаков, солнца, луны и звезд на небесах, «духов» рек и гор на земле. Обращаться к Ди дозволялось только царю: иных контактов с людьми Бог не поддерживал и своими земными делами занимался через «богов», «духов» и усопших царей. Чтобы умаслить предков и удержать их на своей стороне, шан проводили грандиозные церемонии «приема гостей» (бин), на которых приносили в жертву множество скота и готовили мясо в дивно изукрашенных бронзовых сосудах[259]. Затем «боги», «духи», предки шан и их живые потомки разделяли праздничную трапезу[260].

Как и большинство аристократов до Нового времени, шан воспринимали своих крестьян, известных как «мин» («маленькие люди», «малые сии»), как низший вид людей. Входить в города крестьянам не разрешалось: они жили отдельно от знати в подземных норах-укрытиях в сельской местности. У них были собственные культы и ритуалы, о которых мы почти ничего не знаем. Мин возделывали землю, а шан отбирали у них избыток и вкладывали в собственные культурные предприятия. Любая сельскохозяйственная экономика строится на эксплуатации крестьян; однако дурное обращение шан с «маленькими людьми» в китайских писаниях вошло в пословицу.

В отличие от ариев, китайцы не питали отвращения к письменности – напротив, она играла ключевую роль в их политической и религиозной жизни; и, возможно, именно в Китае мы находим древнейшие «писания» в современном смысле – письменные священные тексты. Шан надеялись, что Ди обеспечит им богатые урожаи, необходимые для экономики – но Ди, напротив, частенько посылал засухи, наводнения и прочие бедствия, да и на предков нельзя было положиться. Более того, шан верили, что духи недавно умерших потенциально опасны, и разрабатывали особые обряды, призванные превратить беспокойное и зловредное привидение в полезного союзника. Чтобы перед началом какого-либо предприятия понять, поддержит ли его Ди, шан прибегали к практике гадания, давно известной в Северной Азии. Царь или его гадальщик возносил вопрос к богу или духу над специально обработанным черепашьим панцирем или бычьей костью, а затем прижигал его раскаленной кочергой. Он говорил, например: «Сегодня не будет дождя», или: «Сегодня с границ не придут дурные вести»[261]. Иногда вопрос был обращен к предку, которого считали ответственным за проблему: «Есть больной зуб, но не Отец И [двадцатый царь из династии Шан] вредит ему»[262]. Царь рассматривал трещины на панцире и по ним разгадывал ответ божества: его задача состояла в том, чтобы истолковать этот ответ и решить, благоприятен ли оракул. После этого царские резчики вырезали на панцире вопрос царя, иногда ответ бога, и – очень редко – записывали исход события.

В Инь, столице шан (современном Аньяне) археологами найдено около 150 тысяч таких оракулов. Сколь бы иррациональным это ни казалось, на основе этих оракулов шан вполне серьезно пытались создать науку, которая помогла бы царю предсказывать поведение Ди. Легитимность династии в большой степени зависела от способности царя определять и контролировать реальность, так что целые ученые школы прорицателей и писцов собирали эти оракулы и тщательно их исследовали, надеясь сделать предсказания более точными и обрести некоторую власть над будущим[263]. То, что до нас дошло очень мало сообщений о несбывшихся предсказаниях царя, в то время как успешные прогнозы непременно записывались, причем особым парадным письмом, показывает, что архив прорицаний был призван демонстрировать эффективность царя в роли посредника между божественным и человеческим миром. Однако на некоторых панцирях мы встречаем стремление к фактической точности: например, было предсказано, что царица родит сына, но она родила дочь, и насчет дня родов бог тоже ошибся[264].

Эти надписи-прорицания – древнейший известный нам в Китае пример иероглифического письма. В сущности, сама китайская письменность сложилась по образцу трещин в черепашьих панцирях. Постольку, поскольку в них содержалось божественное Слово, эти панцири и кости прорицателей могут претендовать на звание древнейших в мире «письменных писаний». Разумеется, использование в гаданиях придало иероглифам таинственно-сакральный ореол, а связь с царской властью поставила письменность в сердце китайской цивилизации[265]. Но это очень отличалось от того, как воспринимали свое священное знание риши. Это общение людей с богами выглядит грубо прагматичным, беззастенчиво эгоистичным и откровенно ориентированным на практические цели. В этих прорицаниях звучит бюрократическая ментальность логоса, голос левого полушария мозга: они рациональны, рутинны, формально организованны, в них чувствуется дух договора и обязательств[266]. Позже, как мы увидим далее, китайцы создали холистическую духовность, описывающую божественный, природный и человеческий мир как взаимозависимую священную триаду – ключевое понятие для их канона писаний[267]. Но отношения шан с миром богов были полны скорее враждебности, чем близости и любви. Верно, Ди иногда соглашался «сотрудничать» и посылал щедрые дожди; но в одном оракуле мы встречаем жалобу: «Это Ди вредит нашим посевам»[268]. Ди даже помогал врагам шан. «Фан нападают на нас и вредят нам, – жалуется другой оракул. – Это Ди приказывает им чинить нам беды»[269]. Определенно, в Ди нелегко увидеть воплощение добра. Он был далек, непредсказуем, не внушал ни веры, ни доверия. Общество шан представляло собой странную смесь утонченности с варварством. Когда умирал царь шан, вместе с ним погребали сотнями его слуг и придворных. На изящных бронзовых сосудах шан можно найти удивительно проникновенные изображения животных – однако в реальности они истребляли дичь с таким размахом, что их охотничьи экспедиции напрочь опустошали местные леса.

Последние годы династии Шан китайцы позднее вспоминали как эпоху гибельного упадка и разложения. Около 1050 г. до н. э., когда последний царь Шан сражался с варварами в землях Хуай, на его территорию вторглись чжоу, воинственный и не столь утонченный клан, правивший княжеством в западной долине Вэй. Монарх чжоу, царь Вэнь, трагически погиб во время войны: ему наследовал его сын Ву, который победил шан и казнил последнего царя из этой династии в Муэ, к северу от реки Желтой – в битве, которая в преданиях чжоу воспевается как победа добра над злом. После победы царь Ву разделил военную добычу: сам он остался в старой столице чжоу на западе, сын его Чэн должен был править землей Инь, а прочие города шан отошли к Вугэну, сыну покойного царя шан. Вскоре после победы Ву скончался; его наследником стал Чен, которому по-прежнему принадлежала меньшая часть территорий. Вугэн попытался взбунтоваться, но его разгромил брат царя Вэня Дань, известный как «Князь Чжоу». Теперь шан потеряли контроль над Великой Равниной, однако сохранили свою твердыню – город Сон[270].

После победы князь Чжоу, действуя как регент при юном царе, создал квазифеодальную систему. Каждый из князей и союзников Чжоу получил по городу шан в качестве личного феода, а Чжоу возвели себе на новоприобретенных восточных территориях новую столицу, Чэнжу. В Древнем мире для успешной передачи власти была очень важна преемственность, так что поначалу новый порядок, должно быть, не слишком отличался от старого. Как и шан, Чжоу наслаждались охотой, стрельбой из лука, скачками на колесницах и роскошными пирами; города Чжоу были организованы по образцу шан; Чжоу поклонялись предкам шан и продолжали почитать Ди, отождествляя его со своим собственным Верховным Богом, которого называли Небо (Тянь).

Кроме того, Чжоу приняли способ гадания, сложившийся, видимо, в последние годы династии Шан. В этой новой процедуре прижигание панцирей было заменено бросанием костей, вырезанных из стеблей тысячелистника. Четное и нечетное количество костей позволяло сконструировать шестьдесят четыре фигуры, состоящие из шести прямых или прерывистых линий; впоследствии эти гексаграммы стали символизировать все возможные силы космоса и наделяться собственным могуществом[271]. Таково было происхождение одной из шести китайских «Классических книг», собрания древних текстов, авторитет которых, как у любого писания, неоспорим. В каждом городе Чжоу использовался свой метод гадания по костям, но выжил только метод, принятый в столице: много столетий он был известен как «Чжоу-и» («Перемены Чжоу»), поскольку считалось, что знание гексаграмм дает некоторую власть над динамикой перемен. Со временем ритуалисты Чжоу составили краткие и загадочные пояснения к каждой гексаграмме: их авторство приписывали Князю Чжоу. В наше время понять изначальное значение этих «строк» практически невозможно; однако, как мы увидим далее, с течением времени у них появились десять пространных комментариев, описывающих вселенную как единство противостоящих друг другу и дополняющих друг друга сил. Эти комментарии добавлялись к основным утверждениям, как их «крылья», и в конце концов составили объемный трактат «И-цзин», «Классическую книгу перемен».

Слово «классический» здесь требует пояснения. Когда в XVII веке в Китай прибыли из Европы иезуитские миссионеры, они познакомились с китайским словом «цзин», придающему книге трансцендентный статус и ценность. Европейцы охотно переводили «цзин» как «писание», когда речь шла о буддистских или даосистских трудах, но, поскольку тексты, составившие конфуцианский канон, не укладывались в их понятие «религии», здесь переводили это слово светским «классический текст», вроде гомеровского эпоса. На Западе и сейчас принято рассматривать конфуцианство как светскую философию. Однако около трех тысяч лет сами китайцы обращались со своими классическими текстами как с писанием, получали в «цзин» опыт трансцендентного, находили, что эти книги открывают им доступ к священному и помогают ввести священное в их собственную жизнь[272].

Мы не знаем, как использовался Чжоу-и в ранний период Чжоу, хотя есть предположение, что изначально он состоял из оракулов, убеждавших Чжоу решительно атаковать Шан. Эти оракулы тщательно сохраняли и зачитывали во время ритуального воспроизведения битвы. Рассказывали, что система гексаграмм была открыта царю Вэню, когда он недолгое время был пленником царя Шан. Позже, когда Вэнь искал совета о том, как лучше вести войну с Шан, «линии» древних гексаграмм сложились в предостережение: «Не действуй», «Покойся в готовности» – и посоветовали Вэню сперва укрепить имеющиеся союзы и найти себе новых союзников. Однако в 5-й гексаграмме мы читаем: «Все благоприятно», а в гексаграмме 6-й – «Армия выступает в боевом порядке». Фраза «пересечь [Желтую] реку» встречается в «И-цзин» семь раз. Желтая река была и физическим, и психологическим препятствием: пересечь ее значило отрезать себе путь к отступлению. Ощущение нарастающего ожидания разрешается в 30-й гексаграмме («Суд»), заключительной гексаграмме первого раздела «И-цзин»: «Царь идет на войну. Торжество. Отрубленные головы, пленные солдаты. Нет вреда»[273].

Принято считать, что после своей победы Чжоу создали государственную систему образования (гуан сюэ) для подготовки сведущих чиновников и распространения новой идеологии, основанной на достижениях новой династии. Создателем гуан сюэ традиционно считают Князя Чжоу. Вполне возможно, что он действительно придал системе ритуалов шан более четкую моральную и политическую ориентацию[274]. Однако, разумеется, новая программа образования не могла возникнуть за одну ночь. На каком-то этапе придворные писцы и архивисты (ши) начали собирать официальные речи и объявления, в которых выражались государственные идеалы и принципы, приписываемые основателям династии Чжоу. Эти тексты, изначально выбитые на сосудах для жертвоприношений или вырезанные в «книгах» из скрепленных вместе бамбуковых или деревянных дощечек, со временем составили «Шу-цзин» («Классическую книгу документов»), известную также как «Шан-шу» («Самая почитаемая книга»). По всей видимости, сами основатели этих речей не произносили – они были составлены намного позже; еще позже, в IV и III вв. до н. э., в «Шу-цзин» были добавлены новые тексты на другом диалекте. Их иногда называют «поддельными»: однако, как мы уже знаем, древние писания постоянно обновлялись, а беспокойство о «подделках» – примета более поздних времен.

Впоследствии, оглядываясь в прошлое, китайцы описывали ранние годы династии Чжоу как золотой век; но в действительности о первом столетии правления Чжоу мы знаем очень мало, за исключением того, что в это время были завоеваны новые «варварские» территории и распахивались целинные земли. Трудно поверить, что Чжоу чем-то решительно отличались от своих предшественников – и маловероятно, что им удалось преодолеть системную несправедливость аграрного государства. Но одна из их инноваций оказала ни с чем не сравнимое влияние на китайскую культуру и заняла почетное место в «Документах». «Мандат Неба» – очень древний пример писания, предлагающего практическую, политическую программу действий. Наиболее полно эта программа выражена в «Объявлении Шао» – речи, якобы произнесенной Князем Чжоу, когда он состоял регентом при юном царе Чене, во время освящения новой столицы.

Князь говорил, что цари Шан сотни лет правили по благословению Неба (Тянь), но к концу своего правления развратились и сделались тиранами. Простые люди так страдали, что в тоске и муке воззвали к Небу – и Небо, «тяжко скорбя о жителях всех земель», отозвало мандат династии Шан на правление и решило передать его Чжоу, семейству, глубоко приверженному справедливости. Теперь царь Чэн стал «Сыном Неба». Для молодого человека это тяжелая ответственность. Мандат предписывает ему быть «внимательным к каждой мелочи», и называет особенно важным «жить в гармонии с мин» – «малыми сими». Небо отнимает свой мандат у жестоких правителей и передает более достойным, так что Чену не стоит расслабляться:

Вселившись в этот новый град, пусть император тщательно следит за своей добродетелью. Если император добродетелен, он может молить Небо, чтобы оно продлило его мандат. Правя страной, да не решится он, поскольку простые люди заблуждаются и поступают дурно, воздействовать на них суровыми уголовными наказаниями. Этим он немногого достигнет. Будучи императором, пусть он первенствует над всеми и в добродетели. Тогда малые сии по всему миру начнут брать его за образец и подражать ему. И так император прославится[275].

Так Чжоу ввели в китайскую религию, до того вовсе не озабоченную моралью, этический идеал. В отличие от видений арийских риши, это важное прозрение стало плодом не божественного откровения с небес, а изучения истории Китая. Размышляя над падением династии Шан и над собственной поразительной победой, Чжоу пришли к выводу, что принесение в жертву быков и свиней Небо не впечатляет: вместо этого оно требует от людей сострадания и справедливости. В дальнейшем «Мандат Неба» стал важным идеалом китайских писаний. В нем имелся и революционный потенциал: теоретически народ мог потребовать от правителя, не соответствующего этому идеалу, уйти в отставку. Кроме того, Мандат подразумевал, что, если царь мудр, гуманен и искренне заботится о благосостоянии подданных, весть о его добродетели (дэ) распространится, и в его царство притекут люди со всех концов света.

В китайском писании никогда не возникало даже вопроса об отделении религии от политики: страдание, несправедливость, жестокость, благосостояние общества здесь имели сакральное значение и важность. Поиск мудрости, просвещения и преображения почти всегда был неотделим от забот о внутриполитических и общественных проблемах. Китайское писание настаивало на том, что политика правителя должна соответствовать «Пути [Дао] Неба» – то есть ритмам, лежащим в основе жизни. Когда человек достиг гармонии с этой предельной, всеобъемлющей реальностью Неба, он становится всемогущим, ибо движется по Пути, которым должно идти все на небесах и на земле. Даже одно его присутствие способно исправлять умы и сердца. Эта добродетель имеет почти магическую силу: она дает императору способность покорять врагов, привлекать верных последователей и осуществлять свою власть без всяких усилий. Быть может, в наши дни это звучит безнадежно наивно; но ведь еще в не столь далеком прошлом мы видели силу этой «моральной харизмы» в Махатме Ганди, Мартине Лютере Кинге и Нельсоне Манделе.

Этот идеал рос и развивался. В ранних текстах «Документов» основное внимание по-прежнему уделяется ритуальным процедурам, позволяющим сохранить правильный баланс между Небом и Землей:

Небо установило для нас пять законов подчинения и иерархии, вместе с сопутствующими им обязанностями. Небо учредило пять уровней вселенной, а они положили начало пяти обрядам, которые нам следует исполнять. Если мы верно соблюдаем ритуалы, то вся жизнь становится единой и гармоничной[276].

Небо здесь – это просто сила, поддерживающая порядок во вселенной, чем-то напоминающая рта, однако, по-видимому, совсем не озабоченная человеческой нравственностью. Но вместе с идеей Мандата Небо получило человекоподобные черты, а его Путь начал обязательно включать в себя справедливость и сострадание, особенно к мин. Впрочем, Небо так и не стало вполне персонализированным «богом» и всегда сохраняло свой статус вездесущей космической силы, так что некоторые переводчики предпочитают передавать «Тянь» как «Природа»[277]. Учитывая динамику аграрной системы, безупречно выполнять Мандат Неба, скорее всего, было вовсе невозможно, однако он захватил воображение китайцев. Делая акцент на Мандате, «Документы» побуждали китайца обратить внимание на пропасть, лежащую между идеальным общественным строем и мрачной реальностью, и помогали воспитывать в себе критическое отношение к собственной цивилизации[278]. Как видим, это писание связывало с божественным началом недовольство и требовало практического ответа.

«Документы» – не священный текст вроде Ригведы, в котором божественное начало открывает себя напрямую; скорее это то, что некоторые ученые именуют «культурным текстом» – текстом, заключающим в себе предания, которые сплачивают людей и создают их общую идентичность. Антрополог Клод Леви-Стросс различал «холодные» общества, отсекающие от себя прошлое, и «горячие», которые принимают свою историю близко к сердцу и превращают в движущую силу развития[279]. Возможно, от природы мы склонны забывать прошлое, но писание говорит, что его следует помнить: оно призывает прошлое, чтобы придать значение настоящему, и в процессе о чем-то умалчивает, что-то выдвигает на передний план[280]. Таким образом, эти древние китайские писания не стремились к историческому реализму в современном духе. Несомненно, во время победы Чжоу, прославляемой как сакральное событие, имели место немало страшных или постыдных эпизодов, затем сознательно «забытых». Но миф о победе Чжоу побуждал каждое новое поколение размышлять о Мандате и его последствиях. Впрочем, речи из «Документов» никогда не стали бы центральными для сознания и идентичности Древнего Китая, если бы оставались просто вырезаны на бамбуковых дощечках или на ритуальных сосудах. Священный текст всегда заключен в оболочку ритуала. В эпоху, когда грамотны очень немногие, писание может стать мощной силой, только если его регулярно читают и исполняют вслух[281].

События войны Чжоу и Шан вошли в плоть и кровь – сначала знати царства Чжоу, затем и более широких слоев населения – благодаря ритуальным жестам, музыке и танцам. Из года в год в Храме Предков разыгрывалось представление, посвященное войне, в сопровождении песнопений из другого классического древнекитайского писания, «Ши-цзин» («Классическая книга песнопений»), во время ритуального «угощения» (бин) мертвых. После пира шестьдесят четыре танцора, каждый в тунике, расшитой драконами, выстроившись в восемь рядов, танцевали вместе с императором, который брал на себя роль своего предка, императора Ву. Сперва они изображали выход армии из старой столицы Чжоу, а хор слепых музыкантов[282] при этом исполнял песнопение, в котором изображалось, как цари из династии Чжоу получают Мандат:

Небо отдало твердый приказ,

Двое монархов его приняли.

Царь Чэн также не оставался без дела…

Ах! Яркое Сияние

Укрепило его волю[283].

Следующие сцены изображали поражение Шан (при этом танцоры прыгали и тыкали копьями в пол) и победный марш обратно на территорию Чжоу. Прославлялось образование царства Чжоу, хор восхвалял достижения императора Вэня и призывал слушателей ему подражать: «Пусть и его потомки того не оставляют!»[284] Обряд завершался грандиозным Танцем Мира, во время которого хор исполнял «Ратную песнь», напоминавшую слушателям об их собственных политических обязанностях[285]:

О, велик ты был, император Ву!

Никто так не бесстрашен в славных деяниях.

Великим тружеником был император Вэнь:

Он открыл Путь всем, кто последовал за ним.

Труды его стояли на прочном основании[286].

Через много столетий после войны и победы эта песнь все еще бросала вызов слушателям, как объясняет один текст, написанный в IV в. до н. э.:

Что касается «Ратной песни», то вот о чем она: о том, чтобы подавить мятежников, отложить оружие, защищать великое, сделать безопасными труды, принести народу мир, принести массам гармонию, сделать изобильными все источники – и тем заставить потомков не забывать эти строфы[287].

Много столетий этот обряд побуждал его участников не забывать неудобную истину: справедливость и мир, как бы трудно ни было их достичь – это то, чего требует от них Небо, конечная и всеобъемлющая сила жизни.

В Х в. до н. э. поэзию не читали в уединении: скорее, это было коллективное действо, выражавшее цели общины и соединенное с общественным ритуалом. Китайский иероглиф «ши» («песнопение») возник как сочетание изображений руки и ноги – движение танцора. Позже, когда стали более важны слова, к ним прибавились изображения рта (цю) и речи (ян)[288]. В древнейших песнопениях, возможно, составленных в первое столетие правления Чжоу, часто используется личное местоимение «мы», что заставляет думать, что их пели хором все участники «празднества».

Для восприятия «Песнопений», как и почти всех писаний, критически важно то, что эти стихи не просто декламировали вслух, но и пели. Язык – сравнительно недавнее достижение эволюции, а музыка для человека намного более фундаментальна: считается, что протолюди могли общаться пением еще до того, как научились говорить[289]. Порождение правого полушария мозга, на глубинном уровне связанное с телом, музыка вызывает у разных людей одновременные физические реакции и отклики, и поэтому может служить объединению на более глубинном уровне, чем чисто рациональный. Как поясняет психолог Энтони Сторр, «она обладает способностью усиливать и углублять эмоцию, вызванную тем или иным конкретным событием, и одновременно координировать эмоции группы людей»[290]. Несомненно, именно это происходило со знатью Чжоу во время бин. Музыка порождает то обострение сознания, которого люди почти по всему свету с энтузиазмом ищут и переживают как одно из высочайших проявлений жизни. В музыке, как и в стихах, ритм создает недоступное прозе ощущение спонтанности и «готовности», ощущение, что нечто важное происходит прямо сейчас. Как объясняет литературный критик А. А. Ричардс, она создает «ткань ожиданий, удовлетворений, разочарований, удивлений»[291]. Все это добавляет силы тому ощущению преданности, сплоченности и энергичного действия, которое стараются передать «Песнопения».

«Песнопения» – не единственное писание, которое следовало исполнять таким образом. «Гу Мин», две главы «Документов», предлагают подробное описание коронации царя Куна (он наследовал Чену и взошел на трон около 1005 г. до н. э.), возможно, типовое для обряда коронации династии Чжоу в целом[292]. Услышав, что он должен наследовать своему отцу, царь дважды кланяется со словами: «Я – ничто, никто, я лишь дитя. Как могу я править четырьмя концами страны и оказывать почитание славе Неба?»[293] На это хор отвечает песнопением:

Сжалься надо мной, своим дитятей,

Наследник неоконченного Дома!

О благородные старейшины,

Все дни мои я буду благочестив…

О благородные цари,

Династия не прервется[294].

Затем князья напоминают Куну, что ему следует уважать Мандат, и в этот миг хор разражается новым песнопением:

Почитай его! Почитай!

Небом нам открыто все,

Завет его нелегко хранить[295].

А затем, когда император отвечает, что приложит все силы, чтобы «явить сияние» своих прославленных предков, хор выпевает заключительные слова песнопения:

От них познал я яркий блеск.

О сияние, о свет, помоги моим усилиям![296]

Нейрофизиологи говорят нам, что телесные движения – один из важнейших для нас способов познания себя и окружающего мира[297]. Ритуал переносит в настоящее тщательно отобранные и сохраненные в памяти события прошлого – а физические действия участников ритуала, так сказать, вписывают прошлое в их тела. Хорошо продуманный и искусно построенный обряд способен также вызвать трансцендентный опыт, в котором участник обряда в экстазе выходит за пределы своего Я и переживает глубинное преображение. Ритуал бин – «угощение предков» – создавал земную копию Двора Неба. В начале обряда жрец выводил во двор младших членов царствующего дома, каждый из которых изображал какого-то предка: там их приветствовали с величайшим почтением и под прекрасную музыку провожали к своим местам, откуда им предстояло смотреть на танцы. Принцы и их усопшие предки вступали в некое священное общение. Принимая на себя роль обожествленного предка, юный принц учился культивировать в себе шень — собственную священную суть. Играя роль, мы становимся кем-то иным, чем мы сами; надевая личину, на время оставляем позади собственное Я. Физически повинуясь традиции, мы учимся воплощать ее на более глубинном уровне, чем рациональный[298].

«Песнопения» подчеркивают значительность даже самого малого жеста: «Соблюдены все обычаи и обряды, каждая улыбка, каждое слово на своем месте»[299].

Сколько мы приложили усилий,

Чтобы совершить обряды без единой ошибки…

Духи насладились нашим угощением

И посылают тебе тысячу благословений.

Согласно их надеждам, их правилам

Все прошло гладко и безукоризненно.

Все так, как должно быть.

Милость их пребудет с тобою навеки[300].

Входя в идеальный мир ритуала, его участники откладывали все заботы, смущения, вопросы повседневного: они ощущали себя охваченными чем-то большим, более величественным и совершенным. Ритуалы были теофанией, видением священной гармонии, достигнутой на земле. «Классическая книга ритуалов», документ III или IV в. до н. э., объяснял, что Шан ставили духов на первое место, а ритуалы на второе, но Чжоу поменяли их местами[301]. Шан пытались манипулировать духами, но Чжоу открыли, что важнее этого преображающее действие ритуала, поскольку оно вызывает своего рода кенозис, дающий участникам возможность осознать собственный сакральный потенциал. Но достижение этой цели ритуала «очень трудно»: интернализация императива писания требует постоянных усилий, сосредоточенности и дисциплины.

В середине X столетия до н. э., по-видимому, состоялась реформа ритуала. До того «царские обряды» были ограничены правящим классом: императорским домом и князьями, правящими городами Великой Равнины. Но после приблизительно 950 г. до н. э. ритуалы из «семейного праздника» превратились в выступления «профессионалов» перед большой аудиторией. Изменились и песнопения, слагаемые в этот период: вместо прямых молитвенных обращений к предкам в первом лице множественного числа «профессиональные ритуалисты» теперь обращались к зрителям, объясняя им смысл и значение происходящего[302]:

Здесь слепые барабанщики,

Свирели и флейты готовы, начинайте.

Сладко смешайте тона

В торжественной мелодии птичьего пения.

Предки слушают нас:

Как наши гости, они пришли

Воззреть на наши победы[303].

До сих пор в таких пояснениях нужды не возникало. В другой оде ши объявляет о прибытии царя:

Он идет торжественно,

Он является во всем своем величии,

И господа правители сопровождают

Таинственного Сына Неба[304].

А когда к царю приближались члены его семьи, представляющие предков, ши объяснял публике, почему так важно сейчас присутствие усопших прародителей:

Пусть даруют они нам долгую жизнь

И во всех наших делах обеспечат безопасность,

Пусть помогут нам они, эти славные старцы[305].

К этому времени династия Чжоу уже начала медленный и долгий путь к закату. Некоторые князья и их приближенные удалялись от царя и уже не понимали «царских обрядов», так что, возможно, более социально разнообразную публику приглашали на церемонии, чтобы увеличить популярность монархии. Со временем все аграрные империи сталкиваются с нехваткой ресурсов, ибо империя и ее население растет, а сельскохозяйственные ресурсы не могут возрастать до бесконечности; но у Чжоу была и особая проблема. Поначалу князья оставались лояльны династии, но к Х в. до н. э. некоторые начали утверждать свою независимость. В восточных колониях, управляемых отдаленной родней царя, стало неспокойно. Царь не мог больше полагаться на свою личную харизму: посредниками между царской властью и народом стала безликая бюрократия, и в конце IX в. до н. э. в новых песнопениях появились жалобы на жизнь:

Великий Мандат подходит к концу,

Нечего ждать впереди, не на что смотреть, оглядываясь назад.

Толпы князей и прошлых правителей

Нам не помогают.

Что же до прародителей и прародительниц,

Как могут они так поступать с нами?[306]

Однако воспоминания о золотых годах Чжоу не умерли и надолго задали стандарты для суждений о положении дел в современности. Ши обращались к «Песнопениям» и «Документам», чтобы понять, что пошло не так, добавляли к ним новые документы и рассказы, выражавшие старые идеалы в новых формах, и истолковывали «Песнопения» так, чтобы найти в них отсылки к нелегкому настоящему и сохранить идеал Мандата: если он был реализован в прошлом – значит, это можно повторить.

* * *

В 771 г. до н. э. варвары конран из Шэньси напали на западную столицу Чжоу и убили царя Юня. При царе Пине, его наследнике, династия Чжоу сумела перегруппироваться и закрепиться в восточной столице, однако это стало началом конца. У царя оставалась символическая аура власти; однако правители городов, уже долгое время мятежные, обладали теперь реальной властью и неуклонно расширяли свои территории. На Великой Равнине сложилось около десятка небольших, но сильных княжеств – таких как Сун, Вэй, Лю и Цай, а также множество практически автономных городов. Вплоть до конца III в. до н. э. Чжоу оставались номинальными правителями, однако поражение 771 года положило начало долгому периода распада страны. Казалось, в Китае воцарился хаос; однако задним числом можно увидеть, что в эти столетия проходил, без каких-либо фундаментальных разрывов преемственности, сложный и болезненный процесс перехода от архаической монархии к объединенному централизованному государству[307].

Итак, начался период, известный как «Весна и Осень» (Чунь-цю). Такое же название получили «Храмовые Летописи» княжества Лю, которым позже суждено было стать еще одной «Классической книгой». Начиная с IX столетия до н. э., ритуалисты (ши) в городах и княжествах записывали сведения о важных событиях и церемониально, день за днем, зачитывали их предкам в храме. Подобно прорицаниям на костях, эти летописи были еще одной попыткой создать архив, помогающий определять наилучшую дипломатическую и военную политику и истолковывать стихийные бедствия. И, подобно прорицаниям на костях, эти записи были сухими и лаконичными – казалось бы, мало подходящий материал для писания. Таких летописей было немало, но до наших дней дошли лишь «Анналы Весны и Осени». В них зафиксированы события с 722 по 481 г. до н. э., а название дано по временам года, перечисленным в заголовках каждого раздела. Вместе с «Комментарием Цуо» конца IV в. до н. э., превратившим эти архивы в религиозное писание, «Анналы Весны и Осени» остаются единственным нашим историческим источником по этому периоду[308].

Теперь, когда царь оставался лишь немногим более, чем символом единства, разбросанные по Великой Равнине города и княжества создали общую идентичность, объединившую их набором ритуальных практик (ли), определяющих все стороны жизни, как общественной, так и частной. Ли действовали как своего рода международные законы: ими определялись правила ведения войны, отмщения, заключения договоров, они регулировали обмен товарами и услугами. Во времена, когда китайское общество выглядело безнадежно расколотым, ритуал казался единственной силой, способной удержать его от распада. К VIII в. до н. э. китайцы уже не полагались на богов или на предков, способных отвратить беду. Вместо этого широко распространилось убеждение, что ключом к выживанию и успеху являются нравственно верные действия как таковые. Предполагалось, что Небо или Природа (Тянь) действует автоматически, почти как известные нам законы природы, так что добродетельное поведение, угодное Небу, естественным образом приносит удачу[309]. В начале периода Чжоу знать разработала – возможно, скорее методом проб и ошибок, чем сознательно – набор правил и обычаев, способствующих социальной гармонии. Были вещи, которые аристократ (чжун-цзы) должен делать, и другие, которых ему делать не следует. Теперь же, в период Весны и Осени, школы ритуалистов превратили эту массу традиционных обычаев в связную и внутренне логичную систему[310].

Эти специалисты относились к ши, чиновникам средней руки из низшего слоя аристократии. Изначально они управляли поместьями знати, надзирали за жертвоприношениями и ритуальными танцами, занимались прорицаниями и гаданиями. В течение VIII века до н. э. у этого слоя появилась более четкая специализация: многие ши, сосредоточившись на ритуальных церемониях, получили название жу («ритуалисты» или «эрудиты») и начали кодифицировать принципы жизни аристократов. Ли – слово, которое можно перевести и как «принципы правильного поведения» – стали теперь обязательными: жу настаивали, что пренебрежение ими может привести к катастрофе в межгосударственных отношениях. Каждому знатному человеку теперь требовался компетентный мастер церемоний, искушенный во всех деталях ли и понимающий общий дух, лежащий в основе этой системы[311]. Обучение специалиста по ритуалам начиналось в раннем возрасте под руководством опытного учителя. Детали традиционных обрядов, вместе с пояснениями, раскрывающими их трансцендентное значение, передавались от поколения к поколению из уст в уста. Кроме того, жу хранили память о кровопролитных схватках между великими феодальными вождями, поскольку эти битвы показывали, что происходит, когда люди отказываются от «правильного поведения». С годами ритуалисты школы Лю стали знамениты по всему Китаю. До того это небольшое, слабое в военном отношении государство в Шаньдуне играло на Великой Равнине третьестепенную политическую роль; однако к VIII столетию до н. э., благодаря связи с Князем Чжоу, его «эрудиты» стали уважаемыми хранителями славного прошлого. Они составили антологию ритуалов, также вошедшую в число «Китайских классических книг» наряду с «Документами» и «Песнопениями». «Ли-чжи», «Классическая книга ритуалов», воплотила в себе неразрушимую связь ритуала и писания, сложившуюся в Древнем Китае.

Шан и ранние Чжоу жили экстравагантно, кичась богатством и силой. Но новые кодифицированные обряды настаивали на скромности и сдержанности; прежний расточительный образ жизни теперь считался «недобродетельным». В VIII столетии до н. э. Китай постиг экологический кризис. Чжоу достигли больших успехов в освоении и распашке целинных земель, однако интенсивная вырубка лесов уничтожила естественную среду обитания многих видов; столетия безрассудной охоты сильно проредили фауну региона; все меньше оставалось пастбищ, пригодных для крупного и мелкого скота. Убийства сотен животных ради ритуальных пиршеств стали неприемлемы: непривычная скудость ресурсов заставила китайцев отвергнуть такую расточительность. Теперь ритуалисты строго контролировали число животных, закланных во время жертвоприношений, и ограничивали охоту тщательно выбранным временем года. Экономика более зависела от сельского хозяйства, чем от военных набегов и грабежей. Войны стали более «церемониальными» и менее жестокими. Время войны и охоты сократилось, и чжун-цзы теперь больше времени проводили при дворе, все более погружаясь в тонкости придворного протокола и этикета[312]. С точки зрения современного человека, эти ритуалы выглядели произвольными, бессмысленными и даже нелепыми. Но экологический кризис заставил китайцев понять опасность бездумной эксплуатации окружающей среды, и теперь они чувствовали себя обязанными возместить ущерб. Умеренность и самоконтроль стали их главными заповедями.

Разумеется, этого невозможно было достичь одними лишь словесными наставлениями. Правила «благопристойного поведения» чжун-цзы должны были воспринять физически, на уровне более глубоком, чем чисто рациональный – поскольку, как мы уже видели, очень многое мы постигаем через тело и движение. Все детали придворной жизни были теперь расписаны поминутно; служба придворного превратилась в стилизованный перформанс, превращающий беспорядочную обыденную жизнь в форму искусства[313]. Каждому чжун-цзы следовало точно знать, где стоять на приеме у царя, что говорить и как говорить: малейшая небрежность в костюме, осанке или тоне голоса могла привести к катастрофе. В центре двора теперь стоял местный князь, представляющий особу царя Чжоу. От него исходила, подобно некоей мистической силе, добродетель – которую, однако, следовало защищать от порчи. Поэтому он жил в изоляции, вассалы составляли защитный барьер, отделяющий его от мира. Никто не мог обратиться к нему напрямую – да что там, не смел даже заговорить в его присутствии! Если ему требовался совет – этот совет надо было предложить уклончиво, «окольным путем»[314]. Строгими правилами определялось даже то, как вассалу смотреть на князя: «Устремлять взор выше его головы высокомерно; склонять взор ниже его значит показывать смущение; взгляды по сторонам – выражение злого чувства»; взгляд следует устремлять в точку «чуть выше его подбородка»[315].

Жизнь при дворе превратилась в сложный ритуал. В присутствии князя чиновнику следовало «стоять, склонившись так, чтобы концы кушака свисали до земли, как бы наступая ногами на край своего одеяния. Подбородок его должен быть вытянут вперед, как у гаргулий на крышах»[316]. Прежде чем предстать перед князем, вассалы были обязаны очиститься, воздерживаться от секса и пять раз в день мыть руки[317]. Князю, со своей стороны, строго запрещалось дурачиться и шутить. Он мог слушать только предписанную музыку, есть только предписанную пищу, сидеть только на правильно сплетенной циновке и при ходьбе делать шаги не шире шести дюймов[318]. А вот его вассалам, вдохновленным мощью его моральной харизмы, напротив, следовало ходить быстро, «расставив локти, словно птичьи крылья», пока их князь, придавленный тяжестью своего положения, оставался недвижим и молчалив[319].

Возможно, именно ритуалисты княжества Лю добавили в сборник «Документы» «Каноны Яо и Шуня»[320]. Об этих двух царях, основателях династии Ся, рассказывали, что они правили Великой Равниной в XXIII в. до н. э. и, в отличие от других героев седой китайской древности, не выигрывали битв, не сражали чудовищ, а царствовали лишь благодаря «добродетели» или «харизме». Канон открывается описанием Яо:

Он был благочестив, рассудителен, безупречно воспитан, искренен и мягок. Был искренне почтителен и полон скромности. Свет его достигал четырех концов империи, распространялся на небо вверху и на землю внизу[321].

Таким образом, китайский мудрец сознательно вступал в отношения сперва с «низменным» миром земной политики, и лишь затем с Небом-и-Землей. Политика и уважение ко вселенной – так мыслились два ключевых элемента человеческого совершенства. Формула, с которой мы еще встретимся, гласила, что «добродетель» Яо излучалась своего рода концентрическими кругами: он изливал привязанность сперва на свою семью, затем на род и, наконец, – на чужеземные государства, превращая все человечество в единую любящую семью. Яо поручал чиновникам наблюдать за движениями небесных светил и за сменой времен года, дабы привести жизнь народа в соответствие с космическими ритмами. И вот результат: «Весь мир жил в равновесии и гармонии. Это означало, что все пребывали в состоянии просветления, и даже соседние государства и племена жили в мире друг с другом»[322]. Вместо того, чтобы строить эгоистическое, эксплуататорское государство, Яо установил Великий Мир (Дай Пин).

Преодоление эгоизма Яо особенно ярко проявил, когда отказался передать престол собственному сыну, человеку вероломному и лживому, и вместо него назначил своим наследником Шуня, человека скромного происхождения, однако прославленного величайшим терпением и самообладанием. Его отец дурно с ним обращался и даже пытался его убить, однако Шунь отказался ему мстить и, как докладывали министры Яо: «Сумел создать в своем доме такую гармонию, что все, кто там обитает, сделались лучше»[323]. Став императором, Шунь «стремился повсюду водворять гармонию и равновесие». Он скрупулезно соблюдал ритуалы почитания природы и строго следил за своими чиновниками: злоупотреблявших властью наказывал, но строгость его неизменно умерялась состраданием[324].

Ритуалисты княжества Лю не сомневались, что ли сможет сделать китайскую знать гуманными людьми, подобными Яо и Шуню. Идеал чжун-цзы описывался так: «Серьезный, величественный, внушительный, утонченный… лицо его… спокойно и приветливо»[325]. Его умеренность, самообладание и благородство способны поставить предел насилию, гордыне и шовинизму, поскольку «обряды противостоят беспорядку, как плотины наводнению»[326]. Однако ли необходимо исполнять «искренне» и соблюдать так неукоснительно, чтобы он вошел в плоть и в душу чжун-цзы, стал частью его личности; чжун-цзы должен отдаться этим ритуалам всем сердцем, так, как участники великих ритуальных драм забывают о себе, перевоплощаясь в предков. Тогда тело его станет ходячей и дышащей иконой той гармонии и порядка, которую он наблюдает в космосе[327].

Мы в современном мире склонны думать, что нравственное преображение начинается в умах и сердцах, а затем просто отражается в нашем физическом поведении. Но нейрофизиологи отвечают на это, что именно движения тела создают наши идеи и чувства: «Жесты не просто отражают мысль, но помогают ее сформулировать, – поясняет один психолог. – Без жестов мир был бы иным – и неполным»[328]. Другие настаивают, что тело и сознание неразделимы, и что многие наши фундаментальные понятия порождены телесным опытом. Через час после рождения младенец уже может подражать жестам взрослых и явно радуется их отклику; так возникает представление о тесной связи между чужими действиями и нашими внутренними состояниями. Со временем мы не вырастаем из этого ощущения; на нем строится вся наша дальнейшая жизнь[329].

В эпоху Весны и Осени, когда упадок династии Чжоу угрожал идеологическим основам общества, с помощью физических дисциплин ли ритуалисты стремились возродить мир. Попытки вести себя изысканно-вежливо и альтруистично сохраняли живым идеал общественного порядка и в то же время давали китайцам понять, как далеки они от этого идеала. Жесты ли были направлены на выработку уступчивости (жан). Вместо того, чтобы агрессивно соперничать за места в иерархии и кичиться своими достижениями, советники князя должны были уступать друг другу. В том же духе регулировалась и семейная жизнь. Старший сын должен был служить отцу и почитать его как будущего обожествленного предка; в сущности, именно тщательное соблюдение ли сыновнего благочестия и должно было придать его отцу ту священность (шень), что даст ему возможность сделаться божественным предком после смерти. Так что сын прислуживал родителям, готовил им еду, чинил одежду, разговаривал с ними тихим, почтительным голосом. Если отец бывал раздражителен – сын, подобно Шуню, воздерживался от гнева, а вместо этого старался сочувствовать отцу: вместе с ним радоваться, вместе грустить, поститься, когда отец болен[330].

С точки зрения современных нравов это может вызывать негодование, однако ли ограничивал и отцовскую власть, предписывая отцу поступать с детьми по справедливости, вести себя с ними вежливо и доброжелательно. В сущности, никто не ждал, что сын станет подчиняться дурным распоряжениям отца. Вся система была отлажена так, что каждый член семьи получал свою долю уважения и почтения. Главной обязанностью младшего сына было не служить отцу, а поддерживать старшего брата. Старший сын мог сам стать отцом и, прислуживая отцу, в то же время получать знаки почитания от своих детей; а когда отец умирал, сын представлял его в ритуале бин, поскольку именно он помог создать шень, сделавшую отца божественным предком. В основе семейных ритуалов, быть может, лежала та психологическая истина, что люди, ощущающие абсолютное уважение к себе, проникаются чувством собственной внутренней ценности[331].

Насколько тщательно китайцы соблюдали ли, нам неизвестно; однако к VII в. до н. э. экстравагантность и расточительность Чжоу, по-видимому, прочно сменилась новым этосом скромности и самообладания[332]. Кроме того, ли остановил распад империи Чжоу. Из своей отдаленной восточной столицы цари Чжоу больше не могли объединять Великую Равнину в политическом смысле; однако, поскольку в каждом княжестве теперь воспроизводились великие религиозные церемонии царского двора, сами цари тоже ритуально присутствовали в каждой столице. В то же время их речи сохранялись и распространялись в «Документах», гимны – в «Песнопениях», ритуалы – в «Ритуалах». Эти «Классические книги», вместе с боевыми искусствами и изучением музыки Чжоу, составили образовательную программу, сформировавшую аристократическую элиту с отчетливой китайской идентичностью.

Разумеется, это не означало, что китайские аристократы сделались во всем подобны Яо и Шуню. «Уступчивость» вообще дается человеку нелегко, а владение ли, по-видимому, порой становилось предметом бахвальства и соперничества – придворные состязались в том, кто демонстративнее уступит друг другу. Ли битвы требовал внешнего выражения подчинения врагу, однако эти обряды нередко исполнялись в духе гордости и бравады, а акты великодушия превращались в насмешку над противником. Перед битвой воины громко расхваливали доблесть врагов, швыряли за городские стены кувшины вина, как бы в дар противной стороне, а если замечали на той стороне вражеского князя – театрально снимали перед ним шлемы[333]. То же происходило на большом состязании лучников, по окончании которого оба соперника проливали слезы: победитель – из жалости к побежденному противнику, проигравший – из сочувствия победителю, который, в сущности, оказался побежденным, упустив шанс промахнуться и уступить победу, как истинный чжун-цзы.

Однако, пока небольшие княжества в центре Великой Равнины культивировали ли, три царства на периферии проникали в соседние варварские земли и приобретали там крупные и богатые территории. Это были царство Чжин на гористом севере, Ци – приморская страна на северо-западе и Чу, крупное государство на юге, в среднем течении Янцзы. У их новых подданных – коренных жителей покоренных мест – не было времени на сложные обряды, да и правители постепенно забывали правила «благопристойного поведения». К VII столетию до н. э., когда варварские племена с севера начали более агрессивно, чем прежде, вторгаться на китайскую территорию, царство Чу, также озабоченное экспансией, сделалось для некоторых наиболее уязвимых княжеств серьезной угрозой. В окружении мощных государств, чьи лидеры не проявляли ни малейшего стремления к «уступчивости», княжества Великой Равнины отчаянно цеплялись за свои обычаи и, не имея надежды защитить себя на поле боя, в борьбе за выживание все больше полагались на дипломатию.

Важную роль в их дипломатических стратегиях играли «Песнопения». Единственный наш источник по этому периоду – «Комментарий Цуо»: он составлен в IV в. до н. э., однако ученые полагают, что изложенные в нем сведения вполне надежны[334]. Некоторые жу при княжеских дворах специализировались на песнопениях: заучивали их наизусть, передавали дальше и слагали новые стихотворения[335]. Поскольку «Песнопения» были важным элементом образовательной программы для знатного юношества, обильное цитирование песнопений на публичных собраниях и при дворе доказывало, что говорящий – истинный чжун-цзы, и не только помогало ему эмоционально захватить и увлечь публику, но и давало возможность не ударить в грязь лицом перед другими аристократами[336]. Так постепенно «Песнопения» приняли вполне светское значение – и стали уже не выражением «уступчивости», а средством саморекламы.

Новая манера прочтения песнопений (фу ши) основывалась на стратегии, известной как «разбить строфу, чтобы извлечь смысл» (дуань жан цю и): при этом оригинальный смысл стихотворения уничтожался, и ему придавалось совершенно новое значение[337]. Китайцев это не беспокоило: как и большинство людей до Нового времени, они ценили тексты, способные преображаться, чтобы обращаться к новым проблемам. Они принимали как должное, что изначальный смысл текста со временем может меняться; использование фу ши мостило путь к позднейшему творческому комментированию «Песнопений». Эмоциональная наполненность «Песнопений» доказала свою чрезвычайную эффективность в дипломатии[338]. Когда энергичный дипломат Му Шу пытался убедить царство Чжин защитить Лю от угроз со стороны Ци, сухое фактическое описание стратегической уязвимости Лю не вызвало у его собеседников никакого отклика. Но когда он процитировал тем же послам песнопение, критиковавшее чиновника за то, что он бросил простых людей в беде, и еще одно, где военные бедствия и разорения сравнивались с жалобным криком диких гусей в небе – эти строки глубоко тронули слушателей, и княжество Лю получило от них требуемую военную помощь[339]. Неспособность узнать цитату из песнопения могла нанести политический ущерб, однако при определенных обстоятельствах неверный ответ на песнопение мог расцениваться как признак добродетели[340]. Эти вопросы были столь сложны, что даже авторы «Комментария Цуо», пытаясь их объяснить, испытывали затруднения. Однако их манеру читать и понимать «Песнопения» уже ничто не связывало с почтением или «уступчивостью».

Однако неожиданную этическую интерпретацию получил другой древний текст, «Чжоу-и» («Перемены Чжоу»), уже упомянутая нами древняя книга гаданий на бамбуковых костях. В отличие от «Документов» или «Песнопений», среди загадочных «речений» «Книги перемен» не было ни духоподъемных речей, ни повестей о героических подвигах, ни пронзительных стихотворных строк; однако в конце периода Весны и Осени люди начали наделять гадания нравственным смыслом. В «Комментарии Цуо» мы встречаем два десятка ссылок на истолкования «Книги перемен», относящиеся к VII – началу V вв. до н. э. К этому времени, по-видимому, предсказание будущего перестало быть исключительной прерогативой специально обученных гадальщиков: им занимались и политически мыслящие аристократы. В нескольких рассказах из «Комментария Цуо» чжун-цзы, основывающий свои предсказания не только на бросании костей, но и на моральных соображениях, предсказывает будущее точнее профессионалов. В одном случае женщина под домашним арестом спорит с придворными астрологами, которые обещают ей скорое освобождение. Значение выпавших костей гласит: «Превосходно, проницательно, успешно, благодетельно, чисто. Без вины», но дама возражает: «Я женщина и участвовала в мятеже… Я избрала зло – как же могу быть “без вины”?»[341]. Князь Хуэй из царства Чжин, заключенный в темницу за то, что пренебрегал своими обязанностями, жаловался: мол, если бы он слушал своих астрологов, смог бы избежать этой беды. Но товарищ по несчастью с ним не согласился: «Песнопения гласят: “Небо не посылает несчастий людям. Сходятся ли люди друг с другом в вежливых речах, или отворачиваются друг от друга с ненавистью – ответственность на них самих”»[342]. По-видимому, этика занимала в китайской религии все более важное место: скоро ей предстояло придать новое измерение и аристократическому культу ли.

* * *

К VI в. до н. э. все три рассмотренных нами региона переживали серьезную общественную, экономическую и политическую трансформацию. В Китае правители трех крупнейших периферийных государств отбросили стесняющие их ритуалы и этику «уступчивости»; конечной целью их стало смещение ослабевших царей Чжоу. Равнина Ганга в Индии стояла на пороге экономической революции, после которой ушли в прошлое многие древние идеалы ариев. А народ Израиля в 597 г. до н. э. потерял страну после неудачного восстания против царя Навуходоносора II, когда израильские аристократы и их приближенные были переселены в Вавилонию. Десять лет спустя, после еще одного неудачного мятежа, вавилоняне разрушили город Иерусалим и сравняли с землей Иерусалимский Храм. Пытаясь приспособиться к резко изменившимся обстоятельствам, израильтяне обратились к писанию.

Часть вторая

Миф

4. Новая история, новое Я

В первом потоке депортированных израильтян, прибывших в Вавилонию в 597 г. до н. э., был священник по имени Иезекииль. Пять лет спустя ему явилось пугающее видение, разбившее в прах прежний, относительно «комфортный» для израильтян образ их Бога. До того Яхве всегда был другом Израилю, но теперь сделался неузнаваемым – пугающим, неописуемым. Священное стало до ужаса Иным. Иезекииль взирал на темную невразумительную картину – клубящиеся тучи, свирепые ветры, вспышки молний – и все там было тревожно-незнакомо; но, кажется, он сумел различить что-то вроде боевой колесницы. На колеснице стоял… должно быть, царский престол; а на нем восседало существо, сверкающее, словно сделанное из бронзы, но странно напоминающее человека:

И видел я как бы пылающий металл, как бы вид огня внутри него вокруг; от вида чресл его и выше и от вида чресл его и ниже я видел как бы некий огонь, и сияние было вокруг него[343].

Явилась рука, сжимающая свиток, на котором было начертано «плач, и стон, и горе», и голос приказал Иезекиилю съесть его. Ему было приказано поглотить эту весть скорби и опустошения, а затем изрыгнуть – передать своим товарищам по изгнанию.

Когда Иезекииль проглотил свиток, он показался ему сладким, как мед; однако он вспоминал, что, когда покинул присутствие Бога, «сердце мое… переполнилось горечью и гневом, и рука Яхве тяжело легла на меня»[344]. Немецкий теолог Рудольф Отто описывал священное как mysterium terribile et fascinans – страшную, но и завораживающую тайну: оно может являться «как предмет страха и ужаса, но в то же время и не менее этого как нечто, обладающее неодолимым обаянием»:

Создание, что трепещет перед ним, падает ниц и готово обратиться в бегство, в то же время всегда испытывает импульсивное желание повернуться к нему, даже, быть может, каким-то образом сделать его своим. «Тайна» для него – не просто нечто удивительное, но и нечто завораживающее[345].

Это мистическое видение не стало исходом долгой и настойчивой работы над собственным сознанием – оно обрушилось на Иезекииля внезапно, без всякой подготовки. Его «ненормальность» и нечитаемость, взлом всех привычных категорий отражали потрясение изгнания. Яхве явился как абсолютно чужой, полностью отделенный от Иезекииля. Однако, прежде чем начать пророчествовать, Иезекиилю необходимо было интернализировать это убийственное откровение, преобразить его в силу, исходящую от него самого, и ощутить его сладость.

Израильским изгнанникам жилось в Вавилоне не так уж плохо. Их царь сохранил свой титул и жил при дворе вавилонского царя[346], большая часть депортированных расселилась в уютных пригородах вдоль канала Хебар. Сам Иезекииль жил в районе, который депортированные называли Тель-Авив («Весенний холм»). Но изгнание стало травмой – и физической, и духовной. Исчезло место, которое можно было назвать «домом», и все вокруг казалось теперь чужим и до странности безразличным. Изгнанникам, отрезанным от корней своей культуры и идентичности, казалось, что и сами они распадаются, растворяются, превращаются в какие-то призраки[347]. Травму можно описать как «удар по психике, столь катастрофический, что ни одно Я не в силах его перенести… Шаблоны психики его не понимают и с ним не справляются»[348]. Это «столкновение с событием, неожиданность или ужас которого не позволяет уложить его в уже известные схемы». Это «безмолвный ужас… история, для которой нет места»[349]. Стоит отметить, что израильтяне, до того скрупулезно и подробно записывавшие свою историю, не оставили исторических книг о жизни в Вавилоне.

Однако, как отмечает американский ученый Дэвид Карр, сам переживший ужасную катастрофу, потрясение от такого страдания способно «научить нас мудрости, превосходящей свой изначальный контекст», и именно потому, что оно срывает покров иллюзий и выталкивает человека в новое состояние сознания[350]. Через сто лет после ухода израильтян в изгнание об этом же будет говорить греческий трагик Эсхил: «Мы должны страдать – и страданием восходить к истине… мы сопротивляемся, и из этого рождается зрелость»[351]. Эта «зрелость» выразилась в писаниях израильских изгнанников. Хоть в Еврейской Библии и не описаны события изгнания, почти каждая ее книга несет на себе следы этого разрушительного опыта[352]. Личное смятение Иезекииля очевидно из странных поступков, которые совершал он по приказу Яхве, дабы донести до других изгнанников суть своих пророчеств. 390 дней он лежал на боку лицом к Иерусалиму, ни разу не повернувшись на другой бок[353]; он побрил себе голову и сжег волосы в знак того, что вскоре произойдет с Иерусалимом; а когда умерла его жена, отказался ее оплакивать, ибо, как объяснил товарищам по изгнанию, скоро все их дети падут от меча, и, когда это случится, от потрясения и горя они уже не смогут плакать[354].

Мы уже видели, что ритуал может даровать символическое исцеление; однако у изгнанников не было храма, и им оставалось искать утешения лишь в устных преданиях. Но тексты традиционной «образовательной программы», будь то Песнь Чермного моря или Царская Псалтирь, воспевали победы, да и спокойная уверенность Премудрости Соломоновой мало что могла сказать измученным, доведенным до отчаяния людям. А вот мрачные предсказания пророков оказались как нельзя более кстати: они помогли изгнанникам внимательно взглянуть на прошлое и найти там причины катастрофы в надежде выработать более удачную программу действий на будущее[355]. Из писаний авторов Второзакония изгнанники узнали, что во времена, когда бесприютными беглецами скитались по пустыне, они были ближе к Яхве, чем в эпохи блестящих побед. Прежде всего Моисей заклинал их помнить. Все, что теперь оставалось депортированным – «помнить Сион»: память стала для них главной опорой[356].

Некоторые современные ученые воображают себе, что редакторы, работавшие в изгнании, сличали рукописи текстов, привезенных с собой в Вавилонию – тех, что теперь обозначаются как «яхвистский» и «элохистский». Однако невозможно себе представить, чтобы изгнанники, насильно угнанные из Иудеи в Вавилон – около пятисот миль пешком, – тащили на себе тяжелые, громоздкие свитки. И все же каким-то образом они собрали воедино множество разнообразных преданий, гимнов, законов, родословных, сохранили их в памяти и записали таким образом, который придал им новое значение. Мы не знаем, занимался ли этим один человек или целая редакторская группа. У нас есть только конечный продукт: Еврейская Библия. Она состоит из трех крупных разделов: пространный сборник повествований, прослеживающий историю Израиля от сотворения мира до изгнания и включающий в себя священническое законодательство; собрание речений пророков; и сборный раздел псалмов и прочих писаний Премудрости. Главная драгоценность этой короны, на которой держится все остальное – историческая часть: становой хребет ее – Второзаконие, по одну сторону от него Четверокнижие (Бытие, Исход, Левит и Числа), по другую – исторические хроники, начиная с книги Иисуса Навина[357]. Мы уже видели, что все эти истории, с разными деталями и акцентами, ходили в народе уже не одно столетие. Уже после падения царства Израильского в 722 г. до н. э. северные и южные предания начали сливаться воедино; но лишь в изгнании редакторы переработали их таким образом, что эти истории начали отражать нынешние трагические обстоятельства, но и, несмотря ни на что, несли в себе заряд героического и творческого оптимизма.

Этот проект стал первым примером дальнейшего развития писания. Новые редакторы без колебаний отбрасывали «изначальное» видение: они грабили прошлое, чтобы отыскать в нем смысл настоящего. Они пытались понять, почему же все пошло настолько не так, но в первую очередь их заботило будущее. Выживет ли сообщество изгнанников (гола) как народ – или просто растворится, как депортированные в 722 г. до н. э.? Как Иудее сохранить свою национальную культуру в чужой, враждебной стране? А если изгнанники позволят себе надеяться на возвращение, как к нему подготовиться? Примерно к 550 г. до н. э. тексты, сохраненные и отредактированные изгнанниками, стали вместилищем их глубочайших страхов и надежд[358].

По-новому отредактированная история, в которой теперь господствовала тема изгнания и возвращения, явственно отражала и травму, и сокровенные желания гола, придавая библейскому повествованию – быть может, в первый раз – жесткую внутреннюю связность и целостность[359]. Адам и Ева изгнаны из Эдемского сада. Вавилонская башня – зиккурат, ныне слишком знакомый – разрушен, его строители рассеялись по земле. Яхве приказал Аврааму идти прочь из его дома в цивилизованной Вавилонии и жить чужестранцем в Ханаане. Голод заставлял каждого из праотцев – Авраама, Исаака и Иакова – покидать Землю Обетованную и искать пропитания в Египте. Иосифа, любимого сына Иакова, продали в рабство завистливые братья; а несколько лет спустя голод заставил всю семью переселиться в Египет, где их затем стали удерживать насильно. Пятьсот лет их потомки были рабами в Египте, пока не явился Моисей и их не освободил. После сорокалетних странствий по пустыне израильтяне наконец вернулись домой, принеся с собой в родную землю кости Иакова и Иосифа. Но эта история окончилась трагедией: в 722 г. до н. э. ассирийцы разоряют царство Израиль и переселяют израильтян в Ассирийскую империю, где им предстоит сгинуть бесследно, а в 597 г. до н. э. аристократию Иудеи депортируют в Вавилон.

Конструируя свою новую историю, редакторы сосредоточились на героях далекого прошлого, никогда не знавших Иерусалима. Быть может, воспоминания об этом городе были для них слишком болезненны, так что проще было иметь дело с праотцами и Моисеем, так и не вошедшим в Землю Обетованную[360]. Однако в начале изгнания Иезекииль предупреждал, что гола не следует чересчур увлекаться историей Авраама. По-видимому, те израильтяне, что не были депортированы в 597 г. до н. э., претендовали на власть над страной, говоря: «Авраам был один и получил в наследие землю сию, а нас много: итак, дана нам земля сия во владение»[361]. Но изгнание подарило редакторам совершенно новый взгляд на историю Авраама, и они без колебаний придали старым легендам неожиданный поворот[362].

Какова бы ни была изначальная история Авраама, теперь редакторы сосредоточились на том, что Бог приказал ему покинуть родной дом в Месопотамии, что Авраам отправился в добровольное изгнание – и за это получил милость Яхве[363]. Гола болезненно сознавала, что ныне потомки Авраама повсюду превратились в «поругание и посмеяние»[364]. Но редакторы настаивали на обетовании Яхве, которое повторяли снова и снова: рано или поздно Авраама начнут почитать по всей земле: «Благословятся в тебе все племена земные»[365]. Едва Авраам приходит в Ханаан, редакторы устами Яхве обещают его потомкам всю эту землю – границы ее распространятся до самой Вавилонии![366] Как и они сами, Авраам жил в изгнании – но, куда бы ни пошел, Бог защищал и оберегал его, хотя сам Авраам не раз впадал в тяжкие сомнения о том, как возможно исполнение этих прекрасных обетований – точь-в-точь как сами вавилонские изгнанники[367].

История о готовности Авраама принести в жертву своего сына Исаака обращалась прямо к измученным и отчаявшимся изгнанникам. Время шло, все больше их умирало в Вавилонии – и гола становилось все труднее поддерживать в себе веру в обетования Яхве. Так что, когда Бог приказал Аврааму убить своего сына – «Исаака, единственного твоего, которого ты любишь»[368] – жестокость этого приказа должна было глубоко отозваться в сердцах переселенцев. Казалось, Бог привел Авраама на грань бессмыслицы. Если бы Исаак в самом деле умер, Божьи обетования остались бы неисполненными, и вся жизнь Авраама, полная преданности и повиновению Яхве, оказалась бы потраченной совершенно зря. И все же Авраам, привыкший и сомневаться в словах Яхве, и с ним спорить, на этот раз подчиняется его жестокому приказу без сомнений и колебаний – и действительно, в самый последний момент Яхве вмешивается и повторяет свое обетование так, что оно звучит еще сильнее и убедительнее прежнего:

Мною клянусь, говорит Господь, что, так как ты сделал сие дело, и не пожалел сына твоего, единственного твоего, то Я благословляя благословлю тебя и умножая умножу семя твое, как звезды небесные и как песок на берегу моря; и овладеет семя твое городами врагов своих; и благословятся в семени твоем все народы земли за то, что ты послушался гласа Моего[369].

В этой нелегкой для восприятия истории отражаются сомнения народа, перенесшего тяжелый удар, народа, чья вера была глубоко потрясена. Она гласила, что не стоит терять надежду: неожиданное освобождение может прийти даже в последнюю минуту. История Авраама была теперь связана с историей народа в целом. Прежде он был героем юга – и, по-видимому, играл незначительную роль в северных преданиях. Но вновь составленная история Израиля ясно показывала: забота Яхве об Исааке, Иакове и о поколении Исхода вытекала из его изначального обетования Аврааму[370].

Перед нами писание, не дающее ясного ответа на вопрос, кто такой или что такое Бог. В сущности, всю Книгу Бытия можно читать как систематическое развенчание привычного и приятного для нас образа Создателя, данного в главе первой – всемогущего, вездесущего, всецело благого божества, которое без малейших усилий правит миром, благословляет все свои творения и обо всех, даже о древнем враге Левиафане, говорит: «Это хорошо». Но к концу главы третьей Яхве полностью теряет контроль над своим творением, и, мало того, этот беспристрастный и справедливый Бог оказывается виновен в чудовищном фаворитизме. Нас заставляют ощутить боль тех, кого он жестоко и часто без причин отвергает: Каина, Исава, Агари и Измаила. Добрый Бог-Творец превращается в жестокого разрушителя во время Потопа, когда в припадке раздражительности уничтожает почти весь человеческий род. Наконец тот самый Бог, чье присутствие было так очевидно в первых главах, просто исчезает: подобно нынешним изгнанникам, Иосифу и его братьям остается полагаться лишь на собственные сны и догадки.

Почти все встречи Яхве со своим народом в Пятикнижии выглядят двусмысленно и тревожно. Почему Яхве так бесцеремонно отверг жертвоприношение Каина? А зачем однажды ночью встретил Моисея на пути и пытался его убить?[371] И кто же был тот загадочный незнакомец, что без причин напал на Иакова и бился с ним всю ночь на берегу реки Иавок в месте, которое Иаков потом нарек Пенуэл («Лицо Бога»)? На следующий день Иаков должен был встретиться со своим братом-близнецом Исавом, с которым поступил очень несправедливо; не зная, чего ждать от этой встречи, на всякий случай он послал Исаву в дар целое стадо:

И встал в ту ночь, и, взяв двух жен своих и двух рабынь своих, и одиннадцать сынов своих, перешел через Иавок вброд; и, взяв их, перевел через поток, и перевел все, что у него было. И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари; и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним. И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня. И сказал: как имя твое? Он сказал: Иаков. И сказал: отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь[372].

В дальнейшем повторение слова «лицо» дает читателю возможность связать лицо Исава с таинственной встречей Иакова в Пенуэле. Быть может, той ночью в тревожном сне, готовясь к судьбоносной встрече с братом, он вернулся в те незапамятные времена, когда боролся с Исавом еще во чреве матери[373]. И ныне он снова боролся с незнакомцем, который ранил его, отказался назвать свое имя, но благословил его и наделил силой. «И нарек Иаков имя месту тому: Пенуэл; ибо, говорил он, я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя»[374]. Текст здесь тонко намекает, что «лицо» Бога и «лица» Исава и Иакова – в каком-то смысле одно и то же лицо, что божественное и человеческое неразделимы. Примиряясь с братом, Иаков сумел увидеть отблеск некоего иного измерения, преображающего реальность в целом. И на следующий день, когда братья наконец встречаются, Иаков говорит Исаву: «Я увидел лицо твое, как если бы кто увидел лицо Божие».

В Еврейской Библии Яхве часто так же непонятен и непостижим, как в видении Иезекииля. Когда Яхве является в Неопалимой Купине и Моисей спрашивает, кто он и как его имя – в ответ получает лишь агрессивно-загадочный ответ: «Я – тот, кто Я есть!» (Яхья ашер Яхья), еврейскую идиому, означающую сознательный отказ от ответа[375]. В Древнем мире знать чье-то имя означало обладать определенной властью над ним; так что Яхве отвечает по сути: «Неважно, кто Я!», или даже: «Это не твое дело». Далее мы узнаем, что в Моисее Яхве избрал человека с дефектами речи: «О Господи, человек я не речистый, – отвечает ему Моисей, – таков был и вчера и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом Твоим: я тяжело говорю и косноязычен!»[376] Пророк есть тот, кто говорит от лица своего Бога; но Яхве выбирает своим «представителем» на земле человека косноязычного, поскольку божественное находится вне пределов языка. Богословие («речи о Боге») – это всегда потенциальное идолопоклонство. Важно отметить, что брат Моисея Аарон, умеющий хорошо говорить, становится «пророком» Моисея, говорящим к народу вместо него[377]. Но именно красноречивый, с хорошо подвешенным языком Аарон совершает архетипичный акт идолопоклонства – подбивает народ поклониться золотому тельцу[378].

Предания о Моисее в общих чертах сложились уже к VI в. до н. э., однако во время изгнания редакторы, по-видимому, внесли в них новые элементы. До того устные предания сосредотачивались на переходе через Чермное море, откровении на Синае и годах в пустыне. Но изгнанные иудеи, судя по всему, добавили к этому подробности о порабощении израильтян в Египте, в которых отражался их собственный вавилонский опыт. В этом окончательном варианте «Египет» означает уже именно Египет, а не подвластные Египту города южного Ханаана. Подобно изгнанникам, израильские рабы страждут в чужой земле, под жестокой имперской властью; подобно иудеям, которых Навуходоносор сгонял на принудительные работы, они вынуждены трудиться на барщине у фараона. В египетской политике убийства всех израильских младенцев мужского пола читается страх изгнанников перед уничтожением их как нации, а в истории Моисея, спасенного от смерти египетской царевной, воплощается судьба всего народа. Особенно характерно здесь, что порабощенным израильтянам приходится очень долго ждать освобождения. Моисей снова и снова приходит к фараону и умоляет его, а фараон раз за разом нарушает свое обещание. Все это должно было живо напоминать изгнанникам их собственный «вавилонский плен», длящийся уже много лет[379].

Десяти казней, посланных Яхве египтянам, по-видимому, в первоначальной истории не было, а последняя казнь, когда Ангел смерти обходит дома израильтян, но убивает всех первенцев в домах египтян, быть может, отражает некую «вину выжившего»: подобает ли изгнанным иудеям мечтать об освобождении, когда израильтяне, переселенные в 722 году, не выжили как народ? Весенний праздник Песах изначально отмечал сбор ячменя[380], но травма изгнания придала Пасхе иное, более мрачное значение. Моисей повелел израильтянам никогда не забывать эту последнюю ночь, проведенную в плену, когда ангел Яхве «пощадил дома наши», но уничтожил беззащитных египетских детей[381]. Когда иудейским изгнанникам стало ясно, что у них есть шанс вернуться домой, вполне возможно, они спрашивали себя, почему Яхве так милостив к ним. Явно не потому, что они отличились особой добродетелью! Осия описывал годы, проведенные в пустыне, как время ничем не омраченной близости и любви с Богом, но редакторы эпохи изгнания внесли свои поправки: предков они изобразили как людей «упрямых и жестоковыйных», неблагодарных, постоянно жалующихся и рвущихся назад, к мясным котлам египетским[382].

В этой истории Израиль называется «святым» (каддош), но это понятие не включает в себя добродетель. Каддош означает «другой», «отдельный»: как Яхве «свят», то есть радикально отделен от всех тварных существ, так и изгнанные израильтяне должны разделять с ним эту инаковость, жить отдельно от своих вавилонских соседей, чтобы сохраниться как нация. Эта «святость» отражается в священническом законодательстве Книг Левит и Числа. Изгнанники учились соблюдать обрядовые правила чистоты, прежде актуальные только для священников, служивших Присутствию Божьему (Шхина) в храме. Без этих новых ритуалов, вполне возможно, заново сложенная история Израиля осталась бы для иудеев лишь теоретическим знанием, воспринятым головой, но не сердцем. Ритуал превращает историческую память в миф, в нечто такое, что происходит все время, освобождает ее от оков прошлого и переносит в настоящее. Пока стоял храм – он обеспечивал иудеям доступ к священному. И теперь, соблюдая священнические ритуалы так, как будто и здесь, в чужой земле, продолжают служить Шхине, изгнанники могли хоть на несколько мгновений ощутить ту близость с Богом, какой наслаждались Адам и Ева в Эдеме, когда Яхве ходил посреди их. В священнических преданиях Левита и Чисел, обозначаемых у библеистов латинской буквой «P» (от англ. Priestly Code – «Священнический кодекс»), Яхве не привязан к храму: он – бог в постоянном движении, «слава» его приходит и уходит, и его «место» – в общине. В этих преданиях переносная скиния, которую Яхве повелел сделать Моисею, убеждала изгнанников, что Бог будет сопровождать свой народ повсюду[383]: «Построю скинию мою посреди вас и сам буду ходить с вами»[384]. В священнической традиции это Присутствие, сопровождающее народ, не менее важно, чем тора[385]. И в самом деле, детально разработанные телесные практики и запреты, созданные изгнанниками, дали им такое мощное ощущение божественного присутствия, что, когда настало время, многие из них уже не ощущали необходимости возвращаться в Иерусалим[386].

«Святость» священников имела и важную этическую сторону. Цель писания – не просто успокоить и спасти отдельного человека: оно всегда требует от нас нравственных действий, продиктованных совестью и состраданием. Для «источника P» святость Божья не ограничена далеким персонализированным божеством – она присуща всему тварному миру. Это требует абсолютного и выражаемого на практике преклонения перед «святостью» любого конкретного создания. «P» призывает изгнанников вспомнить радикальный эгалитаризм, одушевлявший Израиль в его раннюю, догосударственную эпоху, и ввести практику юбилейного года, в который освобождаются все рабы и прощаются все долги, а также настаивает, что никто и ничто – даже земля – не должно порабощаться, не может безвозвратно отходить в чью-то собственность[387]. «Святой» образ жизни израильтян не поощрял племенную исключительность; изгнанники не должны были забывать, как сами были презираемым меньшинством в чужой земле:

Пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской[388].

Эта заповедь решительно отличается от той «любви» (хесед), которой требовали к себе ассирийские цари, или от лояльности культу Яхве у Осии.

В 530 г. до н. э. Кир II, царь персидский, завоевал Вавилонскую империю и издал указ, разрешающий покоренным народам вернуться на свои прежние места обитания и восстановить национальные святилища. Пророк, известный как «Второисаия»[389], прославлял Кира как мессию, человека, специально «помазанного» Яхве, дабы окончить долгое израильское пленение[390]. Он привлек внимание собратьев-изгнанников к «Рабу», персонажу, уже известному гола и, по-видимому, воплощавшему в себе боль изгнанной общины:

Ибо он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в нем ни вида, ни величия; и мы видели его, и не было в нем вида, который привлекал бы нас к нему. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от него лицо свое; он был презираем, и мы ни во что ставили его[391].

И все же Яхве восклицает: «Раб мой оправдает многих!» Некоторые чернили его, ибо полагали, что он наказан за собственный грех – но теперь поняли, что он страдал за них всех: «Наказание мира нашего было на нем, и ранами его мы исцелились»[392].

Второисаия верил, что триумфальное возвращение изгнанников откроет собой новую эру, когда «явится слава Господня, и узрит всякая плоть»[393]. Однако после блеска и утонченности Вавилонского царства родная Иудея показалась многим изгнанникам блеклой и чужой. Страну преследовали неурожаи, а когда наконец был заложен фундамент нового храма Яхве, выглядел он так жалко, что прямо на церемонии открытия многие плакали от разочарования. «Народ земли» (ам-хаарец) – те израильтяне, которых никуда не переселяли и чьи религиозные взгляды заметно отличались от взглядов гола, – встретили «возвращенцев» с нескрываемой неприязнью. Иерусалим по-прежнему лежал в развалинах, почти безлюдный и окруженный агрессивными соседями. Когда эти новости дошли до тех иудеев, что выбрали остаться на территории нынешней Персидской империи, они были крайне встревожены и упросили царя Ксеркса отправить Неемию, одного из лидеров их общины, навести порядок в провинции Йехуд. Так Неемия отправился из Вавилонии в Йехуд в качестве полномочного представителя персидской власти. Прибыв в Иерусалим около 445 г. до н. э., он был поражен как вопиющей безнравственностью тамошних жителей, так и их беззащитностью, и немедленно начал масштабный строительный проект по укреплению городских стен. Однако ключевым вопросом стало духовное возрождение.

В первые годы IV в. до н. э. персидский царь направил в Иерусалим Эзру, священника и писца, с поручением ввести тору Моисееву в качестве официального закона страны[394]. Персы изучали и пересматривали традиционные законодательства своих подданных, стремясь убедиться, что ничто в них не противоречит интересам безопасности империи, и Эзра, по-видимому, сумел выработать удовлетворительный modus vivendi между законом Моисеевым и персидской юриспруденцией. Как и Неемия до него, он был поражен нравственным упадком Иудеи – и, к ужасу жителей Иерусалима, разодрал на себе одежды и сидел на мостовой, словно в глубоком горе, пока не настало время вечернего жертвоприношения. Затем, в день Нового года, он объявил всеобщее собрание. Явиться должны были все – мужчины, женщины, дети, старики – под страхом конфискации имущества и изгнания из общины.

Когда собрались все жители Иерусалима, Эзра поднялся на специально сколоченные деревянные подмостки, чтобы возвышаться над народом, и громко прочитал вслух новый закон. Что это был за текст, мы не знаем, однако, судя по библейскому рассказу, Эзра придал одному старому глаголу совершенно новое значение: он «расположил сердце свое исследовать [ли-дрош] тору Яхве, соблюдать ее и учить Израиль ее законам и обычаям»[395]. Ли-дрош – изначально термин, использовавшийся при гадании: священники «советовались» с Яхве, бросая жребии[396]. Но теперь Эзра решил «исследовать» тору, то есть заняться поисками в ней чего-то не самоочевидного. От «ли-дрош» произошло нынешнее «мидраш» («экзегеза») – дисциплина, которая, как мы увидим далее, навсегда сохранит в себе ощущение напряженного поиска с целью найти в уже известном нечто новое. Нам дважды сообщают, что «рука Яхве покоилась на Эзре» – фраза, указывающая на вдохновение от Бога[397]. Так что, когда Эзра стоял на подмостках и читал народу тору – он не просто повторял традиционное, всем знакомое учение. Скорее, он вместе с народом «исследовал» писания, дабы найти в них совершенно новое послание, обращенное к их нынешнему положению и обстоятельствам. Более того, Эзра был не просто экзегетом: его мидраш – комментарий на писание – сам был вдохновлен Богом.

Эзра не просто «читал из Закона Божьего», но и сразу его комментировал – «и присоединял толкование, и народ понимал прочитанное»[398]. Одновременно священники-левиты, учителя Израилевы, ходили в толпе и «поясняли народу закон, между тем как народ стоял на своем месте»[399]. Задача экзегета – не в том, чтобы вернуться к тому, чему учили в прошлом, но чтобы найти в этих древних писаниях новые учения. Люди, очевидно, никогда не слышали эту тору прежде и были потрясены: «Весь народ плакал, слушая слова закона», – быть может, пораженный новизной и трудностью представшей им задачи. «Не печальтесь!» – увещевал их Эзра; приближался праздник Суккот, когда следует пить сладкое вино, веселиться и щедро делиться угощением с неимущими[400].

На следующий день главы родов, священники и левиты собрались пред Эзрой, чтобы снова послушать мидраш. На этот раз они узнали, что Яхве предписал Моисею и всем израильтянам в седьмой месяц года жить в палатках из листьев (кущах – суккот), в память о годах, проведенных их предками в пустыне. Это было нечто совершенно новое: «От дней Иисуса, сына Навина, до этого дня не делали так сыны Израилевы»[401]. В прошлом Суккот, по-видимому, отмечали в храме и совершенно по-другому. Но люди обрадовались. Они поспешили наружу: «И пошел народ, и принесли, и сделали себе кущи, каждый на своей кровле и на дворах своих, и на дворах дома Божия… радость была весьма великая»[402]. И снова ритуал преобразил историческую память в миф, освободив ее от прошлого, превратив в живую – а в этом случае еще и веселую – реальность настоящего. Этот новый обряд помог гола отождествить себя со своими предками, также совершившими болезненный переход к непонятному и пугающему будущему. Кроме того, он создал ритуализированный контекст для мидраша Эзры, который тот проповедовал с утра до ночи еще семь дней. Из самого повествования понятно, что без сопровождения ритуала, объединившего общину, одно лишь писание могло испугать людей и даже вызвать у них отчуждение.

В период после изгнания несколько старых культурообразующих текстов были переписаны так, чтобы отвечать современной ситуации[403]. Так были изменены послания Иеремии: теперь в них отражались разрушение Иерусалима и последующее изгнание. Две исторические хроники, составленные авторами-священниками, теперь украсились цитатами из Книг Бытия и Царств, придавшими им новое значение. В Септуагинте, греческом переводе Еврейской Библии, эти книги получили название «Паралипоменон» («опущенное»): авторы читали между строк старых текстов и добавляли новые размышления, делавшие эти тексты и сложнее, и привлекательнее. Эзру стоит помнить не только как экзегета, но и как создателя писания. Рассказывали, что в 586 г. до н. э., когда вавилоняне сожгли храм дотла, были уничтожены и все священные тексты Израиля. Но с помощью божественного вдохновения Эзра их восстановил: сорок дней он диктовал переписчикам – и надиктовал им девяносто четыре книги. Однако еще семьдесят важных текстов он скрыл, дабы когда-нибудь в будущем открыть их лишь мудрейшим из израильтян[404]. Эти тексты так и не были найдены. Перед нами еще один миф, выражающий важную истину: в писании всегда что-то остается несказанным.

* * *

Китайцев мы оставили на пороге больших перемен. Правители государств на периферии Великой Равнины – Ци, Чу и Чжин – стремились расширить свои территории, поскольку при аграрной экономике единственный способ сделать государство богаче и сильнее – приобрести больше пахотной земли. Помимо расширения своих владений в сторону «варварских» территорий, эти амбициозные правители положили глаз и на небольшие княжества в центре Великой Равнины. К умирающей династии Чжоу они никакой лояльности не питали – некоторые из них уже начали именовать «царями» себя; не имели и ни малейшего желания подражать Яо и Шуню, «мудрым царям», в незапамятные времена принесшим мир всему миру благодаря тому, что им удалось сопрячь свою волю с Путем Неба. Они больше не почитали ни царей Вэня и Ву, ни Князя Чжоу, не было у них времени и на ли — обряды, пропагандирующие этику «уступчивости» (жан), самоуничижения и самообладания как главных добродетелей, удерживающих от распада империю Чжоу.

Таким образом, небольшие государства Великой Равнины жили под постоянной угрозой уничтожения. В прежние времена даже сражения превращались в церемонные ритуалы; теперь же военная жестокость дошла до того, что жители княжества Сун во время продолжительной осады вынуждены были пожирать своих детей. В некоторых княжествах у аристократии развился аппетит к роскоши, фатально подрывающий экономику. В результате мелкопоместное дворянство разорялось, и все больше приближенных аристократии, потеряв все, вынуждены были переселяться из привилегированных городских анклавов в сельскую местность, к «малым сим».

Для консервативных ученых мужей это был, разумеется, не просто политический и экономический кризис: беззастенчивый эгоизм аристократии нарушал Путь Неба, закон Природы, правящий вселенной. Один жу, глубоко возмущенный всем происходящим, решил удалиться от двора и жить частной жизнью. Кун Цю (551–479 гг. до н. э.) был обедневшим мелкопоместным дворянином. Родители его происходили из знатных домов княжества Сун, но были вынуждены эмигрировать в княжество Лю, где юный Кун вырос в обстановке «благородной нищеты». Он надеялся на какую-нибудь высокую должность, но, как видно, оказался слишком честен, чтобы преуспевать при дворе: в разных княжествах ему удавалось занимать лишь самые скромные посты. В возрасте шестидесяти восьми лет он удалился на покой и остаток жизни посвятил преподаванию, создав одну из первых философских школ, возникших в эту переломную эпоху. Эти школы держались в стороне от раздираемых борьбой и внутренними противоречиями княжеств и предлагали альтернативные модели устройства общества и поведения человека. В школе учитель становился «правителем» для своих учеников: он излагал свои учения устно, а ученики их записывали в надежде, что так эти учения дойдут до более широкой аудитории и до будущих поколений[405].

Ученики Кун Цю называли его Кун-фу-цзы («наш учитель Кун»), так что на Западе его именуют Конфуцием. Ученики его были уже немолоды – иные из них занимали важные правительственные посты – и именно они начали собирать антологию коротких афоризмов, приписываемых Конфуцию, которая постепенно превратилась в «Лунь юй» (или «Изречения»), одно из важнейших писаний Китая. Прежде считалось, что изречения были собраны в единую книгу вскоре после смерти Конфуция; однако теперь полагают, что этот текст развивался и дополнялся в течение нескольких столетий, прежде чем обрел свою окончательную форму. Как видим, конфуцианская традиция не цеплялась рабски за ipsissima verba [точные слова. – Прим. пер.] Учителя, а развивала его идеи и применяла их к вызовам времени. «Изречения» не совсем похожи на то, что называем «книгой» мы. Китайские тексты по-прежнему писались на полосах шелка или на бамбуковых дощечках, и напоминали скорее папку, в которую легко добавить что-то новое. Текст «Изречений» прошел через множество рук на протяжении нескольких поколений, по мере того, как различные конфуцианские школы сохраняли и развивали различные максимы, отражающие их нравственное учение. В сохранившемся классическом тексте мы видим, как эти различные направления соперничают друг с другом. В некоторых отрывках видно, как Учитель выделяет тех или иных учеников, называя их особенно восприимчивыми[406]. В других мы читаем, как несколько учеников задают Конфуцию один и тот же вопрос – например о значении почитания родителей – и получают разные ответы[407]. Таким образом, никакого «ортодоксального конфуцианства» не существует: вместо него мы находим разные точки зрения, демократически сосуществующие бок о бок.

Строго говоря, Учитель не был автором этой книги. Настоящий автор «Изречений», молчаливо записывавший беседы Конфуция, остался невидимым и неизвестным; Конфуций был «написан», как персонаж романа, и теперь известен нам лишь по рассказам учеников, которые, несомненно, приписывали ему и собственные идеи. Еще более ста лет пройдет, прежде чем учитель впервые начнет сам записывать собственные мысли; пока что об учителях пишут другие люди, и учитель становится почвой, на которой его последователи выращивают собственные теории. Поскольку единого и постоянного голоса у Конфуция нет, дальше мы увидим, что и сам он станет объектом познания и истолкования: читатели будут стараться разыскать под слоем противоречивых на вид речений и указаний твердые принципы «конфуцианства»[408]. Почти не признанный при жизни, Конфуций сделался таинственной, загадочной фигурой: и сам он, и его учения решительно ускользали от четких определений и официальных учений, бросая вызов нашему представлению о религиозной традиции.

«Изречения» начинаются с вопроса Конфуция своим ученикам:

Учиться и иметь случай исполнять то, чему научились – не довольно ли этого? Когда друзья приезжают издалека – это ли не радость? Быть терпеливым, даже когда тебя не понимают – это ли не признак благородного человека?[409]

Вокруг Конфуция сложился круг друзей: обучение (сюэ) было здесь не индивидуальным, а общим делом, и определенно не имело своей целью абстрактный поиск истины. Цель была в том, чтобы «исполнять то, чему научились», и овладение конфуцианским знанием мыслилось неотделимым от глубокого личного преображения. Любимым учеником Конфуция был Янь Ху, человек скромного происхождения с наклонностью к мистике. Однажды Конфуций сказал, что Янь Ху – единственный член его школы, поистине любящий «учение»: не потому, что он овладел набором аксиом и правил, а потому, что изменилось его поведение по отношению к другим. Он записывал свои промахи, тщательно их исправлял, и поведение его улучшалось день ото дня: «Он не изливал свой гнев на ни в чем не повинных и не повторял одну ошибку дважды»[410]. Другому своему ученику, живому и увлекающемуся Цзы-гуну, Конфуций сказал однажды: кто познал учение, тот живет так, чтобы ни об одном своем поступке не пришлось сожалеть[411]. Как пояснял еще один ученик, Жэн-цзы, обучение у Конфуция сопровождалось постоянным и тщательным критическим разбором не внутренних движений души, а своего поведения с окружающими[412]:

Каждый день я задаю себе три вопроса: в том, что делал я сегодня ради других, не жалел ли сил? Когда общался с друзьями, каждому ли моему слову можно было верить? Не передавал ли я другим того, что сперва не проверил на себе?[413]

Ученики Конфуция изучали классические тексты – «Документы», «Песнопения», «Ритуалы» и «Музыку»[414] – но изучение этих книг было неотделимо от постоянных «практических занятий» по доброте и благоразумию в повседневной жизни. А поскольку доброту и благоразумие следовало проявлять к другим, обучение никак не могло быть индивидуальным. «Чтобы укрепить себя, надо попробовать укрепить другого, – объяснял Конфуций. – Чтобы усилить себя, надо попробовать усилить другого»[415]. Такое творческое партнерство было ключевым элементом обучения, ибо суть его заключалась в том, чтобы превзойти свое эго. Целью был экстазис, «выход из себя» – но не в виде драматических экстатических видений, как у Иезекииля, а в форме вежливости и сострадания. Пока чжун-цзы не начинал всем сердцем откликаться на нужды ближних, он оставался сосредоточен на себе, замкнут в собственном тесном и хрупком мирке[416].

Таким образом, все изучение писания было посвящено жэнь — слово, которому Конфуций отказывался дать определение, поскольку его истинное значение не удавалось выразить понятными категориями того времени[417]. Единственный способ понять жэнь – практиковать его, доведя до совершенства, по примеру Яо и Шуня. В эпоху Чжоу жэнь («благородство») отличало чжун-цзы от простонародья, но Конфуций придал этому понятию нравственное значение: он верил, что жэнь есть «Сила Пути» (дао-дэ), позволившая Мудрым Царям править без насилия, поскольку они действовали в согласии с законами Неба или Природы. «Как нам достичь жэнь?» – спросил Янь Ху. «Ке чжи фу ли», – отвечал Конфуций. «Согните свое эго и подчинитесь ли»[418].

Готовность уступать другим не рождается в нас от природы; то же можно сказать о почтении и постоянном памятовании о нуждах ближних. Конфуций понимал, что одни лишь размышления о важности самоумаления, почтения и благоразумия не помогут смирить наши эгоистические порывы – и, как и современные нейрофизиологи, знал, что телесные жесты и упражнения могут многому нас научить. Стилизованная жестикуляция ли позволяла чжун-цзы освоить навык «уступать» другим и ввести его в привычку. Вместо гордых и агрессивных поз и жестов внешняя почтительность, выраженная в позах и жестах ли, помогала усвоить и внутреннее отношение внимания и уважения к окружающим. Обрядовость поднимала обычные биологические действия на иной уровень. Ритуалы подтверждали, что мы ведем себя достойно, и наделяли повседневные дела церемониальной торжественностью, заставляющей человека ощутить святость жизни. Реформированный ритуализм, из которого исключили сосредоточенность на статусе и положении, восстанавливал доброжелательность и достоинство человеческого общения. Обряд наделял святостью не только того, кто его исполнял, но и тех, с кем он имел дело. Конфуций понимал психологическую истину, лежащую за древним верованием, что ритуалы сыновней почтительности создают божественный шень, позволяющий смертному человеку стать божественным предком.

Ли, закон Неба, учил людей иметь дело друг с другом как с равными, как с партнерами по общей церемонии, в которой личность играет второстепенную роль в сравнении с гармонией целого. Поэтому ритуал был не просто средством самовоспитания: он имел и политическое значение. Когда кто-то из учеников спросил Конфуция, как применить жэнь к политической жизни, тот ответил:

В чужой стране ведите себя так, словно принимаете важного гостя. Оказывая услуги простым людям, ведите себя так, словно совершаете важное жертвоприношение. Не делайте другим то, чего не желаете себе. Так вы освободитесь от своеволия, будь то в государстве или в благородном семействе[419].

Для конфуцианцев личное самовоспитание было неразрывно связано с исправлением общества. Конфуций верил, что ли снова сделает Китай гуманной страной. «Если бы правитель хоть на один день смог согнуть свое эго и подчиниться ли, – не раз говорил он, – все и вся под небом откликнулось бы на его доброту»[420].

Возможно, Конфуций первым сформулировал Золотое Правило в чеканной, запоминающейся формуле: «Не делай другим того, чего себе не желаешь». Когда Цзы-гун спросил его: «Можно ли сформулировать главное правило жизни одним словом?», Конфуций ответил: это слово – взаимность (шу)[421]. «Путь Учителя состоит в том, чтобы делать для других самое лучшее, – объяснял Жэн-цзы, – и использовать себя как меру в определении того, что нужно другим»[422]. Вместо того, чтобы ставить себя на какое-то особое, привилегированное место, загляни внутрь себя, обрати внимание на то, что тебя расстраивает – и воздерживайся от того, чтобы причинять такую же боль другим. Чтобы начать поистине преобразовывать мир, такой альтруизм должен войти в привычку и соблюдаться не только, когда тебе это удобно, но «все дни и каждый день»[423]. Звучит несложно; однако, как признавал Янь Ху, подчинить себе непокорное эго – тяжелая борьба длиною в жизнь:

Чем больше смотрю я на эту цель, тем выше она кажется; чем более в нее погружаюсь, тем она сложнее. То она мелькает впереди, то вдруг вижу ее позади себя. Учитель умело ведет меня вперед шаг за шагом. Он расширяет мой кругозор знаниями и связывает волю ритуалами, так что я не смог бы все бросить, даже если бы захотел. Я истощаю все свои силы, и все же кажется, что-то ускользает и продолжает маячить впереди. И я всем сердцем желаю последовать за ним – но не вижу дороги![424]

Янь Ху описывал опыт трансцендентного: жэнь – не что-то такое, что можно «получить», это скорее то, что ты сам раздаешь «все дни и каждый день». Жэнь и есть та трансцендентность, которую ищешь, ибо жизнь в эмпатии, самоумаление и преодоление своего «я» выводит тебя за собственные пределы. Эмпатия и сострадание, как мы уже видели, исходят из правого полушария мозга, видящего глубинную взаимосвязь всех вещей. Пытаясь реализовать этот идеал «все дни и каждый день», Янь Ху порой замечал проблески священной реальности, одновременно имманентной и трансцендентной, исходящей изнутри, но также и присутствующей вовне, «маячащей впереди». Никакого мгновенного «перерождения» у конфуцианцев не случалось. Сам Учитель говорил, что не менее пятидесяти лет прошло, прежде чем ли и добродетели шу и жэнь сделались для него второй природой[425].

В возрасте пятнадцати лет Конфуций начал свое образование с изучения «Документов», «Песнопений», «Ритуалов» и «Музыки». Конфуций всегда настаивал, что он не оригинальный мыслитель, а полностью полагается на учения прошлого: «Я передаю, а не вношу новое; я доверяю путям древности и люблю их»[426]. Изучение «Документов», подкрепленное практикой «Ритуалов», еще в молодости убедило его, что Яо и Шунь создали идеальный нравственно-политический строй. А если Великий Мир был достигнут однажды, при Яо – значит, его можно достичь снова. История – не антикварные экзерсисы, а призыв к политическому действию в смутном настоящем. Когда Конфуций, утомленный эгоизмом и насилием, царящим в княжествах Великой Равнины, удалился от двора, он был убежден, что «переформатирование» Китая сможет осуществить только образованная элита, и только если примет эти древние тексты как прямое руководство к действию в общественной жизни. В прошлом китайские аристократы любили цитировать «Песнопения» для защиты собственных интересов; но в «Изречениях» мы видим, как Конфуций и его ученики наделяют «Песнопения» нравственным учением, которого в них изначально не было: они верили, что древние писания обращаются к моральным проблемам современности[427]. Конфуций основал свою школу, чтобы создать кадровый резерв хорошо подготовленных ученых, способных наставлять князей в Пути Яо и Шуня, дабы те могли исполнять Мандат Неба[428]. Но достичь этого было возможно лишь после их собственного преображения в результате долгого, напряженного, неустанного самовоспитания.

На вопрос о том, куда идти Китаю, простого ответа не было. Напротив, «Изречения» внушали китайцам разумный скепсис в отношении четких определений, абсолютных истин и нерушимых правил[429]. Конфуций редко отвечает на вопрос напрямую. Спрошенный о жэнь, он дает два разных ответа – один Янь Ху, второй Сюн Юну, – а потом дополняет их третьим определением, данным Сыма Ню[430]. На вопросы о том, как отличить чжун-цзы от «недостойного» (сяо жэнь), Конфуций каждый раз дает разные ответы[431]. На вопрос, что значит быть хорошим сыном, не предлагает никаких общих принципов – лишь несколько разрозненных примеров сыновней любви и почтительности[432]. Такое избегание определений и обобщений – отличительный знак китайских писаний. Западных читателей это порой раздражает, однако общая мысль «Изречений» вполне понятна: хорошо подвешенный язык и заученные наизусть определения мало что значат. Мир нуждается не в ловких ораторах, а в людях, культивирующих в себе человечность.

Есть знаменитое изречение Конфуция: «Я подумываю о том, чтобы бросить говорить». Когда Цзы-гун возразил: «Если бы ты не говорил, как передал бы свое учение нам, ученикам?», Конфуций ответил просто: Небо не говорит с людьми – но взгляните, как эффективна Природа: «А что говорит Небо? Однако времена года сменяют друг друга, и сотни вещей приходят в бытие. А что говорит Небо?»[433] Он верил, что Яо правил, как и Небо, без слов и преображал людей одной лишь силой своего примера: его добродетель сияла миру и распространялась на весь мир[434]. Жэнь – не просто внимательное и сострадательное отношение к окружающим. Это ясно видно по «концентрическим кругам сострадания» Яо. Семья – школа эмпатии, здесь мы учимся исполнять ли в повседневной заботе о родителях, братьях и сестрах. Но на этом нельзя останавливаться. Китайское писание требует от нас отбросить племенные инстинкты и мыслить глобально. Забота о семье расширяет сердце чжун-цзы, и он начинает ощущать эмпатию ко многим и многим: сперва к тем, кто его окружает, затем к стране, в которой живет и, наконец, ко всему миру[435].

* * *

Ритуалы ариев изначально предназначались для того, чтобы поддерживать богов в их задаче сохранения космического порядка (рта). В IX в. до н. э. арийские ритуалисты разработали концепцию Брахмана, предельной невыразимой реальности, сопрягающей вместе разрозненные силы вселенной. Но цель их обрядов постепенно начала меняться: теперь ритуалы уже не только удерживали вселенную от распада, но и обеспечивали их участникам жизнь после смерти. Считалось, что, всю жизнь безупречно исполняя обряды (карма), после смерти можно переродиться в мире богов. Однако люди сомневались в эффективности этой ритуализованной кармы, и в VI в. до н. э. начал складываться новый корпус писаний, обращенный к этим проблемам.

Эти писания носят собирательное название «Веданта», то есть «конец Вед», по двум причинам. Во-первых, они знаменовали собой окончание откровения (шрути, то есть «услышанного»), полученного риши и зафиксированного и расширенного в Ведах. После Веданты откровения прекратились, о них можно было только вспоминать (смрти). Впрочем, само это «окончание» заняло немало времени. Существуют почти 250 Упанишад, как именуются эти новые писания. Двенадцать «классических» Упанишад были составлены между VI и I вв. до н. э., а новые Упанишады продолжали и продолжают появляться по сей день. Как видим, канон писания не всегда достигает полноты и «закрывается». Во-вторых, если понимать «конец» как «цель», то Упанишады, несомненно, являют «конец» ведических шрути, поскольку объясняют нам, что видели древние риши и о чем рассуждали «Брахманы». «Здесь суть самой сути, – говорит о себе одна ранняя Упанишада, – ибо суть – это Веды, а здесь суть Вед»[436]. «Конец» Вед невыразим, его нельзя ни определить, ни полностью закончить.

На Западе Упанишады иногда воспринимают как своего рода «протестантскую» рефлексию над ранним ведическим ритуализмом. Верно, что они нередко отметают древние ритуальные практики; однако по сути своей Упанишады – не опровержение, а продолжение и углубление древней ритуальной науки. Первые две Упанишады, по-видимому, сложились в течение VI в. до н. э., в период интенсивных социально-экономических перемен в долине Ганга. «Чхандогья Упанишада» возникла в регионе Куру-Панчала, а «Брихадараньяка Упанишада» – в царстве Видеха, приграничном государстве на самой восточной точке арийской экспансии. Здесь авторы встречали людей из самых разных традиций: арийских поселенцев более ранних волн эмиграции, иранские племена малла, ваджьи и шакья, а также коренных жителей Индии. Кроме того, настало время стремительной урбанизации: Чхандогья и Брихадараньяка почти не упоминают о сельском хозяйстве, но часто ссылаются на различные городские ремесла. Улучшение дорог теперь позволяло людям преодолевать большие расстояния, чтобы посоветоваться с новыми мудрецами. Начало размываться прежнее сословное деление: многие ученые дебаты, описанные в этих ранних Упанишадах, происходят при дворе раджи, что указывает на увеличение влияния кшатриев[437].

Эти две первые Упанишады представляют собой антологии более ранних писаний, собранные воедино редакторами и преподанные как наставления знаменитых учителей: Яджнавалкьи в случае Брихадараньяки и Уддалаки Аруни в случае Чхандогьи. Оба они были браминами; однако другие учителя, как, например, царь Аджаташастра, происходили из военного сословия кшатриев, что наводит некоторых ученых на мысль, что за созданием Упанишад стояли именно кшатрии. Однако более вероятно, что просто урбанизация привела к более тесному взаимодействию разных сословий. Новые учения все еще глубоко укоренены в жреческих аксиомах «Брахманов»[438]. Само слово «упанишада» часто переводится как «эзотерическое учение»: его этимология («упа-ни-шад» – «сидеть подле») указывает на некие тайны, которые мудрец передает нескольким особенно одаренным ученикам, сидящим у его ног. Впрочем, сейчас такое толкование считается недостоверным, поскольку древнейшее значение слова «упанишад» – «равенство», «подобие» или «соответствие»[439]. Из этого следует, что новые писания разрабатывали науку о «соответствиях» (бандхус), заложенную ритуалистами, которые культивировали чувство глубинного единства реальности, своими ритуалами связывая воедино небо и землю.

Это очевидно в Брихадараньяке, Упанишаде жрецов адварью, выполнявших ритуальные действия: она начинается с размышления над знаменитым «Жертвенным Конем», ритуалом плодородия, прославляющим власть раджи. В серии бандхус, производимых жрецами, конь уподобляется всему космосу: ноги его – времена года, плоть его – облака, грудь – восходящее солнце, а ржание – Вак («Речь»), само высшее божество[440]. А вот Чхандогья – Упанишада жрецов удгатр, так что она начинается с размышления над священной мантрой ОМ, которой удгатр начинали каждое свое песнопение. ОМ представляет квинтэссенцию реальности: земли, вод, растений и людей, глубочайшая сущность коей есть Вак[441]. Ведические жрецы давно уже учились размышлять над значением своих ритуалов, а задача жреца брахмана состояла в том, чтобы совершать все богослужение в уме. Теперь мудрецы Упанишад распространили это жреческое созерцание космоса и на исследование своего внутреннего мира, используя в поддержку своих открытий старые ведические тексты[442].

Итак, проект Упанишад представляет собой расширенные размышления над Ведическим писанием: мудрецы Упанишад пытались истолковать и применить к себе видения риши, пытавшихся описать реальность, лежащую за пределами языка. Для этих новых мудрецов боговдохновенные слова Ригведы стали «семенами», из которых вырастили новые идеи и переживания[443]. О первых риши рассказывали, что они видели и слышали эти истины, и поэтому описывали Брахмана в чувственных образах, именуя его «зародышем мира»[444] или «Господином творения»[445]. Однако мудрецы Упанишад верили, что откровение обращено более к сознанию, чем к чувствам, так что именовали его более абстрактно, атманом — неописуемой сутью реальности, пронизывающей все[446]. Наше знание атмана не имеет ничего общего с эмпирическим знанием, получаемым из чувственного восприятия; оно превосходит все привычные нам категории. Атман сразу и имманентен, и трансцендентен, и ни то ни другое, и не сочетание того и другого. Узреть его можно лишь в конце жизни, посвященной интенсивному обучению под руководством опытного наставника, который систематически заставляет ученика выходить за пределы привычного концептуального мышления, пока тот наконец не обретет другой модус сознания, более зависимый от правого полушария, в котором можно увидеть проблески трансцендентного единства всего сущего[447].

Эти новые риши сформировали новое представление о самости: они учили, что, поскольку все вещи суть Одно, атман, священная суть всего и вся, неотделим от бессмертного Брахмана, поддерживающего в бытии весь космос. Они вспоминали миф из «Брахманов», в котором Праджапати («Все») объединил созданный им хрупкий мир, спроецировав свой собственный атман, свое «я» или «внутреннюю сущность», на все свои творения, так что весь космос стал, по сути, божественным. Из этого следовало: если мы сможем проникнуть в глубину собственного бытия, то окажемся в «месте», где Брахман, предельная реальность, и атман, индивидуальная сущность человека, сливаются воедино. Это требовало от мудреца выхода за пределы тела, за пределы понятийного мышления и эмоций – туда, где, в самой сердцевине его бытия, таилось сокровенное «я», единое с Брахманом. Первые риши воплощали в себе священное Слово, которое «видели» и «слышали», но теперь мудрецы Упанишад пошли дальше. Они провозгласили: «Айам атма Брахман» – «Это Я есть Брахман»[448].

Но как получить доступ к этой сокровенной сути, которая, как объяснял Яджнавалкья, для нормального человеческого сознания недостижима?

Нельзя увидеть Видящего, который видит. Нельзя услышать Слышащего, который слышит. Нельзя помыслить Мыслящего, который мыслит. Нельзя воспринять Воспринимающего, который воспринимает. Я во Всем [Брахман] – вот твой атман[449].

Мистику требовалось долго учиться, как мы бы сказали, систематическому отрицанию категоризации и аналитических определений, свойственных повседневному мышлению. «Об этом атмане можно сказать лишь: «Ни то… ни то… [нети… нети], – настаивал Яджнавалкья. – Он непостижим, ибо его нельзя постичь. Нетленен, ибо не подлежит тлению… Он не связан, не дрожит в страхе, не терпит страданий»[450]. Со временем мистик начинает видеть проблески глубинного единства всех вещей и, следовательно, понимать, что человеческое Я неотделимо от божественного. Для обычной логики это непостижимо, поэтому вместо рациональных аргументов Упанишады предлагают нам рассказы о переживаниях и видениях, нарочито сложные для понимания изречения и загадки. Часто они описывают споры, кончающиеся тем, что один из спорящих просто умолкает – погружается в молчание брахмодья.

Итак, ключевой посыл Упанишад – в том, что человеческое Я само по себе божественно, абсолютно неотделимо от предельной реальности[451]. Монотеисты порой отмахиваются от этой мысли как от «обычного пантеизма»; но ведь то же чувство единства со всем сущим переживали и их собственные мистики. Немецкий мистик Майстер Экхарт (ок. 1260–1327) писал: «Есть в душе нечто, столь близкое Богу, что оно не нуждается в единении с Ним – оно уже с Ним едино». Если полностью реализовать это состояние, продолжал он, христианин «станет существом нетварным, непохожим ни на одно другое творение»[452]. Яджнавалкья тоже верил, что практики Упанишад способны превратить человека в бога. Он может стать той священной реальностью, которую ищет.

Старые ведические ритуалы стремились выстроить «я», которое сможет выжить в небесном мире, при помощи часто повторяемых ритуальных действий (карма): результат здесь достигался, так сказать, накоплением безупречно исполненных жертвоприношений. Однако Яджнавалкья верил, что наше Я – продукт всех наших действий, не только ритуальной кармы: сюда включалась и наша интеллектуальная деятельность, и желания, и порывы, и чувства влечения или ненависти. Человек, чьи желания прикованы к этому миру, после смерти и краткого пребывания на небесах вновь переродится на земле. Но тот, кто систематически ищет лишь свое бессмертное «я», свой атман, уже един с Брахманом – «Брахман он есть, и к Брахману идет» – и никогда больше не вернется в этот мир боли, скорби и смертности[453]. Так впервые мы слышим учение о карме применительно не к ритуальным действиям, а к физической и душевной жизни человека. В дальнейшем это учение станет для индийской духовности ключевым. Необходимо истребить из души все низменные желания, а достичь этого можно, лишь полностью изменив свою повседневную жизнь под пожизненным руководством гуру.

В Индии изучение писания всегда требовало присутствия учителя, способного преподать ученикам совершенно иной образ жизни, на котором они смогут «оторваться» от обычного чувственного восприятия и достичь нового, очищенного уровня сознания. Гуру не мог научить своего ученика тому, что есть атман: он лишь показывал путь к этому знанию, как своего рода повитуха, помогающая рождению нового человека[454]. Чтобы этого достичь, ученик должен был покинуть дом и поселиться вместе с учителем, собирать хворост для священного огня и поддерживать огонь, жить целомудренно и никому не причинять зла. Более того, знание достигалось не столько размышлениями, сколько физическими действиями: пением мантр, выполнением повседневной работы, участием в аскетических упражнениях под руководством гуру. Поскольку гуру «знал» свой атман, он был живым воплощением Брахмана, и, подражая его образу жизни – его целомудрию, его ахимсе («ненасилию»), его доброжелательности и уважению ко всем живым существам (в которых тоже воплощается Брахман) – ученик со временем осознавал, что Брахман в самом деле неотделим от его сокровеннейшего «я»[455].

Итак, учение Упанишад имеет смысл только в контексте его интенсивной передачи. Начиная с первых Упанишад, священные тексты в Индии часто принимали форму сутр – коротких чеканных афоризмов, предназначенных для передачи из уст в уста от гуру к ученику, а для постороннего непонятных[456]. Часто поучения принимали форму вопросов и ответов, призванных разрушить все рациональные и логические препятствия в сознании ученика и привести его к просветлению. Но все это было «не для всех». От ученика требовалась безмятежность духа и подготовка в виде долгого и трудного «предварительного этапа» – ежедневного выполнения тяжелой, грязной, рабской работы. То, что такое множество молодых мужчин (а в период ранних Упанишад иногда и женщин) готовы были пройти через это тяжкое испытание, свидетельствует о глубоко укорененной жажде преображения – неодолимой тяге к обожению – лежащей в основе религиозного поиска.

Вместе гуру и его ученик культивировали психологическое состояние, которое естественно для человеческой природы, однако его чрезвычайно трудно достичь. Появление Упанишад в Индии совпало с развитием телесных и психологических практик йоги, дававшей практикующим возможность извлечь свое «я» из мышления и таким образом осознать себя Брахманом. Атман часто переводят как «душа», однако он мыслился физическим образом, и ключевую роль в процессе преображения играло тело. Упанишады видели человеческое тело как «город Брахмана»[457], так что умение правильно дышать и правильно сидеть было для них не менее важно, чем медитации. Для инициации учеников гуру использовали различные методы. Яджнавалкья предлагал ученикам размышлять о своих снах – это настраивало их ум на внимание к бессознательному. В состоянии сна мы часто чувствуем себя свободнее и соприкасаемся с более глубинным «я», но нередко нам являются и кошмары, указывающие на боль и страх, которые мы в дневной жизни подавляем. Однако в глубоком сне, объясняет Яджнавалкья, мы достигаем единства сознания – предвестника окончательного освобождения, в котором адепт станет «спокоен, собран, терпелив и бесстрастен», поскольку осознает себя единым с Брахманом и «свободным от зла, свободным от порока, свободным от сомнений»[458].

Уддалака в «Чхандогья Упанишада» предлагает иной подход. Инициируя своего сына, он приказал ему поститься пятнадцать дней, пока Шветакету не ослабел так, что не смог прочесть ведические тексты, которые прекрасно знал наизусть. Так Шветакету постиг, что атман есть единство физического и духовного и что его сознание состоит из «пищи, дыхания, воды, речи и зубов»[459]. Затем Уддалака показал ему, что сущность любого предмета неотделима от материала, из которого он состоит, будь то глина, медь или железо. То же верно и для всего существующего, ибо Брахман есть истинное «я» каждого творения. «Тончайшая сущность – То — составляет «я» всего мира, – снова и снова объяснял Уддалака. – То есть истина; То есть атман; и ты – тоже То, Шветакету»[460]. Эти фразы проходят рефреном через всю Упанишаду, подчеркивая, что Шветакету, как и все и вся вокруг, есть Брахман – «Все». Брахман есть сокровенная суть баньянового семени, из которого вырастает огромное дерево, хотя крохотное семечко едва видно глазу; таков же и атман любого человека.

Дисциплина Упанишад помогала ученикам осознать, что все создания объединены единой священной сутью, все взаимосвязаны на глубинном уровне. Вот почему ключевой для них стала практика ненасилия. Но большинство людей, объясняет Уддалака Шветакету, слепы к этой реальности. Они считают себя уникальными и цепляются за частности, делающие их столь интересными и драгоценными. Но все эти качества, продолжает Уддалака, имеют не больше значения, чем реки, впадающие в море. Там они сливаются, делаются единым океаном, и ни одна волна не кричит: «Я – такая-то река!» или: «Я – сякая-то река!» Так и все мы, кто бы мы ни были – тигры, волки, люди или мошки, – вливаемся в То, ибо То — это единственное, чем все мы можем быть. Нам нужно самоумалиться, отказаться от своего «я», ибо это воображаемое «я», за которое мы так отчаянно цепляемся – заблуждение, способное привести лишь к смятению и боли; а избавиться от них мы можем, лишь приняв глубинное освобождающее «знание» о том, что Брахман есть наш атман, и это глубочайшая истина о нас[461].

Самый обычный метод обучения этому знанию, однако, состоял в том, чтобы повторять слова писания, как мантры. Упанишады почти не пытаются истолковывать эти священные слова: ведь объяснением слов не достигнешь освобождающего прозрения. Скорее суть в том, что монотонность этого упражнения прекращает всякую аналитическую деятельность, а физическая практика пения и управление дыханием вводят ученика в измененное состояние сознания[462]. Четыре великие мантры подытоживают все учение Упанишад: «Кто знает, что “Я есть Брахман” [ахам Брахмасми], становится этим Всем»[463]; «Тат твам Аси» [ты есть То]; «Айам атма Брахман» [Это Я есть Брахман][464]; и «Праджнянам Брахман» [Мудрость есть Брахман][465]. Ученик ощущал, как эти звуки отдаются в его теле, как утверждение мантры физически становится одним целым с ним, присутствует в его дыхании, речи, слухе, зрении и сознании. Осознавая все эти «связи» (бандхус), он ощущал, что Брахман делает его божественным, бессмертным и свободным от страха. Священное – больше не далекая мечта; абсолют стал имманентным:

Он огромен, как небо, непостижимых очертаний,

И все же кажется меньше самого малого;

Он дальше самого далекого,

И все же здесь, рядом с тобой;

Он здесь, с теми, кто видит,

Сокрытый в пещере их сердца[466].

В поисках божественного риши больше не смотрели во внешний мир; они обратили взор внутрь себя, «ибо в реальности каждый из этих богов есть свое собственное творение, и каждый – все эти боги»[467].

5. Эмпатия

В 453 г. до н. э. в китайском княжестве Чжин три семейства отделились от своего князя и создали на территории Чжин три новых, отколовшихся государства: Хань, Вэй и Чжао. Так началась долгая и страшная эпоха, известная в Китае как период Сражающихся царств. Мощные княжества по краям Великой Равнины – Чу на юге, Цинь на западе, Ци на севере – и новые «трое Чжин» сражались друг с другом в отчаянной борьбе за гегемонию. В этом процессе погибало одно государство за другим. Но это был и период творчества: ужас войн, ведущихся теперь со смертоносной эффективностью и с затратой обильных ресурсов, интенсифицировал поиски нового религиозного видения. Были созданы важные новые тексты, и некоторые из них стали впоследствии прославленными писаниями.

Как мы уже знаем, правителям окраинных «сражающихся царств» было не до самоограничения, умеренности и сложных ритуалов. Князь Вэнь (446–395 гг. до н. э.), правитель нового царства Вэй, покровительствовал учению и поддерживал школу эрудитов, дававших ему советы по вопросам протокола: одним из его протеже был Цзы-Ся, ученик Конфуция. Но другим «воюющим» правителям конфуцианство казалось смехотворно идеалистичным: они обращались за советами к новым военным теоретикам (сэ), что бродили по стране и готовы были за пристойное жалованье служить кому угодно. Тысячи крестьян записывали в кавалерию, которая теперь несла на себе основные тяготы сражений. В прежние времена ритуализованных войн убийство стариков, женщин и детей считалось бесчестьем – теперь же массовые потери среди гражданских стали обычным явлением.

Однако в начале IV в. до н. э. один из странствующих сэ вдруг перешел к проповеди радикального ненасилия. Его называли Мо-цзы, «учитель Мо» (ок. 480–390 гг. до н. э.)[468]. Мы знаем о нем очень мало. По-видимому, он был лидером братства учеников, состоявшего из 180 мужчин, которые вмешивались в военные кампании и защищали наиболее уязвимые города. В самом деле, девять глав своей книги Мо посвятил стратегии обороны и созданию оснащения для защиты городских стен. Как и «Изречения», «Мо-цзы» – составное произведение, которое развивалось и дополнялось со временем: разделы о логике и о военной науке, по-видимому, добавлены туда позднее[469]. Эта книга не стала классическим текстом, однако в период «Враждующих государств» моизм и конфуцианство были самыми заметными из философских школ, держащихся в стороне от государства и предупреждающих, что мир движется к катастрофе. «Мо-цзы» показывает так же, что идеалы эмпатии и сострадания были свойственны не только образованным конфуцианцам; их же, пусть и с другими акцентами, проповедовали их самые строгие критики – сэ.

В ключевых главах своей книги Мо-цзы предпринял последовательную атаку на конфуцианцев, «эрудитов» или жу; ему было не до Князя Чжоу, его безмерно раздражали сложные ритуалы знати, особенно роскошные похороны и трехлетний траур. Такое могут позволить себе аристократы, но работающего человека это просто разорит, а если все начнут следовать этим нелепым обычаям, полетит в пропасть экономика и ослабеет государство[470]. Впрочем, Мо-цзы одобрял Мудрых Царей, которые, по его мнению, подобными глупостями не занимались. Его любимцем был Ю, протеже Шуня, практичный человек, трудившийся день и ночь и разработавший технологию предотвращения наводнений. В поддержку своего презрения к дорогим погребальным ритуалам Мо-цзы приводил и древний текст, посвященный Яо. Когда Яо умер, тело его завернули в три грубых полотнища и уложили в самый простой гроб, и никто не выл над его могилой[471]. Поддержку себе Мо-цзы находит и в писаниях Чжоу, цитируя одно из «Песнопений», где говорится, что Небо одобряет простоту жизни императора Вэня:

Хоть и обновленный, ты не делаешь из себя зрелища,

Хоть ты и вождь своей страны – не меняешься[472].

Мо-цзы, однако, предпочитал именовать Небо «Богом». Аристократия тщательно культивировала безличное представление о божественном, но Мо-цзы, возможно, ориентировался здесь на идеи минь, «малых сих», которые поклонялись Небу как личному божеству. Более того, он настаивал, что и писания Чжоу с ним согласны. Разве не сказано в «Песнопениях»: «Император Вэнь восходит и нисходит слева и справа от Бога»?[473]

Среди ученых эпохи Сражающихся царств Мо-цзы выделяется своим восторженным отношением к письменному слову: он очень решительно настаивал, что «Песнопения» с самого начала существовали на письме[474]:

Таковые деяния записывались на бамбуке и шелке, гравировались на металле и камне, надписывались на сосудах и чашах, и так передавались потомству в будущие поколения. Зачем это делалось? Делалось это для того, чтобы люди ведали, как эти правители любили ближних и благотворили им, как повиновались воле Неба и как получили за это от Неба награду[475].

Поскольку Мудрые Цари записали эти тексты и сохранили их для потомства, у Мо-цзы и его поколения появилась возможность опровергнуть лжеучения жу. В особенности возмущала его чрезмерная сосредоточенность конфуцианства на семейном и сыновнем долге: в этом клановом духе, считал он, причина многих общественных бед. Вместо всего этого Мо-цзы проповедовал чжян-ай: это понятие часто переводят как «любовь ко всем», но, быть может, для прагматичного Мо-цзы это звучит чересчур эмоционально[476]. Более точный перевод этого выражения – «забота обо всех». «На других смотри так же, как на самого себя», – настаивал Мо-цзы; доброжелательность и эмпатию не следует ограничивать семьей и друзьями – они должны «быть всеобъемлющими и не исключать никого»[477]. Китайцы прекратят уничтожать друг друга, только если начнут старательно воспитывать в себе чжян-ай: «Если люди начнут смотреть на чужие государства так же, как на свое собственное, кто тогда поднимет свою страну на войну с чужой страной? Это будет все равно что напасть на свои собственные владения». Так что, заключал Мо-цзы, «приверженность своему следует заменить заботой обо всем»[478].

Здесь перед нами еще одна попытка преодолеть присущее человеку племенное мышление и заменить его более универсальным взглядом на мир. В поддержку своего учения Мо-цзы цитирует ныне утраченный раздел «Документов»: «Император Вэнь, подобно солнцу и луне, изливал свет свой на все четыре стороны света и на западные земли». Итак, комментирует Мо-цзы, его благоволение «светило всему миру, без пристрастия»[479]. Также он цитировал «Песнопения»: «Широк, широк путь Императора, и нет в нем пристрастия»[480]. «Песнопения» и «Документы», известные Мо-цзы, отличаются от дошедших до нас версий, поскольку в войнах и смутах эпохи Сражающихся царств многие тексты были утрачены. Но мы видим, что в те годы китайцы использовали эти тексты, которым было уже не менее пятисот лет, как писание: ссылались на них, чтобы осветить и понять проблемы современности, искали в них свои высочайшие надежды и идеалы.

Несмотря на трагическое насилие, свойственное той эпохе, Китай переживал поразительное экономическое и политическое преображение. В IV столетии до н. э. китайцы научились ковать железо и с помощью новых железных орудий очистили от лесов значительные территории: в результате выросли урожаи, а следом начался стремительный рост населения. Новое сословие купцов, тесно сотрудничавших с правителями, строило фабрики, шахты, основывало крупные торговые дома. Города больше не были закрытыми анклавами: они превратились в многолюдные центры торговли и промышленности[481]. Многих эти перемены радовали, но некоторых и тревожили. Политики все чаще задумывались о сухом прагматизме новой купеческой этики. «Ритуалы» настаивали, что император должен, подобно Яо, полагаться на добродетель (дэ) своего служения и «делать ничто» (у вэй). Но новые правители энергично вели свою политику, а властелин царства Вэй заменил наследственную аристократию на чиновников, получавших жалованье. Министров, плохо исполнявших свои обязанности, без церемоний казнили или отправляли в ссылку.

Такие перемены неизбежно вели к социальному взрыву. Набор крестьян в армию, а также присвоение правителями земель, где крестьяне традиционно охотились, ловили рыбу или рубили дрова, подрывали сельскую экономику. Многим сельским жителям приходилось искать новую работу на фабриках или шахтах. Некоторые аристократические семьи, замененные чиновниками на жалованье, утратили влияние, захирели и пришли в упадок. Под напором перемен одни просто бежали из городов, другие искали ответы на новые вопросы. Примерно в это же время в Средиземноморье Афины создали демократию как противоядие от авторитарного правления; но в Китае антиавторитарный импульс выражался в форме полного отказа от политики. Некоторые философы, убежденные, что единственный выход – вовсе отказаться от правительства, просто уходили из городов и скрывались в лесах[482]. Эти отшельники знаменовали собой первую фазу развития философии даосизма.

Героем для них стал Шэнь-нун, один из мифических Мудрых Царей, в начале времен предшествовавший Яо и Шуню: он был изобретателем сельского хозяйства[483]. Даосы рассказывали: вместо того чтобы централизовать свою империю, Шэнь-нун позволил каждому владению остаться независимым, а вместо того, чтобы запугивать и эксплуатировать народ, правил «недеянием» (у вэй). Даосы верили, что, подвергая свою жизнь опасности, мы оскорбляем Небо, которое каждому отмерило определенный срок, так что теперь, когда общественная жизнь сделалась столь опасной, не следует искать себе политической карьеры. В позднейших разделах «Изречений», созданных, видимо, во второй половине IV в. до н. э., мы видим, как Конфуций спорит с отшельниками, так называемыми «отвергшими мир» (инь-чже), которые насмехаются над ним за «стремление к недостижимой цели» – попытки спасти общество[484]. Эти анахореты создали философию, оправдывающую их отшельничество: древнейшим из них был Ян-цзы (учитель Ян). Даты его жизни неточны, и текстов он после себя не оставил, но в более поздних трудах встречаются фрагменты его учения. Великий конфуцианский философ Мэн-цзы (361–288 гг. до н. э.) подытоживал философию Ян-цзы как: «Каждый человек – для самого себя»[485] и отвергал ее как чистый эгоизм, утверждая, что Ян-цзы говорил: «Даже если можно облагодетельствовать Империю, выдернув у себя всего один волос – не делай этого»[486]. Но это почти наверняка искажение слов Ян-цзы. Возможно, он имел в виду, что все наслаждения империи не стоят и одного волоска с твоей головы. Другие передавали, что Ян-цзы «ценил человеческое Я» или «презирал вещи и ценил жизнь». Жизнь была для него так драгоценна, что все богатства мира не могли с ней сравниться; он считал, что сохранять ее – священный долг[487]. Подобные же чувства высказывали и поздние даосы[488]. От последователей Яна легко отмахнуться как от своего рода безответственных хиппи, однако современников они явно беспокоили. Более того, даже их критики отмечали, что, хотя Сражающиеся царства и развивали мощные политические идеологии, их решимость заставить людей подчиняться неестественным нормам выглядела столь же нереалистичной. Возможно, последователи Яна стремились к более глубокому пониманию пределов деспотизма и тоталитарного правления[489].

Учение Яна оживленно обсуждалось в Академии Цзи-ся, созданной правителями Ци. Конфуцианцев это новое движение очень беспокоило. Если Ян-цзы прав, то Мудрые Цари, терпевшие труды и стеснения ради блага народа – просто глупцы. И как будет развиваться мир, если каждый станет заботиться только о себе? Что, если конфуцианский идеал самовоспитания в самом деле противоречит природе? Двое ученых из академии пришли к радикально различным выводам. Одним из них был Шэнь Дао (ок. 350–270 гг. до н. э.), основатель школы, известной как «легизм», которая рассматривала новые институты, сложившиеся в эпоху Сражающихся царств, как проявления Пути Неба, которым не должны мешать простые смертные: правителю необходимо практиковать у вэй и воздерживаться от любого личного вмешательства в правительственные дела, способного нарушить механическую работу системы. Легистские идеи уже воплотил в государстве Цинь Повелитель Шан (ум. в 338 г. до н. э.), которому не было дела ни до Мудрых Царей, ни до сострадания. Единственной его целью было обогащение государства и укрепление его военной мощи[490]. Нравственность правителя не имела никакого отношения к делу – более того, Шан считал, что из добродетельного мудреца хорошего царя не выйдет. Легизм сделал Цинь самым мощным государством Китая и впоследствии стал господствующей идеологией возрожденной Китайской империи.

Но Мэн-цзы, также преподававший в академии, был убежден, что конфуцианство – единственный путь вперед. Книга его вошла в канон и стала одним из важнейших классических текстов[491]. Как и Конфуций, он не сумел оказать влияние ни на кого из современных ему правителей, однако имел почти мессианскую убежденность в важности своей миссии. Он утверждал, что истинный царь рождается каждые пятьсот лет, однако прошло уже почти семьсот лет с тех пор, как Чжоу основали свою династию: «Никогда еще явление истинного царя не задерживалось так, как сегодня, – сокрушался он, – и никогда люди не страдали от более тиранической власти». Однако Мэн-цзы был убежден, что, если какой-нибудь правитель установит наконец доброе правление, «люди возрадуются так, словно их освободили от повешения вниз головой», и толпой ринутся в его государство. Свою мысль он подтверждал цитатой из Конфуция: «Влияние добродетели распространяется быстрее, чем приказ, передаваемый через почтовые станции»[492].

Как и Конфуций, Мэн-цзы не был автором собственной книги: это также антология, составленная его последователями с целью сохранить дискуссии Мэн-цзы с учениками, правителями и оппонентами. Однако, в отличие от чеканных изречений Конфуция, Мэн-цзы подробно развивает и аргументирует свои мысли. Как и Мо-цзы, он цитирует «Документы» и «Песнопения», чтобы подтвердить свои идеи авторитетом писания, но включает в число этих авторитетов и Конфуция. Конфуцианство в то время не было ни мощным, ни популярным, ни даже единым движением – имелось около восьми «конфуцианских» школ, совершенно не совпадающих по взглядам[493] – но Мэн-цзы смотрел на его потенциал с огромным оптимизмом. Со времен Конфуция мир изменился, так что Мэн-цзы не цеплялся рабски за идеи своего учителя, а довольно радикально приспосабливал их к современности. Там, где Конфуций проповедовал широкое, мистическое понимание жэнь, Мэн-цзы сужал его значение до «доброжелательности»; там, где Конфуций надеялся возродить идеалы Мудрых Царей, Мэн-цзы просто желал политической и экономической реформы.

В эти времена технического прогресса вместо того, чтобы, как Конфуций, восхвалять Яо и Шуня за приверженность ритуалам, Мэн-цзы почитал их как практиков и людей действия. Однако, подчеркивал он, в отличие от безжалостных царей нашего времени, ими двигало сострадание: чувства других людей они ощущали, как свои. Когда Великую Равнину опустошило страшное наводнение, Яо «встревожился», и это беспокойство подвигло его не к у вэй, а к применению новой технологии[494]. Он прорыл каналы, чтобы вода ушла в море, и земля снова стала обитаемой. Ю, первый министр Шуня, восемь лет углублял русла рек и строил новые плотины – и за все эти годы, хоть и успел жениться, ни разу не ночевал под собственной крышей[495]. Для Мэн-цзы первым признаком мудрости Яо, Шуня и Ю была сочувственная забота о народе. Каждый из них обладал «сердцем, чувствительным к чужой боли… и это проявлялось в сострадательном правлении». Ими двигала жэнь, которую Мэн-цзы определял как «распространение своего внимания на других»[496]. Человек, обладающий жэнь, действует не только в своих интересах: он постоянно обращает внимание на нужды и права ближних и заботится о них.

Сострадание, верил Мэн-цзы – естественный порыв, глубоко укорененный в человеческой природе. Все без исключения обладают четырьмя основными «импульсами» (туан), такими же неотъемлемыми от нашей природы, как две руки и две ноги – и при надлежащем воспитании эти импульсы естественно превращаются в четыре главные добродетели: доброжелательность (жэнь), справедливость, вежливость и способность отличать дурное от доброго. Если человек видит, что ребенок играет на краю колодца и вот-вот упадет – он инстинктивно бросится вперед, чтобы его спасти. Тому, кто будет равнодушно смотреть, как ребенок падает в колодец и погибает, определенно чего-то недостает. Таким же образом, и тот, кто лишен стыда или совсем не ощущает разницы между добром и злом – человек неполноценный. Можно подавлять эти «импульсы» – так же, как можно себя изуродовать или искалечить – но, если дать им свободу и направить на верный путь, они приобретают собственную силу, «подобно разгорающемуся пламени или бьющему роднику». Чжун-цзы, полностью развивший в себе этот инстинкт эмпатии, способен спасти мир[497].

В конфуцианстве Мэн-цзы нет ничего сверхъестественного, никакого влияния божественной благодати. Чжун-цзы просто открывает в себе потенциал, от природы присущий каждому. Как формулирует Мэн-цзы, чжун-цзы приобретает эту нравственную харизму, следуя пути Неба-и-Земли, базовым ритмам, управляющим вселенной – и поэтому естественным образом оказывает глубокое влияние на каждого встречного: «Чжун-цзы преображает все на своем пути и творит чудеса везде, где пребывает. Он в одном потоке с Небом вверху и Землей внизу. Возможно ли, чтобы он не приносил великого блага?»[498]. Конфуций верил, что лишь великие цари отдаленного прошлого смогли достичь мудрости. Но Мэн-цзы настаивал, что это доступно для каждого, здесь и сейчас: любой может уподобиться Яо и Шуню. «Если ты носишь одежды Яо, – учил Мэн-цзы, – произносишь слова Яо, ведешь себя как Яо – ты и есть Яо»[499]. Дао, Путь Неба – не какое-то внешнее правило, навязанное тебе «снаружи»: это то, что ты открываешь в себе день за днем, час за часом, совершая дела сострадания и исполняя Золотое Правило, помогающее чжун-цзы познать глубинную связь всех вещей.

Все десять тысяч вещей – здесь, во мне. Нет для меня большей радости, чем проверить и убедиться, что я верен себе. Делай все возможное, чтобы поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой – и увидишь, что это кратчайший путь к человечности [жэнь][500].

Слишком часто, однако, человек теряет связь со своей внутренней мудростью и «позволяет сердцу сбиваться с пути». Единственный способ вернуть на место заблудшее сердце – «учение» (сэ), состоящее не в заучивании сложных доктрин, а в том, чтобы неустанно развивать в себе человечность[501].

Таким образом, преображение и обретение мудрости доступны каждому. Они приобретаются практическим знанием, достижимым через исполнение ритуалов: сам термин «самовоспитание» (сэ-шень) буквально означает «воспитание тела»[502]. Соблюдая ли, мы учимся правильно стоять, двигаться и есть, очищать наше привычное «я» и вдохновлять к тому же других. Мен-цзы рассказывал, что Шунь вырос в деревне, среди коров и свиней, однако, когда услышал благопристойные речи и увидел ритуализованные действия при дворе Яо, это произвело на него потрясающее действие: «Словно вода прорвала плотину на реке Янцзы или Желтой. Этот поток нельзя было остановить»[503]. Скрупулезное соблюдение ритуалов позволяет чжун-цзы сделать сострадание настолько естественной и неотъемлемой частью своего бытия, что весь он преображается: жэнь проявляется «в его лице, придавая ему благостный облик, являет себя в его спине, распространяется на руки и ноги, и весть его становится понятна без слов»[504]. Истинное прозрение, верил Мэн-цзы, скорее можно вызвать не словами, а молчаливым примером. В его списке пяти моделей образования словесное преподавание стоит вторым с конца:

Чжун-цзы преподает пятью способами. Первый – преображающее влияние, подобное своевременному дождю. Второй – помощь ученикам в полной реализации их добродетели. Третий – помощь ученикам в развитии их талантов. Четвертый – ответы на вопросы учеников. И пятый – пример, которому можно подражать даже издалека[505].

Мэн-цзы жалуется на педантичный и агрессивный стиль современных ему религиозных дебатов: моисты и последователи Яна вечно стараются навязать свои учения другим. Однако с грустью признает, что в нынешние смутные времена и ему самому порой приходится прибегать к такому стилю дискуссии, чтобы «исправить людские сердца… и поставить заслон крайним взглядам»[506].

Дальше Мэн-цзы делает неожиданное заявление. Конфуций, говорит он, тоже чувствовал себя обязанным исправлять ошибки своего времени, поэтому составил «Анналы Весны и Осени», которые «вселили ужас в сердца мятежных подданных и непочтительных сыновей» и принесли китайскому обществу мир и спокойствие[507]. Ученые считают, что речь может идти о некоей древней практике, восходящей, возможно, к IX в. до н. э.: каждый день на протяжении года императорам Чжоу и их предкам в храме предков вручались краткие сообщения о текущих событиях. Но почему Мэн-цзы приписал составление анналов Конфуцию? Изначально, объясняет он, за составлением истории надзирали императоры Чжоу: также они отправляли чиновников в села собирать песни минь, которые потом распространялись по всему народу, и это гарантировало, что голос «малых сих» будет услышан. Но более поздние императоры отказались от этого обычая и вообще перестали жить согласно Мандату Неба, так что Конфуций счел себя обязанным написать «Анналы», чтобы обличить тиранию и коррупцию своего времени[508]:

Были случаи убийств царей подданными и отцов сыновьями. Конфуций, возмущенный этим, составил «Анналы Весны и Осени». Строго говоря, это была прерогатива царя. Вот почему Конфуций сказал: «Те, кто понимает меня – поймут и “Анналы Весны и Осени”; те, кто осуждает меня – осудят и “Анналы Весны и Осени”»[509].

Мудрец обязан отвечать на вызовы своего времени. Древние Мудрые Цари, столкнувшись с наводнением, приняли практические меры; Князь Чжоу после победы восстановил порядок в стране, подчинив себе варваров; а Конфуций исправлял сердца и умы, составив писание. Хотя сам Конфуций прямо говорил, что никогда не писал ничего от себя, а лишь передавал мудрость древних, то, что он автор «Анналов», теперь принималось без доказательств – и этот загадочный текст также сделался важным элементом китайских писаний.

* * *

К концу V в. до н. э. старые арийские племенные княжества на востоке долины Ганга вошли в несколько крупных и постоянно расширяющихся царств, образовавшихся вдоль реки Ганг: Кошалы на севере, Каши и Магадхи на юге. Дальше на восток возникли несколько «республик» – Малла, Колия, Видеха, Вадджи, Шакья и Личави – управляемых собраниями (сангха) аристократов. Растущая урбанизация способствовала выделению торгового класса, сформированного вайшьями и шудрами и уже не вполне укладывающегося в прежнюю сословную систему. Жизнь в городах поощряла инновации и эксперименты как в практических, так и в религиозных вопросах. Многих смущал рост насилия и безжалостность этого нового мира, где цари навязывали народу свою волю, а экономика подпитывалась алчностью. Все больше людей ощущали, что жизнь дуккха — «пуста», «порочна», «неудовлетворительна».

Стремительное развитие общества заставляло городских жителей с особой остротой ощущать быстроту перемен. В деревне, где жизнью управляли времена года, все из года в год делали одно и то же. Но в городах, где жизнь решительно преобразилась, люди на собственном опыте обнаруживали, что их «действия» (карма) имеют долгосрочные последствия. Так в Индии укоренилась новая религиозная идея, оказавшаяся очень долговечной. Традиционная ритуалистическая теория гласила: если в течение жизни человек совершит достаточное количество безупречно исполненных жертвоприношений, это обеспечит ему вечную жизнь в мире богов. Но люди быстро теряли веру в действенность этих долгих и сложных ритуалов, совсем не вязавшихся со стремительной городской жизнью. К V в. до н. э. повсеместно считалось, что всем без исключения придется снова и снова возвращаться в этот мир недугов, боли и смерти; старость, болезни и смерть каждому предстоит переживать снова и снова, без надежды на освобождение. После смерти люди и животные перерождаются на земле в новом состоянии, которое определяется их действиями в последней по времени жизни. Дурная карма ведет к тому, что ты переродишься рабом, животным или даже растением; хорошая карма позволяет в следующий раз родиться царем или даже богом. Но даже бог рано или поздно исчерпает хорошую карму – источник своей божественности. Тогда он умрет – и снова возродится здесь, на земле, в куда менее приятных условиях. Итак, все существа заперты в порочном круге сансары («продолжения»), толкающем их от одной жизни к другой[510].

Люди жаждали новых решений, и постепенно приобрели популярность «отрекшиеся». Уже в VII в. до н. э. некоторые жертвоприносители, совершавшие, согласно «Брахманам», ритуализованное «путешествие на небеса», после ритуала не хотели возвращаться к повседневной жизни. Вместо этого они решали остаться в мире Брахмана: отказывались от обычной жизни, покидали своих родных и уходили в леса, где вели жизнь грубую и скудную, не имея ничего своего и кормясь милостыней. Некоторые образовывали общины и поддерживали традиционный священный огонь; другие были враждебны официальному культу[511]. В день, когда «отрекшийся» покидал дом, он бросал в огонь свое последнее приношение, а затем тушил пламя; далее ему требовалось найти гуру, который бы посвятил его в жизнь «молчаливого мудреца» (муни), ищущего «просветления» (ятхабхута), иначе говоря, «пробуждения» своего истинного, более аутентичного «я». К V в. до н. э. «отрекшиеся» стали в Индии основными провозвестниками религиозных перемен[512].

Возникло много аскетических школ: каждая складывалась вокруг учителя, обещавшего освобождение (мокша) от сансары. Об этих школах нам известно немного, но, по-видимому, все «отрекшиеся» приносили четыре обета: не убивать, воздерживаться от лжи, воровства и секса. Видимо, в школах учили, что жизнь – в самом деле дуккха, однако некоторые виды аскезы и медитации способны освободить нас от желаний, вызывающих потребность действовать и тем привязывающих нас к сансаре. Сложных писаний, пригодных для заучивания и устной передачи, здесь не было: учение (дхарма) основывалось на личном опыте гуру. Если для вас это учение срабатывало – вы достигали мокши; если нет – просто переходили к другому учителю[513].

Но две из этих школ со временем создали важные писания. Любопытно, что основатели обеих происходили из племенных «республик», в которых старые ведические идеи имели меньше влияния. Первым был Вардхамана Джнатрипутра (497–425 гг. до н. э.), ученики которого прозвали его Махавира («Великий муж») – титул, обычно предназначавшийся бесстрашному воину[514]. О жизни его мы знаем очень мало: древнейшие известные нам источники относятся ко II и I вв. до н. э. По-видимому, он был сыном вождя-кшатрия, готовился к военной карьере, однако в возрасте тридцати лет стал «отрекшимся» и двенадцать лет в одиночестве, без гуру, искал мокши, лишая себя пищи и сна, пребывая нагим на мучительной летней жаре и на зимнем холоде. Однако не этот драконовский режим принес ему просветление: он достиг мокши, развив новый взгляд на мир, перевернувший вверх дном воинскую этику его молодости.

Его прозрение можно выразить одним словом: ахимса – «непричинение вреда», «ненасилие»[515]. В каждом, без исключений, человеке, животном или насекомом – и даже в капле воды или в камне – заключена джива: живое существо, сияющее и разумное, приведенное в нынешнее состояние накопленной кармой своих прошлых жизней. Значит, с каждым живым существом необходимо обращаться доброжелательно, рассудительно и с уважением: ведь все они, как и люди, могут переродиться в лучшем состоянии. Для людей мокша возможна, лишь если они не вредят живым существам:

Ни одно дышащее, существующее, живущее, чувствующее создание не следует убивать, ни мучать, ни пленять, ни изнурять работой, ни обращаться с ним жестоко. Таков чистый, неизменный, вечный закон: его провозгласили разумные, те, кто понял мир[516].

Махавира достиг желанного преображения, когда смог эмоционально отождествить себя с каждым живым существом на планете. Он позволил боли, мучению и ужасу, снедающим его живых собратьев, проникнуть в самое его существо – и благодаря этому напряженному состраданию сделался джиной — духовным «победителем».

Махавира тщательно, «по кирпичику» разобрал щит, который мы инстинктивно создаем вокруг себя, чтобы оградиться от дискомфорта при виде чужих страданий[517]. С величайшим напряжением сосредоточившись на бедах каждого живого существа и войдя в кенозис, позволяющий отложить свое «я», Махавира достиг того, что джайнистские писания именуют «всеведением» (кевала): он мог видеть одновременно все уровни реальности во всех измерениях пространства и времени. Это было несказанное, неописуемое состояние ума, из которого «все слова возвращаются пристыженными, о котором ничего нельзя сказать, которого и ум вообразить не в силах»[518]. Сущность его была в абсолютном доброжелательстве и уважении ко всему и вся.

Часто можно услышать, что джайнизм – атеистическая философия. Безусловно, в ней нет представления о Боге, надзирающем за вселенной, в современном западном духе: для Махавиры дэва — просто существо, достигшее божественности благодаря тому, что чтит священную суть каждого создания. Более того, Махавира был убежден, что любой, кто следует его правилам, автоматически сакрализует свою человеческую природу и становится «Великим Мужем». Позднее джайны развили сложную космологию, в которой рассматривали карму как форму тонкой материи, вроде пыли, которая облепляет душу и тянет ее вниз. В Махавире они видели лишь одного из долгой цепи «строителей мостов» (тиртханкара), которые пересекли реку дуккха и проповедали ахимсу. Но в древнейших джайнистских текстах нет еще ни следа этих учений, хоть они и ссылаются на «разумных», проповедовавших ахимсу в прошлом. По-видимому, для Махавиры путь к просветлению включал в себя ахимсу – и более ничего.

Джайны были убеждены, что сущность человека определяет не принадлежность к ведическому сословию, а его дела[519]. Ведами они не интересовались и не считали их боговдохновенными. Ритуализм «Брахманов» осуждали как «науку насилия» – их тексты и мантры не делали убийство беспомощных животных менее жестоким[520]. Они создали собственные ритуалы, куда более важные для них, чем писание, поскольку ритуалы помогали достичь тревожного осознания, что все вокруг них – даже существа неподвижные и, казалось бы, бесчувственные – содержит в себе дживу, способную страдать. Поэтому джайны всегда ходили, внимательно глядя себе под ноги, чтобы случайно не раздавить какое-нибудь насекомое, чрезвычайно осторожно клали и ставили предметы и никогда не передвигались в темноте – также для того, чтобы на кого-нибудь нечаянно не наступить. Как и все «отрекшиеся», джайны соблюдали четыре обета – воздерживались от убийства, лжи, воровства и секса, но добавляли к этому элементы, развивающие навык эмпатии. Джайн обязан был (или обязана – джайны принимали в свою сангху и женщин) отказаться не только от лжи, но и от любых недобрых или нетерпеливых слов. Недостаточно было запретить воровство: джайну было запрещено иметь какое-либо имущество, ибо каждая вещь обладает дживой, независимой и свободной[521].

Вместо того, чтобы, как другие «отрекшиеся», проводить часы в занятиях йогой, джайны развили собственную форму медитации: подолгу стояли они неподвижно, в «позе строителя мостов», опустив руки, систематически подавляя в себе любые злые мысли и желания и в то же время сознательно стараясь наполнить ум любовью и добротой ко всему живому[522]. Опытные джайны стремились достичь состояния, которое называли самакия («равнозначность») – в котором они знали на всех уровнях своего существа, что все предметы, животные и люди по своему положению равны, и ощущали свою ответственность за каждое живое существо, сколь бы низменно или неприятно оно ни было.

Ритуалы джайнов были столь требовательны, что мало времени оставалось на писание книг. В своих священных текстах джайны не видели ничего божественного: вместо этого они воспитывали в себе осознание священности всего и вся. В течение столетий они развили амбивалентное отношение к писанию. Они соглашались, что книги могут помочь непросветленным, убедив их в важности ахимсы; однако, едва человек вступал на путь джайна, писания переставали играть для него важную роль. Большинство джайнов практически не читали книг. Считалось, что для неинициированного писание может даже быть опасно[523]. До наших дней некоторые джайнистские секты не позволяют мирянам читать их писания и даже джайнистских монахинь допускают лишь к сборникам тщательно отобранных цитат. Так они заботятся, чтобы люди не вообразили, что понять учение джайнов можно, просто прочитав о нем в книге[524].

Джайнистский термин, ближайший к «писанию» – агама, то есть «пришествие» учения через передачу по цепочке авторитетных учителей, «просветленных», познавших истину ахимсы. Агаму вкратце описывает часто цитируемое изречение: «Достойный изрекает значение, затем ученики создают священный текст (сутту), а затем священный текст распространяется ради блага учения»[525]. Таким образом, значение текста здесь отделено от составляющих его слов. Более того, «сутта» означает «указание» – нечто, просто указующее на значение, полностью постичь которое можно лишь рядом с опытным учителем[526]. Этот трехступенчатый процесс мы видим и в истории Махавиры. После просветления он, как рассказывают, проповедовал в святилище древесного духа царю и царице Чампы и огромной толпе аскетов, богов, мирян и животных. Позднее ученики Махавиры, слышавшие его проповедь, начали передавать ее из уст в уста: так она стала суттой. Но это было лишь «указание» на слова Махавиры. Он возвещал вечную, неизменную истину, которая, как сама вселенная, не имела начала, которую проповедовали «просветленные» и в предшествующие эпохи. Сутта не воспроизводит слова, сказанные Махавирой: в сущности, это лишь комментарий к его учению.

Этим, возможно, объясняется твердая вера джайнов в то, что их писания неполны, что в них опущены важные истины – тема, с которой мы встретимся и в других традициях. Рассказывали, что каждый из двадцати четырех Строителей Мостов проповедовал своим ученикам учение об ахимсе, и каждый раз они записывали учение в четырнадцати книгах. Но – злая судьба! – после смерти каждого Строителя Мостов его ученики, ответственные за передачу традиции, умирали во время голода, и важнейшие наставления оказывались утрачены[527]. Таким образом, после кончины каждого Строителя Мостов джайны оставались с неполным каноном писания. Те книги, что сохранились, не были записаны вплоть до XI в. н. э. Некоторые джайны верят, что немногочисленные дошедшие до нас писания содержат в себе второстепенные учения, предназначенные для женщин и детей, поскольку постичь учение во всей его полноте может лишь мужчина[528]. Джайны пытались исправить ситуацию с передачей своего учения, собирая советы (вакана). Первый совет был собран в середине III в. до н. э. в Паталипутре, второй и третий прошли уже в IV и V вв. н. э. Более точный перевод слова «вакана» – «чтение вслух». На этих собраниях не велись ученые дебаты: вместо этого участники слушали, как монахи декламируют нараспев те писания, что знают наизусть.

Откровенное признание, что джайнистские писания постоянно теряются, означает, что понятия фиксированного канона у джайнов не существовало. Обладать авторитетом мог практически любой древний текст, и, хотя точно датировать их было почти невозможно, очень немногие тексты возводились ко временам Махавиры. Западные ученые часто отметают эти поздние тексты как неаутентичные и называют основным джайнистским писанием «Кальпа-сутру», поскольку она сохранилась во множестве богато иллюстрированных рукописей. В самом деле, для джайнов эта книга важна, но не потому, что хранит слова Махавиры; ее вообще почитают не за содержание, поскольку очень немногие джайны способны разобрать архаический диалект пракрит, на котором она написана. Ее статус полностью зависит от роли этой книги на празднике Паргушан («Прибытие»), важнейшем дне года для джайнов-мирян. В этот день начинается сезон дождей: наступает время года, когда странствующие монахи прекращают свои блуждания и селятся среди мирян, а те празднуют их приход. Здесь читается вслух «Кальпа-сутра»: это ритуал солидарности, связующий общину. В современном Гуджарате в первые семь дней, когда на праздник собираются толпы народа, отрывки из Сутры зачитываются в переводе на современный разговорный язык. Но на восьмой день, когда толпа расходится, монахи читают Сутру целиком в оригинале, на пракрите, с такой головоломной скоростью, что никто – даже отличный знаток пракрита – не в силах разобрать ни слова; и в это же время богато иллюстрированные рукописи Сутры проносятся по улицам, как предметы поклонения[529]. Как видим, это писание важно для джайнов не из-за содержащегося в нем учения, а из-за его роли в ритуале.

Вторую школу отрекшихся, которой предстояло стать одной из мировых религий, основал Сиддхартха Гаутама, младший современник Махавиры, впоследствии прославившийся как «Будда» или «Просветленный». Согласно предположениям современных исследователей, он умер около 400 г. до н. э. У Махавиры и Гаутамы было много общего. Оба были кшатриями (Гаутама происходил из аристократической семьи республики Сакка), оба принимали учения о карме и перерождении, оба достигли просветления без учителя, одними лишь собственными усилиями. Оба отрицали божественное происхождение Вед, оба утверждали, что учат древним истинам, которые были известны «разумным» и в прошлом; и до Гаутамы было множество Будд, и он, как и Махавира, настаивал, что достичь просветления может каждый, кто решится соблюдать все для этого необходимое. Далее, оба создали общины учеников, которые называли гана («отряд») или сангха («собрание») – традиционные кшатрийские термины, в старые арийские времена обозначавшие воинские братства; однако оба избегали насилия и подчеркивали важность сострадания ко всем живым существам.

В буддистских писаниях нет последовательного описания жизни Будды; довольно мало говорят они и о его сорокапятилетнем пути духовного наставника. Однако ранние буддисты много размышляли над некоторыми эпизодами его жизненного пути, подробно описанными в писаниях Палийского канона – об уходе из семьи, долгой борьбе за нирвану, о самом переживании просветления, наставничестве и смерти – поскольку находили в этих эпизодах мотивацию и пример для себя. Призыв отринуть все и действовать, красной нитью проходящий через жизнеописание Будды, превратил его историю в миф, стремящийся не столько точно изложить биографию Гаутамы, сколько раскрыть некую вневременную истину. Нирвана – не недостижимая цель: она встроена в нашу человеческую природу, и каждый, кто последует примеру Будды, сможет ее достичь. Значение этого мифа, как и всякого другого, остается туманно, пока мы не начинаем воплощать его на практике – в повседневной жизни, день за днем, час за часом.

Джайны мало интересовались сложными медитативными техниками, а вот Будда достиг нирваны с помощью йоги особого типа. Писания гласят, что, оставив дом и семью, он пошел в обучение к одному из прославленных йогинов своего времени. К этому времени йога сделалась сложной и развитой наукой: цель ее состояла в том, чтобы войти в трансцендентное состояние, заставляя себя делать противное природе[530]. Йогин, практикующий асану, переставал двигаться: наши тела находятся в постоянном движении – даже во сне мы не лежим неподвижно – так что йогин, часами сидевший без движения в правильной позе, напоминал скорее растение или статую, чем человека. Практика пранаямы атаковала самую инстинктивную из функций нашего тела – дыхание: радикально контролируя свое дыхание, йогин обнаруживал, что это физическое упражнение дарит ему ощущения величия, могущества и спокойного благородства. Тогда он считался готовым к экаграте – сосредоточенности «на единой точке». Наше сознание находится в постоянном беспокойном движении, в нем беспрерывно мелькают мысли и чувства; но йогин учился концентрироваться на каком-либо одном предмете одним лишь разумом, усмирив все чувства, решительно отсекая любые эмоции или ассоциации, пока не входил в состояние транса (джхана), где обнаруживал себя глухим к желаниям, невосприимчивым к удовольствиям, неуязвимым для боли. На более поздних стадиях он начинал ощущать бесконечность и некую пустоту, которая, как ни парадоксально, была в то же время и полнотой. Самые одаренные йогины входили в долгие «медитативные состояния» (айатанас) такой интенсивности, что чувствовали, как возносятся в сферу обитания богов, ибо ничто больше не связывает их с земной жизнью; они переживали опыт чистого сознания, сознающего только себя.

Гаутама, одаренный ученик, очень быстро достиг этих высших состояний; однако, поскольку знал, что производит их сам, не мог поверить, что они действительно трансцендентны. Выйдя из транса, он обнаружил, что по-прежнему подвержен обычным страстям, что получил лишь краткую передышку от дуккха обыденной жизни. Нирвана, решил он, не может быть временной. Поэтому он оставил традиционную йогу и предписал себе чрезвычайно суровую программу аскезы, от которой едва не умер. Наконец пришлось признать: все эти традиционные методы не работают, и ему остается лишь положиться на собственные инстинкты. Едва он принял это решение, как пришел и ответ.

Ему вспомнился случай из детства, когда отец взял его с собой посмотреть на первую ритуальную вспашку поля. Сидя один в тени джамбозы, маленький Гаутама заметил, что плуг вырывает с корнями молодую траву, губит насекомых и отложенные ими яйца. В этот миг ему стало страшно жаль гибнущих насекомых – так, словно убивали его родных. Однако в этом приливе эмпатии он ощутил йогический экстасис[531]. И теперь Гаутама принял решение во время медитации просто сосредотачиваться на «полезных» (кусала) эмоциях – таких как сострадание, и решительно исключать из своей жизни «неполезные» (акусала) состояния – зависть, ненависть или алчность. Вместо того чтобы пытаться взломать и преодолеть свою человеческую природу, он решил действовать в согласии с ней. Основываясь на воспоминании из детства, Гаутама разработал практику йоги, известную как «неизмеримая»: на каждой стадии погружения в глубины собственного сознания он намеренно вызывал в себе чувство любви и направлял ее на весь мир, до самых дальних его пределов, не исключая из этого круга эмпатии ни одно животное, ни одно растение, ни друга, ни врага, пока все они не становились для него совершенно равнозначны. Такая практика кенозиса привела к прозрению, которое навсегда изменило его и освободило из порочного круга сансары.

Прозрение Будды традиционно называют Четырьмя Благородными Истинами. Первые три – жизнь есть дуккха, причины дуккхи – алчность и желание, просветление может освободить нас от этого состояния – разделяли почти все «отрекшиеся». Настоящим шагом вперед стала четвертая. Будда утверждал, что нашел путь прочь из круга перерождений – метод, который он назвал Благородным Восьмеричным Путем и описывал как план действий на трех уровнях: нравственность (сила) – культивирование состояний кусала в речи, поведении и образе жизни; медитация (самадхи) согласно особому типу йоги, разработанному самим Гаутамой; и мудрость (прана), состоящая в верном понимании Пути и решимости идти по нему, отринув все, что этому мешает.

Буддизм – знаменательный пример совместной творческой работы правого и левого мозговых полушарий. «Неизмеримые» медитации Будды и его финальное трансцендентное прозрение, по-видимому, исходили из правого полушария с его ощущением глубинной взаимосвязи всех вещей, однако предписания буддизма вполне «научны» по своей ясности, точности и аналитичности. Бесчисленное множество буддистов «воплотили» Четыре Истины, реализовав их в собственной жизни. По-прежнему подверженные болезням, скорбям и смерти, они, однако, достигали внутренней безмятежности, дававшей им возможность жить безмятежно даже посреди боли. Нирвана, всегда настаивал Будда – это совершенно естественное состояние, и достичь его может всякий, кто пойдет по Пути так же решительно, как он сам.

Но нирвана – еще не конец истории. Палийские писания рассказывают нам, что, пережив просветление, Будда встретился с соблазном забыть обо всем и в уединении наслаждаться новообретенным миром. Но бог Брахма явился ему и призвал действовать – «взглянуть на человечество, утопающее в скорбях, и пройти мир от края до края», чтобы научить и других, как избавиться от страданий[532]. Воспитание в себе любви и доброты привело Гаутаму к нирване – и эти же свойства теперь требовали от него «вернуться на рынок», чтобы помочь другим. Следующие сорок лет жизни он неустанно странствовал по городам и селам в окрестностях Ганга, проповедуя свое учение богам, животным и людям, и того же требовал от своих учеников. «Теперь идите!» – говорил он своим монахам, достигшим просветления:

Отправляйтесь в путь ради счастья и благополучия народа, из сострадания к миру, ради благоденствия, благополучия и счастья богов и людей… Преподавайте дхарму, монахи, и медитируйте над святой жизнью. Есть существа, у которых почти не осталось желаний, но они страждут от того, что не слышали Учения [дхармы]; они его поймут[533].

Пока Будда был жив, в писаниях не было нужды: он сам оставался ходячей и говорящей иконой своего учения: «Кто видит меня – видит дхарму, – говорил он своим монахам, – а кто видит дхарму – видит меня»[534]. После его смерти монахи, по-видимому, встречались раз в две недели и декламировали «Буддавакану» («Слово Будды») в воспоминание о нем[535]. Предание гласит, что через год после смерти Будды они собрали совет в Раджагрихе, чтобы кодифицировать первое собрание буддистских писаний; как и советы джайнов, этот представлял собой в основном чтение наизусть – около пятисот монахов продекламировали, а затем кодифицировали официальную дхарму. Рассказывают, что Ананда, постоянный спутник Будды, повторил все изречения Будды, сохранившиеся у него в памяти, объяснив, где, когда и при каких обстоятельствах было произнесено каждое. Каждая сутта начинается словами: «Вот что я [Ананда] слышал однажды: Господин обитал в…» Как видим, целью было не столько сохранить точные слова Будды, сколько передать их контекст и смысл. Таким образом передавалось содержание месседжа, однако монахи в будущем могли менять и модифицировать его форму, приспосабливая его к различным культурным контекстам[536].

Однако само определение буддистских писаний с самого начала столкнулось с некоторыми трудностями[537]. Некоторые монахи полагали: у них уже есть все необходимое, чтобы достичь нирваны. Они цитировали последние слова Будды, обращенные к Ананде:

Быть может, ты думаешь, Ананда, что слово Учителя ныне отходит в прошлое – теперь, когда Учителя у нас больше нет. Но не так тебе следует смотреть на это. Пусть дхарма и упражнения, которым я научил тебя, будут твоими учителями, когда меня не станет[538].

Однако приблизительно через пятьдесят лет после Первого Собора монахи восточных районов Северной Индии разработали способы заучивания проповедей Будды и подробные правила Ордена. Для удобства запоминания они выработали формальный, полный повторений стиль, который хорошо заметен и в их писаниях, и разделили тексты на несколько разных, хоть и пересекающихся «собраний». Определенным монахам давалось задание выучить какую-либо из этих антологий наизусть и передать следующему поколению. Так сложился Палийский канон, названный так потому, что он составлен на северо-индийском диалекте, на котором, возможно, говорил и сам Будда. Также его называют Трипитака («Три корзины»), поскольку, когда в I в. до н. э. эти тексты наконец были записаны, различные их категории были распределены по трем вместилищам: Корзина Речений (Сутта Питака) состоит из пяти сборников никайя (проповедей), Корзина Упражнений (Винайя Питака) содержит правила монашеского ордена, а третья, Паривара – это «разное», сборник всякого рода изречений и правил. Однако даже после того, как эти тексты были записаны, их постоянно читали вслух и заучивали наизусть, чтобы они хранились в сознании монахов.

Палийский канон могли называть «Словом Будды», однако он включал в себя и речения наиболее известных его учеников. В сущности, одна из сутт гласит даже, что любое учение, ведущее к просветлению, есть «слово Будды» – и неважно, кто его изрек[539]. Примерно через триста лет после смерти Будды к третьей «корзине» был добавлен совершенно новый раздел, Абидхарма («Дальнейшие речения»): он философски анализировал изначальное учение Будды и делал из него новые выводы. Поскольку само слово «Будда» означает просто «Просветленный», «Буддавакана» можно переводить и как «Речи просветленных», поскольку считается, что все авторы этих текстов достигли того же просветления, что и Гаутама[540].

Будда всегда верил, что единственная его задача – сделать дхарму доступной для как можно большего числа людей. Поэтому в Палийских писаниях мы часто видим, как он применяет свое учение к потребностям слушателей, используя понятные и близкие им выражения и идеи. Хотя ведические ритуалы его не интересовали, в своей знаменитой «Огненной проповеди», обращенной к собранию браминов, он использует образ трех ритуальных костров, которые брамин-домохозяин должен постоянно поддерживать и не давать им погаснуть. «Все горит», – так начал он. Наши чувства, желания, страсти – все в огне. Что вызывает это воспламенение? Три «костра»: алчность, ненависть и заблуждение[541]. Продолжая питать это пламя, люди никогда не достигнут прохлады нирваны, поскольку это слово буквально означает «погасание» или «задувание». Использовал он и каламбур со словом упадана («цепляться»), корень которого означает «топливо». Наша готовность цепляться за вещи мира сего поддерживает огонь, в котором мы горим, и преграждает нам путь к просветлению. В другом таком же истолковании ведийской традиции Будда изменяет значение слова «карма» с «совершения ритуала» на «намерение», и таким образом указывает, что внутреннее состояние ума важнее внешнего исполнения ритуалов[542].

В своей второй проповеди, произнесенной перед пятью отрекшимися, его бывшими товарищами, Будда ввел учение об анатте (на санскрите анатман), то есть «не-Я». Это было прямым вызовом поиску своего «я», неразрушимого атмана/Брахмана в Упанишадах[543]. Никакого вечного и неизменного Я, учил Будда, не существует. Он указывал, что наши эмоции находятся в постоянном хаотическом движении, каждую секунду одна сменяется другой, и сравнивал человеческий ум с обезьяной, которая скачет по деревьям, хватаясь то за одну, то за другую ветку[544]. Таким образом, не может быть никакого постоянного атмана; более того, если бы он был, человек не мог бы преобразиться. Перестав отождествлять себя со своей самостью, «отпустив» свое Я, объяснял Будда, монах обнаружит, что готов к просветлению. И действительно, Палийские писания повествуют, что, услышав это учение, все пятеро монахов преисполнились радости и немедленно достигли нирваны[545]. Когда ученики Будды начали жить так, словно их «я» не существует, то стали счастливее и, парадоксальным образом, достигли более полного ощущения бытия.

Обращаясь к людям, Будда, по-видимому, всегда принимал их такими, как есть, а не объяснял, чего им недостает. Однажды ему встретилась группа браминов, стремившихся узреть Брахму, которого они почитали величайшим дэва[546]. Вместо того, чтобы упрекнуть за приверженность дэвам, Будда научил их собственному методу йоги, так называемому «неизмеримому». Сознательное развитие в себе эмпатии, объяснил он, является ключом к экстатическому «высвобождению ума» (четто-вимутти), составляющему истинное просветление; так что вместо споров о Брахме им стоит попробовать этот метод, расширяющий сознание так, что ум их станет в точности таким же «огромным, великим и беспредельным», как и дэва, которого они ищут[547].

Эта техника Будды, известная как упайя («мастерство смысла»), сама воплощала в себе «высвобождение ума», составляющее просветление. Риторические приемы, предназначенные для доказательства, что твой оппонент неправ, акусала («неполезны»), ибо подпитывают наше эго и вместо того, чтобы нас преображать, запирают в узкой, ограниченной версии «я». Что же до упайи – это методика вежливой и сочувственной дискуссии, полной уважения к собеседнику, не нападающей на важные для него убеждения, но использующей их как начальную точку, с которой можно двигаться вперед[548]. Поэтому буддистские писания не развивают никакого четкого учения, не настаивают жестко на какой-либо системе верований. Личные религиозные взгляды того или другого человека, с точки зрения Будды, совершенно неважны: в сущности, принимать какие-либо догматы, основываясь на чужом авторитете, вообще акусала, поскольку религиозная идея может превратиться в ментального идола, в то, за что ты цепляешься, в то время как цель учения Будды – научить людей не цепляться ни за что. Будда всегда настаивал: ученики должны проверять все, чему он учит, на собственном опыте и, если какое-либо учение или метод ничего им не дают, спокойно откладывать их в сторону. Развивать теории о творении мира или о существовании дэва ему было неинтересно: темы, конечно, увлекательные – но их обсуждение не приведет монаха ни на шаг ближе к нирване.

Однако наставления Будды были прямо адресованы лишь его монахам, поскольку осознания Четырех Благородных Истин нельзя было достичь без интенсивной практики йоги, невозможной в шуме и суете индийского города или селения. Многие его последователи-миряне были купцами, чья коммерческая активность подогревалась алчностью и соперничеством – едва ли они могли надеяться угасить в себе огонь желаний! Лучшее, чего могли ожидать эти миряне – перерождения в более благоприятных условиях, и считалось, что дхарма помогает им этого достичь. Они должны были жить нравственной жизнью, в соответствии с более мягкой версией Пяти Обетов «отрекшихся» – воздерживаясь от воровства, обмана, лжи, сексуальной распущенности и опьяняющих веществ. Но такая «двухсословная» система была явно неидеальным решением, и буддисты искали иной выход.

Многие монахи готовились к пребыванию в нирване, практикуя осознанность (сати). В наше время это понятие снова вошло в моду: множество людей ходит на «тренинги по осознанности», которые должны помочь им лучше ощущать и понимать себя, справляться с тревогой и стрессом. Но буддистские монахи понимали под этим нечто иное: рассматривать «под микроскопом» свое поведение в каждую минуту и секунду жизни, отмечать приход и уход каждой эмоции или ощущения – и таким образом осознавать эфемерную природу своего «я»[549]. Буддистская духовность коренилась в телесных практиках, сформировавших новые ритуалы. Монах должен был двигаться изящно и гармонично, так, чтобы в его движениях выражалась безмятежность нирваны[550]. Практика кайя («осознанности тела»), во многом похожая на китайскую ли, превращала самые обыденные занятия в церемонию, полную духовной красоты. В отличие от некоторых других «отрекшихся», обросших и немытых, буддистский монах обязан был хранить тело и одеяние в безупречной чистоте, ходить медленно и вдумчиво, сознавая каждое свое движение[551]:

Монах упражняет ясность понимания, когда движется вперед и обращается назад, когда смотрит вперед и в стороны, когда сгибает и вытягивает руки и ноги, когда надевает халат и носит плащ; когда ест и пьет, жует и глотает пищу; когда мочится и испражняется; когда идет и стоит, сидит, спит, пробуждается, говорит и хранит молчание[552].

Таким путем тело монаха наставляло его ум мудрости дхармы. Столь остро осознавая свою физическую жизнь, он развивал в себе спокойное, отстраненное отношение как к самому своему телу, так и к перспективе его неизбежной смерти. Одни лишь буддистские писания не могли привести человека к желанному освобождению. Они лишь описывали строгие ритуализованные «тренировки», способные полностью раскрыть потенциал человеческого существа.

* * *

Теперь настала пора поговорить о Греции. Греки не были народом писания, хотя гомеровские эпические поэмы – «Илиада» и «Одиссея» – и играли для них роль «культурных текстов», вводящих знатное юношество в мир эллинского этоса. Но они были ариями и, как их дальние родственники в Индии, всегда считали, что божественное в мире неразрывно слито с человеческим. Индийцы почитали древних риши как воплощений рта; молодой поэт знал, что во вдохновении, охватившем его во время поэтического состязания, присутствует Агни; мудрецы Упанишад настаивали, что Брахман идентичен с атманом каждого конкретного существа. Так и греки в каждом выдающемся человеческом достижении видели божественное. Воин, охваченный экстазом битвы, знал, что им владеет Арес; а когда его мир преображала всеобъемлющая сила эротической любви, он называл ее Афродитой. В творении художника открывался божественный мастер Гефест, в каждом культурном достижении присутствовала Афина[553]. Впрочем, это было прозрение не только ариев. И в Израиле в незнакомце, боровшемся с Иаковом, таинственно присутствовал Яхве, и пророки переживали Божественное как мощный императив, охватывавший их, порой против воли, и побуждавший говорить. В Китае священная сила жэнь, наполнившая Янь Ху, виделась идентичной с самой человечностью: и каждый мужчина, каждая женщина воплощали в себе божественный принцип шень. Однако греки в V в. до н. э. первыми создали совершенно светскую психологию.

Это поразительное новшество родилось из демократической политической системы, установленной в Афинах Солоном (638–559 гг. до н. э.), который в период экономических неурядиц реформировал законодательство греческого города в сторону большего равенства. В конце VI в. до н. э. интересы афинских граждан представлял Совет Пятисот, члены которого, выходцы из среднего класса, ежегодно переизбирались. Этот орган готов был пресекать любые злоупотребления властью со стороны аристократического Совета Старейшин, собиравшегося на каменистом холме Акрополя. Тут же, на южном склоне холма, рядом с храмом Диониса стоял театр, вмещавший до четырнадцати тысяч зрителей. Здесь родилась древнегреческая трагедия. Изначально зрители собирались сюда на праздник Диониса, чтобы послушать песнь хора о его страданиях и пояснения рассказчика, объясняющего их эзотерическое значение. К началу V века эти мистерии сменились драматическими состязаниями: трое поэтов представляли трилогии из трех пьес. Это ежегодное мероприятие представляло собой и своего рода совместную медитацию, и гражданский долг: посещать театр были обязаны все граждане мужского пола.

Греки всегда верили, что совместное переживание горя создает между людьми ценную связь: так сплачивало граждан восприятие трагедии[554]. На городских Дионисиях афиняне рыдали в голос, не стыдясь – и чувствовали, что в своей скорби они не одиноки. Свидетели бед героя, изображаемых на сцене, они учились понимать и признавать чужую боль. Как объяснял в своей «Мольбе Зевсу» Эсхил, один из древнейших греческих трагиков (ок. 525–456 гг. до н. э.), страдание дает смертным возможность взглянуть на мир с точки зрения богов:

Мы должны страдать – и страданием приходить к истине.

Мы не можем уснуть, и капля за каплей

Сочится в сердце боль от боли воспоминаний,

И мы сопротивляемся, но наполняется чаша.

Так от богов, восседающих на высоких престолах,

Нисходит к нам жестокая любовь[555].

Пьеса Эсхила «Персы», древнейшая из дошедших до нас трагедий, была поставлена на городских Дионисиях в 472 г. до н. э. В ней перед зрителями представала недавняя война между Афинами и Персией, когда персидская армия ворвалась в город, снося дома и оскверняя святыни, но затем афинский флот разбил персов в эпохальной Битве при Саламине (480 г. до н. э.). Однако в пьесе нет и следа шовинистической праведности, самовосхваления и хвастовства своими успехами. Вместо этого автор приглашает публику посочувствовать персам, изобразив их благородным народом, на который обрушилась беда, и называет Грецию и Персию «единородными сестрами… безупречными по изяществу и красоте»[556].

Впрочем, кажется, это была последняя пьеса, посвященная текущим событиям. В дальнейшем поэты обращались исключительно к древним мифам о великих гомеровских героях – Агамемноне, Оресте, Ахилле, Эдипе, Тесее, Аяксе – однако совершенно их преображали. Культ героев – уникальная черта греческой религии. Этих древних царей и воинов почитали как полубогов; в большинстве городов имелись гробницы героев, окруженные поклонением. Герой, похищенный смертью, должен был снизойти в теневые области подземного мира; гробницу его окружала тревожная аура, а ритуалы были призваны умилостивить разгневанный дух. Но память о его выдающейся доблести продолжала жить и вдохновлять общину[557]. Однако к V столетию до н. э. герой, воплощавший в себе аристократическую добродетель старого порядка, стал для демократического полиса (греч. «город-государство») предметом смущения. Поэтому и в трагедиях он сделался беспокойной, проблематической фигурой – однако по-прежнему занимал почетное место в умах и сердцах людей, глубоко переживавших за него и сочувствовавших его бедам[558].

Каждая трагедия представляла собой своего рода спор между героем, его родными и товарищами, которых играли профессиональные актеры, и Хором – коллективной анонимной группой, представляющей афинских граждан. Хор выступал в духе поэтической лирики, прославляя героический этос, но речи самого героя звучали более прозаично. Он говорил как обычный гражданин и казался ближе к зрителям, чем Хор, который, как предполагалось, говорил от их лица. В результате и зрители, и актеры остро осознавали сложность своих отношений с прошлым, ценности которого внесли свой вклад в рождение полиса и до сих пор оставались дороги его жителям[559].

Трагедии ставили публику в состояние апории — головокружительного, дезориентирующего сомнения в самых фундаментальных вопросах, отчасти напоминающего ту глубинную неуверенность во всем, которая, как мы увидим в следующей главе, не была чужда и индийским ариям. В Греции трагедия возникла в ответ на развитие нового полисного законодательства, основанного на понятии личной ответственности и отличавшего «намеренное» преступление от «ненамеренного». Закон требовал от афинских мужчин (женщины, разумеется, в законодательстве не фигурировали) считать себя уже не «игрушками богов», а хозяевами собственных действий[560]. Сейчас мы принимаем свободу человеческой воли как должное, и нам трудно понять, насколько смущала эта концепция древний мир, где считалось, что человек не имеет или почти не имеет власти над судьбой. Большинство афинян по-прежнему были убеждены, что без помощи богов, единственно способных на эффективные действия, люди не в силах совершить ровно ничего.

Такое отношение было для греков настолько естественно, что у них не существовало даже слова, обозначающего «волю», «выбор» или «ответственность»[561]. Греческое хэкон, что часто переводится как «воля», включало в себя любые действия, не вынужденные внешним давлением, однако обусловленные как сознательным решением, так и эмоциональным порывом. Хэкон и акон («то, что не поволено») – изначально юридические термины, призванные отрегулировать практику убийств чести. Они отличали убийство, подлежащее наказанию, от убийства из самозащиты. Однако традиционные идеи были столь живучи, что полису приходилось принимать специальные юридические оговорки для гамартии — психической болезни, насланной какой-либо религиозной силой, которая овладевала отдельным человеком, но с него могла перекинуться на целую семью или даже на весь город. Как видим, человек не был свободным, независимо действующим субъектом: он не мог совершить преступление «по собственной воле» – преступление всегда существовало вне его и у него за спиной[562]. Как замечает ученый Андре Ривье, сверхъестественные силы для трагического героя не являлись чем-то внешним – они действовали в самом сердце его решения. Он не мог ничего «выбрать» или «решить»: решение всегда определялось богами и обуславливалось благоговейным страхом перед священным. Его задача была лишь в одном: признать, что движущий им императив исходит от богов. Однако, настаивает Ривье, в этом не было ничего механического. Герой типа Ореста, гонимый гневом фурий, вовсе не пассивен: скорее, его зависимость от этих божественных сил и взаимоотношения с ними придают большую глубину его действиям, повышают их нравственную энергию и значимость[563].

Таким образом, предлагая гражданам видеть в себе хоть сколько-то свободно действующих субъектов, полис пытался радикально порвать с традицией. По меньшей мере сто лет – век расцвета трагедии – прошло, прежде чем греки сумели принять и прочно усвоить эту концепцию. Они ощущали свое сознание столь тесно сплетенным с божественным, что вне действий богов его как бы и не существовало. Как видим, наше современное светское сознание не досталось нам по природе: оно тщательно выпестовано и завоевано в боях. Старое мифическое сознание позднее вновь подняло голову в Европе и, как мы увидим далее, героическое утверждение психической автономии человека, сделанное Декартом, создало немалое психологическое напряжение. Более естественным, более натуральным казалось воспринимать божественное как некую всепроникающую силу, «действующую во всем», в том числе и в человеческой психике, и ускользающую от аналитической категоризации логоса.

Нелегкое привыкание греков к этой секуляризованной психологии отразилось в жанре трагедии, где герой изображается действующим одновременно на двух уровнях, человеческом и божественном[564]. Очевидно, что драматурги в первую очередь думали о новых законах. Любимая тема трагедий – кровопролитие; очень часто в пьесу включались сцены разбирательства или суда. Что бы ни говорил о личной ответственности полис, на ум и действия героя по-прежнему влияли божественные силы, неотличимые от его собственной психической деятельности. Наше слово «драма» происходит от дорийского «драм» (действовать); в аттическом греческом то же действие обозначалось глаголом праттейн. Герой пытался решить, как ему действовать – но обнаруживал, что события обладают собственной динамикой и начинают идти по собственным законам, так что он без всякой своей вины попадает в западню. Жанр трагедии, объясняет французский ученый Жан-Пьер Вернан, расцвел в «пограничной зоне», эпохе, начавшейся с Солона и окончившейся Еврипидом (ум. ок. 407 г. до н. э.). В судах воплощались новые идеи, но греческие народные массы еще жили под обаянием прежних. В сознании героя божественное и человеческое начала были уже достаточно отличны друг от друга, чтобы конфликтовать, но все еще неразделимы. Пытаясь справиться с этими конфликтующими силами, трагический герой ощущает отчуждение от самого себя. Он изображается как таума или дейнон, «диво дивное»: сразу и действующее, и страдающее лицо, невиновный и виноватый, зрячий – и ослепленный насланным богами безумием. В IV в. до н. э., когда секуляризованная психология более или менее утвердилась в обществе, Платон и Аристотель уже не могли объяснить цели трагедии[565].

Дилемма героя ясно обрисована в шедевре Софокла «Oedipus Turannos» (часто переводят как «Царь Эдип»), трагедии, представленной на городских Дионисиях в 429 г. до н. э. В гомеровский период Эдип не считался трагическим персонажем. Древнегреческое «тюраннос» – не «тиран» в нашем понимании, это просто правитель, получивший престол не по наследству. Изначально история Эдипа – классическая сказка о подкидыше, но такого рода, какие часто привязывали к биографиям «тиранов». При рождении Эдипа было предсказано, что он убьет своего отца; неудивительно, что его отец Лай, царь фиванский, приказал одному из своих дружинников проткнуть младенцу лодыжки, отнести на гору Киферон и бросить там умирать. Но дружинник пожалел ребенка и отдал пастуху, который отнес его в Коринф. Там его усыновили бездетные царь и царица, и Эдип вырос, считая себя их родным сыном. Но однажды он обратился за советом к Дельфийскому оракулу, и тот предсказал, что Эдип не только убьет отца, но и женится на своей матери. Желая избежать столь ужасных преступлений, Эдип поклялся никогда не возвращаться в Коринф; но на дороге в Фивы какая-то колесница наехала на него и столкнула с дороги. Завязалась ссора, затем драка, и Эдип убил человека, ехавшего на колеснице, не зная, что это царь Лай – и его родной отец. Не ведая о своем отцеубийстве, Эдип приходит в Фивы: а там чудовище Сфинкс держит город в страхе и пожирает всех, кто не может разгадать ее загадку. Эдип разгадал загадку, и горожане отблагодарили его, отдав ему в жены недавно овдовевшую царицу Иокасту. Так он стал царем Фив. В начале пьесы Эдип называет себя любимым сыном Тюхэ («Удачи» или «Случая»), «великой богини, подательницы всех благ», отметившей его для высокого предназначения[566]. В изначальной легенде после того, как правда вышла на свет, он не был опозорен и изгнан, и не ослепил себя в приступе отчаяния. Гомер рассказывает, что он правил Фивами до самой своей смерти[567].

Однако Эсхил и Софокл (ок. 496–405 гг. до н. э.) превратили Эдипа в трагическую фигуру. Время, о котором повествует Софокл, относится к царствованию Эдипа – он уже несколько лет правит Фивами, и в его городе разражается убийственная чума. Эдип посылает своего зятя Креонта спросить совета у оракула, и тот отвечает, что болезнь не уйдет, пока не будет раскрыто убийство царя Лая. Эдип тотчас начинает расследование. Вначале главный вопрос: «Кто убил Лая?»; но после допросов дружинника и пастуха, сыгравших ключевые роли в этой истории, приходится задаться другим вопросом: «Кто такой Эдип?» В начале расследования Эдип гордо объявляет: «Эго фано!» – «Я все выведу на свет!»[568] Зрители, разумеется, уже знали сюжет и улавливали трагическую иронию: Эдип в самом деле выведет на свет правду, но эта правда окажется для него совершенно неожиданной. А в конце пьесы он потеряет способность видеть свет – навеки.

Эдип, прославленный разрешитель загадок, сталкивается с загадкой, величайшей из всех: оказывается, он сам – полная противоположность всему, что о себе думал. Он бестрепетно ведет следствие лишь для того, чтобы выяснить: главный подозреваемый – он сам[569]. Он видит в себе врача, который расследованием, проведенным с научной точностью, излечит Фивы – а оказывается той болезнью (гамартия), что принесла в город смерть[570]. В начале пьесы его прославляют как «первого из людей». Безмятежно уверенный в своей праведности, он гневно отвергает намеки слепого провидца Тиресия, знающего ужасную правду. Но ему предстоит узнать, что на деле, пусть и безо всякой своей вины, он – «худший из людей»[571]. Царь, которого подданные почитали почти как бога, становится фармакос — козлом отпущения, которого необходимо изгнать, чтобы избавиться от заразы. Даже имя указывает на амбивалентность его существования. Имя «Эдип» происходит от «ойда» («Я знаю») – фразы, которую он не раз уверенно повторяет на ранних стадиях своего расследования[572], и «пус» («распухшая ступня») – признака нежеланного ребенка. Эдипу необходимо пережить кенозис, который смирит его гордое «я». Его детство не было романтической волшебной сказкой; он был опозоренным, искалеченным изгнанником – и таким останется[573]. Подобно охотнику, гонящему зверя, он бесстрашно мчится по пути своего расследования в поисках истины[574] – однако, узнав наконец, что его брак с Иокастой был инцестом, убегает со сцены, воя, словно дикий зверь[575], а затем ослепляет себя и бежит в горы[576]. Прежний герой становится символом амбивалентности и трагичности человеческого бытия.

Для Софокла под поверхностью сознания Эдипа таится невыразимая, немыслимая реальность, так что он часто, сам того не понимая, говорит правду. Зная его историю, зрители могли оценить эту пугающую иронию. В начале своего расследования Эдип безмятежно провозглашает, что именно он – тот человек, что сможет открыть истину: «По праву я мститель за эту землю и защитник Аполлона» – сам не понимая, насколько он прав. И немедленно добавляет, что убийца царя Лая, возможно, испытает соблазн «и на меня поднять насильственную руку» – так оно и будет: Эдип, убийца Лая, поднимет на себя руку, когда вырвет себе глаза[577]. В какой-то момент он угрожает Креонту, которого подозревает в заговоре против себя: «Если думаешь, что сможешь дурно обойтись с родичем и избежать кары, ты безумен»[578]. А совсем скоро и сам узнает, что ему не избежать кары не просто за «дурное обхождение» – за убийство отца. В отличие от Эдипа, публика способна заметить и оценить здесь double entendre. Мысли богов столь тесно переплетены с психическими процессами самого Эдипа, что он, сам того не зная, изрекает то, что могли бы изречь лишь боги, которым одним ведома истина. Так что, как поясняет Вернан, в речи Эдипа мы видим, «как переплетаются высказывания двух типов, человеческие и божественные»[579]. Когда правда наконец выходит на свет, Эдип понимает, что никогда не был господином собственных действий: все это время он оставался игрушкой богов. Его действия, «автором» которых он искренне почитал себя, на самом деле внушались ему какой-то враждебной божественной силой. Он никогда не был хозяином своей жизни. «Жил ли на свете человек несчастнее меня? Более ненавистный богам? – восклицает он. – Но почему, почему? Не скажет ли муж рассудительный – и не будет ли прав – что некая злая сила [даймон] обрушила все это мне на голову?»[580]

По мере того как правда выходит на свет, зрители принимают трагический взгляд на мир, осознавая страшную двойственность человеческого существования. Это не критика в адрес богов: боги часто благоволят человеку, но еще они жестоки, порой бессмысленно жестоки, ибо сама жизнь ужасна, и перед ее мощью люди беспомощны. Но полис учил афинских граждан брать на себя ответственность за свои действия. Так что, когда на сцене появляется Вестник и принимается во всех ужасных подробностях описывать самоубийство Иокасты и самоослепление Эдипа, он исходит из того, что Эдип действовал по своей воле и вполне управлял своим поведением. Его деяния были

…поистине ужасны, и не слепо,

А по собственной воле совершены. Нет страшнее

Тех мук, что мы сами навлекаем на себя[581].

Но Хор не может с этим согласиться. Когда на сцену выводят Эдипа, слепого, с кровоточащими глазницами, Хор возвращается к традиционной позиции:

Что за безумие [мания] охватило тебя? Что за бог,

Что за темная сила вырвалась из своих пределов…

…увенчала твою судьбу, выстроенную злым даймоном?[582]

Теперь и сам Эдип понимает: все действия, инициатором которых он искренне считал себя, на самом деле совершала некая божественная сила, для которой он был только соработником; и он обращается к этому даймону: «Моя судьба, моя темная сила, что за прыжок ты совершила!» Когда Хор спрашивает: «Что за сверхчеловеческая сила влечет тебя далее?» – Эдип отвечает:

Аполлон, други, Аполлон —

Он устроитель моих мук – вот они, мои бессчетные страдания!

Но рука, вырвавшая мне глаза, была моя,

Только моя: здесь – никого другого[583].

Истоки действий Эдипа лежат где-то вне его самого. Их всегда направляла воля божества – то, что придает смысл и направление всем человеческим замыслам. Человеческое и божественное неразделимы.

Эдип вырвал себе глаза, поскольку был виновен в хюбрис – гордыне, сделавшей его слепым к истине, во все время расследования лежавшей прямо под поверхностью. Раньше он был слеп в переносном смысле – теперь слеп физически и, как и слепой Тиресий, может «видеть» ясно. Но, как истинный трагический герой, он свободно выбирает «страдать ради истины» и узнает, что со страданием «приходит зрелость» – хотя это тоже божественный дар:

От богов на высоких престолах

Снисходит жестокая любовь.

Здесь в пьесу вводится новый элемент. Когда Эдипа, растерзанного и ослепленного, выводят на сцену, Вестник предупреждает Хор: «Сейчас вы увидите страшное зрелище, ужас, над которым прослезился бы и его смертельный враг»[584]. «Мне жаль тебя, – горестно восклицает Хор, – но не могу смотреть». И теперь Эдип обращается к Хору с такой мягкостью, такой добротой, какой мы прежде от него не слышали:

Дорогие друзья, вы еще здесь?

Стоите рядом, заботитесь обо мне,

Слепце? Какое сострадание,

Верность до последнего[585].

Самоискалечение выводит Эдипа за пределы знания, доступного ему прежде, слепота придает ему совершенно новую эмоциональную уязвимость[586]. Теперь его речь полна восклицательных междометий (Ion! Ion!.. Aiai… Aiah!), и Хор отвечает ему в том же тоне, ласково называя «другом» и «дорогим»[587]. Потянувшись к своим рыдающим дочерям, Антигоне и Исмене, Эдип мгновенно забывает о себе в сострадании их беде. Более того, в круг сострадания вовлекаются и зрители: со сцены звучит к ним призыв сочувствовать человеку, виновному в преступлениях, которые при обычных обстоятельствах наполнили бы их отвращением. Плача об Эдипе, зрители переживают катарсис – очищающее преображение, к которому трагедия ведет через экстаз сопереживания.

Эдип принимает свое незаслуженное наказание спокойно, мужественно и не теряя сострадания. Репутация остроумца, умелого разрешителя загадок, принесшая ему такую славу, безжалостно с него совлечена. Но дальше происходит странный переворот. Отсеченный от других людей скверной (гамартия) своего преступления, он становится, по логике греческой религии, «табу» – кем-то отдельным, стоящим вне общества… и, следовательно, святым. В «Эдипе в Колоне», пьесе, написанной Софоклом на пороге смерти, Эдип после смерти возносится – почти что причисляется к богам – и могила его становится источником благословений для полиса афинян, давших ему приют.

К этому времени эпоха трагедии приближалась к концу. Трагический взгляд на мир сменился для полиса философским логосом, первопроходцами которого стали Сократ (ок. 469–399 гг. до н. э.), Платон (ок. 427–347 гг. до н. э.) и Аристотель (ок. 384–322 гг. до н. э.). Платон устами Сократа даже изгнал трагических поэтов из своего идеального Государства. Но старые привычки живучи. Сперва Платон излагает учение Сократа в диалогах, представляющих собой философскую версию древнего арийского ритуала брахмодья. Приходя к Сократу, люди совершенно уверены, что знают, о чем говорят – но через полчаса неустанных вопрошаний Сократа осознают, что ровно ничего не знают даже о таких базовых понятиях, как справедливость, добро или красота. Сократический диалог часто заканчивается тем, что его участники переживают сомнение, от которого голова идет кругом (апория): в этот-то миг, настаивает Сократ, они и становятся философами, поскольку жаждут знания, смиренно признавая, что сейчас им не обладают. В самом деле, многие его ученики обнаруживали, что этот первый шаг, это головокружение ведет к экстасису, ибо дает «выйти» за пределы себя.

Сократа в конце концов обвинили в нечестии и в развращении афинской молодежи. Однако после того, как афинские судьи вынесли ему смертный приговор, Сократ, этот основатель западного рационализма, ясно дал понять, что не считает свое сознание чем-то автономным. Он ответил судьям, что всегда полагался на даймона — термин, который современные переводчики Платона часто передают как «пророческая сила» или «духовное явление». На протяжении всей жизни Сократ внимательно прислушивался к этому даймону, который «часто противостоял мне, когда я готов был сделать что-то дурное». Но утешение он находит в том, что во время суда его даймон «не спорил со мною, ни когда я выходил из дома на рассвете, ни когда входил в суд, ни когда собирался что-либо здесь сказать». Это молчание даймона Сократ интерпретирует как молчаливую поддержку своей позиции божественным началом – тем же, что подсказывает ему, что смерть не зло и может даже стать «великим приобретением». Поэтому, заключает он, «мой даймон со мной не спорил»[588]. Итак, на всем протяжении жизни Сократ, поборник логоса, ощущал в своем сознании божественное присутствие: порой в согласии с его идеями, порой нет, но всегда неразрывно слитое с самыми глубокими и сильными его побуждениями.

6. Непостижимое

Вскоре после смерти Будды в Индии расцвела идея имперского государства. Царь Бимбисара из Магадхи, друг Будды, был убит своим сыном Аджаташатту, который, не теряя времени, захватил царства Кошала и Каши. С этих пор отцеубийство стало в Индии постоянной характеристикой монархического престолонаследия: все пять царей-наследников Аджаташатту были убиты собственными сыновьями. Наконец человек из низшей касты, шудра по имени Махападма Нанда, основал первую некшатрийскую династию и еще более расширил границы своих владений. Когда в 321 г. до н. э. престол династии Нанда узурпировал Чандрагупта Маурья, также шудра, царство Магадха превратилось в империю Маурья. Ни одной империи до Нового времени не удавалось удержать власть без постоянных военных действий, ибо имперские подданные всегда были склонны к мятежу. Помимо этого, для экономики было крайне важно присвоение новых пахотных земель, а пленные составляли серьезный приток рабочей силы[589]. Возвышение императоров-шудр ясно показало, что прежняя ведическая система четырех отдельных классов, каждого со своей ролью, положением и дхармой, мертва. В самом деле, казалось, что мир подчинился адхарме – и становится все более беззаконным и пугающим.

Однако идеал ахимсы (ненасилия) продолжал жить в странном противоречии с этосом массового уничтожения. Правители из династии Нанда поклялись вырезать весь класс кшатриев, чтобы помешать им снова захватить власть[590]. Махападма Нанда, прославившийся как сарва кшатрантака («истребитель кшатриев»), предсказывал, что в будущем «все цари земные будут шудрами»[591]. Но, как ни парадоксально, последнего императора-Нанду убил Каутилья, брамин, каста которого приносила обет ахимсы. Быть может, еще более странно, что первые три императора-Маурьи, все убившие своих отцов, чтобы получить доступ к трону, покровительствовали джайнам и буддистам, отвергавшим всякое насилие. Ашока Маурья, взошедший на престол в 268 г. до н. э. после убийства двоих своих братьев, имел славу человека жестокого и распутного. Однако в 260 г. до н. э., вместе со своим войском подавляя мятеж в Ориссе, он был так потрясен насилием, которое там увидел, что приказал высечь на скалах и на колоннах по всей империи указы, проповедующие «воздержание от убийства живых существ». Впрочем, армию он, разумеется, не распустил[592]. Последнего царя-Маурью тоже убил брамин Пашьямистра, основавший династию Сунга. За этим последовали столетия войн, иноземных вторжений и хронических беспорядков, пока наконец династия Гупта (320–540 гг. н. э.) не создала более децентрализованную систему управления и не положила начало индийскому «золотому веку».

В эти смутные времена сложился великий индийский эпос «Махабхарата», отражающий мир, в котором цареубийства принимаются как должное, массовая резня – обычная практика, а институт дхармы – долг каждого класса в отношении к обществу – выродился в мертвую букву. Важно отметить, что этот огромный эпос – в восемь раз больше «Илиады» и «Одиссеи» вместе взятых – сделался в Индии одним из самых популярных священных текстов. Действие его происходит в регионе Ганга в поздний ведический период, возможно, по некоторым современным оценкам, в X–IX вв. до н. э.[593]; он описывает борьбу за власть между двумя ветвями правящей семьи Бхарата: Кауравов (сотни сыновей слепого правителя Дхраташастры) – против героев эпоса, пятерых сыновей бесплодного царя Панду, зачатых пятью дэвами. Дхарма, покровитель космического миропорядка, стал отцом Юдхиштхиры; Вайю, бог физической силы, зачал Бхиму; Арджуна – сын Индры; а близнецы Сахадева и Накула – отпрыски Ашвинов, божественных покровителей плодородия. В мире эпоса божественное и человеческое переплетаются так тесно, что их невозможно рассматривать как отдельные категории. Скорее, божественное придает человеческому третье измерение, символизируя те таинственные аспекты человеческой жизни, что вечно ускользают от нашего понимания.

Вопрос наследования не вполне ясен – Панду и Дхраташастра правили по очереди; но, так или иначе, последовательность событий приводит к открытой войне. Восемнадцать книг эпоса посвящены этому трагическому конфликту, который приводит к почти полному уничтожению класса кшатриев и знаменует собой начало Кали-юги, мрачного, глубоко испорченного «темного века», длящегося и по сей день. «Махабхарата» не дает ни простых ответов, ни ясных учений, ни финальной уверенности. Не предлагает надежды на спасение – напротив, приводит и героев, и слушателей на грань отчаяния. Невозможно определить в двух словах ее «мораль»: как поясняет индолог Венди Дониджер, «это полифонический текст, изумительно оркестрованный гибридный нарратив, в котором мы встречаемся с несколькими точками зрения на каждый вопрос… Противоречия, лежащие в самой его сердцевине – не оплошности неумелого редактора, а тяжелые дилеммы, которые ни один автор никогда не сможет разрешить»[594].

В наше время многие ждут от писания совсем не этого; однако столетиями этот эпос завораживал индийский народ – и, возможно, для нас это повод пересмотреть привычные западные представления о писании. «Махабхарату» всегда не столько читали частным образом, сколько исполняли. В 1990-е годы по ней даже сняли сериал: показанный по национальному индийскому телевидению, он привлек огромную аудиторию. Древние индийские философы именовали драму «визуальной поэзией», поскольку самые замысловатые идеи передаются в ней тщательно продуманными жестами, прежде всего движениями рук и глаз, в представлении, сочетающем в себе церемониальность и спонтанность[595]. Интенсивность этого переживания поднимает и актеров, и зрителей на более высокий уровень реальности, где некоторые противоречия эпоса могут разрешиться путем, недоступным рациональному анализу.

Прочесть этот эпос от начала до конца – пожалуй, невозможная задача (хотя западные ученые пытались). Он создавался столетиями, каждое новое поколение вкладывало в него собственные прозрения, так что это скорее энциклопедия, чем линейное повествование. О его создании много спорят. Большинство ученых полагают, что это устное сочинение, формировавшееся приблизительно с 400 г. до н. э. по 400 г. н. э., возможно, первоначально кшатрийская сага, исследовавшая мифологию и дхарму правящего класса. Но эпос, известный нам сегодня, уже мало похож на оригинал: за эти столетия к нему прибавилась масса назидательных историй и жреческих мифов[596]. Среди этого нового материала были и легенды о богах, имевшие, в лучшем случае, отдаленное отношение к Ведам: например, Вишну упоминается в Ведах лишь мимоходом, а Рудра-Шива появляется лишь в одной из поздних Упанишад. Но рассказы о Вишну и Шиве, возможно, столетиями передавались из уст в уста вне браминских кругов, пока оба эти божества не вышли в Индии на первый план. Однако в эпосе Вишну заслоняет Шиву, поскольку открывается, что Кришна, кузен Пандавов, играющий важную роль в повествовании – аватар или воплощение Вишну[597].

Итак, очень похоже, что кшатрийская сага была «перехвачена» браминами и в течение столетий развивалась и дополнялась в жреческом духе. Однако в последнее время много внимания привлекла теория ученого Альфа Хильтебайтеля. Он предположил, что «Махабхарата» – не устное творчество, что этот эпос был составлен в письменной форме где-то между II в. до н. э. и началом Новой эры, так сказать, «комитетом» браминов под покровительством царя. Однако, чтобы текст отвечал требованиям ведической ортодоксии, он должен был выглядеть как устный: не случайно его даже называли «Пятой Ведой». Так что, хоть эпос и всегда исполнялся устно, Хильтебайтель аргументирует, что в действительности он принадлежит перу ученых жрецов, гордых своим знанием грамматики и умением составить письменный текст[598].

На всем протяжении эпоса подчеркивается важность устного исполнения и восприятия на слух. В самом начале перед нами два рассказа о передаче эпоса, «обрамляющие» всю историю и влияющие на то, как она будет воспринята слушателями. В первом рассказе певец Уграшравас входит в лес Наймиша, где брамин Шаунака и его товарищи исполняют двенадцатилетний ведический ритуал. У жрецов есть обычай в перерывах между обрядами рассказывать истории, так что брамины собираются вокруг певца: им не терпится послушать что-нибудь интересное. Уграшравас объявляет, что только что был на крайне необычном «змеином жертвоприношении», совершенном единственным выжившим потомком Пандавов, царем Джанамеджаей. Там Уграшравас слышал, как другой певец, Вайшампаяна, декламировал эпос, который сам он слышал от его создателя, великого риши Вьясы, деда Пандавов. Уграшравас спрашивает браминов, хотят ли они послушать этот эпос, и они с радостью соглашаются. Цель этого «обрамляющего» рассказа – подтвердить, что Уграшравас заслуживает доверия. Дальше он начинает рассказывать эпическую историю Пандавов и Кауравов, но – и это важно – Шаунака постоянно его прерывает, задает вопросы или просит уточнений[599]. Таким образом «настоящее» (ритуал Шаунаки в лесу Наймиша) переплетается с событиями трагического прошлого, и это напоминает нам о том, что прошлое неразрывно сплетено с настоящим. Ничто не проходит бесследно: все, что совершено в прошлом, неизбежно влияет на будущее[600].

Однако чуть позже мы узнаем нечто важное: нам открывается, что Шаунака – не обычный брамин. На самом деле он бхугу (множественное число бхгавас), жрец «испорченный», не подчиняющийся дхарме браминов. Бхгавас женились на дочерях кшатриев, практиковали черную магию, а вместо соблюдения ахимсы занимались боевыми искусствами. Более того, дальше выяснится, что почти все брамины в «Махабхарате» – бхгавас, так что Пандавов наставляют в этике и военном искусстве священники-отступники, не соблюдающие – как и брамины, убившие царей Нанда и Маурья – законов своего класса. Миссия Пандавов – восстановить дхарму в мире, стремительно выходящем из-под контроля: однако положение дел таково, что единственные брамины, способные обучить их и наставить, сами развратились и давно забыли о дхарме[601].

О «внешней рамке», обрамляющей эпос, сказано достаточно. Есть еще и «внутренняя рамка»: странное «змеиное жертвоприношение», на котором певец Уграшравас впервые услышал историю «Махабхараты», рассказанную бардом Вайшампаяной царю Джанамеджае, единственному потомку Пандавов. В дальнейшем мы услышим голос не только Уграшраваса, но и Вайшампаяны. Однако дальше мы узнаем: слушая трагическую историю своих предков, Джанамеджая тем временем вынашивал планы свирепой мести. Поскольку царь змей убил его отца, Джанамеджая поклялся истребить всех змей на свете. Так что, пока Вайшампаяна излагает собственную версию эпоса – и Джанамеджае, и нам, – змей бросают в жертвенный костер, стремясь истребить весь их род. Таким образом, эпическое насилие прошлого предстает перед нами в контексте современного зверства – зверства, ужасающего даже браминов, которые в нем участвуют. И нам не дают об этом забыть: ведь, как и Шаунака, Джанамеджая постоянно прерывает Вайшампаяну вопросами и замечаниями[602]. Это поднимает важную проблему. Предполагалось, что война Пандавов и Кауравов вернет мир на верный путь. Но вот – последний выживший Пандав совершает жестокое, адхармическое жертвоприношение. Выходит, эпическая битва, повлекшая страшные потери, того не стоила? Извлекают ли люди уроки из прошлого? Способны ли меняться к лучшему – или обречены на пристрастие к жестокости, мстительности и резне? И на это эпос не дает ответов.

С подобными неразрешимыми вопросами мы сталкиваемся в «Махабхарате» постоянно. Один из ее переводчиков, Йоханнес ван Бёйтенен, замечает: «Этот эпос – серия проблем, точно поставленных, но неточно и неубедительно разрешенных, причем каждое решение порождает новую проблему – и так до самого конца»[603]. Нам рассказывают, что, создавая эпос, Вьяса диктовал его Ганеше, богу-слону, покровителю мудрости, однако просил не записывать то, чего Ганеша не понимает. Желая отдохнуть от диктовки, Вьяса сознательно вплетал в текст «узлы» – темные, загадочные пассажи, столь сложные, что даже всеведущему Ганеше требовалось остановиться и подумать[604]. Таким образом, загадочность этого эпоса намеренная, и поднятые в нем вопросы ни в коей мере не тривиальны. Есть ли у людей хоть какая-то власть над судьбой, или они – лишь марионетки, влекомые силами, недоступными их пониманию? Верно ли, что правильные действия ведут к счастью – и если так, почему же люди не следуют своей дхарме? Почему, несмотря на добрые намерения почти всех участников истории, она обернулась такой трагедией? Вместо того чтобы внушать веру, эпос погружает нас в радикальное сомнение[605]. Ужас «Махабхараты» столь велик, что до наших дней списки этой поэмы никогда не хранят в доме и читают лишь снаружи, на пороге – и никогда не читают от начала до конца, ибо безжалостное нарастание трагических событий в поэме не только подавляет слушателей, но и, как считается, может навлечь на них беду[606].

В те смутные и жестокие времена, когда была создана «Махабхарата», индийские писания имели одну цель: разобраться на практике с проблемой человеческого страдания. В Первой Благородной Истине Будда привлек внимание к вездесущности дуккха и придал слову «дхарма» этическое значение. Как джайны, так и буддисты настаивали на том, что сострадание, равное отношение ко всем живым существам и ахимса освобождают нас от дуккхи, присущей существованию. Брамины в ответ также придали концепции «дхармы» нравственный смысл, вызвавший много споров. В новой «литературе дхармы» можно было прочесть, что соблюдение нравственных и ритуальных обязанностей своего класса освободит тебя от страданий в этой жизни и гарантирует тебе место на небесах[607]. Некоторые ученые полагают, что именно растущее напряжение между этими двумя идеалами вдохновило создателей «Махабхараты»[608]. Из эпоса вполне очевидно, что браминское понимание дхармы больше не работает. Большинство его героев либо безвинно страдают, либо обнаруживают, что их следование дхарме причиняет страдания другим. Более того, как мы увидим далее, эпос предполагает, что и идея перерождения на небесах может быть иллюзией. Возможно, как объяснял Будда, любая религиозность, сосредоточенная на спасении и выживании «я» на небесах, «неполезна», поскольку привязывает человека к своему эго – именно к тому, что, если верить «отрекшимся», необходимо превзойти, если хочешь достичь мира и просветления.

Почти все герои эпоса, преданные старым идеалам дхармы, либо погибают жестокой смертью, либо приходят к концу поэмы, удрученные и раздавленные горем. «Махабхарата» заставляет нас увидеть человеческое страдание эпического размаха, однако лишенное героического ореола. Целых пять книг посвящены свирепой восемнадцатидневной битве, смерть в которой унизительна и тошнотворна:

Иные были пронзены копьями, иные – боевыми топорами, иные раздавлены слонами, иные растоптаны лошадьми. Иные гибли под колесами колесниц, иные – от острых стрел, и повсюду люди взывали к своим родичам… Множество было сломанных бедер и вырванных внутренностей… Видны были и другие, воющие, с отрубленными руками и вспоротыми животами. Мучаясь жаждой, они желали жить; и другие, охваченные жаждой, у которых уже почти не осталось сил, лежали на земле посреди поля боя и умоляли дать им воды[609].

По окончании битвы Ашваттхаман, брамин-бхугу, клянется отомстить за трагическую гибель своего благородного брата Дроны – гибель, в которой, несмотря на их добрые намерения, повинны герои Пандавы. Ашваттхаман пробирается в лагерь Пандавов, когда все спят, и убивает там всех без разбору – мужчин, женщин и детей. Первая его жертва – человек, обезглавивший его отца: Ашваттхаман «в ярости топтал его, сокрушал его жизненно важные органы страшными ударами ног, подобно льву, терзающему павшего слона»[610]. Он убивал своих жертв на ложе сна, и они, корчась в грязи, молили о милосердии. После резни Ашваттхаман воспламеняет брахмасирис – оружие массового уничтожения, которое, если бы не молитвы двух сострадательных риши, уничтожило бы весь мир.

Неудивительно, что герои Пандавы, оцепенев от скорби и ужаса, смотрят, как их доблестные попытки следовать дхарме и спасти мир оборачиваются против них самих, их родичей и беспомощных жертв. Но мудрые советники не позволяют им поддаться отчаянию. «Скорбь разрушает красоту, скорбь разрушает мудрость, скорбь приносит болезнь», – говорит Видура своему брату Дхритараштре, слепому царю. Возможно, это центральная мысль эпоса: страдание – факт жизни, и его необходимо принимать спокойно и мужественно. Это писание отучает нас от тяги к простым и приятным ответам. Оно просит нас держаться под ударами судьбы, ибо, впадая в отчаяние, мы просто сильнее страдаем сами и, возможно, увеличиваем боль других. Видура продолжает:

Скорбя, ты ничего не выиграешь – лишь измучишь свое тело и порадуешь врагов; так не предавайся скорби.

Снова и снова рождается человек – и умирает,

Снова и снова возносится человек – и падает,

Снова и снова спрашивает человек – и слышит вопросы,

Снова и снова оплакивает человек – и оплакивают его самого.

Счастье и несчастье, удача и неудача, прибыль и потеря, жизнь и смерть по очереди касаются каждого – вот почему мудрый не ликует и не скорбит[611].

Поддавшись скорби, ты можешь принять ужасные решения; так поступил Ашваттхаман. Эпос требует, чтобы мы умели подниматься над собственной скорбью и признавать боль других – даже своих врагов[612].

Напряжение между старой и новой духовностью воплощает в себе Юдхиштхира. Он сын бога Дхармы и знает: поскольку его судьба – быть царем, от него требуется борьба за престол. Но он настаивает, что никто из его врагов, даже самых подлых, не заслуживает смерти; а чтобы получить царство, Юдхиштхире придется убивать своих родичей, друзей и наставников[613]. Он обессилен, почти парализован неразрешимым конфликтом между традиционной дхармой кшатриев и новым идеалом ненасилия. Нигде так не очевиден этот моральный паралич, как в сцене игры в кости – ключевом и, быть может, самом смущающем и трудном для понимания событии всего эпоса[614].

Пандавы и Кауравы росли вместе; однако под влиянием Дурьодханы – соперника Юдхиштхиры в борьбе за трон – Кауравы возненавидели своих кузенов и начали строить против них заговоры. Со временем их отец, царь Дхритараштра, с неохотой отдает Пандавам восточную половину своего царства: они основывают столицу в Индрапрастхе и возводят там роскошный дворец. Но это вновь пробуждает зависть Дурьодханы, и вместе со своим дядей Шакуни он строит замыслы, призванные отнять у Пандавов их царство. Они вызывают Юдхиштхиру сыграть в кости: тот чувствует серьезные сомнения, однако соглашается, поскольку верит, что все так или иначе предопределено и что дхарма требует от царя принимать любой вызов. Однако эта дилемма вгоняет его в какое-то оцепенение: на всем протяжении игры он кажется спящим наяву – как мы увидим далее, с самыми ужасными последствиями.

Игра происходит во дворце Дхритараштры в Хастинапуре. Кости шулерские, и во время игры Юдхиштхира ставит на кон – и проигрывает – свое царство, богатство, братьев и, прежде всего, свою внутреннюю целостность. Стремясь исполнить требования дхармы, он словно превращается в автомат, безвольно подчиняющийся ходу событий, забывает и о базовых нравственных императивах, и об элементарных приличиях. Под конец он ставит на кон – и проигрывает – Драупади, общую жену всех пятерых братьев Пандавов. За этим следует шокирующая сцена. Перед собравшимися царями и князьями предстает Драупади (при игре она не присутствовала – женщинам запрещалось входить в зал собраний): брат Дурьодханы втаскивает ее в зал, с распущенными волосами, в сари, запятнанном менструальной кровью, и Дурьодхана насилует ее на глазах у всех, а вся знать – и сами братья Пандавы – смотрят на это и ничего не делают.

В этом преступлении так или иначе повинны все. Дурьодхану пожирает зависть, но у него есть смягчающие обстоятельства: Пандавы (хоть и без Юдхиштхиры) жестоко с ним обошлись, когда он посещал Индрапрастху. Царь Дхритараштра вначале был против игры в кости, но затем согласился, хоть и предвидел зло, которое она принесет. Его молчание во время изнасилования – знак согласия. Но неприятнее всего поражает поведение Юдхиштхиры, царя – воплощения дхармы. В начале игры в кости он осторожен, но быстро теряет всякую осмотрительность, играет безрассудно и – что совсем не похоже на этого человека, обычно разумного и тактичного – хвалится своим богатством. Одного за другим он ставит на кон – и проигрывает – каждого из своих возлюбленных братьев, а когда наконец ставит на кон жену, воспевая при этом хвалу ее красоте, старцы в зале восклицают: «Горе! Горе!», а мудрый советник Видура от ужаса едва не теряет сознание. Но никто не выходит вперед, чтобы помешать грядущему бесчинству.

Когда привратника отправляют за Драупади, он возвращается с ее посланием к Юдхиштхире – загадочным посланием: «Кого проиграл ты первым, себя или меня?» Вопрос в точку: следуя царской дхарме, Юдхиштхира в самом деле потерял лучшее, истинное в себе – однако он «не шевельнулся, словно был без чувств, и не дал ответа»[615]. Во время изнасилования он тоже выглядит, словно без сознания – «молчаливый и неподвижный» – и не отвечает на потрясающую речь Драупади, в которой она спрашивает у собрания, молчаливо наблюдающего за насилием: «Что осталось от дхармы царей?»[616] Никто из старейшин, знающих сутры дхармы как свои пять пальцев, не может ей ответить. Этот вопрос красной нитью проходит через весь эпос. Если никто из знатоков ритуалов, мудрых советников, гуру и учителей Вед не способен сказать ни слова в защиту Драупади – значит, дхарма, обещающая людям счастье, безопасность и покров от всех бед, ничего не стоит.

Тяжкое молчание прерывает зловещий вой шакалов за стенами дворца – и эти звуки, предвещающие беду, словно пробуждают от сна Дхритараштру: он возвращает Драупади свободу и освобождает ее мужей. Но затем предлагает бросить кости в последний раз. И снова Юдхиштхира чувствует себя обязанным участвовать в игре: на этот раз он тоже проигрывает, и Пандавы на двенадцать лет отправляются в изгнание. А когда возвращаются – начинается война. Но что же случилось с Юдхиштхирой? И где был его родич Кришна, аватар бога Вишну? Неужели не мог предотвратить беду – или силы дэвов тоже ограничены? А может быть, дэвы сами потакают преступлениям? Все эти вопросы также остаются без ответа.

Кришна на всем протяжении эпоса остается двусмысленной фигурой. Нам говорят, что всюду, где дхарма приходит в упадок, Вишну нисходит на землю, чтобы ее восстановить. Однако во время войны вместо того, чтобы восстанавливать дхарму, Кришна поощряет Пандавов поступать аморально – лгать своим родичам и наставникам. Это приводит к смертям двух полководцев Кауравов, ставших причинами тяжелых потерь со стороны Пандавов. Бхишма и Дрона, наставлявшие Пандавов в военном искусстве, когда те были детьми, оба были браминами-бхугу и обладали магическими силами, так что их невозможно было победить обычными способами. Но ни один из них не утратил честь настолько, чтобы мог даже помыслить об обмане и нарушении клятвы – поэтому оба сочли невероятным, чтобы Юдхиштхира, царь дхармы, мог им лгать. Однако Кришна долго доказывал, что эту войну обычными методами не выиграть, и наконец убедил Юдхиштхиру обманом заставить Бхишму выдать единственный способ, которым можно его убить, а Дроне прислать ложное известие, что его сын погиб в бою. Потрясенный и охваченный скорбью, Дрона бросил оружие и сделался уязвим для атаки. «Ложь бывает лучше правды, – доказывал Кришна, – и тот, кто лжет ради жизни, не запятнан ложью»[617]. Но последствия этого были ужасны: брат Дроны Ашваттхаман жестоко отомстил за его смерть. А Юдхиштхира, несмотря на уверения Кришны, оказался запятнан обманом. Его колесница всегда плыла на высоте четырех пядей от земли; но, едва он солгал Дроне, она с грохотом опустилась наземь – а Дрона, умерший смертью святого, был взят на небеса. Контраст между отпадением от благодати Юдхиштхиры и экстатическим вознесением Дроны поразителен, и Арджуна горько упрекает брата: его подлый обман замарал их всех[618].

Пандавы избежали резни, учиненной Ашваттхаманом, поскольку – снова двусмысленный поступок – Кришна посоветовал им в эту ночь устроиться на ночлег вне лагеря. Общее число жертв войны составило 1 660 020 000 кшатриев: с обеих сторон осталась лишь жалкая горстка воинов[619]. И честь Юдхиштхиры, несмотря на все уверения Кришны, оказалась безнадежно запятнана. После войны он правил еще пятнадцать лет, но свет ушел из его жизни. На протяжении веков эпос побуждал слушателей взглянуть в лицо моральной двусмысленности войны и трагедии имперской власти, отказываясь маскировать их ужасы благочестивыми банальностями.

Неразрешимые загадки и вопросы без ответов преследуют нас до самого конца[620]. Через тридцать лет после войны Пандавы слышат о смерти Кришны, и Вьяса, автор эпоса, говорит, что их труды в этом мире окончены. Пятеро братьев, Драупади и любимый пес Юдхиштхиры отправляются в свое последнее путешествие: обходят мир кругом в самоубийственном ритуале, который продолжается, пока его участники не падают мертвыми от изнеможения. Когда они достигают горы Меру, умирает Драупади, а за ней, один за другим, Сахадева, Накула и Арджуна. «Почему?» – в гневе и тоске спрашивает Бхима Юдхиштхиру после каждой смерти. И каждый раз Юдхиштхира холодно указывает на какой-либо моральный промах усопшего. Он ведет себя словно посторонний и равнодушный человек, отказываясь скорбеть по ним. Когда падает мертвым и Бхима, Юдхиштхира продолжает путь вдвоем со своим псом.

Вдруг появляется Индра и приглашает Юдхиштхиру взойти на свою колесницу, говоря, что цари обладают привилегией восходить на небеса в телесной форме: его родичи, избавившись от тел, уже ждут его там. Но Юдхиштхира отказывается бросить своего верного пса. Тут пес «сбрасывает маску»: оказывается, что это бог Дхарма, отец Юдхиштхиры. Он восклицает:

Ты – царь царей, благородного происхождения… И теперь отказываешься взойти на колесницу, влекущую на небеса, лишь потому, что тебе предан простой пес! После этого, о повелитель людей, не равен тебе никто на небесах. Итак, о лучший из наследников Бхараты, ныне ты, даже в теле, владеешь областями бессмертия; ты достиг высшего из небесных состояний[621].

Как видим, все обернулось к лучшему; однако наше смущение не рассеивается. Индра уже обещал Юдхиштхире, что тот сможет взойти на небеса в собственном теле, ибо такова привилегия царей; теперь Дхарма говорит, что он удостоен этой чести за доброту к животным. Однако мы в мире уловок и проверок. Прибыв на небеса, Юдхиштхира обнаруживает там не свою семью, а злейшего врага Дурьодхану, пребывающего «в царственной славе»[622]. Не желая иметь с подобными «небесами» ничего общего, Юдхиштхира требует, чтобы его отвели к родным: его ведут мрачной, зловещей тропой, и, к ужасу своему, он слышит голоса проклятых, умоляющие, чтобы он остался с ними и облегчил их боль. Юдхиштхира соглашается – и видит: эти страдальцы – его братья и Драупади. Вне себя от ярости, Юдхиштхира проклинает богов, клянется остаться в аду и утешать здесь свою возлюбленную семью.

Немедленно являются боги, ужасы ада рассеиваются, слышится дуновение нежного прохладного ветерка. «Приди же, герой, подобный тигру! Все окончено, – призывает его Индра. – Ты, царь, достиг совершенства, и области бессмертия ныне твои»[623]. И все же мы сомневаемся. Что, если это еще одна уловка? Эпос оставляет нас в недоумении и смущении. Быть может, он приглашает нас избавиться от тяги к простым ответам и религиозной уверенности, не говоря уж о сладких эгоцентрических фантазиях о загробной жизни. Сосредоточившись на том, что жизнь человеческая есть дуккха, мы понимаем: единственный ответ на эту неоспоримую истину, позволяющий избежать гнева или невыносимой скорби – сострадание к другим и мужественное принятие того, чего не избежать.

* * *

В Китае во времена Сражающихся царств последователи Ян-цзы – те, что выступали против конфуцианского идеала общественного служения и удалялись от политической жизни – задавались вопросом, как сохранить жизнь в эпоху неуклонно возрастающего насилия. На первой стадии своего развития даосизм давал ответ: бежать. Бегство в горы и леса, думал Ян-цзы, поможет избежать зла и разрушения, присущего человеческому миру. Но болезни, стихийные бедствия и смерть присущи и миру природы. Так что позднейшие даосы пошли дальше. Возможно, размышляли они, мы сможем выжить, если поймем законы, управляющие вселенной, и приноровим к ним свое поведение. Эта вторая фаза даосизма нашла себе выражение в «Дао дэ цзин» («Классическая книга о Пути и его Могуществе»), основном писании даосов. Эта книга, составленная, по-видимому, в середине III в. до н. э., выглядит как собрание изречений, используемых учителями, занятыми самовоспитанием при помощи медитаций и реформированием текущей политической практики[624]. Здесь перед нами первый китайский текст, сам открыто применяющий к себе определение «цзин» – «классика», труд, имеющий уникальное духовное значение. Изначально термин «цзин» использовался в прядении – так называлась основа, определяющая и поддерживающая структуру ткани, – но в конце периода Сражающихся царств слово «цзин» стали применять метафорически к тексту или корпусу текстов, выражающему некие универсальные истины и, следовательно, способному укреплять и упорядочивать общество[625].

В первом стихотворении «Дао дэ цзин» Лао-цзы, его предполагаемый автор, заставляет читателей осознать границы своего понимания, отличая бытие (ю) от небытия (у):

Путь [Дао], о котором можно говорить —

Не постоянный путь:

Имя, которое можно назвать —

Не постоянное имя.

Безымянным было начало неба и земли,

Имя носила мать мириад созданий[626].

Лао-цзы говорит не о Боге-Творце и не о происхождении видов; он делает не столько хронологическое или фактологическое, сколько онтологическое утверждение. Есть различные существа – значит, должно быть и то, чем все они пришли в бытие, но о чем мы ничего не знаем:

Молчаливое и пустое,

Стоит оно в одиночестве и не изменяется,

Вращается и не устает.

Оно способно быть матерью мира.

Имени его я не знаю,

Поэтому прозвал его «путем»[627].

Дао невыразимо, и, если мы хотим говорить о нем – должны дать ему такое имя, которое и не имя вовсе[628]. Возможно, предлагает Лао-цзы, стоит называть его просто «Мраком», чтобы напоминать себе о его непроницаемой загадочности[629]. Обычная рациональная мысль при встрече с трансцендентной реальностью бессильна. «Дао дэ цзин» сознательно подрывает аналитическую логику, свойственную левому полушарию нашего мозга, заставляя нас размышлять об антитезах, не только переворачивающих вверх дном повседневные житейские аксиомы, но и не имеющих ничего общего ни с логикой, ни с рассуждением. Мы узнаем здесь, что недеяние превыше действия, незнание выше знания, женское – мужского, пустота – полноты[630]. Удерживая в сознании эти противоречия, мудрец учится думать за пределами привычных категорий и таким образом может приблизиться к Непознаваемому. Лао-цзы не описывает, каким путем пришел к этим прозрениям; его загадочные замечания – лишь отправные точки для медитации; читатели должны совершить это путешествие сами.

Однако Лао-цзы объясняет, как следует жить мудрецу. Есть китайская поговорка: «Крайность опровергает собственную суть»[631], или, как выражает ту же мысль Лао-цзы: «Путь движется, оборачиваясь назад»[632]. Любая вещь, достигнув своего предельного выражения, поворачивает вспять: «Ураганный ветер не может дуть целое утро, проливной дождь не может длиться целый день»[633]. Таков фундаментальный закон жизни. Когда человек ест слишком много, то заболевает; ученик, воображающий, что узнал все на свете, не сможет двигаться вперед; любое высокомерие – знак, что твой прогресс в этом направлении остановился, и пора повернуть назад. Как говорит Лао-цзы:

Имея богатство и положение, стремиться к большему —

Значит навлекать на себя беду.

Уйти на покой, выполнив свою задачу —

Вот путь неба[634].

Таким образом, мудрец избежит бедствий, живя скромно и будучи доволен малым, избегая «излишеств, экстравагантности и высокомерия»[635]. Он будет процветать, поскольку подчиняется фундаментальному закону жизни: «ставит себя на последнее место – и потому идет первым»[636]:

Он не выставляет себя напоказ – поэтому заметен,

Не считает себя правым – поэтому прославлен,

Не кичится – поэтому обладает достоинством,

Не хвалится – поэтому преуспевает[637].

Для Лао-цзы у-вэй не означало «ничего не делать»: это понятие – об ограничении активности лишь необходимым и об избегании крайностей. Однако в одном важном пассаже он предполагает, что существует и более глубокое решение. Причина нашей боли – самость или эго: «Причина этому – то великое бедствие, что у меня есть “Я”. Не будь “Я”, какие удары могли бы меня поразить?»[638]

На своей третьей и последней стадии даосизм исследовал это прозрение в книге, приписываемой Чжуан-цзы (ок. 369–286 гг. до н. э.), одному из самых блестящих и плодовитых философов этого периода[639]. Обычно его считают автором первых семи глав этой книги, однако «классический текст» представляет собой антологию различных даосских писаний, составленную в начале ранней эпохи царства Хань (206 г. до н. э. – 24 г. н. э.). Как и последователи Ян-цзы, Чжуан-цзы удалился в леса, чтобы избегнуть опасностей мира политики, однако скоро обнаружил, что и сельская глубинка – отнюдь не безмятежный приют. В лесах животные неустанно пожирают друг друга, как видно, не сознавая, что участь любого хищника – в свою очередь быть убитым и съеденным[640]. Эти создания не мучаются своим положением, как люди – они просто плывут по течению. Итак, заключал Чжуан-цзы, то же требуется и от людей: без скорби и ропота подчиниться Небу и неизбежным ритмам Дао. И он перестал беспокоиться о смерти. Когда умерла его жена, он отказался соблюдать траур: ведь она теперь в мире и покое, на лоне бесконечно развивающегося Дао. Плакать и рыдать из-за чьей-то смерти значит расходиться с точкой зрения Неба, с Путем, благодаря которому все вещи таковы, каковы они есть[641].

Большинство людей, отмечал Чжуан-цзы, глубоко привязаны к собственным мнениям. Они отличают «это» от «того», то, что «есть», от того, чего «нет», «смерть» от «жизни». Однако мудрец постарается не иметь ничего общего с этим неустанным левополушарным анализом, с его бесцельными различениями и спорами:

Мудрец не идет этим путем, но проливает на эти вопросы свет неба. «Это» есть также и «то», а «то» есть также и «это». «То» – с другой стороны и «это», а «это» – с другой стороны «то»… Когда «это» и «то» не противостоят друг другу, это называется осью [т. е. сутью] Дао. Ось образует центр круга – а круг бесконечен и равно отвечает тому, что есть, и тому, чего нет[642].

Мудрец стоит в центре этого круга, замечает все, что в нем происходит, однако ни во что не вовлекается – не по лени, не из цинизма, а потому что достиг того взгляда на мир, который мы можем назвать правополушарным. Отказавшись от аналитической ментальности, он начинает улавливать проблески Целого, единства всех вещей в одном неразделимом Едином.

Чжуан-цзы рассказывал историю о Янь Ху, любимом ученике Конфуция, который в один прекрасный день возвестил Учителю: «Я сижу тихо и забываю».

Я позволяю меркнуть и телу, и разуму. Я отрекаюсь от формы, оставляю понимание – и затем двигаюсь свободно, смешиваясь с Великими Переменами [Дао]. Вот что означает «я сижу тихо и забываю»[643].

«Забывать» здесь – не признак рассеянности, а скорее достижение: сознательный временный отказ от рациональных и логических способностей, дающий нам возможность «смешаться» с трансцендентной стороной окружающего нас мира. Чжуан-цзы верил, что нам стоит учиться у звуков Природы. Каждый из них уникален, каждый есть то, что он есть, и ни один не влияет на другие. А слова (йень) всегда представляют какие-либо идеи или мнения, конфликтующие друг с другом. Словами мы раздуваем свое эго – причину наших собственных несчастий и бед для тех, кто нас окружает. У каждого имеется собственная односторонняя точка зрения. Люди неустанно спорят об «этом» и «том», одни идеи делают абсолютными, другие проклинают, формируют жесткие позиции и без тени сомнения объявляют их «правильными»:

День за днем ведут они эту умственную борьбу… то блуждают во тьме, то копают вглубь земли, то занимаются вычислениями… А затем, вынеся суждения о «верном» и «неверном», выпускают их, словно камни из камнемета. И так держатся за свои мнения, словно принесли святой обет никогда их не покидать[644].

Что за грустное и бесцельное занятие – пихаться друг с другом таким образом, разбившись на партии, как моисты с конфуцианцами! Поскольку Дао предполагает отказ от любых определений, единственная последовательная позиция – незнание, ибо о том, кто «прав», никто из нас с уверенностью судить не может. Когда мы сознательно «забываем» эти определения и различия, осознавая единство всего и вся в Дао, то избавляемся от навязчивой потребности отстаивать свои мнения. Чжуан-цзы, по-видимому, сознательно «закрыл» аналитическую активность левого мозгового полушария и принял более паноптическое видение правого, способного одновременно удерживать в сознании разные взгляды на реальность. Однако он не бродил по жизни в каком-то трансе, в непрактическом умственном тумане: бывало, что и ему случалось оценивать ситуацию и принимать решения, как и всем прочим[645]. Но тщательно взращенное в себе холистическое видение давало ему чувство настроенности на Путь, единства с «корнем», из которого произрастает все сущее, и с осью, вокруг которой все вращается.

Поиск определенности часто делает людей доктринерами, нетерпимыми к чужим убеждениям – и это, говорит Чжуан-цзы, мешает нашему преображению. Нам необходимо отказаться от этой одержимости своим «я» и вместо нее культивировать эмпатию. «У совершенного человека нет “я”», – учил Чжуан-цзы[646]. Поскольку он утратил всякое чувство особости и отделенности, то «смотрит на других, как на самого себя: кто-то рядом плачет – плачет и он, ибо все вокруг воспринимает как самого себя». Избавившись от искажающих линз эгоцентризма, он обретает бессознательную доброжелательность ко всему сущему – ключевой элемент просветления[647].

Так даосизм описал полный круг. Ученики Яна шли на очень многое, чтобы сохранить свое «я», но Лао-цзы понял: «я» и есть причина наших скорбей. И наконец Чжуан-цзы открыл, что, глядя на мир с точки зрения Дао, мы забываем о тяге к самоутверждению, вызывающей столько бед. Эту истину он постиг не путем напряженной йогической интроспекции. «Чжуан-цзы» рассказывает нам множество историй о скромных крестьянах и ремесленниках, ведущих столь телесное существование, столь сосредоточенных на своей физической работе – будь то ловля цикад, разделка бычьих туш или изготовление колес – что они без труда достигают экстаза, самозабвения, позволяющего им вступить в полное единение с Путем всех вещей, даже об этом не думая. Они не могут объяснить, как удается им так совершенно выполнять все эти задачи. Это просто «сноровка», возникающая там, где ум свободен от доктринерства и открыт для восприятия глубинных жизненных ритмов.

Последним великим конфуцианским мыслителем периода Сражающихся царств стал Сунь-цзы (340–245 гг. до н. э.), создатель мощного синтеза интеллектуальной и духовной мысли своего времени. Книга Сунь-цзы так и не стала каноническим писанием, однако в ней впервые перечислены «цзин», составившие канон Китайской Классики, совершенно необходимый, как считал Сунь-цзы, для воспитания человечности (жэнь)[648]: «Обучение [ся] начинается с чтения Классических книг [цзин] и заканчивается чтением ритуальных текстов; начинается с того, как быть благовоспитанным человеком и кончается тем, как быть мудрецом»[649]. Как всегда, конфуцианское образование неотделимо от самовоспитания. Поддерживал Сунь-цзы и растущее убеждение в том, что мудрость – не достижение таких героев далекого прошлого, как Яо, Шунь и Ю, как верил Конфуций; она доступна каждому. Благодаря ежедневным, даже ежечасным упражнениям в доброжелательности (жэнь) и праведности (йи), настаивал Сунь-цзы, «и человек с улицы может стать Яо»[650].

Еще одним важнейшим компонентом мудрости был ритуал, который вовсе не сводился к обрядам сыновнего почтения к живым родственникам и траура по умершим. Чрезвычайно важно было полностью отдавать свое внимание мельчайшим физическим подробностям жизни: «Поставить чашу, полную воды, на самое высокое место, положить сырую рыбу на обеденный стол, подать на обед безвкусный суп – все эти действия имеют одно значение». Внимание к каждому этапу приготовления и подачи пищи воспитывает в нас привычку уважать не только собратьев-людей, но и весь природный мир[651].

Пять «цзин», учил Сунь-цзы, воплощают в себе вершины Пути и его силы:

Почтение и порядок «Ритуалов», стройность и гармония «Музыки», широта «Песнопений» и «Документов», тонкость «Анналов Весны и Осени» охватывает собою все, что есть между небом и землей[652].

Однако тщетно изучать писания без ритуалов. «Отложить “Ритуалы” и пытаться сосредоточиться лишь на “Песнопениях” и “Документах” – все равно что пальцем измерять глубину реки, что дробить просо острием копья, что шилом есть жаркое. Это никуда тебя не приведет»[653]. Изучение Классических книг должно быть не только интеллектуальным, но всецелым, в том числе физическим. «У мелкого человека учение влетает в ухо и вылетает изо рта», – жалуется Сунь-цзы; услышав писание, такой немедленно принимается о нем рассуждать. Но это значит, что Классические книги подействовали у него лишь на «четыре дюйма между ухом и ртом», не проникнув во все остальное тело[654]. Такой человек просто использует ученость, чтобы поразить окружающих и сделать карьеру. Но для чжун-цзы учение «входит в ухо, впитывается в сознание, проникает в руки и ноги и являет себя в его действиях»[655]. Оно охватывает все существо человека – не только его мозг. Писание должно «включить» все наши психические и физические способности, иначе не произойдет преображения.

Отвратительная жестокость конца эпохи Сражающихся царств привела Сунь-цзы к заключению, что человек по природе своей зол. В 260 г. до н. э. армия Цинь захватила государство Чжао, родину Сунь-цзы, и в честь своей победы живыми закопала в землю четыреста тысяч пленников. Но Сунь-цзы не утратил веру в человечество: по его убеждению, эта катастрофа лишь показывала, как насущно необходимо воспитание человечности. Он указывал, что Яо, Шунь и Ю понимали: покончить с нестерпимыми бедами и несчастьями, окружавшими их со всех сторон, можно только мощным интеллектуальным усилием. Чтобы привнести в социальные отношения порядок и гармонию, они создали ритуалы, выражавшие почтение и вежливость, и этику «уступчивости»[656]. Даосы полагают, что конфуцианские ритуалы навязывают человеку набор чуждых и неестественных правил; но на самом деле обряды гуманизируют эмоции, извлекают форму и красоту даже из самого неподатливого материала; они «подрезают чересчур длинное, вытягивают чересчур короткое, удаляют излишки и исправляют недостатки, распространяют силу любви и почитания – и шаг за шагом воплощают в жизнь красоту правильного поведения»[657].

Ритуалы требуют присутствия других: самовоспитанием невозможно заниматься в одиночестве. Сунь-цзы согласился бы с индийцами – без наставника писание не понять:

«Ритуалы» и «Музыка» представляют нам проблемы без объяснений; «Песнопения» и «Документы» рассказывают о давно минувшем и не всегда связны; «Анналы Весны и Осени» кратки и местами малопонятны… Вот почему я говорю, что нет в учении ничего полезнее, как присоединиться к тем, кто уже учен или идет по дороге учения, и нет быстрее пути, чем полюбить таких людей[658].

Ничем нельзя заменить теплую, эмоциональную связь ученика с учителем: «Если ты, во-первых, не в силах полюбить таких людей и, во-вторых, неспособен к ритуалу – слепо следуя «Песнопениям» и «Документам», ты выучишь лишь массу разрозненных фактов и ничего более»[659]. Как и Чжуан-цзы, Сунь-цзы оплакивал то, что называл «одержимостью» – эгоцентрическое настаивание на одной доктринальной позиции в ущерб другой, на которое следует отвечать ритуальной «уступчивостью» и любовью к учителю.

Сунь-цзы был конфуцианцем до мозга костей, однако испытал на себе глубокое влияние даосизма. Как и Чжуан-цзы и Лао-цзы, он был убежден, что Путь можно уразуметь, «закрыв» критическую активность сознания, сделав ум «пустым, единым и спокойным». «Пустота» сознания означает, что оно всегда открыто для новых впечатлений, а не цепляется за знакомые, и воспитывает глубинную отзывчивость к Другому – всему, что не есть мы сами; ум должен быть «един» в своем отказе втискивать всю сложность реальности в какую-либо гладкую и удобную систему, формируя уверенность на основе абстракций, и «спокоен» в нежелании предаваться эгоцентрическим «мечтам и шумным фантазиям». «Таковы, – заключает Сунь-цзы, – свойства великого и чистого просветления»[660]. Тщательно деконструируя узколобое, сосредоточенное на себе мышление, любой человек может достичь паноптического видения мудреца:

Достигший такого просветления может сидеть у себя в комнате и видеть все, что происходит между четырьмя морями, может жить в настоящем и рассуждать о давно прошедших временах. Взор его проникает во всякое бытие и понимает его истинную природу, исследует эпохи порядка и беспорядка и постигает стоящие за ними принципы. Он обозревает небо и землю, правит всем сущим, владеет великим принципом и всем, что ни есть во вселенной[661].

Но человек, достигший такого просветления – не «бог», он просто полностью развил свой человеческий потенциал: «Широка и пространна его добродетель – кто узнает ее? Форма его тени подобна, вечно изменчива – кто узнает ее? Сияние его соперничает с солнцем и луной, величие его простирается в восьми направлениях. Таков Великий Человек»[662].

«Чжоу-и» («Книгу перемен»), древнее пособие для гаданий, которому еще предстояло превратиться в «И-цзин», шестую Классическую книгу, Сунь-цзы не упоминает. В III и II вв. до н. э. серия комментариев, известных как «Десять крыльев» или «Приложения», придала загадочным строкам-утверждениям «Чжоу-и» новые значения, превратив их из текстов для гаданий в протонаучное, рациональное описание упорядоченной, динамичной и благожелательной к человеку вселенной, источника всякого блага[663]. «Крылья» были призваны вдохновлять и поощрять: они изображали космос как вовлеченный в бесконечный процесс изменения и преображения, безличный, безмятежный и простой – слово «и» в заглавии означает также «легкий». «Великий Предел» (Тайчжи), неописуемый и непознаваемый источник бытия, порождает две силы, инь и ян – соответственно, пассивную (женскую) и активную (мужскую). Первый набор схем, развившихся из инь и ян – Восемь Триграмм, диаграмм, состоящих каждая из трех линий, каждая из которых была прямой или прерывистой; в «Крыльях» они больше не предвещают удачу или неудачу, но становятся космическими, небесными силами. Затем Триграммы умножаются и превращаются в Шестьдесят Четыре Гексаграммы, представляющие собой все формы перемен, ситуаций, возможностей и институтов, какие только возможны на земле.

Вместо веры во власть иррациональных и недобрых духов, чьи намерения можно распознать лишь при помощи темных и недостоверных гаданий, теперь китайцы развили систему, поведение которой, как объясняет Первое Крыло, поддается объективному предсказанию:

Система «перемен» [т. е. «И-цзин»] достаточна для неба и земли и, следовательно, всегда позволяет определить путь неба и земли и к нему приспособиться. Взглянув вверх, мы различаем пути неба; взглянув вниз, изучаем порядки земли. Так мы узнаем причины того, что скрыто, и того, что явно. Если мы исследуем круг вещей, то поймем суть жизни и смерти[664].

«Духи» прежних времен трансформировались в упорядоченные силы природы; теперь между ними «нет несогласия». Так что наука «И-цзин» «объемлет все вещи и путь их, помогает всему под небом, и нет в ней ошибок». Она понимает Тянь («Небо» или «Природу») и радуется ему, поэтому «понимает судьбу. Итак, не о чем тревожиться. Пока [все живые существа] довольны своим положением и всерьез привержены доброте, возможна любовь»[665].

Быть может, звучит упрощенно, но философия, стоящая за этим, ясна: люди неразрывно связаны с космосом. Невозможно говорить о «Природе» или «Небе», не говоря о «Человеке»: они образуют нераздельную триаду, так что каждое земное событие следует интерпретировать в этом холистическом контексте. В «Великом Приложении» («Дачжуань»), самом важном из Крыльев, мудрец описан как человек, понимающий вещи от начала до конца:

Есть сходство между ним – и небом и землей, а потому нет между ними противоречий… Он постигает преображения неба и земли без единой ошибки; вечно применяется он ко всем вещам без исключения… Вот почему деяния его подобны деяниям духа, не обусловлены местом, и вызванные им перемены не ограничены никакой формой[666].

«Крылья» помещают человечность именно в ряд природных феноменов, так что мудрец – человек, полностью раскрывший в себе человечность – столь безупречно встраивается в систему Неба-и-Земли, что сам становится божественным, точь-в-точь как описывал Сунь-цзы.

Дальше «Великое Приложение» переходит к рассказу о Фу Си, первом Мудром Царе, постигшем взаимодействие внутри священной триады:

Он взглянул вверх, чтобы исследовать образы [гуань сян] в Небе, и вниз, чтобы исследовать модели [фа] на Земле. Он исследовал вэнь [схемы] окраски птиц и зверей и их соответствие местности. Он взирал на то, что близко, и на то, что далеко. Затем создал он восемь триграмм, чтобы общаться с силами духовного разума и категоризировать сущности мириад предметов[667].

Царственная «добродетель» (дэ) Фу Си давала ему возможность читать и истолковывать космос как текст. Глядя на звезды, он видел в них архетипичные «образы» космоса и создавал собственные «образцы» в триграммах. И в то же время он видел, что эти космические «образы» соответствуют земным «схемам» (вэнь) в окраске птиц и зверей, позволяющей им маскироваться на местности. Такое восприятие сродства, существующего между Землей и Небом, вдохновило Фу Си на создание технологий, помогающих людям продуктивно жить в этом мире. «Он изобрел узловатые веревки [для записей] и создал ловушки и сети для охоты и рыбной ловли. Возможно, [эти идеи] он взял из гексаграммы ли» [Гексаграмма 30, «Огонь», из «И-цзин»][668].

Фу Си создал знаковую систему, параллельную вселенной, так что каждая система открывает истину другой. Вдохновленные его примером, последующие мудрецы создавали еще более сложные технологии. Созерцая И (Гексаграмма 42, «Возрастание»), Шэнь-нун изобрел сельскохозяйственную науку, увеличивающую продуктивность почвы. Яо и Шунь установили Великий Мир, помедитировав на первые две Гексаграммы, «Небо» (Тянь) и «Землю» (Кань), и осознав, что их гармоничное взаимодействие необходимо воспроизвести и в человеческих делах. Другие гексаграммы подали им мысль строить корабли и приручать быков, а Гексаграмма 38, «Ги» («Противоположность»), дала идею луков и стрел, которые помогли отбиться от внешних врагов. Последним их изобретением стала письменность (извлеченная из Гексаграммы 43, «Гуай» – «Разрешение»): ее они использовали для создания правительственных документов и составления договоров, так что «чиновники были под контролем, и народ – под надзором»[669]. Таким образом, «Перемены» исследовали взаимоотношения монархии, науки, техники и цивилизации. Мудрые Цари знали, что процветание человечества зависит от внедрения в общественную жизнь этих космических «схем», дающих возможность жить в гармонии с целым.

«Анналы Весны и Осени», автором которых теперь считался Конфуций, тоже оказались связаны с гаданием. В эпоху Сражающихся царств были созданы и передавались устно три важных комментария на «Анналы»: Гунъян, Гульян и Цзо-чжуань[670]. Гадание, толкование снов и экзегеза текстов тесно связаны во многих культурах, поскольку все эти занятия требуют от толкователя находить в темных образах скрытый смысл[671]. В «Анналах» затмения, пожары и наводнения часто вызывают политические катастрофы – и как Гунъян, так и Гульян видят в этих древних предзнаменованиях предупреждения правителям наших дней[672]. «Комментарий Цзо», с которым мы уже встречались, изначально, возможно, представлял собой независимую хронику того же периода Весны и Осени – но позднее, когда экзегеза сделалась популярным занятием, был изменен так, что превратился в комментарий к «Анналам»[673]. В нем говорится, что лаконичные сообщения «Анналов» представляют собой учение Конфуция, которое он передавал втайне, дабы избежать репрессий со стороны правителей-тиранов. Так во времена, когда царская власть пришла в упадок, писания начали выполнять задачи царей: «Песнопения» помогали определять внешнюю политику, «Ритуалы» водворяли порядок в государствах[674].

«Анналы», разумеется, просто перечисляли рождения, свадьбы, смерти, дипломатические встречи и военные кампании; однако эти сухие исторические записи всегда обладали каким-то таинственным ореолом из-за их ритуальной функции. Теперь, приписанные Конфуцию, они превратились в нить, связующую с Небом и, как и все писания, были радикально перетолкованы так, чтобы проливать свет не только на прошлое, но и на настоящее. Автор комментария «Гунъян» был убежден, что «Анналы» обладают преобразующей силой: они способны «восстанавливать порядок во времена хаоса и вызывать возвращение того, что правильно»[675]. Конфуций сообщал о природных катастрофах, чтобы предостеречь правителей своего времени, а теперь экзегеты Сражающихся царств изучали эти же предзнаменования с целью критики текущих злоупотреблений, прибавляя к ним собственные прозрения[676]. Автор «Гунъян» утверждал, что, поскольку в период Весны и Осени Китай оставался без сильного и добродетельного императора, монархия продолжала существовать лишь в суждениях «Анналов»[677]. К концу периода Сражающихся царств идея, что священный текст может быть единственным хранилищем политического авторитета, пустила в Китае прочные корни[678].

* * *

Почти 200 лет Греция в политическом плане представляла собой свободную конфедерацию самоуправляющихся независимых городов-государств; однако она вошла в новую фазу своего существования в 334 г. до н. э., когда Александр, царь Македонии (356–323 гг. до н. э.), вторгся в Малую Азию, освободил от персидского владычества греческий полис Эфес, а в следующем году разбил огромную армию персидского царя Дария III. Примерно десять лет спустя, на момент смерти Александра, его империя простиралась уже до Индии и Афганистана. После его смерти началась смута: полководцы Александра, так называемые диадохи («преемники»), сражались друг с другом за власть над империей, и в 301 г. до н. э. провинция Иудея отошла Птолемею I Сотеру, укрепившемуся в Египте. Птолемеи не особо вмешивались в местные дела, однако следом за военными в регион явились греческие колонисты и основали демократические города-государства в Газе, Сихеме, Мареше и Аммане. Греческие солдаты, купцы и дельцы прочно обосновались в регионе, и местные жители научились говорить по-гречески: некоторые даже сами стали «эллинами», войдя на нижние этажи имперских армий и местной администрации.

Хотя для глубинных ближневосточных традиций полис – общество греческого типа, правит которым не царь, помазанник божий, и не жреческая элита, а светская интеллигенция – остался чужим, эллинизм завоевал в регионе прочные позиции. Египтяне, персы и иудеи могли стать «греками», обучаясь в местных гимнасиях, где школьники учили наизусть отрывки из «Илиады». Впрочем, гораздо более важными для воспитания греческого гражданина были физические упражнения, помогавшие знатным юношам на практике воплощать в себе героические идеалы гомеровской традиции, учившие их повелевать собственным телом так же, как в дальнейшем им предстоит повелевать другими[679]. Некоторые местные жители учились принимать греческую культуру как свою и творчески сплавлять ее с собственной. Например, знаменитый философ Филон Александрийский (ок. 20 г. до н. э. – 50 г. н. э.) применял к сюжетам и законам торы греческую методику аллегории. Но другие агрессивно отстаивали и заново определяли собственное литературное наследие. В Иудее изучение текстов традиционно оставалось занятием образованной элиты; однако теперь, в попытке противостоять эллинизации, и вне Храма начали складываться группы мужчин-израильтян, изучающих Писание. Впрочем, чтение писания оставалось аристократическим, священническим искусством: мирян просто наставляли в основных принципах еврейской традиции[680].

Однако в писаниях сына Сирахова, священника и писца, жившего в Иерусалиме на рубеже III–II вв. до н. э., мы видим смешение греческой и еврейской традиции иного типа, чем у Филона[681]. Ученики Бен-Сиры должны были стать писцами, обслуживающими священническую аристократию, из Храма управлявшую государством под общим надзором Птолемеев. Наставления учителей по-прежнему передавались устно, однако сын Сирахов изложил свои уроки на письме, чтобы передать их и будущим поколениям[682]. Он призывает своих учеников «слушать» и «слышать» слова его: цель его – запечатлеть свои поучения на скрижалях их сердец. Обрести мудрость под силу лишь тому, кто «практикует» учения торы и позволяет им изменять себя[683]. Бен-Сира, возможно, первым из иудеев связал традиционную «мудрость» Израиля с греческой идеей изначальной Премудрости, воплощенной в законах вселенной – синтез, придавший писанию Израиля надысторическое измерение.

Для Бен-Сиры тора, традиционное «учение» Израиля, отождествлено с вечной мудростью Бога[684]. Эту божественную Премудрость он персонифицирует в образе женской фигуры, которая воспевает хвалы самой себе на Божественном Совете в форме гимна, несомненно, предназначавшегося для публичного исполнения, возможно, и для пения. Она говорит о себе, что изошла непосредственно из уст Элохим как божественное Слово и привела в бытие все сущее. Затем она скиталась по свету в поисках дома, пока Бог не приказал ей поселиться с народом Израилевым. Так она водворилась на горе Сион, служа перед Богом в храме – неисчерпаемый источник прозрений и уверенности в себе.

Пьющие меня еще будут жаждать,

Слушающий меня не постыдится,

И трудящиеся со мною не погрешат[685].

Этот гимн, очевидно, отсылает к еще одному, возможно, добавленному к древним израильским текстам Премудрости в ранний эллинистический период (ок. 330–250 гг. до н. э.)[686]. И здесь Премудрость говорит о себе: Яхве «имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони», и далее, что она была с ним рядом на всех стадиях процесса творения, «была радостью всякий день, веселясь перед лицом Его во все время, веселясь на земном кругу Его»[687].

Мир этого писания очень отличается от темной, загадочной вселенной «Махабхараты». Не бредем мы здесь и через даосский лабиринт тщательно продуманных двусмысленностей, вводящих нас в туман непостижимого. Бен-Сира – не Чжуан-цзы и не Лао-цзы: он был гражданским служащим, обучал всему необходимому молодое поколение писцов, которые, как и он сам, обожали храм и его ритуалы и вовсе не стремились подвергать их сомнению. Непохоже, чтобы Бен-Сира работал с каким-то определенным текстом Библии: официального библейского канона в то время еще не существовало. Но его внук, отредактировавший и сохранивший для нас его книгу, жил уже в куда более смутные времена, когда правители Иерусалима пытались навязать канон писания своим непокорным подданным.

7. Канон

В 221 г. до н. э. династия Цинь разбила последнего из своих соперников и положила конец долгому кошмару эпохи Сражающихся царств, объединив всю страну и создав первую Китайскую империю. Так называемый Первый Император был не слишком искушен в Шести Классических книгах; не был он ни специалистом по ритуалам, ни мудрецом. Он принимал прагматический «легизм» правителя Шан и полагал, что благосостояние страны зависит от сельского хозяйства и военного дела куда более, чем от жэнь. Он добился единоличного правления, уничтожив аристократию, заставив сто двадцать тысяч княжеских семей поселиться в столице и конфисковав их оружие. Империя была разделена на тридцать шесть округов, которыми управляли чиновники, отвечавшие перед центральным правительством. Обряды Чжоу были отменены и заменены церемониями, сфокусированными на особе императора[688]. Когда придворный историк начал возражать против этого новшества, премьер-министр Ли Сы (бывший ученик Сунь-цзы) посоветовал императору запретить все школы, противостоящие легистской программе, и конфисковать их тексты[689]. Историк Сыма Цянь, занимавший эту должность между 140 и 110 гг. до н. э., впоследствии рассказывал, что было устроено грандиозное сожжение книг и казнены четыреста шестьдесят учителей, однако некоторые современные историки полагают, что император попросту запретил частным лицам и школам владеть запрещенными книгами. Классические тексты были теперь доверены официальным философам режима; изучение их дозволялось только под строгим надзором. Такая концентрация интеллектуальной власти в имперской библиотеке и в корпусе придворных ученых стала первым шагом на пути к формированию официального канона, служащего интересам государства[690].

Однако, стремясь создать безжалостное автократическое правительство, Первый Император ошибся в расчетах. После его смерти в 210 г. до н. э. народ восстал, начался мятеж, и после трех лет анархии Лю Бан, один из имперских магистратов, основал династию Хань. Он хотел сохранить централизованное государство и понимал, что реализм легистов необходим империи, но осознавал и потребность в более вдохновляющей идеологии. Решение он нашел в сочетании принципов даосизма и легизма[691]: «пустое», открытое для новых идей правительство – и суровые уголовные законы, впрочем, без драконовских наказаний.

Историк Лу Синь (ок. 46 г. до н. э. – 23 г. н. э.) в своем обзоре философских школ Китая отмечал, что у каждой из них были свои сильные и слабые стороны. «Эрудитов» (жу) он называет «самыми надменными», поскольку они используют самые аристократические и хорошо проработанные традиции Китая: изучают Классические книги, пропагандируют жэнь и и, передают предания о Яо и Шуне, считают своими авторитетами царей Вэня и У, а основателем – Конфуция. Но они не обладают истиной в полной мере: «Есть в [их] знании пробелы, которые могут заполнить другие школы». Даосы – самые духовные: они знают, как «хранить себя в ясности и пустоте, возвышать смирением и уступчивостью», однако недооценивают важность ритуала и правил нравственности. Легисты понимают, что правительство стоит на законах и наказаниях, однако напрасно отвергают жэнь и и. Лу Синь одобрял присущее моистам осуждение расточительности и проповедь «любви ко всему» (чжян ай), но порицал их неспособность оценить «различие между родичем и чужаком»[692].

На Западе религиозные традиции различаются и, как правило, противостоят друг другу, но в Китае нормой был их синтез. Любой, как Сунь-цзы, мог быть «днем конфуцианцем, а ночью даосом». Легисты разделяли многие даосские идеи, говоря, что истинно просвещенный правитель «ожидает в покое и пустоте» и практикует у-вэй, позволяя «задачам решать себя самим». Он всего лишь Перводвигатель: сам остается в покое, но заставляет двигаться своих служителей и подданных[693]. Это очень напоминает идеализированного князя у Конфуция, который не говорит, не действует – просто излучает «добродетель». Китайские писания делали акценты на разном, но все разделяли убеждение, что важнее всего для человека согласовать свою жизнь с Путем «Неба» или «Природы»: они не видели разницы между духовным и физическим, сакральным и профанным[694]. Однако – важное замечание – это не делало их писания «светскими», как воспринимали их раньше западные ученые; скорее, в этих писаниях светское становилось сакральным[695].

Тот даосизм, который продвигал Лю Бан в качестве государственной религии, сильно отличался от духовности Чжуан-цзы и Лао-цзы. Это вероучение сосредоточилось на фигуре древнего Мудрого Царя, известного как Желтый Император (Хуан Ло), и, по-видимому, представляло собой амальгаму различных культов, а также выступало за минимизацию действий правительства, снижение налогов и упрощение законодательства. Любимыми текстами при дворе стали «Дао дэ цзин» и «Чжуан-цзы», однако появилась мода и на «неодаосские» ритуалы, обещавшие контакт с духами и достижение долголетия. Однако в юности Лю Бан изучал конфуцианские ритуалы и, взойдя на престол, поручил жу разработать придворный церемониал. Когда придворные ритуалы были исполнены в первый раз, он воскликнул: «Теперь я понимаю, сколь благородно быть Сыном Неба!»[696] «Ученые» постепенно укреплялись при дворе, и все более ощущалась потребность в более основательном моральном руководстве.

Однако психологический эффект запрета Классических книг, введенного Первым Императором, был глубок и долог[697]. Травма от такого «нападения» императора заставила многих жу тревожиться о сохранности цзин; многие были убеждены, что все выжившие цзин искажены – а поскольку до изобретения книгопечатания было практически невозможно найти «правильный» текст и отличить его от «неправильного», нелегко было успокоить эти страхи. Скорее всего, со временем некоторые части цзин в самом деле были утрачены. Мы уже видели, что Мо-цзы и Мэн-цзы цитировали «писания» и изречения Конфуция, не дошедшие до наших дней. Широко распространившаяся тревога о сохранности классических текстов породила и питала миф о «сожжении книг» – но она же и стала мотивом для создания официального канона. Некоторые ученые пытались восстановить «Юэ-цзин», «Классическую книгу музыки», в самом деле утраченную, или потерянные фрагменты других цзин. Другие старались сплавить пять сохранившихся цзин – «Документы», «Песнопения», «Ритуалы», «Перемены» и «Анналы Весны и Осени» – в единый текст, или же доказать, что это не просто разрозненное собрание различных писаний, что в них есть общая мысль и общий «сюжет». Впрочем, по большей части жу сосредотачивались на какой-нибудь одной Классической книге и перетолковывали ее так, чтобы она отвечала новой реальности Китайской империи.

Одним из таких ученых был Дун Чжуншу (179–104 гг. до н. э.), специализировавшийся на «Анналах» с Гунъяном в качестве комментария. Он был убежден, что эта Классическая книга, дополненная некоторыми свежими космологическими идеями, сможет стать основой для новой идеологии Хань[698]. В труде, озаглавленном «Чуньцю фаньлу» («Сияющие драгоценности Весны и Осени»), Дун и его ученики доказывали, что конфуцианские писания незаменимы в процессе, позволяющем людям воплотить в себе Небо. В загадочных суждениях «Анналов» Конфуций оставил указания по безупречному ведению политики, однако намеренно изложил свои идеи темным, эзотерическим языком. Лишь умелому экзегету под силу освободить динамическую силу этого мудрого текста[699]. В «Изречениях» Конфуций напоминает нам: хоть Небо и молчит, мы можем различить Путь Неба, наблюдая за ритмами Природы. Однако раскрытие тайного смысла «Анналов» требует мощных интеллектуальных усилий:

Итак, если глаза не глядят, они не увидят. Если ум не освобождается, он не поймет. Если даже поставить перед тобой самое вкусное кушанье на свете – пока не вкусишь, не узнаешь, чем оно превосходит прочие. Даже если положить перед тобой величайшие принципы мудрецов – пока не освободишь свой ум, не познаешь их правильности[700].

Поверхностное чтение «Анналов» не может удовлетворить ученых; они должны вкладывать (твэй) в этот текст новые смыслы.

«Добродетель» (дэ) императора всегда была ключевым фактором для благосостояния государства; теперь же Дун настаивал, что император Хань должен править как прямой инструмент Неба. Поскольку он связывает воедино триаду Неба, Земли и Человека, задача императора – использовать свои уникальные интеллектуальные дары для того, чтобы направлять своих подданных на Путь Неба[701]. Если ему не удается обеспечить подданным счастье и спокойствие, Небо может отозвать его Мандат, но перед этим вынесет предупреждения в форме стихийных бедствий – потопов, эпидемий, землетрясений. «Анналы» показывают, как работало сотрудничество монарха с Небом в период Весны и Осени: они могут помочь и нынешнему императору расшифровать знаки, указывающие на волю Неба. Таким образом, чрезвычайно важно, чтобы кадры ученых, умеющих расшифровывать непонятные для простого человека «Анналы», имели возможность на основе своей экзегезы контролировать и направлять имперскую политику.

Когда Дун писал свои «Сияющие драгоценности», при дворе еще доминировала идеология Хуан Ло, и не было надежды на ее замену, пока престол не занял молодой император У-ди (141–87 гг. до н. э.), благорасположенный к конфуцианцам. У-ди назначил на государственные должности специалистов по Пяти Классическим книгам и призвал ко двору Дуна. В беседе с императором тот заметил, что вокруг слишком много конкурирующих идеологий, и рекомендовал назначить учение Конфуция официальной государственной идеологией. Конфуций, объяснил он, предполагал, что во время раздоров и падения монархии его «Анналы» смогут заменять живого царя. Теперь император должен учредить академию, члены которой, изучая «Анналы», откроют, что делал бы Конфуций на его месте. Именно Дуну часто приписывают возведение конфуцианства в ранг официальной идеологии Китайской империи, однако он скоро потерял расположение императора, так и не получив никаких высоких должностей. У-ди в самом деле основал академию, как Дун и предлагал, но она не имела большого значения вплоть до 124 г. до н. э., когда конфуцианский ученый Гунсань Хун предположил, что изучение ритуала и истории должно расширить кругозор чиновников, и попросил принять в академию пятьдесят своих учеников с тем, чтобы их проэкзаменовали на знание Классических книг и, если они покажут удовлетворительные результаты, приняли на государственную службу[702].

Триумф конфуцианства наступил далеко не сразу. У-ди так и не был полностью привержен конфуцианским идеалам – вместе с ними он продвигал даосские ритуалы – и руководствовался в основном политическими соображениями. Он предпочитал во все вникать сам, и ученые, которым он покровительствовал, сделались новой придворной элитой[703]. Но он не повторял ошибок Первого Императора: в действиях У-ди не было сектантской нетерпимости, он признавал достоинства и заслуги за всеми школами. Поначалу жу в сравнении с военными не обладали почти никаким весом; но к концу I в. до н. э. в академии изучали Классические книги уже более тысячи юношей, а к 140 г. н. э. число учащихся возросло до тридцати тысяч[704]. Постепенно хорошее знание конфуцианских писаний стало отличительным признаком самых влиятельных чиновников[705].

Однако за этот переходный период конфуцианство немало изменилось – по мнению иных, даже сбилось с пути. Истолкование Классических книг в устах чиновников поневоле звучало рационально и прагматично, к тому же в процессе изменился и образ самого Конфуция. Сыма Цянь, Великий Историк императорского двора, первым сформулировал новый конфуцианский миф[706]. Он писал, что во времена Конфуция «Ритуалы» уже не практиковались, а от «Песнопений» и «Документов» сохранились лишь отрывки. Но Конфуций героически восстановил эти потерянные писания, проведя розыски в древних местах проживания династий Ся, Шан и ранних Чжоу; кроме того, он заново собрал тексты «Ритуалов» и «Музыки» и добавил к «Документам» истории Яо и Шуня. Изучение текстов, разумеется, было прерогативой правителя, но, поскольку монархия находилась в упадке, Конфуцию ничего не оставалось, как взять этот царский долг на себя. «С того времени, – заключал Сыма Цянь, – начали использоваться [правила] «Ритуалов» и «Музыки», и так он закончил Царственный Путь и усовершенствовал Шесть Искусств»[707].

Сыма Цянь настаивал также, что Конфуций был не только редактором текстов, но и мудрецом; однако ему приходилось смириться с тем, что все великие мудрецы – Фу Си, Желтый Император, Яо и Шунь – были либо царями, либо основателями династий, Конфуций же – разумеется, ни тем, ни другим. И все же в своем жизнеописании учителя Сыма Цянь объяснял, что лишь мудрец способен сочетать в себе гражданскую (вэнь) мощь с военной (у) – простой смертный непременно станет развивать одну в ущерб другой. Далее он переходит к мысли, что Конфуций (на деле никогда не занимавший важных постов) не только был блестящим министром, но и, в соответствии с воинским этосом, совершал безжалостные казни. Можно ли не признать в нем мудреца? Хоть он и не был царем, Сыма Цянь настаивал, что Конфуций предсказал, что его повеления из «Анналов» однажды будут исполнены императором Хань: «Что же касается значения обвинений [в «Анналах»], позже явится царь, который примет их и откроет. Праведность «Анналов» будет воплощена на деле, и религиозные служители и правители мира устрашатся ее»[708].

К I в. до н. э. у китайцев уже был канон, состоящий из Пяти Классических книг: он использовался для обучения чиновников вплоть до Революции 1911 года. Однако это было сомнительное благословение. Канон не включал в себя ни «Изречений» Конфуция, ни «Мэн-цзы» – книг, в которых подчеркивалась важность духовности и самовоспитания. Вместо этого канонические тексты фокусировались на внешнем и политическом. «Документы» рассказывали о речах и деяниях благородных государственных мужей прошлого, но ничего не говорили о внутреннем развитии, приведшем их к таким достижениям. «Ритуалы» описывали правила проведения ритуалов, но в целом не касались их духовного воздействия. «Перемены» представляли собой, как предполагалось, корпус объективного знания, указывавшего чжун-цзы правила нравственного поведения в мире. Наконец «Анналы», исторический текст, играл чисто прагматическую роль. Верно, многие «Песнопения» отражали внутреннюю, эмоциональную жизнь человека, однако в ранний период Хань они использовались, как правило, лишь для снабжения правителей и чиновников этическими и политическими рекомендациями[709].

Тексты канона отобраны таким образом, чтобы сосредоточить внимание на земном. Если Мэн-цзы переживал Небо как духовную реальность внутри себя, для Дуна Небо в основном проявляет себя в событиях истории и природного мира. Стремясь сделать свое учение официальной верой аграрной империи, конфуцианцы снабдили Китайское государство моральным и политическим месседжем; однако далее, на протяжении более тысячи лет, те из китайцев, кто стремился исследовать свою внутреннюю жизнь и достичь глубинного преображения, столь важного для самого Конфуция, обращались к даосской духовности Чжуан-цзы и Лао-цзы. Это одни; других же влекло к буддизму Махаяны.

* * *

Буддисты относились к своему канону совершенно иначе. Первый Совет, созванный вскоре после смерти Будды, утвердил Палийский канон, однако не все остались этим довольны. «Старцы славно пропели нам и Учение, и Упражнения, – заметил один монах. – И все же я удержу учение в своей памяти таким, каким его слышал… из уст Благословенного»[710]. Буддизм так и не сделался единым авторитетным «учением». Сам Будда всегда применял свои проповеди к пониманию и нуждам разных людей; и теперь, когда буддизм начал распространяться по другим регионам – по торговым путям проник на Шри-Ланку и в Ханьский Китай – тамошние монахи, следуя примеру Будды, адаптировали унаследованные ими предания к новому окружению и обстоятельствам[711].

На Втором Совете (ок. 330 г. до н. э.) тхеравадины, «старейшины» сангхи, обвинили некоторых монахов в облегчении монашеских правил. Монах Махадева выдвинул пять возражений на притязания араханта («достойного»), достигшего нирваны. Несколько десятилетий спустя эти возражения обсуждались на Третьем Совете, собранном императором Ашокой в Паталипутре. Тхеравадины полагали, что каждый буддист может достичь такого же просветления, как Гаутама, а «большинство» (махасангхитас) верило, что просветление Будды было уникально, и что арахант способен достичь лишь некоего промежуточного состояния. Он по-прежнему подвержен желаниям, утверждал Махадева, по-прежнему видит эротические сны, не всеведущ в мирских делах, по-прежнему сомневается, по-прежнему получает пользу от наставлений[712]. Большинство проголосовало против тхеравадинов, и они удалились с совета, однако никакого формального разрыва еще много лет не происходило: тхеравадины и монахи, склонные к тому, что называли «Махаяной», «Большой колесницей», поскольку считали ее более адекватным выражением учения Будды, продолжали жить вместе в одних монастырях[713].

Ашока поощрял буддистских монахов культивировать тесные отношения со своими покровителями-мирянами, и возможно, что некоторых это заставило задуматься о проблеме мирской жизни, в которой у человека нет ни малейшей надежды достичь просветления. Воины и купцы не могут ни проводить по многу часов в медитации, ни сколько-нибудь всерьез избавляться от желаний, приковывающих все существа к бесконечному циклу смертей и перерождений. Тексты Пали включают в себя трогательную историю Анатхапиндики, щедрого покровителя ранней сангхи. На смертном одре его посетил великий арахант Сарипутта и произнес краткую проповедь об отречении от желаний, от которой Анатхапиндика разразился рыданиями. Почему никогда раньше он не слыхал этого учения? Потому что оно только для монахов, объяснил Сарипутта. Это неправильно, вскричал Анатхапиндика; немало светских людей созрели для нирваны и вполне могли бы ее достичь, если бы кто-нибудь их этому научил[714]. В ту же ночь он умер – и переродился на небесах, узнав, что ему предстоят еще всего лишь семь жизней. Для редакторов Палийского канона это звучало как достаточная награда, но для остальных – и монахов, и мирян – как сомнительное вознаграждение за его преданность и щедрость. Должно быть, такие и подобные чувства и легли в основу Махаяны[715].

Процесс этот шел очень постепенно, в течение нескольких столетий. Как мы уже видели, здесь работали два фактора: сострадание к мирянам и снижение статуса араханта, которое, в свою очередь, сопровождалось возвышением статуса Будды. Теперь достижения Гаутамы расценивались как исключительные[716]. Это не означало, что он стал богом – в Индии просветленный человек стоит выше дэвов — но он больше и не воспринимался как простой смертный. В Палийских писаниях Будда предстает как обычный человек, но по мере развития Махаяны его стали наделять сверхчеловеческими атрибутами. Рассказывали, что он был зачат без соития, что вышел из бока матери на уровне сердца, жил в постоянной медитации и лишь казалось, что он моется, ест или спит.

Складывались и распространялись истории о его предыдущих жизнях как бодхисаттвы: они были собраны в книге «Джатарка» («Рассказы о рождении») и включены в Палийский канон. Бодхисаттва — это человек, который принес обет достичь нирваны; исполнение его может занять много жизней. Будда, как рассказывали, был прежде и животным, и мирянином, и даже женщиной, но всегда главным его свойством было сострадание: не раз он даже добровольно терпел боль, чтобы помочь другим страдающим существам. Следовательно, заключали сторонники Махаяны, буддистам не обязательно уходить из мира, как тхеравадины. Разве сам Будда не заповедал своим монахам идти в страдающий мир? В Палийском каноне Будду называют Татхагата, поскольку он «ушел» и преодолел боль жизни. Но Махаяна настаивала, что он вовсе не «ушел»: его смерть – еще одна иллюзия, на самом деле он по-прежнему с нами, помогает всем одушевленным существам справляться с неизбежной болью существования. И тхеравадины, и Махаяна сохраняли память о ключевых сторонах жизни и мировоззрения Будды. В самом деле, он покинул общество, ища просветления, и долгие годы провел в уединенных аскетических упражнениях. Но после этого сорок лет без устали учил других, как освободиться от боли. В Махаяне сложились новые предания о бесчисленных Буддах, достигших нирваны до Гаутамы, и ходили истории о бодхисаттвах, которые после просветления остались в мире, чтобы помогать всем страждущим.

Со временем Махаяна сделалась господствующей и наиболее популярной формой буддизма. Ее успех, возможно, связан с сущностной динамикой писания, настаивающего на том, что его учения необходимо исполнять на практике. Для Махаяны отказаться от этого призыва и удалиться, как арахант, в некое внутреннее прибежище – значило исказить учение. Палийский канон продолжал расти: особенно Абидхарма, исследовавшая философские импликации жизни Будды. Однако привлекательность Махаяны во многом была связана именно с массивным корпусом ее писаний, которые, напечатанные по-английски, составили бы сто пятьдесят томов[717]. Впрочем, ни от кого не ждали, что он прочтет все эти писания; как правило, последователи Махаяны сосредоточивались на каком-то одном. Эти тексты читались не про себя: их произносили вслух, громко и нараспев, и, как и всегда в Индии, ключевой фигурой при этом был наставник, поскольку тексты не имели смысла без сопроводительных этических и медитативных практик, требующих внимательного руководства. Кроме того, этим текстам поклонялись, поскольку каждый из них репрезентировал собой «тело» Будды. И на пали, и на санскрите (как и по-английски) слово «тело» (кайя) может относиться к группе или собранию элементов, так что «дхарма-тело» Будды состоит из свойств и учений, представляющих воплощенную в нем Истину.

Каким же образом многоликие, часто несогласные друг с другом писания Махаяны могут выражать суть традиции? Махаяна никогда не воспринимала себя как «школу» с четким учением. Это было, скорее, духовное движение без определенного направления, в течение столетий поступательно развивавшееся и принимавшее различные формы. У него нет стремления открыть «суть» буддизма: само стремление «добраться до сути» оно рассматривает как заблуждение, препятствующее нашему пониманию реальности[718]. Эссенциализм критически важен в естественных науках, однако, когда мы сталкиваемся с хаосом человеческого существования, может привести нас к нереалистическому, безосновательному поиску определенности. Писания Махаяны, напротив, сознают свою противоречивость и ею наслаждаются: разнообразие и несводимость к единой схеме они воспринимают как добродетель. Махаянисты не испытывают желания ни закрывать, ни «чистить» свой канон: его ничем не стесненное произрастание и цветение означает открытость для нового опыта[719].

Вместо того чтобы заключать исторического Будду в прошлом, писания Махаяны открыли ему дорогу в настоящее, где он вместе с бодхисаттвами опрокидывает вверх дном усвоенные идеи, дающие нам иллюзию стабильности. Будда сделался живой и действенной силой, способной прояснять, утешать или защищать здесь, в настоящем: быть может, это стало ответом на коллапс империи Маурья и последовавшую за этим смуту – на кошмарный мир «Махабхараты», в котором просветление без присутствия Будды выглядит сложнейшей, если не вовсе невозможной задачей[720]. Но желание, чтобы Будда был рядом, исходит не из слабости, не из желания поменьше делать самим. И тхеравадины, и махаянисты культивировали ощущение присутствия Будды в напряженной медитативной практике, известной как «Будданасмрти» («воспоминание о Будде»)[721]. В одном из древнейших текстов Палийского канона монах Пингья, состарившись, не в силах больше путешествовать вместе с Буддой, нашел способ постоянно быть в его присутствии: «Постоянное и неустанное бдение позволяет мне видеть его умом так же ясно, как глазами, ночью, как днем»[722]. В V в. н. э. великий тхеравадин-экзегет Буддагхоса наставлял медитирующего удалиться в уединенное место и мысленно призывать Будду, сосредоточившись на подробном воображении его физических черт с таким напряжением, чтобы постепенно сделаться с ним одним целым. Таким путем «он побеждает страх и ужас… Он приходит к ощущению, будто бы живет в присутствии Учителя, и его [собственное] тело… становится достойным почитания, словно святилище»[723].

Ранние писания Махаяны поясняют, что такая практика приближает просветление, и что, живя уединенно и сосредоточившись исключительно на личности Будды, буддист может достичь более всеобъемлющего видения:

Следует выпрямить тело и, обратившись лицом к Будде, неустанно медитировать на него. Если им удастся сохранять наполненность сознания Буддой, не прерываясь ни на мгновение, то они смогут в одно мгновение увидеть всех Будд прошлого, настоящего и будущего[724].

Эта практика была ключевой при составлении писаний Махаяны и позволяла утверждать, что эти писания действительно представляют собой «Буддавакана» («учения просветленного»). Поскольку Будда и другие бесчисленные будды и бодхисаттвы продолжают присутствовать в мире, они могут общаться с махаянистами в снах и видениях[725]. Писания Махаяны не передают исторических или эмпирических фактов. Вместо этого они описывают опыт визионеров, которые, практикуя Будданасмрти, видели совершенно иную версию космоса. Махаяна сообщает, что, помимо нашего, существуют миллионы миров: некоторые из них стали «полями Будды» – регионами, на которые Просветленный распространил свое влияние. Часто в этих видениях появляется и сам Гаутама Будда: он проповедует или обращает вместе с тысячами собратьев-будд и бодхисаттв, действующих в иных вселенных.

Это возможно благодаря существующей в Махаяне концепции «пустоты», которая обсуждается в обширной антологии ранних писаний, известных как «Праджняпарамита» («Совершенство мудрости»). Этот сборник, состоящий приблизительно из ста пятидесяти тысяч строк, был составлен между 100 г. до н. э. и 100 г. н. э., хотя новые писания добавлялись к нему в течение еще двух столетий[726]. «Мудрость» (праджня) – это состояние сознания, достижимое с помощью медитативных упражнений, которое применяет учение Будды об анатте («не-я») ко всем прочим реальностям. Опыт, полученный в медитации, убедил махаянистов, что то, что они называли дхармами — сущностные категории нашего повседневного существования – не имеют под собой твердого основания: мир по существу «пуст», лишен субстанциональности. Однако эта «пустота» не блекла, не нигилистична: она открывает практикующему новые формы восприятия. Как объясняет американский ученый Стивен Бейер:

Метафизика «Праджняпарамиты» – по сути, метазифика видения и сна; вселенная мерцающих проблесков и хаотических перемен – именно та, какую только и можно описать как «пустую». Видение и сон становятся орудиями деконструкции жестких категорий, которые мы навязываем реальности, и открытия мира вечных текущих возможностей, в котором живет бодхисаттва[727].

В древнейших частях «Совершенства» повествование идет в основном от имени Субхути, современника Будды, прославленного своей любовью и добротой ко всему сущему. Он объясняет, что Абидхарма Палийского канона уделяет слишком много внимания концептуальному мышлению и что «пустота» – осознание того, что все, что мы видим и воображаем, иллюзорно – может быть достигнута лишь с помощью тренированной интуиции. Субхути научился этому непосредственно от Будды, однако это знание доступно любому, упорно практикующему Будданасмрти. Такой человек «услышит это восприятие, примет его, изучит, распространит, о нем станет говорить и писать… его будет почитать, обожать, чтить и поклоняться ему»[728].

«Пустота» здесь – не темная метафизическая идея, а состояние ума, которое можно в себе воспитать. Практикующие начинают испытывать «ничто» – некое экзистенциальное головокружение, когда не за что ухватиться и не к чему стремиться:

В форме, в чувстве, воле, восприятии и осознании —

Нигде в себе не находят они места, где успокоиться.

Бездомные, блуждают они; дхармы не удерживают их,

И они не держатся за дхармы[729].

Вот почему, объясняет Субхути, многих «тревожит» и даже «пугает и ужасает» это учение[730]. Это полное и окончательное «отречение»: практикующие его должны «оставить» все, даже стремление к нирване как к чему-то, чего может достичь и чем сможет наслаждаться «я». Поскольку «самость» иллюзорна, они должны понять, что нирвана «подобна иллюзии, подобна сну»[731].

В одной из первых глав «Совершенства» объясняется, что араханты так и не смогли «оставить все». Они далеки от «пустоты», ибо полны собой: «Они полагают в уме своем: “Одно-единственное Я мы укротим… одно-единственное Я приведет нас в нирвану”». Им, как видно, не приходит в голову, что после просветления они будут обязаны показать путь в нирвану и другим страдающим существам. Бодхисаттва, однако, становится просветленным именно благодаря заботе о других, хотя не должен испытывать из-за этого никакого самодовольства:

Небесным взором созерцает он бесчисленные создания, и то, что видит, наполняет его великим волнением… И он приближается к ним с такой мыслью: «Я стану спасителем всем этим существам, я освобожу их от страданий!» Однако ни это, ни что-либо иное не делает его пристрастным[732].

Ему необходимо подавлять в себе любые намеки на самодовольство, напоминая себе, что ни сам он, ни кто-либо другой не обладают реальным существованием. Поэтому, хоть и верно, что бодхисаттва ведет бесчисленное множество людей в нирвану, так же верно и то, что «он не ведет в нирвану ни одного»[733]. Лишь такая абсолютная отстраненность от происходящего создает истинного бодхисаттву.

Очевидно, бодхисаттва не станет ходить вокруг страдающих существ, уговаривая принять его доктрины и воззрения; не должен он и воображать, что его учение применимо всегда и для всех. Как и Будда, он использует упайя-каушалья: это словосочетание обычно переводится как «умелые приемы», «разумная» или «уместная» педагогика (упайя), направленная на то, чтобы помочь конкретной аудитории достичь нирваны. Для Махаяны учение Будды прежде всего практично и целесообразно: его можно изменять, адаптируя к различным обстоятельствам – ведь, что годится в одной ситуации, может вовсе не подходить для другой. Итак, бодхисаттва, оставив претензии на «правоту» и доктринальное превосходство, приспосабливает свое учение к потребностям тех, к кому обращается. Приверженность к «любимым» убеждениям – еще один симптом эгоцентризма, препятствующего просветлению. Ради того, чтобы освободить страдающих существ от боли, бодхисаттва должен быть готов абсолютно на все. В «Совершенстве» и других сутрах Махаяны мы читаем о том, как бодхисаттвы вырывали себе глаза, отрезали руки и ноги, чтобы исцелить чужие страдания. Разумеется, эти притчи не следует понимать буквально – ведь их глаза, руки и ноги так же «пусты»: но сама такая радикальность должна поразить слушателя и заставить его понять, чего требует от человека буддистское отречение.

Учение об «умелых приемах» впервые изложено в «Лотосовой сутре» (Саддхармапударика), возможно, важнейшем из писаний Махаяны, почитаемом не только в Индии, где оно было создано, но и в Китае, Корее и Японии[734]. Это драматическая сутра: открывается она тем, что Гаутама Будда сидит в глубоком медитативном трансе, окруженный 12 тысячами арахантов, 6 тысячами монахинь, 8 тысячами бодхисаттв, 60 тысячами богов и сотнями тысяч небесных существ – космическое видение, очевидно, выросшее из Будданасмрти. Вся вселенная трепещет, цветы наполняют воздух благоуханием. Затем Будда начинает объяснять свою практику упайи: его учения необходимо приспосабливать к потребностям каждого из слушающих, чтобы каждый мог достичь просветления. Есть не одна, но три «колесницы» или пути – для монахов, для мирян и для бодхисаттв – и каждый путь позволяет человеку идти к нирване с доступной ему скоростью.

Бодхисаттва действует только из сострадания. Он может идти куда угодно и делать что угодно, чтобы помочь одушевленным существам освободиться от боли. Этот идеал прекрасно описан в главе 25 «Лотосовой сутры», посвященной бодхисаттве Авалокитешваре (в Китае известному как Гуаньинь, в Японии – как Каннон). Он воплощает в себе сострадание Будды и приходит на помощь каждому, кто его зовет. Он спасал людей от огня, бурь, разлива рек, от демонов, освобождал из темниц (даже виновных). Он является в разных обликах – как Будда, герой или бог, – приспосабливая учение Будды к уникальной ситуации каждого страдающего индивидуума. Он стал даже птицей, чтобы и птицы могли услышать дхарму. От некоторых буддистов можно услышать, что Иисус – одна из форм Авалокитешвары; а тибетцы утверждают, что в наше время он воплотился в нынешнем Далай-ламе.

В «Лотосовой сутре» Будда объясняет упайя-каушалью перед огромным собранием в простых притчах, оживотворяющих эту концепцию. Его учение, говорит он, как дождь, что изливается на все растения, однако каждое впитывает воду по-своему, в соответствии со своей природой и своими возможностями ее принять[735]. Сам он – как проводник, ведущий людей в страну вечной радости: когда идущие за ним устают и готовы остановиться, он, подобно волшебнику, создает зачарованный город, где они смогут отдохнуть и с новыми силами двинуться к цели. Под волшебным городом имеется в виду арахантство – не цель, но лишь остановка в пути[736].

Затем вдруг, к изумлению всего собрания, в небесах появляется еще один Будда. Он представляется как Будда Прабхутаратна и объясняет: он так восхищается «Лотосовой сутрой», что дал обет присутствовать везде, где ее проповедуют. Оказывается, «Лотосовая сутра» – не новое писание: она была частью учения каждого Будды в каждую эпоху. Согласно учению некоторых буддистов, Прабхутаратна умер много эпох назад – но вот он здесь и полон жизни; как и Гаутама Будда, он по-прежнему присутствует в мире[737]. Явление Прабхутаратны демонстрирует необычайную силу «Лотосовой сутры»: нам говорят, что, если человек услышит хоть одно слово из этого писания и возрадуется ему хоть на миг – достигнет просветления. Эту сутру следует не просто читать, но поклоняться ей, как самому Будде, «приношениями цветов, благоуханных ожерелий, сожжением благовоний, приношениями шелковых покрывал и одеяний, исполнением музыки»[738]. Так в нашем мире дуккхи Будда становится силой, обращение к которой дарует спасение. Однако «Лотосовую сутру» необходимо проповедовать в правильном духе: с сердцем безмятежным, честным, смелым и радостным, праведно и с великим состраданием[739]. Одна из причин популярности «Лотосовой сутры» – ее идея, что даже малейший акт преданности может принести непропорционально большой результат. Даже если кто-то просто поднимет руку и скажет: «Поклонение Будде» – он уже на пути к просветлению.

«Лотосовая сутра» ничего не говорит о «пустоте», однако ее «волшебные» события отражают тот мерцающий, сноподобный мир, что открывается нам, едва мы отказываемся от жесткой категоризации. Однако «пустота» – главная тема «Вималакирти сутры», одного из самых популярных писаний Махаяны[740]. В начале ее мы узнаем, что Вималакирти, богатый домохозяин из Вайшали, весьма уважаем за свое философское учение, хоть некоторые и считают, что он многовато говорит. Но он стенает и жалуется, что ученики Будды больше его не посещают; так что огромная толпа буддистов под предводительством бодхисаттвы Манджушри, прославленного своим великим состраданием, покидают дом Будды и заполняют дом Вималакирти, чтобы поговорить с ним о пустоте. Вся сутра демонстрирует свободу, которую обретаем мы, когда понимаем, что, в сущности, ничто не существует. Вималакирти доказывает, что, стоит отказаться от дуалистических привычек сознания, разделяющего материю и дух, человеческое и божественное, одну вселенную и другую – ты входишь в бытие, где возможно все. Ты понимаешь, что нирвана так близка к сердцевине всего и вся, что в обыденной жизни нам просто не удается ее заметить.

В «пустом» мире этой сутры мы видим, как Будда превращает пятьсот зонтов от солнца, расшитых драгоценными камнями, в купол, отражающий всю вселенную – и с изумлением смотрим, как тысячи последователей Будды чудесным образом размещаются в скромном доме Вималакирти. Вималакирти вызывает Богиню Мудрости, та благословляет слушателей цветами и дразнит великого араханта Сарипутту, известного своей мизогинией, напоминая ему, что ни мужественности, ни женственности не существует. Вималакирти заказывает обед из иной вселенной: кушанья приносят ему бодхисаттвы из страны великого Будды Сугардхакуты. Наконец Вималакирти уменьшает все собрание, берет в ладонь и аккуратно переносит обратно к Будде. Тут открывается, что Вималакирти – не простой человек, а воплощение Будды Акшобхьи, и у него есть собственная чудесная страна, известная как Абхирати («Острое наслаждение»).

Легкое, «сказочное» очарование этой сутры подрывает привычные нам представления о писании: здесь нет суровых заповедей, нет пугающих откровений или обличений, нет мрачных пророчеств. Однако она задает нелегкие вопросы. Если наш мир – страна Будды Гаутамы, почему он все еще полон страданий? Означает ли это, что наш Будда бессилен, что он слабее Будды Сугардхакуты, создателя Благовонной Вселенной? Вималакирти указывает, что Будда Гаутама спасал наш мир всего сорок лет и что наше восприятие мира определяется нашим непросветленным сознанием. Но также он настаивает на том, что наш мрачный мир более восприимчив к достижению просветления, чем «благовонные» и «полные наслаждений» миры «более успешных» Будд, поскольку страдания, которые мы видим вокруг себя, пробуждают в нас сострадание. Сострадание наполняет нас дискомфортом и, подобно стрекалу, побуждает бодхисаттву приносить обет, а не удаляться в одинокую нирвану араханта[741].

Один вопрос об истине недуальности, Последней Истине, столь глубок, что даже красноречивого Вималакирти погружает в «грозовое молчание», напоминающее молчание в конце брахмодья. Махаяна создала множество пространных писаний, однако самая короткая ее сутра состоит всего из трех предложений. Начинается она, как обычно, с того, что Будда сидит перед собранием из тысячи двухсот пятидесяти монахов и миллиардов бодхисаттв, однако объявляет, что на сей раз его речь будет состоять из одного лишь звука – «А» – и слушатели встречают это объявление с радостью[742]. А – первая буква санскритского алфавита, «А» – звук, имеющийся в любой согласной; бесконечное и неопределимое «А» – символ пустоты[743]. Другие пошли еще дальше. Великий индийский философ Нагарджуна (ум. ок. 250 г. н. э.) отвечает молчанию Вималакирти своим утверждением, что Будда на протяжении всей жизни молчал: «Нигде, никому, никогда Будда не преподавал никакое учение»[744]. Другие сравнивали Слово Будды со звоном музыкальной подвески. Она рождает музыку, колеблемая ветром – так же и слова писания, как и все феномены, лишенные субстанции, становятся реальностью, лишь когда касаются умов и сердец одушевленных существ, сообразуясь с потребностями каждого[745].

* * *

Когда около 130 г. до н. э. внук Бен-Сиры перевел его книгу на греческий язык, он сознавал, что интеллектуальный и общественный кругозор в Иудее стремительно и трагически сужается. Ему хотелось открыть миру Израиля щедрую широту взглядов своего деда. Бен-Сира, с жаром поясняет его внук, посвятил себя «изучению Закона, Пророков и иных отеческих книг»[746]. Но серия бурных политических событий в Иудее и соседних регионах привела к созданию канона писаний, обладающего жесткими границами. Бен-Сира верил, что его прозрения стоят наравне с видениями пророков древности, но нынешние религиозные авторитеты заявляли, что эпоха пророков окончилась на Эзре[747]. Однако многие иудеи с этим не соглашались.

К концу III в. до н. э. все больше иудеев получали греческое образование. Вместо принадлежности к избранному народу они надеялись стать гражданами мира; традиционная тора казалась им архаичной и полной запретов. В Иерусалиме Товиады, один из аристократических кланов правящего класса, хотели, чтобы их город отбросил еврейские традиции. К этому времени Птолемеи уступили свои сирийские территории царству Селевкидов, основанному в Месопотамии еще одним «преемником» Александра. Селевкиды контролировали население при помощи полисов, разбросанных по всему царству: все они были снабжены гимнасиями для «окультуривания» местного населения и создания эллинистического правящего класса. Антиох IV, воссевший на селевкидский престол в 175 г. до н. э., унаследовал сильно обедневшее государство, и действия его были обусловлены не только идеологией, но и финансовыми нуждами. Товиады стремились превратить Иерусалим в полис, поскольку это дало бы им значительные налоговые выгоды. Их вождь Иисус, принявший греческое имя Ясон, получил место первосвященника, предложив Антиоху огромную взятку из храмовой сокровищницы: взамен Иерусалим получил статус полиса. Несколько лет спустя соперник Ясона Менелай, происходивший не из потомков Аарона, перекупил первосвященничество, заплатив Антиоху вдвое больше. Вслед за этим разразилась гражданская война. Кончилась она тем, что Антиох оттеснил армию Ясона, и в благодарность Менелай сопроводил его в Девир, «Святая святых» храма, где царь забрал из сокровищницы сумму, равную храмовым сборам за шесть лет[748].

Религия, которую исповедовал в то время народ Иудеи, была еще не «иудаизмом» в привычном нам понимании – верой, в которой переживание божественного осуществляется прежде всего через изучение священных текстов. Писания были важны, но, как мы уже видели, сохранение их считалось в первую очередь обязанностью писцов и членов правящего класса. Вера большинства оставалась прежде всего храмовой религией, сосредоточенной на божественном присутствии (шхина) в Святая святых. Псалмы описывают, как, входя на территорию храма, израильские верующие ощущали, что вступают в иное измерение, существующее, как они верили, в одно время и параллельно миру повседневности. Иерусалимский храм был святым (каддош) – то есть «другим», «отделенным» от профанного пространства. По структуре это здание представляло собой три кольцевые «зоны»: внешняя – двор, далее – залы для поклонения, и внутренняя зона – Святая святых, вход в которую разрешался только священникам. Товиады и их коллеги исповедовали более светское мировоззрение, однако большинство иудеев были глубоко поражены и возмущены вторжением Антиоха на священную территорию – в центр их мира. Но худшее было еще впереди.

До сих пор ни Птолемеи, ни Селевкиды не вмешивались в религиозные дела своих подданных. Однако в 170 г. до н. э. по причинам, о которых нам трудно судить, Антиох учредил в храме новый эллинистический культ и запретил традиционные иудейские обычаи – пищевые запреты, обрезание и соблюдение субботы. Священническая семья Хасмонеев, под предводительством Иуды Маккавея, возглавила мятеж и в 165 г. до н. э. сумела не только отбить из-под власти Селевкидов Иудею и Иерусалим, но и создать маленькую империю, покорив соседние Идумею, Самарию и Галилею[749]. Однако, несмотря на благочестивое начало, империя Хасмонеев (165–63 гг. до н. э.) оказалась не справедливее и не гуманнее прочих аграрных империй. И, хотя Маккавеи изначально были враждебны эллинизму, их собственная власть обладала отчетливыми эллинистическими характеристиками. Чтобы включить в империю покоренных набатеян, идумеян и галилеян, они преобразовали «иудейство», до того жестко этническую категорию, в более инклюзивную идентичность, открытую и представителям других народов – по образцу того, что греки именовали «политией»[750].

Однако писание было для Хасмонеев очень важно: они нуждались в нем для утверждения своей религиозной легитимности[751]. Следуя примеру Александра Великого, создавшего канон эллинистических текстов, они настаивали на том, что только они обладают властью объявлять авторитетными одни иудейские книги и отвергать другие, и решительно утверждали, что эпоха пророков осталась позади. Фокальной точкой иудейской религии оставался Храм, но Хасмонеи поставили собственного первосвященника, чем нарушили иудейский закон, поскольку этот первосвященник не вел свой род от Аарона. Поэтому группа священников и писцов отделилась от Иерусалимского Храма, считая его безнадежно скомпрометированным, и вместе со своим вождем, Учителем Праведности, удалилась на берег Мертвого моря, в Кумран, чтобы создать там духовный храм и обновленный завет Моисеев.

Другие писцы отказались принять запрет Хасмонеев на создание новых писаний и яростно строчили новые тексты, как правило, посвященные проблеме храма и священства. Обычно у писца была та или иная «специализация». Так, Бен-Сира специализировался на книгах Премудрости, а эти писцы – на пророчествах: они утверждали: что бы там ни приказывали Хасмонеи, эпоха пророков не окончена – наоборот, когда же еще и ждать пророчеств, как не в нынешние смутные времена? Но вместо того, чтобы говорить от своего имени, как Амос или Осия, эти писцы-визионеры приписывали свои пророчества фигурам из далекой древности, второстепенным героям библейских повествований – Еноху, Симу или Варуху. Однако эти тексты не были «подделками»: как и сын Сирахов, писцы были убеждены, что их писания равнозначны писаниям пророков былых времен. Полагаясь на собственные видения, они творчески перетолковывали старые сюжеты, наделяли библейские истории новой образностью и заставляли их обращаться к настоящему. Такой творческой экзегезе они дали имя апокалипсис — «раскрытие» или «откровение»[752]. Прежде всего они обращались к главной проблеме своего времени: как войти в присутствие Божье теперь, когда Храм трагически осквернен? Популярность и долговечность их обильных писаний показывает, что многие иудеи разделяли с ними эту тревогу.

Авторы этих «пророческих книг» старались заполнить пробелы в библейском повествовании. Их, например, волновала история Еноха, отца Мафусаила, родившегося через шесть поколений после Адама:

И ходил Енох пред Богом, по рождении Мафусаила, триста лет и родил сынов и дочерей. Всех же дней Еноха было триста шестьдесят пять лет. И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его[753].

Что означает «ходил с Богом»? Как «не стало» Еноха? Куда он попал, когда «Бог забрал его»? Он был взят на небеса? Писцы верили, что знают ответ. Начиная со II в. до н. э. и до нашей эры они писали о том, как Енох и другие библейские герои восходят в храм Божий на небесах, и этот опыт радикально преображает их.

В этих текстах Енох изображается по-разному: как священник, писец, пророк и даже как ангел[754]. В одном тексте он входит в Небесный Храм, видит там «престол возвышенный» и слышит голос: «Не страшись, Енох праведник, писец праведности, подойди ко мне и услышь глас мой»[755]. То, что «видит» Енох – разумеется, не сам Яхве, а «великая слава» (кавод), отражение божественной сущности, задолго до того являвшееся Иезекиилю в облике «подобного сыну человеческому»[756]. В Книге Даниила, составленной в годы Маккавейских войн, пророк видит в видении «ветхого денми», сидящего на небесном престоле[757], и видит, как «подобный сыну человеческому» приходит освободить иудеев от имперской тирании[758]. Филон Александрийский описывал Моисея как «бога и царя всего народа», который «входил, как нам рассказывают, во тьму, где обитает Бог»[759]. Мы видим, как формируется новый кластер идей: человек восходит на небеса, входит в Присутствие Бога, преображается – даже обожается – и становится искупителем.

Благодаря попыткам Хасмонеев создать канон писания, начиная с начала II в. до н. э., в нашем распоряжении впервые появляются стандартизованные рукописи, почти идентичные Еврейской Библии нашего времени. Однако Хасмонейский канон включал в себя и откровенно пропагандистские Книги Маккавеев, изображавшие их героическое сопротивление Селевкидам именно как войну за писание – за «книгу Закона»[760]. Мы слышим, как Иуда Маккавей, ободряя свои войска, цитирует «Тору и Пророков»[761]. Однако – вот знаменательная перемена – слово «тора» теперь применяется только к Пятикнижию, а «пророки» охватывают от Моисея до Эзры: все позднейшие труды, написанные по-гречески, как книга Бен-Сиры, из писания исключены[762]. Таким образом, Еврейская Библия становится идентична «Закону и Пророкам».

Кумранские сектанты отказались принимать Хасмонейскую Библию[763]. Их библиотека показывает, что они признавали «Закон и Пророков», однако дополняли их книгами собственного сочинения. «Храмовый Свиток», по его собственному утверждению, продиктован Ангелом Присутствия Божьего. Его место действия – Синай, однако храм, который в нем описан, не имеет ничего общего ни со скинией, построенной в пустыне, ни с каким-либо другим израильским святилищем: он будет возведен Богом когда-то в будущем. Как и «Свиток войны», описывающий последнюю битву между Сынами Света и Сынами Тьмы, это мстительный текст, нетерпеливо ожидающий уничтожения врагов Яхве. Однако важно отметить: нет никаких указаний на то, что в Кумране планировали священную войну. Там верили, что инициатива в последние времена будет исходить не от общины, а от Бога[764].

Сектанты принимали и соблюдали закон Моисеев, однако на первом месте для них стояли собственные законодательные тексты, «Устав общины» и «Дамасский устав»: свой «Новый Завет» они считали более аутентичным, чем канон Хасмонеев. Не желая оставлять откровение в далеком прошлом, они называли последним из пророков своего Учителя Праведности. Они разработали вид экзегезы, который называли «пешер» («толкование»), показывающий, как древние пророки предсказывали пришествие их Учителя, Последнюю Битву и Новый Храм. Свой Новый Завет с Яхве кумраниты отмечали ритуализованной трапезой:

Где соберутся десятеро из Совета Общины, там и Священник будет посреди них. И сядут перед ним все сообразно званию своему, и будут спрашивать у них совета обо всех вещах. И когда приготовят стол для трапезы их и молодое вино для питья, Священник первым прострет руку свою, да благословит начатки хлеба и молодое вино[765].

Каждый вечер кворум лидеров-священников, собравшись в стороне от остальной общины, предавался чтению писания; во время этих вечерних чтений священники получали новые откровения на основе творческой экзегезы священных текстов[766]. Тора Божья не ограничивалась доэллинистическим прошлым, как уверяли Хасмонеи: новые интерпретации писания порождали все новые откровения.

В 63 г. до н. э. Хасмонейский режим пал в войне с римской армией, и иудейская ненависть к грекам перешла на Рим. Римляне установили суровый режим, обложили население непомерными налогами, разоряющими низшие классы, особенно в Галилее. Малейшие признаки неповиновения карались распятием. Как и персы, и греки, римляне правили через священническую аристократию в Иерусалиме, но кроме этого посадили на трон марионеточного царя Ирода (царст. 40–4 г. до н. э.), идумейского князя, недавно обратившегося в иудаизм. Ирод затеял масштабную строительную программу, включавшую в себя роскошный новый храм, привлекавший паломников со всего Ближнего и Среднего Востока, и тратил значительные ресурсы на поддержание иудейской диаспоры за пределами Палестины[767]. В этот период появились новые писания на греческом языке, в том числе «Книга Товита» и «Премудрость Соломона».

Основной наш источник по этому периоду – иудейский историк Иосиф Флавий (ок. 37–100 гг. н. э.), прекрасно знавший и греческую, и еврейскую литературу. Он происходил из священнической семьи, но принадлежал к новой секте фарисеев. Об этом движении в столь ранний период нам известно очень мало. Иосиф говорит только, что фарисеи прекрасно знали «предания старцев»[768]: по-видимому, это были писцы, которые в манере, свойственной их сословию, подходили к этим преданиям творчески[769]. Из слов Иосифа следует, что в его время многие – хотя и не все – иудеяне, галилеяне и идумеяне принимали «Закон и Пророков», устоявшийся корпус доэллинистических писаний:

Не обладаем мы мириадами разрозненных книг, спорящих друг с другом; наших книг, которым мы по праву верим, всего двадцать две, и повествуют они обо всех временах. Пять книг из них Моисеевы… Со времени смерти Артаксеркса, бывшего после Ксеркса царем Персии, пророки, бывшие после Моисея, записывали события своего времени и составили тринадцать книг. Оставшиеся четыре книги составляют гимны к Богу и предписания относительно поведения человека в жизни[770].

Но некоторые все же настаивали на том, что эпоха пророчеств не завершилась. Иосиф отмечает рост ненасильственных движений против римского владычества, возглавляемых самозваными «пророками», которых вдохновлял не только религиозный пыл, но и недовольство обременительными налогами.

Например, в 50-х гг. н. э. некий Февда возглавил Новый Исход: увел около четырехсот человек в пустыню Иудейскую, убежденный, что, если люди возьмут инициативу на себя, Бог пошлет им освобождение. Еще один пророк, имени которого мы не знаем, возглавил поход тридцати тысяч невооруженных людей через Иудейскую пустыню на Масличную гору, готовый взять штурмом Иерусалим и изгнать римский гарнизон не силой оружия, но властью Божьей[771]. Но эти движения не имели почти никакого политического влияния и безжалостно подавлялись. Иосиф не упоминает Иисуса из Назарета, прославляемого как пророка и целителя, который около 30 г. н. э. был приговорен римским прокуратором Понтием Пилатом к смертной казни через распятие после того, как накануне Пасхи возглавил в Иерусалиме провокационную процессию, приветствуемый возбужденной толпой, которая провозглашала его царем. Через несколько дней после казни ученики Иисуса увидели его в видениях преображенным до неузнаваемости, стоящим, как Енох, у престола Божьего в Небесном Храме: это убедило их, что Бог «помазал» его как своего мессию и что он скоро вернется, чтобы установить Царство Божье на земле.

В 66 г. н. э., после того, как очередной римский прокуратор изъял золото из храмовой сокровищницы, по всей провинции Иудея началось восстание против римлян. Кульминацией войны стала осада Иерусалима. Наконец Тит, сын недавно избранного римского императора Веспасиана, заставил мятежников сдаться, и 28 августа 70 г. н. э. римская армия сожгла город дотла. Снова народ Иудеи потерял свой храм – на этот раз уже окончательно. Это могло бы стать концом религии Израиля; но вместо этого группа фарисеев совершила текстуальную революцию, заменившую храм новым писанием.

8. Мидраш

На древнем Ближнем Востоке храм был так важен для идентичности народа, что национальная жизнь без него казалась немыслимой[772]. Однако во времена изгнания Вавилонии надежду и цель жизни изгнанным иудеям дало составление писания. Разрушение Второго Храма в 70 г. н. э. дало новый толчок текстуальному творчеству и вдохновило два новых движения. Писания, созданные последователями Иисуса из Назарета, возвещали, что его смерть положила начало новому «завету» между Богом и человечеством. Но большинство иудеян не видели необходимости отказываться от синайских откровений и лишь искали новые пути их выражения: сперва в Мишне, затем в Талмуде, положивших начало раввинистическому иудаизму.

Фарисеи не поддерживали войну против Рима. Их выдающийся лидер Йоханан бен Заккай, член Великого Синедриона (политического собрания «лучших людей» города), сумел бежать из осажденного Иерусалима. Предание гласит, что он явился к Веспасиану, командовавшему осадой, и предсказал, что тот скоро станет императором; и когда предсказание сбылось, Веспасиан разрешил ему открыть школу в Явне, к востоку от Иерусалима. После падения Иерусалима фарисеи собрались там, пригласив в свою академию также и священников, и писцов, которые после гибели Храма утратили большую часть своего авторитета. Самых ученых из них стали называть «равви», то есть «учитель». В первые годы академию в Явне возглавлял равви Йоханан и двое его одаренных учеников, равви Элиезер и равви Иешуа; их преемниками стали равви Акива и равви Ишмаэль. Поначалу раввины еще надеялись, что храм удастся восстановить и во второй раз; может быть, Бог помажет, как Кира, еще одного мессию? А тем временем они будут хранить память о храмовых обрядах и ритуалах, чтобы сразу восстановить культ. В то же время они затеяли масштабный проект пересмотра Торы, которая должна была по-прежнему служить народу в трагически изменившемся мире[773].

Мы уже видели, что Эзра, читая народу Тору после вавилонского пленения, одновременно с исполнением текста давал к нему пояснения. Таким образом, текст Торы (известный как «микра», то есть «читаемое») в умах слушателей неразрывно сливался с импровизированным комментарием чтеца: то и другое казалось одинаково боговдохновенным. Теперь, в новой раввинистической идеологии, мудрец приобретал авторитет уже не от священнической должности, не от навыков писца, а от мудрости, унаследованной у нескольких поколений учителей[774]. Писание отождествлялось с Писаной Торой, когда-то хранившейся в храме. Однако его истолкование (мидраш) сделалось Устным преданием, которое ученик раввина получал от своего наставника, заучивал наизусть и передавал своим ученикам. Истолкование становилось тем, что «произносится» (шна) и точно, слово в слово, передается из поколения в поколение; это была мишна («повторяемое предание»), исходящая не из исписанного свитка, а от вдохновленного Богом человека.

Раввины в Явне, передававшие мишну, именовались таннаим («произносящие»). Писаный канонический текст был открыт для всех, но лишь «повторяемые предания» вдыхали в его слова жизнь. Впрочем, «повторение» не подразумевало, что раввин обязан слово в слово воспроизводить прозрения своего учителя. Полностью их усвоив, дальше он мог импровизировать, передавать их по-новому, отвечая на политические и интеллектуальные вызовы своего времени. Этими новыми прозрениями раввин делился со своими учениками, которые, в свою очередь, их преображали. Таким образом, мишна представляла собой живой, постоянно развивающийся корпус знаний[775].

Отвлеченное богословие раввинов не интересовало. Их занимали в высшей степени практические вопросы. Они задались целью создать систему законов, которая позволит иудеям оставаться верными Моисееву преданию в трагически изменившемся мире – так что не могли позволить себе роскошь ностальгически цепляться за прошлое. Например, правило об уплате десятины в Заиорданье было сформулировано в ходе ожесточенных споров и не имело никаких оснований в писании. Однако равви Элиезер радостно его приветствовал: «Тайна Господа с теми, кто боится Его, и Завет Его образует их!»[776] «Идите и скажите мудрым! Нашему решению можно верить!»[777] Мишна сознательно отступала от канонической Еврейской Библии. Вместо того, чтобы цитировать писание, раввины опирались на Гиллеля и Шаммая, трудившихся в Иерусалиме в начале I в. н. э. Мишна никогда не претендовала на то, что все ее правила исходят от Моисея. Эта идея возникла гораздо позже[778].

Экзегеза была не уединенным занятием, а общим делом, напряженным и шумным. Ученики изучали «повторяемые предания» своих учителей, бесконечно декламируя их вслух и яростно о них споря. Позднее один палестинский раввин так описывал эту сцену: «Слова летают туда-сюда, когда мудрецы входят в дом изучения и обсуждения Торы; один отстаивает одно мнение, другой – другое, третий – третье»; они перекидываются идеями, «словно воланом»[779]. Хотя решение выносилось большинством голосом, мнение меньшинства также тщательно сохранялось; ни один вопрос не решался «раз и навсегда»[780]. Сейчас какое-то мнение кажется неправильным – но кто знает, в каком будущем споре оно может пригодиться? Поговаривали даже, что изучать «повторяемые предания», чтобы понимать все возможные последствия того или иного решения, приходится самому Господу Богу[781]. Как объяснял один позднейший раввин, здесь просто не может быть «последнего слова»:

Если бы мы получили Тору в готовом виде, нам некуда было бы и ногу поставить. Где в писании основание для такого утверждения? [Вот оно]: «И говорил Господь к Моисею… Моисей сказал к Нему: «Господь Мира, научи меня Закону». Сказал Он к нему: «Следуй за большинством. Если большинство признает обвиняемого невиновным, оправдай; признает виновным – обвини». Итак, в Торе можно найти сорок девять причин применить закон о нечистоте и сорок девять причин не применять закон о нечистоте[782].

Бог дал Моисею Тору, обладающую множеством значений; и дело толкователя – танна — найти значения, соответствующие потребностям времени.

Однако сам по себе текст еще не наделяет мудростью, необходимой, чтобы верно истолковывать Тору. Как и в Индии, и в Китае, ученик познает ее истинное значение, живя бок о бок с учителем, служа ему, наблюдая за его поведением, следя за тем, как воплощается Тора в мельчайших подробностях его повседневной жизни. Один злосчастный ученик, неверно истолковав один текст и не заметив другого, неправильно понял указания писания о ритуальной чистоте и в результате нарушил одну из заповедей (мицвот). Ошибка его была в том, что он положился на тексты. Если бы он обратил внимание на то, как соблюдает мицву его равви – интуитивно понял бы ее значение. Писание часто трудно для понимания, но в каждый момент своей жизни его воплощает учитель. Наблюдая за тем, как он ест, разговаривает, двигается или молится, ты видишь Тору во плоти.

Мишна – не слишком привлекательное писание. Эмоциональности библейского языка ей недостает; она состоит не из увлекательных историй, а из сухих законов и правил. Но мысль о повествовании, в котором один сюжет неизбежно вытекает из другого, была слишком болезненна для раввинов: слишком хорошо они знали, чем эта история закончилась. О Мишне говорят иногда, что это гремучая смесь из острой боли и лживой надежды, способ удержаться на краю бездны ужаса и отчаяния[783]. Мир раввинов разлетелся вдребезги, и им осталось лишь подбирать осколки. С историями о Небесном Храме, которые все еще сочиняли писцы, они не хотели иметь ничего общего; они обеими руками держались за повседневную реальность, дискутируя, например, о функции такого-то помещения в храмовом комплексе[784] или о том, как патрулировала окрестности храма ночная стража[785].

Важнейшей фигурой в Явне стал равви Акива, доведший до совершенства систему мидрашей, нередко извлекавших из «Закона и Пророков» смыслы, резко расходящиеся с изначальными намерениями библейских авторов. В одной истории, популярной и через много лет после его смерти, рассказывается: слава о гениальности Акивы достигла небес, и сам Моисей решил прийти к нему на занятие, но обнаружил, к немалому своему смущению, что не понимает ни слова из Акивиных объяснений Торы, данной ему на Синае! «Сыны мои превзошли меня», – гордо заметил он, вернувшись на небеса[786]. Раввин Ишмаэль считал, что Акива порой заходит слишком далеко. Не лучше ли держаться как можно ближе к изначальному тексту?[787] Но метод равви Акивы взял верх, поскольку оставлял писание открытым: слово Божье бесконечно, и ни одно истолкование не в силах его исчерпать.

Но Акива был трагической фигурой, и его судьба продемонстрировала тщетность надежд раввинов. В 130 году римский император Публий Элий Адриан во время поездки по стране посетил Палестину. У него был обычай возводить в честь своих посещений какие-либо здания; и, прибыв в Иерусалим, все еще лежащий в руинах, он решил даровать этой стране совершенно новый город под названием Элия Капитолина, в честь самого себя и богов римского Капитолия – проект, разумеется, преисполнивший иудеев ужасом. На следующий год Адриан издал серию указов, запрещающих обрезание, обучение Торе и посвящение в раввины. Тут даже самые умеренные раввины поняли, что новой войны с Римом не избежать. Мятеж возглавил Симон бар Косиба, стойкий воин, которому удалось три года не подпускать римлян к Иерусалиму. Равви Акива приветствовал его как Мессию и нарек именем Бар Кохба, «Сын Звезды». Но римские легионы последовательно снесли с лица земли одну иудейскую крепость за другой. Затем евреев изгнали из страны, запретив им жить в Иудее, а равви Акива умер смертью мученика: за поддержку мятежа римляне заживо содрали с него кожу.

Раввинам пришлось переехать в город Уша в Нижней Галилее. Хотя новый император Антонин Пий (царст. 158–161 гг. н. э.) смягчил законодательство Адриана, теперь они понимали, что восстановить Храм не удастся, и бросили все силы на свое новое писание, которое назвали Мишна. По-видимому, это была письменная версия их дискуссий в Явне в сочетании с позднейшими, более трезвыми размышлениями[788]. Устные дискуссии и устная передача остались нормой, но после разгрома восстания Бар Кохбы раввины почувствовали, что предания необходимо записывать. Они полагали, что изначальные еврейские писания – Танах – относятся к фазе истории, ныне ушедшей навеки, однако могут использоваться выборочно, для легитимизации своей точки зрения. Полный текст Мишны представляет собой гигантское собрание раввинистических законов и правил для нового мира, упорядоченных в шести седарим («ордерах»): Зраим («Семена»), Моэд («Праздники»), Нашим («Женщины»), Низикин («Ущербы»), Кодашим («Святыни») и Техарот («Правила чистоты»). Эти разделы, в свою очередь, подразделяются на шестьдесят три трактата. Мишна открыто и гордо отделяет себя от Библии, крайне редко цитирует ее или на нее ссылается. Нигде она не возводит свой авторитет к Моисею, да и вообще не обсуждает свой авторитет или происхождение: ее компетентность утверждается без доказательств, как нечто очевидное и не подлежащее сомнению. Поскольку раввины – живые воплощения Торы, библейская поддержка их заповедям не требуется[789]. После катастрофы Бар Кохбы они покончили с апокалиптическим пылом, с мессианскими мечтами об искуплении. Быть может, храм погиб навеки; но теперь иудеи, как некогда изгнанники в Вавилонии, напоминали себе о присутствии Бога, ритуализируя свою повседневную жизнь. Шесть ордеров были выстроены как своего рода текстуальный храм[790]. Первый и шестой касаются, соответственно, святости земли и людей. Двое внутренних ордеров – Нашим и Низикин – кодифицируют частную, домашнюю жизнь иудеев и их деловые взаимоотношения. А второй и пятый («Праздники» и «Святыни») – это несущие колонны, на которых держится все здание текста.

Однако для того, чтобы жить так, словно шхина все еще обитает в Святая святых, когда от Храма остались лишь обугленные руины, требовался определенный героизм. Чтобы утвердить виртуальное присутствие Храма в повседневной жизни иудеев, пришлось выработать тысячи новых правил. Как иудеям относиться к язычникам? Если в святое место превращен теперь каждый иудейский дом, позволительно ли женщинам брать на себя задачи священников? Как вывести из былых роскошных церемоний нынешние скромные домашние ритуалы?[791] Чтобы придать домашним обрядам серьезность и торжественность, раввины использовали древний богослужебный календарь. Мишна подробно описывала празднование Пасхи в храме, ясно давая понять, что теперь те же ритуалы необходимо приспособить и к самым скромным домашним обстоятельствам. В это же время, по-видимому, раввины окончательно составили и отредактировали библейский канон, придав ему новое настроение, серьезное и торжественное. До потери Иерусалима некоторые апокалиптические истории о Небесном Храме также считались частью писания. Теперь они были решительно исключены из канона. Пощадили лишь Книгу Даниила, персонажа исторического. Возможно, на эти решения повлияла растущая популярность писаний движения Иисуса, более апокалиптически настроенного и готового принимать книги, отвергнутые раввинами.

Раввины проделали экстраординарную работу по превращению храмовых ритуалов в духовный труд. Едва ли они смогли бы убедить людей соблюдать все эти обряды, если бы те не ощущали их действенность. Теперь присутствие Бога являлось иудеям при совместном изучении Писания: «Если двое сидят вместе и обмениваются словами Торы, Шхина обитает посреди них»[792]. Такую эмоциональную духовность находим мы уже не на сухих страницах Мишны, а в «Пирке Авот» («Речения отцов»), антологии, составленной после завершения Мишны, около 220 года. Этот очень любимый иудеями текст прослеживает «родословные» великих раввинов, восходящие к Гиллелю и Шаммаю, и описывает преобразующее воздействие изучения Торы. Равви Меир, один из самых выдающихся учеников равви Акивы, так описывал преображение, почти обожение, вызванное изучением писания:

Всякий, кто изучает Тору ради нее самой, удостаивается множества благ, и [можно даже сказать, что] приобретает этим весь мир. Его называют Возлюбленным Спутником, который любит Присутствие Бога и все творение, радует собой Присутствие Бога и все творение радует. Это облекает его смирением и страхом… Немало благ получают люди от его советов, рассуждений, понимания и наставлений… И тайны Торы открываются ему, и он становится как неостановимый, бурно текущий поток… и это возвеличивает его и возвышает над всем творением[793].

Бен-Аззай, еще один ученик равви Акивы, также имел мистические устремления. Однажды, когда он объяснял один текст, слушатели вдруг увидели вокруг его головы огненный нимб. Бен-Аззай объяснил, что создал хороз, «цепь», соединяющую воедино отрывки писания, которые не были связаны в изначальном тексте, но теперь, «сцепленные», открыли свое внутреннее, динамическое единство.

Я лишь связывал слова одно с другим, и затем со словами Пророков, а Пророков – с Писаниями; и слова возрадовались, как тогда, когда впервые были изречены на Синае, и стали сладки, как тогда, при первом их произнесении[794].

Практика хороза, активируемого человеческим голосом, оживляла Тору, согревала и воспламеняла ее новыми смыслами, перелагала историческое повествование в миф, превращая его в вечную истину. Во время хороза раввин сплетал вместе стихи писания, составляя из них новое повествование или аргумент, который придавал смысл трагическому настоящему, извлекая из священного прошлого прозрения, важные для современности.

В таких случаях раввины считали своим правом и изменять слова писания, говоря своим ученикам: «Читайте не так, а вот так»[795]. Например, в «Сифре», собрании экзегетических текстов III века, мы видим, как раввин Меир полностью переворачивает суровое правило Второзакония о том, чтобы повешенного преступника хоронили до захода солнца, ибо он «проклят Богом [килелат Элохим], и труп его осквернит Землю»[796]. Равви Меир возражал: не надо читать «килелат Элохим» – подставляйте вместо этого «каллат Элохим» [ «боль Бога»]. Безжалостный закон превратился в откровение о том, что Бог страждет вместе со своими созданиями. «Когда человек в большой беде, что говорит Шхина? – спрашивал равви Меир. – Она как бы [кирьятол] говорит: болит голова моя, болит рука моя»[797].

В центре раввинистической духовности стояло сострадание. «Пирке Авот» устами Симона Праведного, почитаемого первосвященника III в. до н. э., сообщает, что весь мировой порядок держится «на Торе, на Храмовом Служении и на совершении добрых дел»[798]. Эта же тема развивается в истории из позднейшего текста, «Авот де-равви Натан»: однажды равви Йоханан гулял по Иерусалиму вместе с равви Иешуа, и, проходя мимо развалин храма, тот испустил громкий крик отчаяния. Как сможет Израиль искупить свои грехи, оставшись без жертвоприношений? Чтобы доказать ему, что добрые дела не менее эффективны, равви Йоханан создал хороз: вначале он процитировал слова Бога Осии: «Любви [хесед] хочу, а не жертвы», полностью перевернув их смысл, затем связал их с изречением Симона Праведного и завершил немного измененным ради такого случая стихом из псалма: «Мир выстроен любовью»[799].

В «Сифре» мы впервые встречаем учение о двух Торах, устной и письменной, которое станет основой позднейшей раввинистической экзегезы.

Как один и тот же дождь падает на различные деревья, но на каждом взращивает свои плоды по роду их – виноград на виноградных лозах, оливки на оливах – так и слова Торы всегда едины, но содержат [различные характеристики] писания: Мишна, галахот и аггадот[800].

Здесь нет различия между Мишной («повторяемыми преданиями» раввинов), ее законодательными установлениями (галахот, мн. ч. галаха) и историями, поясняющими ее учение (аггадот). Все они имеют статус и авторитет писания. Как объяснял еще один раввин: «Две Торы были даны Израилю, одна из уст, вторая из рукописания»[801]. К III веку раввины начали рассматривать свои устные предания как продолжение все того же процесса откровения, создавшего изначальную Тору. Даже увлеченный жарким спором о Торе, ученик раввинов понимал, что в каком-то смысле и он, и его противник продолжают разговор, начатый на Синае: «Слова этих и иных мудрецов, все они были даны Пастырем Моисеем, а он получил их от Единого»[802].

* * *

Тем временем последователи Иисуса из Назарета развивали иудейскую традицию в ином направлении. Изначально они представляли собой партию «малых сих»: раввины принадлежали к элите, а Иисус и его первые последователи были выходцами из крестьянства. Несмотря на обширные исследования «исторического Иисуса», мы знаем о нем немного. По-видимому, в конце 20-х гг. н. э. он основал популярное движение странствующих проповедников и целителей, служивших экономически маргинализированному населению Галилеи. В аграрном государстве аристократия и народные массы жили раздельно, так что и религия у тех и других могла заметно различаться. Однако, хотя Иисус и его ученики не могли читать и изучать писания так, как ученики раввинов, они были знакомы с псалмами, поющимися на Пасху и во время паломничества в Иерусалим. Разумеется, они знали историю Исхода и некоторые пророческие учения, однако из пророков больше всего почитали «народных героев»: Моисея, освободившего их предков из рабства, и Илию, который проповедовал на севере Палестины и почитался как местный герой в Галилее, о котором говорили, что он однажды вернется и восстановит в Израиле истинное благочестие[803].

Иисус родился в обществе, страдавшем от государственного насилия. Он вырос в Назарете, селении близ Сепфориса. Сам Назарет стерли с лица земли римские войска, подавляя восстание, последовавшее за смертью царя Ирода. Теперь Галилеей правил сын Ирода Антипа, взыскивавший с народа непомерные налоги на обеспечение своих амбициозных строительных проектов. У тех, кто не мог заплатить, отбирали землю: многие крестьяне уходили в разбойники, другие – и среди них, возможно, отец Иисуса, плотник Иосиф – обращались к ручному труду. Толпы, окружавшие Иисуса в надежде на исцеление, состояли из голодных, измученных, больных людей: многие здесь страдали нервными и психическими заболеваниями, которые в то время приписывались влиянию демонов. В притчах Иисуса мы видим общество, расколотое на очень богатых и очень бедных. Их герои – все в долгах, отчаянно ищут денег в уплату, принуждены наниматься на поденную работу[804].

По-видимому, Иисус призывал к обновлению изначального завета с Яхве, защитником «малых сих». Царство Божье, которое он провозглашал, основывалось на равенстве и справедливости, а его последователи должны были вести себя так, словно это царство уже наступило[805]. В Царстве Божьем бедняки станут первыми, а богатые и сильные – последними. Однако, учил Иисус, те, кто боится оказаться в долгу, пусть сами простят тем, кто должен им, и научатся любить даже своих врагов. Вместо того, чтобы отвечать на зло насилием, как римляне, пусть подставляют вторую щеку, помогают каждому, кто просит помощи, и даже у грабителя не требуют назад то, что он отнял. Последователи Иисуса должны жить сострадательно и соблюдать Золотое Правило: поступай с другими так же, как хочешь, чтобы поступали с тобой[806]. Рассказывают, что Иисус призывал своих последователей все свое имущество раздать бедным. В центре его проповеди стояло сострадание в его практическом выражении. Он предсказывал, что в Царство Божье смогут войти не те, кто правильно веровал, а те, кто кормил голодных, поил жаждущих, давал кров странникам, одевал нагих, заботился о больных, посещал заключенных в темнице[807].

Этот месседж был по сути политическим. Иисус не призывал к вооруженному восстанию, однако его учение о Царстве Божьем недвусмысленно подразумевало критику в адрес имперской власти. Спрошенный, позволительно ли платить налоги кесарю, он ответил уклончиво: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божье Богу»[808]. Это утверждение в то время звучало более провокационно – и политически опасно – чем слышится нам сейчас. Иисус здесь вовсе не выступал за отделение Церкви от государства. Почти все восстания против Рима в Палестине I в. н. э. были вызваны римскими податями, которые казались местным жителям нелегитимными: ведь Святая Земля и все, что она производит, принадлежит Богу. Так что в словах Иисуса подразумевалось: кесарю «причитается» очень немногое[809]. Однако к смерти Иисуса привел, по-видимому, провокационный въезд в Иерусалим, во время которого толпа славила его как царя Израилева. Затем Иисус совершил публичную демонстрацию в храме: опрокинул столы менял и во всеуслышание объявил, что дом Божий превратился в «вертеп разбойников»[810]. Еще с персидских времен храм служил инструментом имперского контроля, здесь хранились собранные с народа подати[811]. Прошло несколько дней – и Понтий Пилат, римский прокуратор Иудеи, приговорил Иисуса к распятию.

Распятие было для римлян инструментом государственного террора, пугающей казнью, к которой обычно приговаривали рабов, тяжких преступников и мятежников. Обнаженная жертва, выставленная напоказ, искалеченное тело, повешенное где-нибудь на перекрестке дорог или на вершине холма и оставленное там на добычу птицам и хищным зверям – все это демонстрировало безжалостную мощь Рима. В 4 г. до н. э., после беспорядков, последовавших за смертью Ирода, у стен Иерусалима были распяты две тысячи бунтовщиков[812]. Новозаветные Евангелия рассказывают, что Иисуса судили на специальном заседании Синедриона и что Пилат отчаянно пытался спасти ему жизнь. Однако крайне маловероятно, чтобы простой галилейский крестьянин привлек такое внимание, особенно со стороны прокуратора, который позднее был отозван в Рим за безрассудную жестокость. Ученики Иисуса, разбежавшиеся после его ареста, едва ли могли узнать обстоятельства его смерти в таких подробностях. В Римской империи кого-то распинали каждый день, и, возможно, Иисуса казнили вовсе без суда – самое большее, выслушав показания одного-двух свидетелей, и с привычной жестокостью, которую нам уже трудно вообразить[813].

Евангелия – не исторические документы, они не стремятся изложить нам факты жизни Иисуса. Это тоже мидраши: сплетая вместе различные стихи писания, они создают новую историю, наделяющую тревожное настоящее смыслом и надеждой. Впрочем, древнейшие из дошедших до нас новозаветных текстов – не Евангелия, а послания Павла, бывшего фарисея, написанные к христианским общинам, основанным в Восточном Средиземноморье в 50-х годах, примерно через двадцать лет после смерти Иисуса. Они показывают нам, что с очень ранних времен последователи Иисуса использовали для истолкования событий его жизни еврейские писания. Павел пишет своим ученикам в Коринфе:

Я первоначально преподал вам, что и сам принял, то есть что Христос умер за грехи наши, по Писанию, и что Он погребен был, и что воскрес в третий день, по Писанию…[814]

Прямого пророчества об этих событиях в Еврейской Библии нет; однако, как и кумранские сектанты, ранние христиане искали и находили в древних текстах предсказания текущих событий.

По-видимому, после распятия ученики Иисуса переживали видения, в которых видели его стоящим, как Енох, у Престола Бога. Эти видения внушали экстаз, переживаемый ими как излияние Духа Божьего. Очень рано христиане обратились к кластеру текстов, которые, как им казалось, предсказывали необыкновенное вознесение Иисуса. Два из них представляли собой отрывки из псалмов, изначально исполнявшихся на коронации нового царя: «Сказал Господь Господу моему: сиди по правую руку Мою, доколе не положу врагов твоих у подножия ног твоих»[815]. Второй отрывок провозглашал, что новый царь усыновлен Яхве: «Ты сын Мой; ныне Я родил тебя»[816]. Ученики помнили, что Иисус часто описывал себя как «сына человеческого»: это напоминало псалом 8, в котором чудеса творения заставляют псалмопевца в изумлении спрашивать, почему Бог возвысил «сына человеческого» – простого человека – до такой высоты, на которой, как они видели своими глазами, теперь находился Иисус:

Что есть человек, что Ты помнишь его,

и сын человеческий, что Ты посещаешь его?

Не много Ты умалил его пред Ангелами:

славою и честью увенчал его…[817]

Напоминало это и видение Даниила – фигуру, «подобную сыну человеческому», наделенную «властью, славой и царством, чтобы все народы, племена и языки служили ему»[818]. С поистине примечательной скоростью титулы «господь», «сын человеческий» и «сын Божий» начали применяться к Иисусу, в котором теперь узнавали мессию (или, по-гречески, «христа» – помазанника)[819].

Как и раввинистический мидраш, эта экзегеза велась вовсе не в духе бесстрастного академического исследования. Первые христиане верили, что живут в последние дни, что Иисус вот-вот вернется, чтобы установить на земле Царство Божье, и что испытываемый ими экстаз предсказан пророком Иоилем:

Излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; старцам вашим будут сниться сны, и юноши ваши будут видеть видения. И также на рабов и на рабынь в те дни излию от Духа Моего[820].

В прошлом пророки обычно принадлежали к аристократии – ныне же Дух вдохновлял простых крестьян, рыбаков и ремесленников.

Очень ранний текст, который ученые называют Q (от нем. «Quelle» – «источник»), дошел до нас лишь в составе Евангелий, приписываемых Матфею и Луке. Он не рассказывал историю жизни Иисуса: это было просто собрание его поучений. Важно отметить, что в нем совсем не упоминаются его смерть и воскресение. Однако ученые давно уже согласились с тем, что рассказ о распятии Иисуса также сложился очень рано и был использован всеми четырьмя евангелистами. Впрочем, недавно американский ученый Артур Дьюи выступил с утверждением, что надежных доказательств этого нет: ужас казни Иисуса мог так поразить ранних христиан, что они почти не говорили об этом, и связного нарратива, описывающего это событие в подробностях, по-видимому, не существовало. Однако, как показывают послания Павла, христиане в Сирии вспоминали смерть Иисуса на ритуализованной трапезе. Рассказывали, что во время последнего ужина со своими учениками Иисус преломил хлеб, говоря: «Сие есть тело мое, оно для вас: сие творите в мое воспоминание». Вино он назвал: «Кровь моя нового завета». «Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, – объяснял Павел коринфским новообращенным, – смерть Господню возвещаете»[821]. Такой торжественный обряд в честь человека, казненного государством как обычный преступник, был чем-то экстраординарным.

Крест имел для Павла огромное значение. Изначально Павел боролся с движением Иисуса, однако обратился после видения, в котором тоже увидел, как Бог возносит униженное, искалеченное тело Иисуса на высочайшее место на небесах. Для Павла это стало апокалипсисом — «откровением». Старые правила больше не работали. Прежние этнические, социальные, культурные, гендерные различия сделались неактуальны: «Нет больше ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины, ибо все – одно в Иисусе Христе»[822]. Но Павел нигде подробно не описывает распятие. Дьюи указывает, что вплоть до начала V века нам известны лишь два художественных изображения Креста: одно – нарисованная на стене карикатура, другое – магический амулет[823]. Итак, первые христиане не фиксировали внимание на смерти Иисуса: главным для них были его воскресение и вознесение.

Первый подробный рассказ о смерти Иисуса мы находим в Евангелии от Марка, составленном около 70 г. н. э., однако изначально исполнявшемся устно перед слушателями в Галилее и в Сирии, причем оратор импровизировал в ответ на реакции публики[824]. В этом Евангелии Иисус изображен как популярный пророк «малых сих»: как Илия, он сорок дней провел в пустыне, борясь с Сатаной; его хождение по водам моря Галилейского напоминает Исход из Египта; чудесное насыщение целой толпы – манну, накормившую израильтян в пустыне. Как и Моисей, он дал с вершины горы новые заповеди, а его двенадцать учеников представляют двенадцать колен Израилевых. Марк писал вскоре после страшной гибели Храма – и пытался противостоять тому пламенному мессианству, что разожгло трагическую Иудейскую войну. Он изобразил Иисуса как страдающего, побежденного Мессию, его миссию – как путешествие на Крест, пронизав повествование предсказаниями его смерти[825].

Распятие было отвратительной чертой осады Иерусалима. Иосиф рассказывает, что голодающие люди бежали из города, но римляне хватали их и, как и Иисуса, «сперва бичевали, затем мучили всеми возможными муками… и наконец распинали перед городской стеной». Весь город был окружен крестами с людьми, прибитыми к ним в различных гротескных позах:

И так солдаты, из гнева и ненависти, питаемой ими к иудеям, прибивали тех, кого ловили, к крестам в разных позах, в виде шутки; и число их было столь велико, что недоставало места для крестов и крестов для тел[826].

Известия об этих зверствах гремели по всей стране. Для Марка смерть Иисуса была мифом — еще одним случаем страдания невиновного, какие происходят во все времена – и его рассказ о распятии Иисуса представляет собой хороз текстов из писания[827]. Основной его источник – псалом 21, жалоба добродетельного человека, который сделался «поношением у людей и презрением в народе»:

Я же червь, а не человек,

поношение у людей и презрение в народе.

Все, видящие меня, ругаются надо мною,

говорят устами, кивая головою:

«Он уповал на Господа; пусть избавит его,

пусть спасет, если он угоден Ему»[828].

Марк приписывает эти издевательства «первосвященникам и книжникам», стоящим у подножия Креста Иисусова[829]; как и в псалме, он заставляет римских солдат бросать жребий о его одежде[830]; и он, единственный из евангелистов, вкладывает в уста Иисусу страшный крик отчаяния: «Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил?»[831] Опирается Марк и на другие псалмы: Иисуса предают друзья[832], он испытывает скорбь и тоску[833], в беде ему подают уксус вместо воды[834].

Марк связывает смерть Иисуса с трагедией Иерусалима. Незадолго до ареста Иисус предсказывает разрушение города, а когда умирает, «завеса Храма разодралась надвое сверху до низу»[835]. Марк ясно дает понять, что в мире, где правит Рим, последователям Иисуса стоит ожидать страданий. Избрание в сыновство Богу означает уже не царскую власть, а нищету и унижения[836]:

Но вы смотрите за собою, ибо вас будут предавать в судилища и бить в синагогах, и перед правителями и царями поставят вас за Меня, для свидетельства перед ними… И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется[837].

Царство Божье близко: Иисус у Марка предсказывает, что разрушение Иерусалима – это начало Конца, и последователи его увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных «собрать избранных своих от четырех ветров, от края земли до края неба»[838].

Евангелия от Матфея и Луки, основанные на текстах Марка и Q – это также мидрашим. Матфей описывает Иисуса как Мессию не только для иудеев, но и для язычников, поэтому в его рассказе о рождении Иисуса первыми приходят почтить его персидские волхвы. Рассказывая о событиях жизни Иисуса, он нигде не упускает шанс процитировать подходящий отрывок из писания. К чудесному рождению Иисуса он применяет пророчество Исаии о рождении Езекии в греческом переводе: «Дева зачнет и родит сына, и нарекут ему имя Эммануил [С нами Бог]»[839]. Когда волхвы спрашивают Ирода, где им искать Мессию, Матфей цитирует пророчество Михея о том, что «вождь, который упасет народ мой Израиля», придет из Вифлеема[840]. В сущности, все Евангелие от Матфея имеет целью показать, что весь корпус писаний указывает на Иисуса как на последнее и главное откровение Божье. В Нагорной проповеди Иисус становится новым Моисеем – провозглашает Новый Закон как комментарий к Ветхому, указывающий на его неадекватность: «Вы слышали, что сказано отцам вашим… а я говорю вам…»[841] Древний закон возмездия – «око за око, зуб за зуб» – превращается в «подставь другую щеку»[842]; «возлюби ближнего своего» преображается в «любите врагов ваших»[843]. Возможно, это отсылка к раввинам из Явне, чье влияние уже начинало ощущаться в те годы. Движение Иисуса, доказывает Матфей, превосходит движение из Явне: «Ибо говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, не войдете в Царствие Небесное»[844].

Мидраш у Луки не так настойчив, как у Матфея, однако и он показывает, что писания указывают на Иисуса как на последнее откровение Израилю. Победная песнь Марии, беременной Иисусом, полна ожиданий грядущего Царства: это пространный хороз, предсказывающий скорую победу «малых сих», который связывает воедино разрозненные библейские фрагменты и придает им совершенно новый смысл[845]. К этому времени – Матфей писал в 80-х, Лука, возможно, в начале II века – христиане утверждали, что, воскреснув из мертвых, Иисус являлся своим ученикам, прежде чем взойти на небеса. Одно из таких явлений, описанное Лукой, дает нам возможность увидеть, как непосредственно переживался мидраш ранними христианами.

Через несколько дней после смерти Иисуса, рассказывает Лука, двое его учеников с печалью шли из Иерусалима в Эммаус. По дороге к ним присоединился незнакомец и спросил, чем они так расстроены. Они рассказали ему трагическую историю позорной смерти их Мессии, и незнакомец упрекнул их за неспособность «веровать всему, что предсказывали пророки», говорившим, что «должно Христу пострадать и войти в славу свою». Затем, «начав от Моисея и из всех пророков», незнакомец показал, что все эти писания предсказывают страдания Мессии[846]. Придя туда, куда собирались, апостолы упросили нового друга остаться с ними; и, когда он благословил хлеб, преломил и дал им, «открылись у них глаза», и они поняли, что их спутник – не кто иной, как воскресший Христос. В тот же миг он скрылся из глаз. «Не горело ли в нас сердце наше, – говорили они друг другу, – когда он говорил с нами на дороге и когда изъяснял нам писание?»[847]

В «Пирке Авот» раввины утверждали: где двое или трое собираются, чтобы вместе изучать писание – там Шхина посреди них. Двое последователей Иисуса пережили схожий опыт, однако для них Присутствие Бога, прежде заключенное в утраченном Храме, теперь воплотилось в личности Иисуса. Экзегеза стала эмоциональным переживанием, от которого «горит сердце». Они переживали это Присутствие в ритуальной трапезе, воспроизводящей его смерть, в прозрениях, когда разрозненные тексты писаний таинственным образом сходились и сливались вместе, в беседе с незнакомцем. Особенно важно было это для общины Луки – смешанной общины, состоящей из иудеев и язычников, которые, преодолевая свои предубеждения и предрассудки, «открывали глаза» для более широкого взгляда на мир.

Все три синоптических евангелия – от Матфея, Марка и Луки – описывают случай, когда трое учеников, Петр, Иаков и Иоанн, увидели, как от Иисуса исходит божественный свет: «И преобразился пред ними: и просияло лицо Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет»[848]. Рядом с ним явились Моисей и Илия, и голос с небес провозгласил: «Сей есть Сын мой Возлюбленный, в котором мое благоволение; Его слушайте»[849]. Возможно, это описание пасхальных видений учеников или видения, пережитого членами движения Иисуса во время их мидрашистских занятий[850]. Оно явственно напоминает видение Иезекииля о «существе, подобном человеку», осиянном светом и «чем-то, подобным славе [кавод] Яхве». Ранние христиане, по-видимому, прозревали в человеке Иисусе нечто от божественной «славы», какое-то сияющее отражение божественного. Евангелие от Иоанна (ок. 100 г. н. э.) отражает другую традицию, возможно, малоазийскую, но его пролог, изображающий Иисуса как Слово (Логос) Божье, существовавшее прежде всего, мог изначально представлять собой отдельный документ, которым пользовались все церкви[851]:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть[852].

Слово было Богом – но не было идентично Богу, поскольку одновременно оно было и у Бога. Слово, агент творения, как и Премудрость, ныне обрело плоть: «И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу, как Единородного от Отца»[853].

Послания Павла показывают, что с самого начала в своем общем богопочитании члены движения Иисуса переживали вечные и небесные реальности как уже присутствующие в нашем мире[854]. Люди говорили на незнакомых языках, имели видения, пророчествовали, передавали божественные наставления, совершали чудеса исцеления и часами проповедовали под воздействием Духа[855]. В Послании к Филиппийцам, написанном примерно через четверть века после смерти Иисуса, Павел цитирует очень ранний гимн, возможно, использовавшийся в христианских ритуалах, из которого видно, что христология Иоанна, выраженная в Прологе, не является «позднейшим изобретением». Из Евангелий очевидно, что в своей экзегезе пешер ранние христиане отождествляли Иисуса с тем таинственным Рабом, которого восхваляет Второисаия: «Муж скорбей, изведавший болезни», который будет «подъят, вознесен, поднимется на великие высоты»[856]. Гимн, процитированный Павлом, утверждает, что Иисус от начала был с Богом, но в высшем акте кенозиса своей волею сошел на землю и принял положение раба:

Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек…[857]

Однако, продолжает гимн, Бог «превознес его», дабы «и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога Отца»[858]. Однако Павел не просто преподает филиппийцам урок богословия – все это говорится к тому, чтобы они практиковали кенозис и сами: «Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию… …В вас должны быть те же чувствования, что и в Христе Иисусе»[859].

Павел нес свое благовестие в мир язычников, убежденный, что Мессия вернется, дабы установить Царство Божье на земле, еще при его жизни. Его утопическое видение гендерного, расового и социального равенства следует рассматривать в этом свете: мир, каким он его знал, уходит. В это рубежное время сам он и его ученики должны жить так, словно новый порядок уже наступил. Однако Павел не был бунтарем: он призывал новообращенных жить тихо и заниматься своими делами. Не стоит делать ничего такого, что может вызвать массовые репрессии против последователей Мессии – ведь это помешает приходу Царства. Возможно, в этом свете следует читать его наставления римлянам:

Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение… Ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое[860].

Павел не был другом Римской империи, убившей Иисуса; но, пока не вернулся Христос, воля Божья в том, чтобы правил Рим. Однако это лишь временное установление. Статус-кво обрушится, когда Христос сбросит сильных мира сего с престолов[861]. Важно и то, что Павел немедленно добавлял: любая политическая, как и нравственная активность должна подчиняться закону любви: «Любовь не делает ближнему зла; итак, любовь есть исполнение закона»[862]. Иисус учил своих последователей любить даже врагов; политической ненависти, вместе с ее постоянной спутницей, горделивой самоправедностью, в общине Мессии места не было.

Но постепенно стало слишком ясно, что последователям Иисуса предстоит долгое сосуществование с греко-римским обществом, так что новые писания постарались приспособить радикальные учения Павла к этой трезвой реальности. Из всех посланий, приписанных ему в Новом Завете, Павел написал только семь[863]. В начале II века авторы Посланий к Колоссянам и к Ефесянам, писавшие под именем Павла, увещевали христиан подчиняться общепринятым социальным нормам. Эгалитарное благовестие Павла настаивало, что нет больше ни мужчины, ни женщины, ни раба, ни свободного – а эти новые «Павловы» директивы тесно сближались с теми правилами домашнего хозяйства, что предписывали греко-римские философы: жены христиан должны повиноваться своим мужьям, а рабы – хозяевам[864]. Убежденный, что Павел был единственным автором, по-настоящему понявшим учение Иисуса, Маркион (ум. 169 г.), образованный кораблестроитель из Синопа на Черноморском побережье, составил «Новый Завет», который должен был заменить Еврейскую Библию, проповедующую, по его мнению, жестокого и мстительного Бога: он состоял из одного евангелия – на основе Евангелия от Луки – и из Павловых посланий. Другие христиане, противостоявшие Маркиону, составили так называемые «Пастырские послания» – также подписанные именем Павла – к Титу и к Тимофею. В этих текстах ясно чувствуется неодобрение в адрес женщин, проповедовавших и служивших в общинах Маркиона: их дело – «учиться в безмолвии, со всякою покорностью»[865].

Маркион заставил некоторых христиан из язычников задуматься над их взаимоотношениями с иудаизмом[866]. Иисус, предстающий перед нами в синоптических Евангелиях, вовлечен в ревностный спор с «книжниками и фарисеями»[867]. На их страницах иудейские вожди строят против Иисуса козни, а в Евангелии от Матфея, когда Пилат не хочет брать на себя ответственность за казнь Иисуса, «весь народ» отвечает: «Кровь его на нас и на детях наших!»[868] Позднее эти слова стали для европейских христиан поводом нападать на еврейские общины в Страстную пятницу. Однако в изначальном своем контексте они не были «антисемитскими»: ведь и сами «христиане» в те годы по большей части оставались иудеями. Эта полемика отражает внутрииудейский спор между раввинами и движением Иисуса в первые годы после разрушения Храма[869]. Резкая риторика Иисуса в синоптических Евангелиях напоминает ожесточенные галахические споры в Мишне[870]. «Сам Иисус был иудеем и обращался к другим иудеям, – подчеркивает американская исследовательница Эми-Джилл Левин. – Его учения продолжают традицию израильских пророков. В иудаизме всегда находилось место самокритике»[871].

Однако Евангелие от Иоанна, если рассматривать его в отрыве от Пролога, возможно, отражает конфликт в движении Иисуса. В синоптических Евангелиях Иисус держит свое мессианство в тайне, а в Евангелии от Иоанна при любом удобном случае заявляет, что он соработник Отца, во всем с ним согласен и действует в такой тесной связи с ним, что он и Отец – одно[872]. В одной сцене Иисус, кажется, провоцирует своих оппонентов-иудеев на то, чтобы они его отвергли – говорит, что они не истинные дети Авраама и что отец их дьявол[873]. Возможно, некоторые члены общины Иоанна были встревожены его новыми, более радикальными утверждениями об Иисусе, которые казались несовместимыми с иудейским единобожием[874]. Как Евангелие, так и три послания, озаглавленные именем Иоанна, позволяют предположить, что община чувствовала себя «в кольце врагов». В Евангелии звучит дуализм – упоминания о космической битве, вражде тьмы против света, мира сего против духа, смерти против жизни. Ощущая угрозу со стороны «мира», Иоанновы христиане видели свой важнейший долг в том, чтобы держаться вместе и любить друг друга[875]. В текстах чувствуется какой-то болезненный раскол: по-видимому, некоторые христиане считали учение общины «нестерпимым», а верные видели в них «антихристов», полных убийственной ненависти к Мессии[876].

В Книге Откровения «иоаннитский» дуализм оборачивается космической битвой между силами добра и зла. Сатана и его воинство нападают на Михаила и ангельские силы на небесах, а злые люди ведут борьбу с добром на земле. Автор, Иоанн с Патмоса, уверяет своих читателей, что в критический момент Бог вмешается и уничтожит врагов христиан. Он получил особое откровение (апокалипсис), «раскрывающее» истинное положение дел, чтобы верующие узнали, как вести себя в последние времена. Сатана даст свою власть Зверю, который поднимется из морских глубин и потребует от всей земли повиновения себе. Но, пока ангелы будут поражать землю семью чашами гнева, Иисус – Агнец – поспешит на помощь. Слово Божье явится на поле боя, словно римский полководец, поборет Зверя и бросит его в огненное озеро. Тысячу лет Иисус со своими святыми будет править миром, но наконец Бог освободит Сатану. Произойдут новые разрушения, новые битвы, и лишь затем мир будет восстановлен и с небес на землю сойдет Новый Иерусалим.

Этот тревожный текст, кажется, начисто отвергающий ненасильственную этику синоптических Евангелий, явно вдохновлен образами римского цирка, где гладиаторов заставляли сражаться друг с другом насмерть на потеху толпе зрителей[877]. Драматическое воплощение мощи Рима, гладиаторские игры олицетворяли безжалостную силу, поддерживающую существование Римской империи. Не один Иоанн с Патмоса черпал в этих играх образы эсхатологического насилия. Один палестинский раввин V века также описывал Суд как драматическое эсхатологическое «представление»:

Равви Ага сказал… Когда придет День, о коем написано: «Устрашились грешники на Сионе» [Ис 33:14], будете вы среди тех, кто смотрит, а не среди тех, на кого смотрят, среди зрителей, а не гладиаторов[878].

Праведные иудеи будут не беспомощными гладиаторами: они станут элитой и будут с привилегированных зрительских мест наблюдать за мучениями своих бывших имперских хозяев. В Откровении тоже чувствуется неприятный душок Schadenfreude [злорадство (нем.). – Прим. пер.]. Те, кто поклонился Зверю, «будут мучимы в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем, и дым мучения их будет восходить во веки веков»[879]. Этот Агнец, жестокий герой-завоеватель – пугающая противоположность уязвимому «агнцу Божьему, берущему на себя грех мира»[880]. Подобно Титу после разрушения Иерусалима, он наслаждается триумфом в римском духе, возглавляет небесную кавалерию, и плащ его обагрен кровью жертв[881].

Иоанн предложил собратьям-христианам видение альтернативного будущего в то время, когда власть Рима казалась непобедимой. Однако равви Ага писал в эпоху, когда Палестиной правили христианские императоры Восточной Римской империи, столь же безжалостные к своим подданным. Книга Откровения переворачивает вверх дном кенотическое видение Нового Завета – поэтому многие церковные лидеры не хотели включать ее в канон, и до наших дней в Греческой и Русской Православных Церквях она не читается во время литургии. Однако далее мы увидим, что она стала любимым писанием для многих христиан, особенно в Соединенных Штатах.

В наши дни идет много разговоров о насилии, укорененном в писании. Люди – агрессивные создания, и, несмотря на многочисленные призывы к эмпатии и состраданию, во всех писаниях без исключения звучат воинственные ноты, которые легко эксплуатировать. Однако вину за так называемое «религиозное насилие» не следует возлагать исключительно на писание, как подчеркивает раввин Джонатан Сакс:

В каждом священном каноне имеются тексты, которые, если читать их буквально, могут использоваться для поощрения грубого партикуляризма, подозрительности к «чужакам», нетерпимости к тем, кто верит не так, как мы. Но в каждом есть и источники, подчеркивающие важность открытости к незнакомцам, эмпатии к «чужим», мужества, помогающего людям протягивать друг другу руки через границы ненависти и враждебности. Выбор за нами. Используем ли мы самые благородные из текстов нашей традиции как интерпретативные ключи ко всем остальным – или позволим жестоким и нетерпимым отрывкам определять наши взгляды на то, кто мы и к чему призваны?[882]

Трагично, что христиане часто делают неверный выбор. Страшная история ненависти христиан к евреям должна научить их тому, как осторожно следует порицать чужие религиозные традиции за их якобы нетолерантные писания.

* * *

Примерно в то же время, когда развивался христианский канон, еще одно – хоть и совсем иного рода – откровение на поле боя возвестило о рождении нового религиозного движения в Индии. В «Бхагавад-Гите», позднем сочинении, включенном в «Махабхарату», мы встречаем первое упоминание о бхакти («преданности»), новой духовности, что в эти годы неостановимо распространилась по всему Индостану и произвела в нем бескровную революцию, свергнув отвлеченную ритуальную науку браминов и заменив ее верой, в центре которой стояла теплая сердечная любовь к дэвам. Как и сама «Махабхарата», понятие бхакти, возможно, стало ответом на жестокие и хаотичные времена, последовавшие за распадом империи Маурья. Как и сам эпос, оно не предлагает легких ответов на вопрос о том, что правильнее, война или ахимса. Мы увидим далее, что в начале ХХ века люди обращались к «Гите» за решением этих вопросов и приходили к очень разным выводам.

Контекст «Гиты» – Великая Битва «Махабхараты». Армии противников выстраиваются в ряды, когда Арджуна, обычно неустрашимый воин, переживает то, что называют «моментами Махабхараты»: персонаж вдруг оказывается парализован скорбью и ужасом. Повернувшись к Кришне, своему кузену и возничему, он объявляет, что не может сражаться. Они пытаются спасти мир, но во вражеских рядах он видит своих друзей, наставников и родичей – «отцов, дедов, учителей, дядей, братьев, сыновей, внуков и ближних»[883]. Как они исцелят мир, утративший дхарму, если сами нарушают «вечные законы семейного долга»?[884] Охваченный скорбью, Арджуна падает на свою колесницу и бросает оружие. Кришна пытается его подбодрить, приводя известные традиционные аргументы в пользу справедливой войны, но на Арджуну они не производят впечатления, и тогда Кришна предлагает ему нечто новое. В подобных обстоятельствах, говорит он Арджуне, воин должен просто отделить себя от результатов своих действий и выполнять свой долг кенотически, без личного анимуса. Подобно йогину, он должен изъять «я» из своих мыслей и деяний и действовать безлично – в сущности, не действовать вовсе, а даже посреди безумия битвы оставаться бесстрастным, лишенным желаний и личных интересов.

Арджуна вежливо слушает; однако он слишком расстроен, чтобы достичь такой беспристрастности, и тогда Кришна предлагает другую, еще более революционную возможность. Пусть Арджуна войдет в медитативное состояние, сосредоточившись на самом Кришне! Ведь Кришна – не то, чем кажется. Да, у него, как и у всех остальных, есть «низшая природа», благодаря которой он выглядит самым обычным человеком; но на самом деле он – не что иное, как «жизненная сила, поддерживающая вселенную»[885]. Он, Кришна – друг и родич Арджуны – аватар Вишну, основы бытия: «Все, что существует, нанизано на меня, как жемчужины на нить ожерелья»[886]. Он же – и Индра, и Шива, и священная гора Меру; он – вечный слог ОМ, сущность всех вещей, священных и профанных, «великое ритуальное песнопение, ритмы священной песни… кости игрока, разум разумных»[887]. «Вся вселенная и все прочее, что ты желаешь увидеть – все здесь, в моем теле»[888]. Так в человеке открывается всеобъемлющая сила, поддерживающая в бытии вселенную.

Арджуна склоняется перед кузеном, волосы его встают дыбом от ужаса: «Я вижу богов в твоем теле, о Боже, и орды различных созданий!»[889] Он видит, что все существа, и люди, и божества, присутствуют здесь, в теле Кришны. Все, что существует, неостановимо движется к нему, как реки впадают в море или мотыльки беспомощно летят на огонь. И, к ужасу своему, Арджуна видит, что воины Пандавы и Кауравы тоже падают в огненную пасть Вишну. С ограниченной точки зрения человека, Великая Битва еще не началась; но Арджуна понимает, что в пределах священного, где времени нет, Кришна уже уничтожил обе армии. Арджуна не просто должен сражаться – он уже исполнил этот долг.

Такова была в Индии кульминация долгого процесса, начавшегося, когда древние риши воплотили в себе священные звуки Вед. Далее Кришна говорит Арджуне: он, Вишну, снова и снова нисходит в земное тело, рождается, живет и умирает, чтобы спасти человечество от самого себя:

Всегда, когда священный долг [дхарма] загнивает,

И воцаряется хаос —

Тогда я создаю

Себя, Арджуна,

Чтобы защитить людей добродетельных

И уничтожить творящих зло,

Чтобы установить стандарты священного долга,

Я появляюсь в каждую эпоху[890].

Вот почему в эти годы хаоса и адхармы он снова явился на землю, чтобы сражаться в битве, которая положит начало Кали-юге, четвертому и последнему «веку» нынешнего мирового цикла, периоду нарастающих болезней, бедствий и беспорядков.

Кришна спасет тех, кто любит его, от дурных последствий их кармы, но только если они достигнут полного беспристрастия:

Действуя только ради меня, сосредоточившись на мне,

Свободный от привязанностей,

Не враждебный ни к одному творению —

Преданный человек сможет прийти ко мне, Арджуна[891].

До сих пор мокша предназначалась лишь для жреческой элиты и немногих героических аскетов – но теперь беззаветная преданность Кришне стала доступна даже «малым сим»: «женщинам, вайшьям, шудрам, даже людям, рожденным во чреве зла»[892]. Всякий, воодушевленный любовью к Кришне – из какой бы ни был касты, как бы ни тяготило его кармическое бремя, – сможет научиться преодолевать алчность, эгоизм и пристрастность в исполнении своих обычных повседневных обязанностей. В сущности, вся материальная вселенная есть поле боя, на котором смертные сражаются за мир и просветление оружием смирения, ненасилия, честности и самообладания[893]. Знание (веда) перестало быть эзотерической тайной: теперь его можно достичь, тренируя простые добродетели – почтение к учителю, «постоянное беспристрастие и в довольстве, и в огорчении» – и иногда удаляясь в какое-нибудь уединенное место, чтобы помедитировать там над тайной Кришны[894]. «Бхагавад-Гита» не отрицает и не чернит прозрения более ранних писаний; она только делает ведическую духовность доступной каждому.

9. Воплощение

Итак, Бог, как видно, может принять человеческий образ – но могут ли люди стать божественными? Христианское учение о воплощении Бога в человеке Иисусе было вдохновлено и движимо стремлением именно к такому преображению. К III в. н. э. христианство стало популярно в элитных слоях Средиземноморья, и исследование писания сделалось утонченным видом искусства. Большинство ранних богословов были платониками, принимавшими как аксиому, что человек благодаря своим природным возможностям способен превзойти ограничения физического мира. Александрийский философ Ориген (ок. 185–254) верил, что все мы пали из состояния изначального совершенства. Мы были созданы как ангельские духи, призванные зачарованно созерцать Бога, но выбрали пренебречь божественным – или, в случае демонов, его отвергнуть – и поставить в центр мира самих себя. Только Иисус остался прочно соединен с Богом. Однако, настаивал Ориген, изучая писание, мы можем вернуть себе этот ангельский статус[895]. Его экзегетический метод доминировал и в восточном, и в западном христианстве на протяжении более тысячи лет.

Основная идея Оригена проста и однозначна: «Итак, заклинаю вас преобразиться. Решитесь понять, что в вас есть способность к преображению»[896]. Бессмысленно читать писание, если ты не решился вырваться за пределы своей человечности. Ориген был начитан в александрийских аллегориях, а после переезда в Палестину, где основал собственную академию, также изучал мидраш вместе с раввинами из Кесарии. Для Оригена каждое слово писания в определенном смысле произнесено Христом, Словом Божьим, и призывает читателя последовать за ним. Задача истолкователя – помочь расслышать этот божественный голос. Ориген не пренебрегал буквальным смыслом писания. Он создал свою редакцию Еврейской Библии, где разместил параллельно с оригинальным текстом пять греческих переводов; его зачаровывали география, флора и фауна Палестины. Однако он настаивал, что чтение Писания – процесс прежде всего духовный и что, если мы в самом деле хотим выйти за пределы своего неподатливого «я», это требует «величайшей чистоты и трезвости, и… ночных бдений», и невозможно без молитвы и добродетели[897]. Значение Библии нельзя раскрыть одним лишь разумом: эта задача требует интенсивного морального самовоспитания. Но если экзегет не бросает своих занятий, если рассматривает писания «со всем вниманием и благоговением, какого они заслуживают, несомненно, что при самом чтении и усердном изучении их ума и чувств его коснется божественное дыхание, и он увидит, что слова им читаемые – не речения человека, а язык Бога»[898].

В Прологе к «Комментарию на Песнь Песней» Ориген предполагает, что три книги «премудрости», приписываемые Соломону – Притчи, Экклезиаст и сама Песнь Песней – описывают три стадии возвращения в ангельское состояние. У писания имеются тело, душа и дух, соответствующие трем «смыслам» библейского текста. Притчи – это тело писания, буквальный смысл текста: очень важно уверенно им овладеть, прежде чем идти дальше. Экклезиаст работает на уровне души, естественных сил разума и сердца: его автор учит нас видеть тщету всего земного и показывает, как неразумно возлагать все наши надежды на материальный мир. Он учит нас, как себя вести – и, следовательно, репрезентирует нравственный смысл писания. Лишь христианин, прошедший обе эти предварительные стадии, может перейти к духовному или аллегорическому смыслу.

В своем трактате о Песни Песней Ориген объясняет, что ее первый стих – «Да лобзает он меня лобзаниями уст своих» – буквально говорит о невесте, жаждущей любовных ласк жениха; но, если истолковать его нравственно, невеста оказывается образцом для всех христиан, которые должны научиться неустанно желать возвращения в свое изначальное состояние. Аллегорически же невеста символизирует народ Израилев, получивший в приданое «Закон и Пророков», но все еще ожидающий, чтобы их наполнило Слово. Применительно к отдельному человеку эти слова выражают надежду, что «чистая и девственная душа будет просвещена сиянием и посещением самого Слова»[899]. Как последователь Платона, Ориген был убежден, что практика феории («созерцания») дает людям возможность восходить в божественный мир при помощи собственных природных сил, так что христианам следует медитировать над этим стихом, пока они не станут «способны воспринимать принципы истины»[900]. Если комментарии Оригена звучат отрывочно и не слишком убедительно, это потому, что его учение было призвано лишь привести учеников в правильное расположение духа; медитировать за них Ориген бы не смог. Более того, как и в традиционном греческом любомудрии, и здесь экзегеза требовала определенного строгого образа жизни. Ученики Оригена могли понять истинное значение писания, лишь самоотверженно воплощая его нравственные постулаты на практике в повседневности[901].

Ориген жил во времена, когда христиане были еще презираемым меньшинством и время от времени даже подвергались преследованиям. Однако к IV веку Церковь превратилась в серьезную организацию, очистилась от некоторых «буйных» элементов и, подобно самой Римской империи, сделалась мультирасовой, межнациональной, управляемой клириками, превратившимися в эффективных бюрократов[902]. В 306 году одним из двоих правителей западных провинций империи стал Валерий Аврелий Константин (274–337). Решив установить единоличное правление, он начал поход против своего соимператора Максенция и в 312 году, накануне финальной битвы, увидел в небе пламенеющий крест, украшенный словами: «Сим победиши!» Свою победу он приписал этому чудесному знамению и позднее в том же году легализовал христианство. В 323 году он победил и Лициния, императора восточных провинций, стал единственным правителем империи и перенес столицу из Рима в новый город Константинополь в Византии на Боспоре. Христиане сочли такое развитие событий провиденциальным. Больше они не были маргиналами – они стали полноправными гражданами империи, способными внести важный вклад в общественную жизнь. Многие верили, что Константин установит Царство Божье на земле.

Константин надеялся, что христианство станет в империи объединяющей силой, но обнаружил, что Церковь в Восточном Средиземноморье раздирает на части жаркий спор о личности и природе Иисуса. Единого «правила веры» в то время еще не существовало: Иисуса давно уже почитали как Слово Божье, однако не было единых официальных указаний, как это следует понимать. Подробно прослеживать ход этих сложных дискуссий мы здесь не будем. Для нас важно, что найти решение в писании оказалось очень сложно, если не вовсе невозможно. Арий (ок. 250–336), харизматический александрийский пресвитер и виновник кризиса 320 года, был ученым экзегетом. До нас дошли очень немногие из его работ, так что приходится полагаться на писания его оппонентов, которые почти наверняка искажали его тезисы. В наши дни Арий повсюду считается еретиком, однако в начале этого спора официальной христианской ортодоксии не существовало, и никто не знал, кто прав.

Полагая, что иудейские писания предсказывали пришествие Иисуса, христиане вслед за Оригеном рассматривали многие псалмы и пророчества как – в некоем высшем смысле – изреченные Христом, который в прологе к Евангелию от Иоанна назван Словом Божьим[903]. Арианский спор начался с разногласия из-за одного стиха в Книге Притч, где «Премудрость» говорит: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони…»[904] [в английском тексте «создал меня». – Прим. пер.]. Арию казалось очевидным, что Христос, Слово и «Премудрость» Божья, объясняет здесь, что был создан Богом. Поэтому Арий объявил своему епископу Александру, что Сын Божий обладает многими божественными свойствами: как Отец, он неизменен (атраптос) и неотчуждаем (аналлойотос), однако, очевидно, не непорожден (агеннетос)[905]. Он писал Евсевию (ок. 260–340), епископу Кесарийскому, что, по логике вещей, Отец должен существовать прежде Сына, так что Иисус должен был быть порожден из ничего; иначе он был бы вторым Богом[906]. Поддерживал его позицию и стих из псалма 44, который христиане теперь относили к Христу, своему «помазаннику»:

Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие,

посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой

елеем радости более соучастников Твоих[907].

Бог, так сказать, «продвинул» Слово, первое из своих созданий, на необыкновенно высокое место. Арий заканчивал свое письмо цитатой из гимна, приведенного Павлом в Послании к Филиппийцам: возвышение Иисуса Богом означало, что «всякий язык должен исповедовать его Господом во славу Бога Отца»[908].

В рамках писания все это было вполне приемлемо. Иисус всегда называл Бога Отцом, что подразумевало, что сам он в самом деле геннетос («рожден»), и ясно говорил, что Отец больше его самого. Ничего исключительного не было и в заботе Ария о том, чтобы сохранить трансцендентность Бога, его «уникальность»: «единый нерожденный, единый вечный, единый безначальный, единый истинный, единый бессмертный; единый мудрый, единый благой»[909]. У Оригена с этим проблем бы не было, да и Евсевий, как и другие епископы, придерживался схожих взглядов. Некоторые более радикальные приверженцы Ария могли говорить, что Иисус был простым человеком, чья беспримерная добродетель была вознаграждена возвышением до «почти божественного» статуса; и этому тоже можно было найти подтверждения в писании, особенно в посланиях Павла. Но для Ария это было чересчур радикально: он просто хотел разработать последовательное, рациональное, основанное на писании богословие[910]. Он положил свои идеи на музыку, и скоро моряки, цирюльники и путешественники начали распевать популярные песенки о том, что Отец, Бог по природе, дал жизнь Сыну, божественному Слову и Премудрости, не нетварному и не совечному Богу. Но Арий воспитывался еще в Оригеновом любомудрии – которое теперь быстро сменялось «новой философией», рожденной в сирийских и египетских пустынях.

В 270 году Антония (ок. 250–356), молодого египетского крестьянина, поразили слова Иисуса к богатому юноше: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах»[911]. Он немедленно распродал все, что имел, и отправился на поиски свободы и святости в египетскую пустыню, воспроизводя образ жизни самых первых христиан, описанный в Деяниях апостолов: «У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее»[912]. Монашество стало прямым вызовом обмирщенному и горделивому имперскому христианству Константина[913]. Арию противостоял Афанасий (ок. 296–373), помощник епископа Александра, глубоко вдохновленный монашеским идеалом: он написал биографию Антония.

На Никейском Соборе, созванном Константином в 325 году, Афанасий привлек всеобщее внимание, когда провозгласил, что Иисус-«Логос» был не «сотворен» из ничего, как все остальное, а порожден «немыслимо и неописуемо» из усии или «сущности» Божьей. Таким образом, он «от Бога», но отличен от всех прочих тварей. Для такого суждения никаких оснований в писании не было. Даже само слово, которым определяется статус Христа в Никейском Символе веры, не встречается в Библии: Иисус, говорит Символ, «хомоусиос» – «единосущен» с Отцом. Многие епископы сомневались в таком решении, однако подчинились имперскому давлению. Лишь Арий и двое его коллег отказались идти в общем строю: остальные разъехались по своим диоцезам, но продолжали учить тому же, чему и прежде – по большей части чему-то среднему между учениями Ария и Афанасия. Потребовалось еще пятьдесят лет жестоких препирательств, торговли, компромиссов и даже насилия, прежде чем Никейский Символ веры с некоторыми изменениями был наконец принят как официальное учение Церкви. Но и до наших дней многие восточные христиане считают его неприемлемым[914].

Никейское учение было укоренено не в писании, а в ритуале. Афанасий твердо решил отстоять литургическую практику Церкви, которая регулярно возносила Иисусу молитвы и почитала его, пусть и без четких определений, как божество. Если, говорил Афанасий, ариане воистину верят, что Христос – просто творение Божье, разве не виновны они в идолопоклонстве, когда поклоняются ему?[915] Что бы ни говорило писание, человек Иисус – икона (эйкон) божественного; он дает христианам возможность увидеть, на что похож совершенно трансцендентный и во всех прочих отношениях непознаваемый Бог. Что еще важнее, христиане были убеждены, что на литургии открывают некое неведомое до сих пор измерение своей человечности, которое – в каком-то смысле – позволяет им участвовать в божественной жизни. В IV веке это переживание назвали теозис («обожение»): подобно воплощенному Логосу, христиане становились сыновьями Бога, как ясно говорил об этом Павел.

Но значило ли это, что всецело духовный Бог принял человеческую плоть? К IV веку многие христиане отвернулись от оригеновского платонизма и больше не верили, что человек способен собственными усилиями вознестись к божественному. Вместо того, чтобы видеть Цепь Бытия, вечно исходящую от Бога в материальный мир, многие теперь ощущали, что космос отделен от Бога огромной, непреодолимой пропастью[916]. Вселенная ощущалась такой хрупкой, тленной, уязвимой, что не могла иметь ничего общего с Богом – самим Бытием. Однако новый евхаристический ритуал дал христианам ощущение теозиса, которое они не смогли бы (точно ли так?) пережить, если бы Бог, призвавший все и вся в бытие из бездны небытия, каким-то образом не перекинул мост через эту немыслимую пропасть, когда «Слово стало плотью и обитало с нами». Афанасий доказывал, что христиане не могли бы ни испытывать «обожение», ни даже воображать себе непознаваемого Бога, если бы Бог сам не вошел на территорию этих хрупких существ. «Слово стало человеком, чтобы человек стал Богом, – настаивал он. – Он открыл себя в теле, чтобы мы могли воспринять идею незримого Отца»[917].

Мы уже видели, что и мистическая интуиция, и изучение писания всегда были тесно связаны с физическими практиками; снова и снова люди ощущали, что воплощают в себе божество. Эти созерцательные практики основывались на работе правого мозгового полушария, которое, в отличие от левого, с телом и физическими ощущениями чувствует себя как дома. Платонизм, с его жестким разделением на материю и дух, повредил эту связь, и экзегеза платоника Оригена представляла собой восхождение от тела текста к его духу. Однако новое положение христиан при Константине побудило их озаботиться презренным вещным миром. Теперь они могли строить впечатляющие базилики и разрабатывать драматическую литургию, в которой с библейскими описаниями храма Соломона смешивались блеск и пышность императорского двора. Простая евхаристическая трапеза ранних христиан превратилась в пир для глаз, носа и ушей: живописные процессии, многолюдные хоры, облака благовоний[918]. Христианская духовность воссоединилась с телом. На протяжении IV столетия шел взрывной рост такой «приземленной» практики благочестия, как почитание реликвий. Со всех концов христианского мира стекались паломники, чтобы помолиться в новых церквях Иерусалима и Палестины и физически «пройти по следам Иисуса».

Важнее всего то, что монахи в пустыне претендовали на возвращение в изначальное ангельское состояние уже не платоническими методами Оригена, а интенсивным телесным аскетизмом, преображающим саму их плоть. Афанасий в биографии Антония описывает его необыкновенный внешний вид, когда после двадцати лет уединения он наконец вышел из своей кельи:

И они, увидев его, поразились виду его, ибо телесно он остался тем же: не был ни дряблым, как бывает от отсутствия упражнений, ни исхудалым от поста и борьбы с демонами, но точно таким же, каким был известен им до своего ухода. И душа его была чиста от всякого пятна и порока: ни сжата печалью, ни расслаблена наслаждениями… Но был он абсолютно спокоен, словно руководился разумом [логосом] и пребывал в естественном состоянии[919].

Британский историк Питер Браун писал, что богословы IV и V веков не поставили бы огромную интеллектуальную проблему, отстаивая воплощение Слова «с такой энергией и интеллектуальной страстью, если бы соединение человеческого и божественного… не ощущалось ими, как эмблема таинственного соединения тела и души в них самих»[920].

Ефрем (ок. 306–373), важнейший сирийский богослов этого периода, настаивал, что христианин приобретает знание о Боге не из одного лишь писания, но и через литургию, во время которой божественное обращается скорее к чувствам, чем к интеллекту. В Евхаристии тело Христово

Заново смешалось с нашим телом,

И чистая кровь Его влилась в наши вены,

И голос Его – в уши наши, и свет Его – в очи наши.

Все это теперь, состраданием Его, присуще всем нам[921].

В воплощении Бог влился в человеческое тело, а в хлебе и вине Евхаристии входит в тело христианина, так что ничто уже не отделяет тело верующего от Его тела:

Уши слышали Его, глаза видели,

Руки к Нему прикасались, уста вкушали Его.

Все члены и чувства возблагодарили

Единого, Который пришел и оживил все телесное[922].

Освящение телесного в новом христианском ритуале сделало воплощение Христа центральной темой христианского опыта. Верно, что в западных провинциях Римской империи христианство унаследовало старинное средиземноморское убеждение: тело – источник нравственной опасности. Это ясно звучит в писаниях латинских богословов: Тертуллиана, Августина и Иеронима. Их инвективы в адрес всего физического привлекли немало внимания ученых; однако литургических разработок восточного христианства, наполнивших телесный опыт положительной духовной ценностью, современные исследователи часто не замечают[923].

Возможно, Арий пытался ввести этот новый энтузиазм в более спокойное русло, надеясь, что прояснение позиции писания по этому вопросу убедит зрелых христиан-платоников отстраниться от простонародного благочестия и настаивать на более строгой интерпретации библейских текстов. Но Афанасий и его коллеги полагали, что новые богословские формулы – такие как «хомоусиос» – представляют более глубокое понимание христианской традиции. Богословие Церкви укоренено в ритуале не менее, чем в писании, и, следовательно, должно отражать христианский опыт теозиса. Но учение о воплощении Христа поставило перед христианством огромные интеллектуальные проблемы, которые и решались в ходе яростных споров IV–V веков.

Христианам западных провинций не хватало лингвистического и философского опыта для участия в этих дискуссиях. На Халкидонском Соборе (451 г.) папа Лев – для восточных христиан просто епископ Римский – попытался разрешить проблему, предложив определение, основанное на здравом смысле: Христос обладает двумя природами, человеческой и божественной, объединенными в одной личности и в одной сущности. Это вполне удовлетворило латиноязычных христиан, однако на Востоке публикация «Томоса» Льва вызвала реакцию немногим более позитивную, чем «согласие не соглашаться». «Томос» не отдавал должное опыту восточных христиан, для которых смысл этого спора заключался в вопросе о божественном потенциале человека, а не о темных и малопонятных для нас подробностях природы Бога.

Как объясняет православный богослов Владимир Лосский, в восточном христианстве догмат неотделим от духовности: официальное учение Церкви не имело бы у людей авторитета, если бы каким-то образом не отражало их внутренний опыт:

Мы должны проживать догмат, выражающий богооткровенную истину, которая кажется нам несказанной тайной, таким образом, чтобы вместо приспособления тайны к нашему образу мыслей – напротив, искали глубинной перемены, внутреннего духовного преображения, которое позволит нам мистически ее пережить[924].

Греческие христиане так яростно спорили о воплощении Христа, поскольку сами переживали теозис — расширение и углубление своей человечности, столь же важное для их богословия, сколь важным было всегда для буддистов достижение нирваны.

Определенно выразил греческую позицию Максим Исповедник (580–662), заявлявший, что Иисус был первым человеком, полностью «обоженным» – абсолютно проникнутым и пронизанным Богом – и что все мы, даже в этой жизни, можем уподобиться ему. Для Максима обожение человека основано на слиянии божественной и человеческой природ в Иисусе – примерно так же, как слиты в человеке душа и тело:

Весь человек [антропос] должен стать Богом, обоженный благодатью Бога-ставшего-человеком, становясь вполне человеческим существом, душою и телом, по природе и вполне божественным, душою и телом, по благодати[925].

Для Максима человек Иисус дал нам лишь проблеск понимания, на что похож неописуемый Бог, но в то же время открыл, чем могут стать люди. Однако все это не имело бы смысла без глубинных переживаний литургии и физической аскезы. Это невозможно просто вывести из священных текстов. Максим ясно дает понять, что писание не предоставляет нам ясных учений и непротиворечивой информации о том трансцендентном, что мы называем «Богом». Только потому, что мы не знаем, что есть Бог, мы и можем сказать, что для человека в каком-то смысле возможно разделить божественную природу. Даже когда мы созерцаем человека Иисуса, «Бог» остается туманным и ускользает от нас. Таким образом, всякое ясное понятие о божестве может быть только идолопоклонством. Цель писания – заставить нас признать непостижимость Бога. В нем бессмысленно искать, как Арий, тексты в подтверждение своих идей: эти вопросы не решаются словами из писаний или вероучительными формулами, ибо человеческий язык не способен адекватно описать Бога[926].

Здесь Максим полностью согласен с Григорием (ок. 335–394), епископом Ниссы Каппадокийской, который настаивал на том, что писание, Слово Божье, парадоксальным образом утверждает непознаваемость божественного:

Следуя наставлением Святого Писания, мы научаемся, что [природа Бога] – за пределами имен и человеческой речи. Мы говорим, что всякое [божественное] имя, будь оно изобретено человеческим обычаем или передано нам писаниями, отражает наши представления о божественной природе, но не передает сути этой природы, как она есть[927].

Старший брат Григория Василий (ок. 329–379), епископ Кесарии Каппадокийской, различал догмат, который определял как «все о Боге, что не может быть сказано», и керигму – публичное учение Церкви, основанное на писаниях. Догмат представляет собой более глубокое понимание библейской истины: его можно усвоить лишь через опыт созерцания и литургии. На Западе, однако, слово «догмат» скоро начало означать «четко сформулированную и активно утверждаемую позицию», а под «догматиками» стали понимать «людей, самоуверенно и непререкаемо утверждающих свое мнение»[928].

И Василий, и Григорий подчеркивали важность «предания», сопутствующего писанию. Предание – истины, передаваемые устно из поколения в поколение – отражают понимание писания христианской общиной, понимание, которое постоянно развивается. Василий верил, что помимо ясного евангельского благовестия всегда существовало тайное, эзотерическое учение, «которое святые отцы наши хранили в молчании, исключавшем беспокойное любопытство… дабы этим молчанием уберечь святость таинства»[929]. В греческом языке слово «тайна» или «таинство» не имеет смысла темной, иррациональной загадки: это слово, «мистерион» – однокоренное с «миэсис» («инициация») и означает опыт, полученный в ходе ритуала[930]. На протяжении столетий греки знали, что ритуалы Элевсина – тщательно выстроенная психодрама – дают мистам («инициируемым») прямое и мощное переживание священного, и во многих случаях преображают их восприятие жизни и смерти. В греческом христианстве «тайна» – это истина, лежащая за пределами человеческого языка, которую, однако можно ощутить интуитивно в ритуализованной драме литургии.

«Тайна» Троицы – яркий тому пример. Евангелия говорят об Отце, Сыне и Духе, однако совершенно точно не излагают сложного и утонченного учения о Троице, сформулированного Василием, Григорием и их другом, еще одним Григорием (ок. 329–390), епископом Назианза. Эти трое каппадокийцев провели различие между усия — внутренней сущностью вещи, ее природой, и гипостасес — ее внешними качествами. В Боге имеется, так сказать, единое божественное самосознание: оно остается для нас непознаваемым, невыразимым и неименуемым. Но христиане ощущают это невыразимое через ипостаси — внешние проявления непостижимого Божества – которые переводят его суть на более доступный людям «язык». У Бога одна усия, но три ипостаси: Отец, Сын и Дух. Усию Бога мы никогда не познаем; о ней нам не следует даже и говорить. Но мы можем распознавать действия (энергии) Бога в мире. «Отец» представляет собой источник бытия – как Брахман – в котором соучаствуют все творения; отблеск его непознаваемой божественной сущности мы видим в «сыне» Иисусе, а внутреннее присутствие Бога в каждом из нас писание называет Духом Святым. Библейские термины «Отец», «Сын» и «Дух», объясняет Григорий Нисский – это «просто используемые нами слова», понятия, с помощью которых мы описываем, каким явился нам и дал познать себя непознаваемый Бог[931].

Но никого не просят просто в это «верить». Как любая мистерия, эта тайна становится реальностью лишь в ритуале, возводящем христиан на новую ступень мышления о божественном. После крещения новые мисты знакомятся с ментальным ритуалом, совершаемым во время евхаристической литургии, цель которого – держать ум в постоянном движении, мысленно перемещаясь от непознаваемого Единого к символически прозреваемой Троице и обратно, пока эта мистерия не станет интуитивно понятной. Как объясняет Григорий Назианзин, это не чисто мозговое упражнение – оно вызывает интенсивные переживания:

Стоит подумать о Едином, как озаряет меня Сияние Троицы; стоит различить Троих – снова меня влечет к Одному. Когда я думаю о каждом из Троих, то думаю о целом, и глаза мои наполняются слезами, и большая часть того, что думаю, от меня ускользает. Я не могу постичь величие Единого – где же мне постичь еще большее величие всего остального? Когда я вижу Троицу вместе – вижу лишь один Светильник, и не могу разделять или измерять нераздельный свет[932].

Без такой медитации в понятии Троицы нет смысла. Возможно, поэтому для многих западных христиан, не имеющих такого опыта, Троица остается чем-то темным, запутанным и «не библейским».

Конфликт между Арием и Афанасием показал, что одно лишь писание не в состоянии разрешать подобные богословские споры. Как объясняет британский богослов Роуэн Уильямс, писания «требуется сделать сложнее, прежде чем мы сможем по-настоящему понять их простоту и допустить, что писание и предание не всегда имеют смысл – в чем состоит одна из самых фундаментальных задач богословия»[933]. Но, возможно, широкие массы верующих никогда не согласятся, что писание может «не иметь смысла». Разве возникшая в то же время традиция паломничеств на Святую Землю не указывала на интерес к простым фактам истории христианства? Один из первых известных нам паломников приехал в Иерусалим около 333 года из Бордо. В своих записках он сообщает, лаконично, как о чем-то само собой разумеющемся, что во время путешествия на Храмовую гору ему показали камень, который псалмопевец назвал «отвергнутым строителями»[934], а также место убийства пророка Захарии и пальму, ветви которой склонились перед Иисусом во время его триумфального въезда в Иерусалим[935]. Современный паломник, в сознании которого господствует логос, счел бы такой рассказ смехотворным; но тогдашних посетителей Иерусалима ничто здесь не смущало, ибо они мыслили мифически. Далекое прошлое становилось настоящим для этих паломников, взиравших на святые места не критически, а с affectio — слово, часто звучащее в их мемуарах. В этих местах воспоминания о писании переживались столь diligentius («более живо»), что паломники чувствовали, как будто возвращаются домой[936].

Даже Иероним (ок. 342–420), экзегет, сосредоточившийся на буквальном смысле Библии, подходил к этим местам не так, как современный историк. Здесь для него прошлое становилось настоящим: «Всякий раз, входя в Святую Гробницу, мы видим здесь Господа, лежащего в погребальных пеленах, а задержавшись чуть дольше, вновь видим у его ног ангела в покрывале»[937]. Библейские события формируют некую вневременную «подкладку» современности, которую деяния веры и благочестия выводят на поверхность сознания. Эгерия, благочестивая паломница из Испании, прибыла в Константинополь в 381 году, как раз когда епископы съезжались на Собор, где учение Афанасия должно было стать официальной доктриной Церкви. Во время долгого путешествия по Ближнему Востоку она и ее спутники всегда читали соответствующие отрывки из Библии «на тех самых местах» (in ipso loco). Это чтение, как некое сакраментальное заново-воплощение, воскрешало прошлое и делало его современной реальностью. Эгерия описывает огромные толпы паломников, что ходили процессиями по улицам Иерусалима, распевая гимны и псалмы в своих ритуализованных «библейских хождениях»: при этом разрозненные библейские события соединялись в совершенно неисторическом порядке, образуя хороз: место, где был взят на небеса Илия, оказывалось рядом с местом крещения Иисуса, алтарь, на котором Авраам связал Исаака – рядом с местом распятия[938].

* * *

Иероним был одним из беженцев, покинувших Европу во время варварских нашествий IV века: он основал в Вифлееме монастырь, где перевел Библию с еврейского языка на латынь[939]. Его Вульгата («Простонародная» Библия) оставалась в Западной Европе стандартным библейским текстом вплоть до XVI столетия. Вначале Иероним переводил с Септуагинты, греческого перевода «Ветхого Завета», используемого восточными христианами, однако, обнаружив, что местные раввины считают его неточным, начал работу над тем, что называл Hebraica Veritas («Истина по-еврейски»). Вначале он был увлечен аллегорической экзегезой, однако тщательная работа над текстом заставила его вернуться к буквальному, прямому смыслу писания.

Его друг Августин (354–430), епископ Гиппона в Северной Африке, был платоником и естественным образом склонялся к аллегории, однако изучал контекст библейских текстов еще тщательнее Иеронима. Это заставило его осознать историческую обусловленность морали – прозрение, приведшее его к «принципу любви», на его взгляд, важнейшему для библейской экзегезы. Христианам не следует, например, высокомерно осуждать многоженство еврейских праотцов, поскольку среди первобытных народов это было обычным делом. Не стоит и аллегоризировать историю прелюбодеяния царя Давида: ведь все мы – даже лучшие из нас – порой грешим[940]. Праведное негодование – признак самодовольства и серьезнейшее препятствие на пути к пониманию писания. Вместо этого, настаивал Августин, «мы должны размышлять над тем, что читаем, пока не найдем истолкование, помогающее установить царство любви»[941]. Подобно буддистам, джайнам и конфуцианцам, Августин полагал, что писание, не ведущее к сострадательному мышлению и поведению, не имеет смысла.

Западные христиане практиковали свою версию еврейского пешера: «Ветхий Завет» они читали как предсказание «Нового»[942]. Ириней (ок. 130–200), епископ Лионский, называл это «правилом веры»:

Если кто-либо читает Писание… со вниманием, то найдет в нем сообщения о Христе и предвестия нового призыва. Ибо Христос есть сокровище, зарытое в поле, то есть в мире сем («поле есть мир»)[943]. А Христос – сокровище, зарытое в писаниях, на которое указывают нам аналогии и притчи[944].

Августин отчасти с ним согласен: «Наша цель, когда мы читаем Псалмы, Пророков и Закон, одна-единственная – увидеть там Иисуса»[945]. Однако для Августина «правило веры» не было догмой. Он полагал, что наше истолкование писания должен направлять «принцип любви», даже если такое толкование противоречит буквальному смыслу слов:

Всякий, кто думает, что понимает божественные писания или какую-либо их часть, однако не видит в их основании двойной любви к Богу и к ближнему, не понимает их вовсе. Всякий, кто находит в писании урок, важный для воспитания любви, даже если говорит не то, что, возможно, хотел сказать в этом месте автор – не обманывается[946].

Принцип любви учит нас постоянно ставить себя на место других и таким образом вырабатывать в себе привычку к com-passio – способности «чувствовать вместе» с другим: «Писание не учит ничему, кроме любви, не осуждает ничего, кроме скупости, и так образует людские умы»[947].

Августин был искушен в классической риторике, и поначалу Библия смущала его своей простотой и недостатком литературных украшений. Однако со временем он понял: писание доступно лишь тем, кто разделяет смирение Христа, Слова Божьего, спустившегося на наш уровень[948]. В писании вневременное Слово открывается в словах, написанных грешными и смертными людьми. Следовательно, писание не представляет собой «абсолютную истину», и его точное значение раскроется лишь в конце времен[949]. После падения Адама Бог может научить нас вещам духовным лишь чрез посредство предметов и исторических событий[950]. Таким образом, язык писания обусловлен неадекватностью человеческой природы. И то, и другое ограничено, так что споры о толковании Библии глупы и неконструктивны: ведь цель писания – связать христиан воедино, а не рассорить[951]. С людьми, уверенными, что значение писания понимают лишь они одни, Августин даже не спорил[952]. Их гордость и эгоцентризм отрезали их от общины: на самом же деле разность возможных истолкований должна объединять христиан различных взглядов в любви[953].

Ни один богослов, кроме Павла, не оказал на западное христианство такого мощного влияния, как Августин. Хоть он и сосредоточился на буквальном и историческом значении писания, Августин не был упертым буквалистом: вплоть до начала Нового времени в западной библейской экзегезе господствовал его «принцип приспособления». Он объяснял, что Бог приспосабливал свое откровение к культурным нормам народа, который первым его получил[954]. В одном из псалмов, например, отражен древний взгляд, ко времени Августина давно устаревший, что в небе «над твердью» имеется масса воды, из которой и образуется дождь[955]. Августин настаивал, что было бы смешно понимать этот стих буквально. Бог просто приспособил свое откровение к естественно-научному уровню того времени, чтобы народ Израилев мог его понять. Августин вывел правило: если буквальное значение писания входит в противоречие с достоверной научной информацией, толкователь не должен отвергать научные данные, иначе он подвергнет писание поруганию[956]. Если бы более поздние христиане серьезно отнеслись к этому совету – скольких бед можно было бы избежать!

В последние годы жизни Августина его родной город Гиппон осадили вандалы. Он видел, как западные провинции Римской империи одна за другой беспомощно падают под ударами полудиких племен, видел, как Западная Европа погружается в Темные века, которым суждено было продлиться около семисот лет – и взгляд его омрачился. Таков контекст его рокового учения о первородном грехе. Падение Адама осудило всех его потомков на вечное проклятие и, несмотря на искупление во Христе, непоправимо повредило нашу человеческую природу. Для западного христианина после Августина не было никакой надежды на обожение и никаких допустимых телесных, чувственных радостей. Грех Адама, учил Августин, передается через совокупление, когда мужчины и женщины получают иррациональное удовольствие друг от друга вместо Бога – так же как Рим, источник порядка и цивилизации, ныне изнасилован и унижен беззаконными варварами. Итак, каждый из нас зачат и рожден «во грехе»:

Бог верно создал человека, ибо Бог – создатель всех природ, хотя он, разумеется, не ответствен за их недостатки. Но человек по своей воле извратил свою природу и был справедливо осужден, и так породил извращенное и осужденное потомство. Ибо все мы были тем одним мужчиной, что впал в грех через женщину, созданную из него до первого греха[957].

Итак, наша «изначальная природа» безнадежно повреждена: мы «скованы цепями смерти» и не можем рождаться ни в каком ином состоянии[958]. Лишь спасенные Христом могут освободиться от смерти второй – вечной погибели.

Грекоязычные богословы Византии видели в экзегезе Августина трагическую ошибку. Каждый человек свободен обратиться к добру, настаивал Максим[959]. Указывал он и на то, что Иеронимов перевод текста из Послания к Римлянам, на котором Августин основывал свою теорию, неточен. Павел объяснял, что Адамов грех в самом деле привел в мир смерть, но дальше говорил: причина, по которой мы все умираем, та, что каждый из нас – не только Адам – в течение жизни согрешает. Иероним, указывал Максим, перевел «эф го пантес гермартон» («все согрешили»[960]) как «in quo omnes peccaverunt» («в котором [т. е. Адаме] все согрешили). Поэтому же греки совсем не так, как латиняне, понимали практику крещения младенцев. На Западе считалось, что крещение смывает Адамов грех, но для Феодорита Кирского, современника Августина, новорожденный не имел греха, и крещение было лишь обетованием его будущего обожения[961].

Некоторые раввины полагали, что первым грехом человечества стало строительство Вавилонской башни. Другие возражали, что «первородный грех» произошел, когда «сыны Божьи воззрели на дочерей человеческих, и увидели, что они красивы… и имели детей от них». Немедленно после этого Бог решил уничтожить человечество потопом[962]. Но были раввины, которые не только принимали человеческую слабость как жизненный факт, но и видели в ней положительный потенциал. Они рассказывали, что в последний день творения Бог воскликнул, что его работа «хороша весьма», именно потому, что в этот день создал «расположение ко злу» (йецер-хара). «Неужели расположение ко злу “хорошо весьма”?» – спрашивали раввины. И сами отвечали: да, ибо, парадоксальным образом, оно внесло свой вклад в человеческую способность к напряженным усилиям, творчеству и прогрессу. «Ибо если бы не это расположение ко злу, человек не смог бы ни построить дом, ни взять себе жену, ни зачать ребенка, ни заниматься своим делом, как говорится: “Все труды, все уменья рождаются из соперничества с ближним”»[963].

В своем катастрофическом взгляде на Адамов грех западное христианство уникально. И Августин, и Ориген были платониками и считали тело чем-то низшим в сравнении с душой – дуализм, совершенно чуждый Библии. Оба заключали, что первое падение отделило человечество от божественного начала, и в теле видели симптом этого изначального промаха. Ориген был убежден, что способность к преображению заложена в нашей природе, однако Августин пришел к взгляду на человеческую природу как на столь безнадежно испорченную, что даже после искупительной смерти Христа она остается непоправимо поврежденной. Трагическим образом, именно Августин навязал западному христианству чувство неискупимой вины, которое Будда назвал бы «бесполезным» (акусала), поскольку чувство вины коренится в эго, которое мы призваны превзойти.

* * *

В течение V–VI веков раввины в Вавилонии и Палестине создали два Талмуда. Евреи уходили все дальше от Еврейской Библии: Мишна уже почти ее не цитирует, а Тосефта («Дополнение») – это комментарии на Мишну, а не на Библию. Талмуды не так равнодушно относились к Танаху, однако также сосредоточились на Мишне, ясно давая понять, что устные предания раввинов не должны быть подчинены Писаной Торе. Около 400 г. н. э. палестинские раввины закончили «Йерушалми» – Иерусалимский Талмуд. Он не так полон, как «Бавли» – Вавилонский Талмуд – и, возможно, отражает нестабильность положения еврейских общин в Римской империи после обращения Константина. Палестинским евреям пришлось наблюдать, как Иерусалим превращается в святой христианский град, а в Галилее Иудейской Константин начал агрессивную миссионерскую кампанию. Его наследники ввели закон о запрете браков между иудеями и христианами и запретили иудеям иметь рабов, что подорвало их экономику. Наконец в 353 году Констанций II объявил вне закона обращение в иудаизм, причем назвал евреев «дикарями», «отвратительными» и «богохульными»[964].

Йерушалми – это комментарий (гемара) на Мишну. К этому времени мысль, что Бог открыл себя Моисею на Синае не только в Писаной, но в Устной Торе, отражающая иудейское убеждение, что каждое поколение должно оживлять Тору своими живыми голосами, пустило в Палестине глубокие корни. Правило, исходящее из круга равви Йоханана, ясно показывает, что «повторяемые предания» раввинов ставились выше Писаной Торы: «Предметы, выведенные из устного учения, важнее тех, что выводятся из писания»[965]. Непрерывное откровение Устной Торы скрепило отношения иудеев с Богом; и, в отличие от Библии, присвоенной христианами из язычников, оно было доступно лишь раввинистической элите[966]. Равви Иешуа бен Леви пошел еще дальше. Комментируя слова Моисея во Второзаконии: «Яхве дал мне две скрижали каменные, надписанные пальцем Божьим, и на них написаны все слова, которые Господь говорил вам на Синае»[967], он доказывал, что это относится не только к каждому раввинистическому правилу – в прошлом, настоящем и будущем – но что даже юный ученик раввина, обсуждая со своим учителем Тору, повторяет божественные слова, обращенные к Моисею: «Даже когда в будущем какой-нибудь ученик, навыкший писанию, будет излагать его перед учителем своим – все это уже было сказано Моисею на горе Синай»[968].

Итак, откровение не ограничено далеким прошлым: это длящийся – и физический в основе своей – процесс, происходящий каждый раз, когда какой-нибудь иудей задумывается о Торе. Рассказывали: когда умер один раввин, и ученики его стали пересказывать его учение своим собственным ученикам, «губы усопшего в могиле двигались в такт», и он испытывал чувственное удовольствие, «как человек, выпивший подслащенного вина»[969]. Йерушалми советует раввину, передающему наставления своего учителя своим ученикам, воображать, что учитель стоит перед ним – практика, не такая уж отличная от Будданасмрти[970]. Воображая своего учителя, воплотившего Тору в слове и деле, рядом с собой, когда он передает его учения, раввин дарил ему некую загробную жизнь. Раввинистическое обучение никогда не было просто изучением древних текстов: это всегда был живой диалог с мудрецами прошлого[971].

«Бавли» был закончен около 600 г. н. э. Вавилонские иудеи поддерживали тесные связи с Палестиной, так что два Талмуда похожи один на другой; однако парфяне, иранская династия, даровали иудейской общине самоуправление, так что «Бавли» звучит более спокойно и уверенно. Со временем он стал ключевым текстом раввинистического иудаизма. Как и Йерушалми, Бавли использует Еврейскую Библию для поддержки Устной Торы, беря из Танаха только то, что ему подходит, и игнорируя все остальное. Среди авторитетов прошлого не было неприкосновенных. Редакторы Бавли спокойно переписывали «с точностью до наоборот» законодательство Мишны, использовали слова одного раввина против другого, указывали на пробелы в их аргументации. Они даже изменяли Писаную Тору в угоду своим правилам, говоря то, что, по их мнению, должен был говорить Танах.

Раввины считали себя пророками своего времени: «С того дня, как разрушен Храм, пророчество отнято у пророков и передано мудрецам»[972]. В Бавли Авраам, Моисей, пророки, фарисеи и раввины представлены не как герои того или иного исторического периода: все они сосуществуют на одних и тех же страницах, словно спорят – и нередко ожесточенно спорят – друг с другом через столетия. Определенных ответов здесь нет и быть не может. В одной истории-притче мы видим, как равви Элиезер втянулся в неразрешимый спор с коллегами по поводу деталей одного иудейского ритуала. Когда они отказались принять его мнение, он взмолился к Богу и попросил поддержать его, явив какие-нибудь впечатляющие чудеса. Вскоре рожковое дерево сорвалось с места и само прошагало четыреста локтей, вода в канале потекла вверх по склону холма, а стены Дома учения сотряслись, словно готовые рухнуть. Но на других раввинов это не произвело впечатления. Наконец в отчаянии равви Элиезер попросил, чтобы глас с неба (бат-коль) подтвердил его правоту – и божественный голос послушно объявил: «О чем вы спорите с равви Элиезером? Законное решение [галаха] всегда согласно с его мнением». Но равви Иешуа ответил вполголоса цитатой из Второзакония, указывающей на Тору: «Это – не на небесах». Тора больше не принадлежит Богу: однажды провозглашенная на Синае, она стала неотчуждаемой собственностью каждого иудея, «так что мы не обращаем внимания на бат-коль»[973]. В споре о божественном никому не дано сказать последнее слово, и богословию нет и не будет конца.

Бавли иногда называют первым интерактивным текстом[974]. Когда он наконец был записан, а позже и напечатан, текст в нем располагался так: посередине страницы – обсуждаемый отрывок из Мишны, а вокруг него – комментарии мудрецов из далекого и недавнего прошлого. На каждой странице оставлено место, чтобы учащийся мог записать свой собственный комментарий. Исследуя Библию через призму Бавли, ученик видел, что истина постоянно изменяется и что предание, какой бы священный трепет оно ни вызывало, не сдерживает и не подавляет силу суждения. Если учащийся не записывал собственную гемару, линия предания могла прерваться. Даже участвуя в жарком споре с коллегами, учащийся сознавал, что принимает участие в беседе, восходящей к Моисею и длящейся, как откровение Божье – вечность.

* * *

Тем временем купцы и странствующие монахи принесли буддизм Махаяны в Китай. Индийская и китайская культуры давно уже смешивались в Центральной Азии, где от долины Ганга до Великого Шелкового Пути простерлась иранская Кушанская империя с центром в Бактрии. Однако в самом Китае буддизм отвергали как религию варваров. Конфуцианцы особенно осуждали монашеское отречение от семейных уз, а буддистская идея перерождения ставила под вопрос культ предков. Однако в Период Раздробленности (221–581), последовавший за падением династии Хань, буддизм начал привлекать людей, интересующихся сложными техниками медитации. Даосизм, разумеется, не исчез после установления конфуцианского канона. Его мистические идеи по-прежнему привлекали представителей аристократии, и именно они первыми обнаружили между буддизмом и даосизмом Чжуан-цзы значительное сходство. Концепт «пустоты» в Махаяне выглядел вполне совместимым с даосским идеалом сознания, «пустого, единого и безмятежного». Рассказывали также, что Лао-цзы на склоне лет посетил Индию, где наставлял Будду – или даже сам стал Буддой[975].

Итак, в китайском буддизме мы находим творческий синтез индийских и китайских мистических традиций. В Период Раздробленности многие обнаружили, что буддистские техники медитации дают освобождение от политических тревог, и в III–IV вв. все больше буддистских текстов, таких как «Совершенство мудрости», переводилось на китайский. Быть может, неизбежно, что буддистские идеи объяснялись в терминах даосских философских категорий: этот процесс назывался гу-и – «истолкование по аналогии». Монашеский идеал все более привлекал некоторых китайцев, и начиная с IV века китайские буддисты создали собственное монашеское общество, отделенное от мейнстрима.

Однако в течение V столетия масштабные усилия переводчиков сделали буддистские писания доступными для более широкой аудитории. По-видимому, более половины буддийских монахов сделались переводчиками, экзегетами, специалистами по винайя («монашескому уставу»), исполнителями сутр. Каждый стремился сосредоточиться на каком-либо одном тексте, который и становился для него «ключом» для оценки прочих писаний: следовало определить основную тему этого ключевого текста и сгруппировать вокруг него другие тексты на схожие темы[976]. Некоторые переводчики приезжали из-за границы: среди них – великий центральноазиатский буддист Кумараджива, живший и учивший в современном Сиаме с 401 года до своей смерти в 413 году, китайские ученики которого стали невероятно популярны и влиятельны. Кумараджива знакомил их с более традиционными буддистскими учениями, однако, следуя вниманию Махаяны к «умелым приемам» (упайя-каушалья), использовал такие даосские термины, как ю («бытие», «существование»), у («небытие»), ю-вэй («целенаправленное действие») и у-вэй («ограничение действий»). Этот метод отличался от прежнего гу-и, подбиравшего чисто словесные аналогии: ученики Кумарадживы понимали глубинную связь этих идей. Результатом стало не искажение или неверное понимание буддизма, а скорее синтез индийского буддизма и китайского даосизма, со временем развившийся в уникальную китайскую разновидность буддизма[977].

Двое учеников Кумарадживы, развивавших его идеи, стали центральными для китайского буддизма фигурами. Один – Сэнь-жао (384–414), много лет, прежде чем стать учеником Кумарадживы, изучал писания Лао-цзы и Чжуан-цзы. Он написал два трактата, «Не существует подлинной неопределенности» и «О неизменности вещей», в которых сплетал важнейшие буддистские доктрины с даосскими учениями. Все на свете, учил он, находится в постоянном движении, изменяется каждое мгновение. Знание мудреца – не то же, что светское знание, в котором предмет размышлений всегда есть нечто внешнее по отношению к познающему. Познать у означает стать с ним единым: такое знание суть состояние нирваны – однако, поскольку это знание превосходит человеческий язык, сказать о нем нечего.

Сэнь-жао умер в тридцать лет, но его товарищ Дао-шэнь (ум. 434) стал монахом величайших дарований: рассказывали, что там, где он учил, даже камни кивали в знак согласия. Его учения были столь революционны, что его изгнали из монастыря, однако позже он вернулся с новыми переводами индийских буддистских текстов, подтверждающими его правоту, и был принят назад. Его учения, как и у Сэнь-жао, легли в основу чань-буддизма (в Японии известного как дзен), сложившегося в IX веке. Одна из его ключевых доктрин – та, что достижение просветления совершается не постепенно, в течение долгого времени, а происходит мгновенно, словно прыжок через пропасть. Это связано с тем, что нирвана – не объективная «вещь», которую можно разделить на части. Невозможно сегодня достичь одного кусочка нирваны, а завтра другого: либо она приходит вся разом, либо не приходит вовсе. Дао-шэнь настаивал также, что любое одушевленное существо обладает природой Будды, но большинство людей этого не осознают. Мир Будды, учил он, уже здесь, в нашем нынешнем существовании. Даже икхантика, противник буддизма, может достичь состояния Будды, ибо также обладает его природой. В статье, приписываемой Сэнь-жао, эта теория объясняется так:

Представим себе человека, который в сокровищнице, полной золотой утвари, видит золотые вещи, однако не обращает внимания на их форму и внешний вид. Или, даже обращая внимание на их форму и внешний вид, все же помнит, что все они из чистого золота. Разнообразие их форм не смущает его; он способен освободиться от этих [поверхностных] различий. Он постоянно видит, что все они из одного материала – из золота, и не страдает ни от каких иллюзий. Это иллюстрация к тому, что такое мудрец[978].

Итак, природа Будды не просто существует в этом мире феноменов; она существует здесь, потому что никакой иной реальности попросту нет.

Китайское буддистское предание гласит, что Будда создал эзотерическое учение, которое никогда не записывалось, а тайно передавалось от ученика к ученику, пока не достигло Бодхидхармы, 28-го патриарха Чань, который около 520 г. н. э. принес его в Китай. Однако никаких документальных подтверждений этому нет, и современные ученые не принимают эту легенду всерьез, поскольку основы чань-буддизма были уже заложены Сэнь-жао и Дао-шэнем. В наставлениях учителей чань писания играли очень скромную роль. Поскольку о нирване говорить невозможно, ее нельзя ни выразить в текстах, ни достичь сознательными усилиями (ю-вэй) или с помощью ритуалов и молитв. Увидев, что ученик готов, учитель чем-либо поражал его, пугал или даже бил – и тот вдруг осознавал в себе природу Будды: это и было просветление. Дальше просветленный продолжал жить как обычно, но все вокруг приобретало для него иное значение.

Идеи Сэнь-жао и Дао-шэня оказали влияние и на конфуцианство. В «Изречениях» ясно говорится, что жэнь, или человеколюбие – основа нашей человеческой природы: она неопределима, трансцендентна, однако всегда рядом – совсем как нирвана. Дао-шэнь учил, что каждый может стать Буддой, совсем как Мэн-цзы и Сунь-цзы настаивали, что любой человек с улицы может стать Яо или Шунем. Китайский буддизм с поразительной яркостью демонстрирует глубинное сходство религиозного и духовного опыта людей разных культур. Однако каждая культура выражает свой опыт согласно собственному духу и в собственных писаниях. Впрочем, в случае чань/дзен-буддизма писания не требуются: ведь возможность трансцендентного уже заключена в человеческом сознании. Эта сакральная реальность не заперта где-то далеко, в духовном мире, в раю, на небесах; она прирождена нашей человеческой природе, и все, что от нас требуется – ее воспитывать. Сакральное, божественное, природа Будды, нирвана – состояния, присущие нам всем. Писание – лишь один из путей, которым мы осознаем, что эта реальность неотделима от нашего глубочайшего «я». Говоря словами еще одного нового писания, арабского – она нам ближе, чем собственная яремная вена[979].

10. Декламация и Intentio

Революция писания на Ближнем Востоке, начавшаяся в I в. н. э. с появления Мишны и Нового Завета, достигла кульминации в Аравии в месяц рамадан 610 года, когда одному купцу из Мекки, торгового города в Хиджазе, в горной пещере явилось устрашающее видение – а затем с губ его, словно по собственной воле, сорвались первые слова нового писания арабов. Позднее он назвал эту великую ночь «Лайла аль-Кадр» – «Ночь Предназначения», ибо в эту ночь сделался посланником Аллаха, верховного божества Аравии, которого арабы теперь отождествили с Богом иудеев и христиан. Мухаммад, потрясенный этим видением, в ужасе прибежал по каменистому склону горы Хира к своей жене Хадидже – и та твердо сказала, что это было божественное откровение.

В V столетии Соземон, палестинский христианский историк, сообщал, что некоторые арабы вновь открыли для себя древнее единобожие Авраама, которое называют ханифийя — «чистая религия». В Аравии были общины иудеев и христиан, известные здесь как «ахл аль-китаб» («люди писания»), и в регионе было широко распространено убеждение, что арабы – потомки Измаила, старшего сына Авраама. Бог приказал Аврааму бросить его вместе с матерью Агарью в пустыне, но обещал, что Измаил станет отцом великого народа[980]. Позднее, если верить арабскому фольклору, Авраам встретился с Измаилом в пустыне, и вместе они восстановили Каабу – святилище кубической формы в центре Мекки, впервые выстроенное Адамом. В хадж, месяц паломничества, арабы со всего полуострова – и язычники, и христиане – собирались вокруг Каабы и совершали здесь древние обряды.

Эта форма арабского язычества, возможно, в Мекке была сильнее, чем где-либо. Племена бедуинов не особенно интересовались религией. С их точки зрения, всем правило время или судьба: все проходит, даже самые героические воины в конце концов умирают. Но мекканцы поклонялись нескольким богам. Аллах, как и большинство верховных богов, был достаточно абстрактным божеством и не имел особого собственного культа: говорили, что он создал мир, был подателем дождя, ускорял развитие зародыша во чреве матери. Люди могли молиться ему в каких-то чрезвычайных обстоятельствах, но, когда миновал кризис, о нем забывали[981]. Мекканцы поклонялись также трем богиням, дочерям Аллаха – Аллат, Аль-Уззе и Манат – которых символизировали три больших стоячих камня неподалеку от города, в оазисах Таиф, Нахла и Кудайд.

В начале VI века курайшиты, племя Мухаммеда, превратили Мекку в торговый центр. Эти арабы сумели перейти от кочевой жизни к оседлой и заняться обслуживанием караванов, которые путешествовали по пустыне, везя в страны Ближнего Востока товары из Индии. Со временем курайшиты начали посылать собственные караваны в Сирию и Йемен, а это означало, что они сумели вырваться из безостановочного круга межплеменных войн и сделать Мекку прибежищем мира, где люди могли торговать, не опасаясь кровной мести. Благодаря умелой дипломатии им удалось установить Харам («Святилище») – зону радиусом в двадцать миль с центром в Каабе, на территории которой было запрещено любое насилие[982]. Кроме того, они заключили соглашения с бедуинскими племенами, и те пообещали не нападать на караваны в «запретные месяцы», когда в различных частях полуострова проводились ярмарки, и кульминацией их становились пять ярмарок, или сукк, последовательно проводившихся в Мекке и вокруг нее. Последняя ярмарка в году проводилась в близлежащем Указе перед самым месяцем хадж; торговый цикл завершался тем, что купцы собирались в Каабе, проводили там древние обряды, а также поклонялись своим божествам, чьи идолы были установлены на территории Харама.

Это не было циничной эксплуатацией религии. Курайшиты верили в торговлю, которая спасла их от тягот кочевой жизни и сделала сказочно богатыми. Торговля в их глазах обладала собственной сакральной реальностью и даже, как верили некоторые, давала надежду на бессмертие. Быть может, это необычный взгляд на веру; однако арабы вообще отличались уникальной независимостью. Ни Персия, ни Византия, великие державы этого региона, не интересовались безводными пустынями Аравии, так что курайшиты могли развивать свою рыночную экономику свободно, без имперского контроля. Могли они и культивировать собственную религиозную идеологию, и интерпретировать богословские идеи более продвинутых соседей, как считали нужным. Они сохраняли гордую самодостаточность (истигна) – отличительный знак арабской жизни, и отчаянно сопротивлялись любым попыткам себя поработить. Кроме того, торговля научила их уважать чужие идеалы и ценности: продать нечто возможно, только поняв, по каким причинам другие люди могут захотеть это купить, так что обмен товарами – это всегда еще и обмен идеями и мировоззрениями. Отсюда в Аравии та открытость, какой мы не находим ни в Еврейской Библии, ни в Новом Завете[983].

Благодаря этому более плюралистическому мироощущению идея эксклюзивной религии была чужда курайшитам. Аравию окружали христиане – в Сирии, Месопотамии, Абиссинии и Йемене, – большинство из которых отвергали ортодоксию Халкидонского Собора и имели собственные взгляды на Иисуса. Иудеи после разрушения Иерусалима также бежали в Аравию и приняли обычаи арабской племенной жизни. Они практиковали собственную разновидность иудаизма и со временем развили собственные независимые предания. Арабские племена были прекрасно знакомы с историей Авраама и Измаила, как и с другими еврейскими легендами, однако ни одну из этих традиций – иудаизм, христианство, язычество или ханифийя — не считали самодостаточной или исключающей остальные. Скорее, они видели в них разные направления мысли и практики, незаконченные, гибкие, продолжающие развиваться, все еще в постоянном движении. С жесткими канонами писаний они почти не имели дела, и больше полагались на устные прорицания. Первое слово, продиктованное Богом Мухаммеду на горе Хира, было: «Икрах!» – «Читай!» Многие последующие откровения приказывали Мухаммеду передавать божественное послание устно: «Скажи!»[984] Он слушал боговдохновенные слова, запоминал их и затем произносил перед своими последователями. Со временем эти откровения были собраны и записаны в книге, которую мы называем «Коран», что переводится как «Чтение вслух».

Это откровение стало кульминацией двух аравийских процессов, в Коране слившихся воедино: первым была революция писания, оживившая этот жанр на Ближнем Востоке; вторым – склонность арабов рассматривать религиозные взгляды своих соседей как тенденции, находящиеся все еще в процессе развития, а не окостенелые доктрины. Поразительная – в сущности, беспрецедентная – скорость распространения ислама в Аравии и вне ее показывает, что он обращался к широко распространенному, но невыраженному недовольству и поискам альтернативы, которые вызывала жесткая государственная ортодоксия, укоренившаяся к тому времени в Византии. Коран неоднократно и гордо именует себя «писанием»[985] – самоназвание, которого ни в Еврейской Библии, ни в Новом Завете мы не находим. И прежде всего это было арабское писание. Арабский был литературным языком, на котором говорили все арабы, lingua franca полуострова[986]. Высшей формой искусства в Аравии считалась поэзия. Вдохновленный джиннами, пламенными духами, скитающимися по пустыне, поэт был «ведающим» – имел доступ к тому, что не могли увидеть другие[987]. Темами племенной поэзии были честь, отвага, любовь и секс, вино и идиллические описания природы. Кроме того, поэзия должна была вселять ужас в сердца врагов. Как и другие дописьменные народы, арабы заучивали наизусть большие объемы стихотворных текстов и верили, что их декламация обладает мистической силой.

Мухаммед всегда настаивал, что он – не поэт. На его взгляд, поэзия несла в себе слишком много старой племенной джахилийя («гневливости» или «агрессии») – хронической зацикленности на чести и престиже и, прежде всего, склонности к насилию и мстительности[988]. И по стилю, и по содержанию Коран отличался от традиционной арабской поэзии, однако Мухаммед читал его перед людьми, имевшими, «быть может, самый утонченный и чувствительный вкус в истории пророческих речей»[989]. Они умели слушать боговдохновенное слово, умели различать множество смыслов и подтекстов почти в каждой фразе, умели запоминать услышанное и слагать в сердцах.

За несколько лет до первого откровения Мухаммед и Хадиджа совершили ежегодную поездку на гору Хира неподалеку от Мекки. Там Мухаммед раздавал милостыню беднякам и совершал ритуалы, включавшие в себя преклонения ниц перед Аллахом[990]. По-видимому, Мухаммед был глубоко озабочен состоянием мира. На полуострове усилились племенные войны, а чуть дальше две великие империи, Персия и Византия, истощали друг друга в кровопролитных схватках. В Мекке тоже ощущалась неудовлетворенность и признаки духовного нездоровья. Одни кланы курайшитов становились богаче, другие все больше чувствовали, что их оттесняют на обочину. Общинный дух, ключевой для выживания в пустыне, был подорван рыночной экономикой, стоящей на безжалостной конкуренции, алчности и личной инициативе. Богачи сколачивали состояния, не обращая внимания на беды нуждающихся соплеменников, даже грабили сирот и вдов, отнимая у них наследство. Казалось, курайшиты отказались от всего хорошего, что было в племенном этосе, и оставили себе только дурное: джахилийя, бесшабашность, высокомерие и эгоизм, нравственно разрушительные и способные только губить.

Решение проблем Мекки, предлагаемое Кораном, прозвучало уже в самом первом откровении:

Читай во имя господа, твоего создателя —

Того, кто из зародыша создал человека…

Человек – тиран,

Он думает, что богатства принесут ему безопасность,

Но к господу твоему возвращается все[991].

Этот стих основан на популярном среди курайшитов представлении, что каждого из них создал Аллах, но далее показывает, что их гордые декларации своей самодостаточности – заблуждение: люди полностью зависят от Бога. Аллах настаивает, что он – не далекий, отсутствующий «верховный бог». Его создания должны «приблизиться», чтобы он мог руководить ими, и отринуть свою гордую истигна: «Коснись головой земли!» – приказывает Бог в конце суры (главы)[992]. Так родилась религия ислама – слова, означающего «покорность» или «сдачу в плен» (ислам) человеческого эго. Мусульманин – это человек, покорившийся Богу.

Но что означала эта «покорность» на практике? Сострадание. Почти каждое чтение Корана Пророк начинал обращением: «Во имя Бога Сострадательного (аль-Рахман), Милосердного (ар-Рахим)»; эти божественные свойства должно было воплотить в себе мусульманское общество. Коран дал Пророку политический мандат, потребовав, чтобы люди обращались друг с другом справедливо, в духе равенства, и честно распределяли богатство. Божественный голос настаивал на том, что в этом и состоит главная мысль всех великих писаний прошлого. Опыт построения такого общества (уммы) и жизни в нем должен дать мусульманам чувство близости к божеству, поскольку это подчинение тому, чего хочет Бог. Таким образом, политическое благополучие уммы стало делом сакрального значения, а политика – тем, что христиане назвали бы таинством: действиями, дающими божественному началу возможность эффективно функционировать в мире.

Коран часто упоминает семитическое понятие «Умм аль-Китаб» – «Источник Писания», некая архетипическая Книга, бывшая с Богом на протяжении вечности[993]. Этот корень писания (асл аль-китаб) Коран описывает как текст, из которого выросли все человеческие священные тексты. Следовательно, согласно Корану, все писания вдохновлены Богом и передавались через цепочку пророков различным народам. Давиду были открыты Псалмы, Моисею Тора, Иисусу Евангелие, и, наконец, Мухаммеду – Коран. Позже мусульманам предстояло признать законность и достоверность зороастрийской Авесты и индуистских Вед. Евреи и христиане в своих представлениях об откровении куда более эксклюзивны, но Коран настаивает, что Мухаммед должен почитать откровения, явленные каждому из посланников Божьих:

Скажи: «Мы верим в Бога и в то, что послано было нам и Аврааму, Измаилу, Исааку, Иакову и Двенадцати коленам. Мы верим в то, что было дано Моисею, Иисусу и Пророкам Господа их. Мы не делаем между ними различия. Перед Ним мы преклоняемся. Если кто-либо ищет иной религии, чем полное преклонение [ислам] перед Богом, это не будет принято[994].

Последняя фраза часто приводится как «доказательство» того, что Коран называет ислам единственной истинной религией. Но в это время религия Мухаммеда еще не имела официального самоназвания «ислам». Здесь это слово означает просто полную «покорность» своего Я Богу; так что, если прочесть этот стих в контексте, он полностью отвергает идею эксклюзивной религии. В Коране говорится, что каждая из религий откровения имеет свой собственный дин — практики и прозрения. Следовательно, религиозный плюрализм возник по воле Бога: «Мы предписали закон [дин] и путь каждому из вас. Если бы Бог пожелал, то сделал бы вас единой общиной [умма]»[995]. Бог – не эксклюзивная собственность какой-либо религии, Он – источник всего человеческого знания. «Бог есть свет неба и земли», – провозглашает один из самых мистических стихов Корана. Божественный свет нельзя заточить в одной-единственной лампе: его место – в каждом светильнике[996].

Двадцать три года, до самой своей смерти, Мухаммед продолжал получать откровения. Это был тяжелый труд. Он обливался потом даже в холодные дни, изнемогал и терял сознание, пытаясь перевести божественные глаголы на язык человеческой речи. В некоторых откровениях содержались аллюзии на сюжеты, знакомые арабам по контактам с иудеями и христианами. Эти рассказы об Аврааме, Иосифе, Моисее, Марии и Иисусе напоминают библейские версии, но в то же время от них отличаются. Это не «заимствования», искажающие «оригинал»: скорее, в них отражается привычка арабов воспринимать такие сюжеты и учения как «неоконченные», которые постоянно изменяются и легко могут принять новую форму, соответствующую каким-либо иным потребностям. Для арабов иудаизм и христианство не были эксклюзивными традициями; они отражали духовные тенденции, которые казались вполне совместимыми с представлениями самих арабов.

Самые ранние откровения сосредоточены на Суде в конце времен – идея, явно заимствованная из иудейской и христианской традиций. Однако она и отличается от них, поскольку призвана побороть угрюмый пессимизм арабского язычества, его взгляд на жизнь как неизбежно тленную и преходящую. Коран настаивает, что на Суде человек встретится с «Господом рассвета» и войдет в жизнь[997]. Однако «День Расплаты» (Яум ад-Дин) изображен не просто как будущее событие, поскольку арабское «дин» может означать и «момент истины», то, что побуждает нас принимать важнейшие решения здесь и сейчас[998]. На Последнем Суде произойдет драматический онтологический переворот: все, что казалось стойким и вечным, окажется эфемерным, а определять все начнут поступки, которые когда-то виделись неважными: «Кто сделал добро весом с мошку, увидит его; и кто сделал зло весом с мошку, увидит его»[999]. Мерой человеческой жизни станут незначительный на вид эгоистичный поступок или импульсивный жест щедрости: «Освободить раба, накормить обездоленного в голодный день, помочь родичу, сироте или чужеземцу в беде»[1000]. «Куда ведет тебя твоя жизнь?» – настойчиво спрашивает Коран[1001]. Настойчивые вопросы «о личном» и постоянное использование настоящего времени заставляли слушателей Пророка взглянуть на свою жизнь по-новому. Однако люди забывчивы и склонны отмахиваться от неудобных истин. «Напоминай им, – требует Бог у Мухаммеда. – Все, что ты можешь – быть для них напоминанием»[1002].

Коран ясно дает понять, что не учит ничему новому. Он – просто напоминание (дхикр) о том, что все уже знают. Старый племенной идеал подчеркивал важность заботы о каждом члене племени, однако рыночная экономика заставила людей об этом забыть. Подобно еврейским пророкам, Иисусу и Павлу, Коран настаивает на социальном равенстве. Судить о людях стоит не по тому, во что они верят, и не по сексуальным прегрешениям, но по их верности «делам праведности». Основная мысль Корана: дурно богатеть лишь для себя – хорошо делиться своим богатством, создавая общество, в котором к бедным и уязвимым относятся с уважением. Очень резко отзывается Коран о кафирах — слово, которое часто и неверно переводится как «неверующий», но на самом деле происходит от корня КФР («неблагодарность») и подразумевает капризный отказ от того, что предлагают щедро и от чистого сердца[1003]. Коран обличает кафирун не за неверие, а за высокомерие, надменность, гордость, бесстыдство и жестокосердие[1004]:

Видишь того, что Суд называет лжецом?

Он – тот, что прогоняет сироту,

Что отказывается накормить голодного…

Что красуется и хвалится собой,

Но не желает сделать и самого малого доброго дела[1005].

Не таков мусульманин: он практикует традиционную арабскую добродетель хильм, он терпелив, неприхотлив и милостив[1006]. В отличие от кафирун, мусульмане должны обуздывать свой гнев, заботиться о бедных и кормить обездоленных, даже когда голодны сами[1007].

Через некоторое время в Коране начали появляться рассказы о пророках, особенно об Аврааме, который не был ни иудеем, ни христианином, поскольку жил во времена до Торы и Евангелия[1008]. Мухаммед ощущал отвержение и враждебность со стороны ахл аль-китаб Аравии. Поскольку концепции эксклюзивной религии у него не было, он считал, что идея «избранного народа» или убеждение, что только иудеи или христиане смогут войти в Рай – заблуждения[1009]. С неприятным удивлением узнал он и о том, что некоторые христиане считают Бога Троицей, а Иисуса – сыном Аллаха, и здесь тоже решил, что они просто неверно истолковывают свои писания[1010].

В Мекке Мухаммед столкнулся не только с противодействием, но и с преследованиями, и мусульманская община там не нашла поддержки, так что в 622 году он принял приглашение арабов из сельскохозяйственного оазиса Ясриб, примерно в двухсот пятидесяти милях к северу[1011]. Оазис раздирали нескончаемые племенные войны, и Мухаммеда пригласили как стороннего и потому беспристрастного арбитра. Вскоре после прибытия мусульман Пророк переименовал город в аль-Мадина аль-Мунавара, «Град Просветленный», или, коротко, Медина. Здесь он смог провести нравственные и социальные реформы так, как было невозможно в Мекке. В последние десять лет его жизни изменился и Коран: суры стали длиннее, в них появилось больше законодательных указаний. Но умма пока оставалась чрезвычайно уязвима и жила в постоянном страхе. Ничего подобного мусульмане далее не переживали вплоть до современного колониального периода, когда умма снова оказалась в кольце мощных врагов. В Медине Мухаммед встретил стойкую неприязнь со стороны некоторых язычников и иудейских племен, не желающих принимать чужаков. Были даже покушения на жизнь Пророка, а в Мекке тем временем его собственные родичи-курайшиты поклялись воздать ему по заслугам.

Мусульманским эмигрантам необходимо было найти новые средства к существованию, чтобы не сидеть на шее на мединцев. Это были купцы и банкиры без всякого сельскохозяйственного опыта; да и в любом случае, свободной пахотной земли в оазисе не было. Очевидным решением стал газу — грабительский рейд, традиционный на полуострове, освященный временем способ выживать в тяжелые времена. Воины нападали на караван, отбирали еду и животных, но очень старались никого не убивать – за этим могла последовать кровная месть. Никто не осуждал такой «заработок»: газу считался чем-то вроде национального спорта. Единственная разница была в том, что мусульмане нападали на собственное племя. Мухаммед направил отряды грабителей на торговые караваны курайшитов – поначалу без особого успеха, так как среди мусульман не было опытных бойцов. Первую серьезную победу они одержали в марте 624 года в Битве при Бадре, но это сражение немало их напугало: курайшиты бросили на защиту каравана свою мощную кавалерию, и мусульмане столкнулись с хорошо обученными воинами, сильно превосходящими их числом. В последующие три года курайшиты, твердо решив покончить с уммой, нанесли мусульманам несколько серьезных поражений. Один раз, в марте 627 года, перед тем как удача склонилась на сторону Мухаммеда, огромная мекканская армия и ее союзники-бедуины, всего около десяти тысяч человек, осаждали Медину целый месяц. Ужас мусульман отразился в Коране: «Они обложили вас сверху и снизу; закатились у вас глаза [от страха], сердце трепетали в горле, и вы думали [дурные] мысли о Боге. Таково было суровое испытание и глубокое потрясение верующих»[1012].

Однако Мухаммед сумел путем дипломатии и переговоров создать сильную конфедерацию из дружественных ему бедуинских племен и в 628 году повел около тысячи мусульманских пилигримов из Медины в Мекку, чтобы совершить хадж. Поскольку на территории Харама любое насилие, особенно в месяц паломничества, было запрещено, мусульмане явились на вражескую территорию практически безоружными. Курайшиты выслали навстречу паломникам кавалерию, однако союзники-бедуины провели их в Мекку окольным путем. У колодца Худайбийя они остановились и стали ждать развития событий. Курайшиты, понимая, что потеряют в Аравии всякое доверие, если вырежут безоружных пилигримов на священной земле, в конце концов прислали к ним своего представителя для переговоров – и, к негодованию мусульманских паломников, Мухаммед отказался от большей части приобретений, сделанных в ходе войны. Однако ситуация была переломлена в пользу уммы, и ее поддержка в Аравии распространялась теперь все шире. Два года спустя Мекка добровольно открыла ворота мусульманской армии, и многие противники Мухаммеда из числа курайшитов приняли ислам. К моменту своей смерти в 632 году он уже объединил всю измученную войнами Аравию в «Pax Islamica».

Однако ислам победил не военной силой и не благодаря харизме Мухаммеда, а властью Корана. Немусульманам трудно это понять: для постороннего Коран выглядит путаным и непривлекательным сочинением. Европейцы и североамериканцы, судящие о Коране по своему опыту библейской традиции, часто отходят от него в недоумении. Здесь нет связного повествования: по тексту разбросаны разрозненные истории о пророках, сюжетно не скрепленные между собой. Темы не развиваются логически; нет систематического изложения учений; утомляют постоянные повторы. Суры, кажется, расположены без всякой логики: сперва самые длинные, чем дальше – тем короче. Нет ощущения времени: пророки, жившие на протяжении тысячи лет или даже больше, все рассматриваются как современники.

Но Коран – писание для устной передачи, рассчитанное на декламацию, а не на молчаливое и последовательное чтение. Слушатели Мухаммеда, искушенные в устной поэзии, умели на ходу ловить вербальные сигналы, пропадающие при записи (и еще более – при переводе). Они слышали, как повторяются снова и снова темы, слова, фразы, звукосочетания – словно вариации в музыкальной пьесе, искусно расширяющие изначальную мелодию и слой за слоем придающие ей сложность. Коран следует повторять. Его идеи, образы, рассказы связаны внутренними перекличками, усиливающими его основные учения и подчеркивающими наставления. Повторение слов связывает в уме слушателя разрозненные отрывки и сплетает воедино разные течения текста, как одни строки в стихотворении уточняют или дополняют другие.

Коран не сообщает факты, которые можно уразуметь мгновенно. Как и сам Мухаммед, слушатели призваны впитывать его учение медленно, со временем понимая его все глубже и все точнее. Богатый, полный аллюзий арабский язык и его певучие ритмы помогают замедлить привычные мыслительные процессы и войти в иное состояние сознания. В ранних сурах, полученных еще в Мекке, Коран обращается к отдельному человеку и часто предпочитает излагать свое учение в форме вопросов: «Или ты не слышал?», «Думаешь ли ты?», «Или ты не видел?» Каждый слушатель призван задать эти вопросы самому себе. Ответ на них всегда грамматически двусмыслен и неопределен: слушатели остаются с образами, над которыми можно поразмыслить, но без четкого ответа. Коран не пытается объяснить, как устроен мир, но, скорее, приглашает слушателей развить в себе иной уровень осознания. Как объясняет американский ученый Маршалл Г. С. Ходжсон:

Никогда не предполагалось, что Коран следует читать для получения из него информации или даже для вдохновения; чтение Корана – это акт богослужения. Никогда не рассматривался он и как просто священный авторитет… Коран не «использовали» – с помощью Корана обращались к Богу; не пассивно принимали, а читали вслух, чтобы снова и снова утвердить его для себя и себя в нем; событие откровения возобновлялось всякий раз, когда кто-то из верующих в акте богослужения оживлял [т. е. повторял вслух] утверждения Корана… он продолжал быть событием, действием, а не утверждением фактов или норм[1013].

Коран объединил в себе две формы писания. Одной, как мы видели, была семитическая традиция Небесной Книги. Вторая – восточная традиция священного звука. Язык Корана обладает силой индийских мантр. Вместе с откровением Мухаммед получил указание, что его следует слушать и слушать, пока не прояснится его смысл[1014]. Каждое новое откровение Мухаммед читал вслух своим спутникам, пока они не выучивали его наизусть – традиционный способ передачи арабской поэзии. Они позволяли звуку наполнять свое сознание, и красота слов преисполняла их благоговением. Результатом этого, как объясняет Ходжсон, была не интеллектуальная убежденность, а преданность и молитва[1015].

В Коране отражено то, какое действие производил он на первых слушателей. Многие ничего не понимали, даже возмущались – уж очень он не походил на традиционную арабскую поэзию. Другие испытывали эмоциональный подъем, «падали на колени и рыдали»; от чтения «тела их трепетали перед Господом… сердца смягчались при упоминании Бога», глаза «переполнялись слезами, ибо они узнавали Истину [в тексте]»[1016]. Умар ибн аль-Хаттаб, впоследствии ставший вторым калифом, изначально был враждебен посланию Пророка, но однажды вечером, услышав, как Мухаммед вполголоса читает Коран самому себе под сенью Каабы, забрался под дамасское покрывало, которым была накрыта святыня, незаметно подобрался к Мухаммеду и встал перед ним. «Между нами не было ничего, кроме покрова Каабы, – рассказывал он позже. – Но, когда я услышал Коран, смягчилось сердце мое, и я зарыдал, и ислам вошел в меня»[1017]. Чтение вслух нараспев было формой музыки, которая, как говорят, всегда грустна. Греческий философ Горгий (ок. 485–380 гг. до н. э.) утверждал, что слушающие поэзию – которая в Древней Греции, разумеется, всегда исполнялась нараспев – испытывают «трепет, и слезную жалость, и скорбное желание»[1018]. Философ Сюзанна Лангер говорит, что музыка обладает властью пробуждать «эмоции и настроения, которых мы не испытывали, страсти, которых прежде не знали»[1019]. Скорбь и эмпатия, подпитывающая наше чувство справедливости, тесно связаны[1020], так что само звучание Корана укореняло его этический императив на более глубоком, дорациональном уровне.

На протяжении столетий мусульмане переживали Коран как то, что христиане именуют таинством – длящийся прорыв трансцендентного в повседневное[1021]. Если христиане видят Слово Божье воплощенным в человеке Иисусе, для мусульман Слово присутствует в звучании коранического текста, исполняемого при общем богослужении. Заучивая Коран наизусть, они причащаются святости. Мусульмане много работали над распространением грамотности, и каллиграфия для них – форма священного искусства, однако важнейший долг каждого мусульманина – выучить наизусть послание Корана[1022]. Для многих эта задача растягивается на целую жизнь. Коран заучивается не с листа, при чтении, а на слух, и каждое его повторение – это возобновление откровения, символическое участие в мистерии заботы Бога о человечестве[1023].

Мы, современные западные люди, полагаемся на эмпирическое мышление и дискурсивное рассуждение, идущее от посылок к выводам. Это ключ к нашим научным и техническим достижениям. Однако, как мы уже видели, людям свойственно получать новые знания и через физическое движение; так и мусульмане учатся при помощи телесных ритуалов[1024]. «Пять Столпов», основные практики ислама, включают в себя как умственные, так и физические упражнения. Обязательные молитвы, ради которых мусульманин должен пять раз в день прерывать все свои повседневные дела, включают в себя ритуализованные движения тела. Услышав крик муэдзина, призывающий на молитву (салат), верующий должен сперва определить, в каком направлении от него (киблат) Мекка, и повернуться к ней лицом: это физическое напоминание (дхикр) о том, на что ориентируются мусульмане. Затем он садится на пятки и начинает читать стихи из Корана, и при этом кланяется, касаясь лбом земли – все это запечатлевает в уме и в сердце образ «покорности» Богу. Пост в рамадан, когда день и ночь словно меняются местами – еще одно «напоминание» о предельном. В течение дня от верующего требуется строгое воздержание, еда, питье и секс ему запрещены, а ночь становится временем совместного празднества. Ритуальные хождения вокруг Каабы во время хаджа – еще один физический дхикр, воплощающий в себе духовное выстраивание жизни вокруг трансцендентного.

После смерти Пророка в 632 году его конфедерация распалась, и его «преемнику» (халифу) Абу Бакру пришлось воевать с отколовшимися племенами, чтобы предотвратить новое сползание Аравии в постоянные войны. За два года он восстановил исламский мир, а после его смерти Умар ибн аль-Хаттаб (прав. 634–644 гг.) убедился, что сохранить мир внутри страны можно, лишь направив агрессию за ее пределы. Эти военные кампании не имели религиозного значения: нигде в Коране не сказано, что мусульмане должны завоевывать мир. Мотивы Умара были чисто экономическими. В тяжелые времена ограниченные ресурсы в Аравии традиционно перераспределялись с помощью газу, грабительских рейдов: но мусульманам запрещено воевать друг с другом, так что теперь это стало невозможно. Решение Умар увидел в том, чтобы грабить богатые оседлые земли, в которых, как знали арабы, после опустошительных персидско-византийских войн царит разруха. Как и ожидали, они почти не встретили сопротивления. От армий обеих держав почти ничего не осталось, местное население было деморализовано. В удивительно короткий срок арабы заставили византийскую армию уйти из Сирии и Палестины (636 г.), а истощенную персидскую армию сокрушили всего за одну битву (637 г.). В 641 году они покорили Египет. Примерно пятнадцать лет потребовалось на усмирение Ирана, но и там арабы вышли победителями. Держалась только Византия, теперь – искалеченное государство, лишенное своих южных провинций. Так через четверть века после смерти Мухаммеда мусульмане оказались хозяевами огромной империи, охватывающей Сирию, Месопотамию, Палестину и Египет.

Опыта построения государства у арабов не было, так что они просто приняли персидскую и византийскую системы управления, сбора налогов и держания земель. Как и в Персии, «люди книги» – иудеи, христиане и зороастрийцы – сделались «дхимми» («защищаемыми подданными»): они пользовались самоуправлением и платили особый сбор в обмен на военную защиту. Ислам был религией завоевателей, как и зороастризм, родившийся из откровений арийского пророка Заратустры, действовавшего на Кавказе около 1200 г. до н. э., эксклюзивная религия персидского правящего класса[1025]. В сущности, в первые сто лет обращение в ислам не поощрялось – как по религиозным, так и по экономическим причинам. Но империя бросила исламу религиозный вызов. Как совместить неравенство, на котором держится сельскохозяйственная империя, с коранической справедливостью? Умар не позволял своим приближенным приобретать владения в богатых иракских землях. Вместо этого воины-мусульмане жили в городах-гарнизонах, построенных в стратегически важных точках: Куфа в Ираке, Басра и Дамаск в Сирии, Кум в Иране, Фустат в Египте. Однако к началу царствования третьего халифа Османа (прав. 644–656 гг.) воины начали роптать. Кроме этого, Османа беспокоила подлинность Корана.

Некоторые свидетельства позволяют предположить, что в последний год жизни Мухаммед начал с помощью писца Зейда ибн Сабита собирать полученные им откровения в письменный сборник, однако до завершения этого проекта не дожил[1026]. Сохранение Корана сделалось проблемой почти сразу после его смерти, когда многие ведущие чтецы Корана, знавшие писание наизусть, были убиты во время «войн наследников». Абу Бакр, Зейд и оставшиеся чтецы собрали выжившие записанные фрагменты в единый текст. Они были уверены, что помнят весь Коран, поскольку пели его вместе с Пророком в последний год его жизни. После смерти Абу Бакра этот текст перешел к Умару, который, в свою очередь, передал его своей дочери Хафсе, одной из жен Мухаммеда.

Однако это был не единственный вариант Корана, ходивший в обращении. В Ираке мусульмане предпочитали версию Абдуллы ибн Масуда, весьма уважаемого спутника Пророка, а мусульмане в Сирии отдавали предпочтение собственному тексту. Итак, Осман собрал совет видных писцов и чтецов, пригласив и Зейда ибн Сабита, чтобы составить авторизованный текст. Вопросы, касающиеся и выражений, и содержания, разрешали те, кто слышал обсуждаемые отрывки от самого Пророка. Когда эта работа была завершена, Осман отослал одну рукопись в Медину, другие – в Куфу, Дамаск, Басру и Мекку, каждую в сопровождении официального чтеца, а все прочие варианты Корана повелел сжечь. Предание гласит, что это было сделано везде, кроме Месопотамии, сохранившей верность тексту Абдуллы ибн Масуда.

Однако стандартной версией стал Коран Османа. В нем откровения разделены на 114 сур, сгруппированных не по содержанию, а по длине. Стихи (аяты) в сурах представляют собой ритмическую прозу, сохранившую ритм, звучание и внутренние рифмы Корана. Каждая сура, кроме Девятой, начинается с «бисмилля» («Во имя Бога, Милостивого, Милосердного») – формулы, использовавшейся Пророком. Однако сами мусульмане признают, что текст Османа дефектен. Существуют варианты, связанные не с ошибками писцов, а с неадекватностью арабского алфавита в те давние времена. Первые четыреста лет Коран записывался куфическим алфавитом, сильно отличавшимся от арабского курсива, выработанного позднее. Поскольку арабская письменность, как и еврейская, консонантна, гласные в текст должен вставлять читающий. Кроме того, некоторые согласные на этой стадии выглядели так похоже, что позже для их различения были приняты диакритические знаки. Мусульмане приняли эти различные чтения как должное, так что все «канонические» варианты считаются вполне допустимыми, и читать можно и так, и так[1027]. Значительных расхождений в смысле они не несут; рассказывали даже, что сам Пророк в разных случаях мог читать один и тот же отрывок то так, то иначе. Устная передача по-прежнему ставилась превыше письменной, и мусульманские толкователи рассматривали различные варианты текста как благословение, поскольку все они исходили от Мухаммеда[1028].

Быть может, неизбежно было то, что в своем стремительном переходе от нищеты к имперскому господству мусульмане столкнулись с проблемами борьбы за лидерство[1029]. В 656 году Осман был убит заговорщиками, и началась война за наследство между Али, двоюродным братом и зятем Пророка, и Муавией, сыном одного из самых упорных врагов Мухаммеда. Наконец удача изменила Али, он был низложен Муавией и в 661 году убит. Шрамы от этой гражданской войны навеки остались на теле ислама. Большинство мусульман согласились, что важнее всего – единство уммы. Даже если это означало примириться с несправедливостью, они готовы были следовать Сунне, «обычной практике» Пророка: поэтому их начали звать суннитами. Но другие, называвшие себя шиа-и-Али («сторонники Али») и получившие поэтому имя шиитов, заявляли, что потомки Али по крови – истинные лидеры уммы, а смерть Али воспринимали как симптом хронической несправедливости политической жизни. Это убеждение подтвердилось позже, в 681 году, когда сын Али Хусейн вместе с семьей и спутниками был жестоко убит в Кербеле близ Куфы воинами халифа Язида, сына и преемника Муавии.

Муавия перенес столицу из Медины в Дамаск и основал наследственную династию, и постепенно империя Омейядов превратилась в типичное аграрное государство с привилегированной аристократией, неравным распределением богатства и постоянной армией, занятой расширением территорий. Но более вдумчивые мусульмане продолжали напряженно спорить о нравственности имперского правления: из этих споров постепенно и родились ключевые институты и благочестивые практики ислама, какими мы их знаем сейчас. Эти рассуждения о принципах и роли политического лидерства в умме сыграли в исламе такую же решающую роль, как великие христологические споры в Византии. Мусульман политика не отвлекала от религиозной жизни – она была той сценой, на которой они встречались с Богом и которая давала Богу возможность эффективно действовать в человеческой жизни. Так в противовес роскошной жизни аристократов возникло аскетическое движение: как и Пророк, аскеты носили грубые шерстяные одеяния (тасаввуф) бедняков, отчего их стали звать суфиями. Суфии тоже развивали благочестие протеста, настаивая, что лишь потомок Пророка может быть истинным имамом («вождем») уммы: некоторые из них уходили от политической деятельности, другие противостояли жестокости и несправедливости имперской жизни с оружием в руках.

Еще одним ответом на дилемму имперского правления стала исламская юриспруденция (фикх). Древние юристы стремились создать законодательные нормы, которые помогли бы исполнять богооткровенные учения Корана на практике, в обычных человеческих делах. Проблема в том, что четких правил и указаний в Коране нет: в нем содержится очень мало законов, а те, что есть, очевидно предназначены для небольшого и гораздо проще устроенного сообщества. Для жизнеспособной империи – да, в сущности, и для любого государства – они не годятся. Коран, например, предписывает смертную казнь за убийство или измену – но, если преступник искупил свой грех, судьям следует вспомнить, что Аллах милостив и милосерден[1030]. Воровство карается, по традиционному арабскому обычаю, отрубанием руки – «но, если некто покается в своем злом деле и возместит ущерб, Бог примет его покаяние»[1031]. Во время войны с Меккой в Коране появились правила поведения в бою – и за ними также следовал стих, напоминающий о прощении: «Но, если они склонны к миру, вы тоже должны призвать к миру и возложить надежду на Бога… Если они хотят обмануть вас – довольно того, что с вами Бог»[1032].

В раннем исламе мусульмане из городов-гарнизонов могли обращаться к спутникам Пророка с вопросами, что он говорил или делал в той или иной сложной ситуации; но, когда вымерло первое поколение, юристы начали собирать известия или сообщения (хадисы), в которых сохранялись слова Пророка в тех или иных обстоятельствах или обычное для него поведение (Сунна)[1033]. Эти хадисы стали основой исламского фикха[1034]. Некоторые из этих «сообщений» использовались, чтобы поддержать новую форму исламского благочестия, возникшую в противовес империализму Омейядов, другие предоставляли исторические свидетельства в поддержку государственной политики. В течение VIII–IX веков эти сообщения множились, пока наконец по империи не начало ходить бесчисленное множество хадисов, регламентирующих все стороны повседневной жизни, метафизики, космологии, богословия и политики. Наконец все они были собраны и записаны. Самыми известными редакторами стали Мухаммад ибн Исмаил аль-Бухари (ум. 870 г.) и Муслим ибн аль-Хаджжадж (ум. 875 г.), создавшие критерии суждения о достоверности каждого хадиса на основе цепи (иснад) передавших его, которая начиналась с самого Пророка или одного из его спутников, а заканчивалась каким-либо современным авторитетом. Специалисты тщательно исследовали каждое звено цепи, чтобы убедиться в надежности каждого из «передатчиков». По результатам хадис объявляли надежным (сахих), приемлемым (хасан) или слабым (даиф).

Поскольку во многих, даже в большинстве хадисов отражаются богословские и юридические споры, происходившие уже после смерти Пророка, некоторые западные ученые отвергают их как сфабрикованные или даже поддельные. Но ведь мы не судим таким образом о Евангелиях, хотя и они создавались через несколько десятилетий после жизни Иисуса и несут на себе отпечаток более поздних условий[1035]. И Евангелия, и хадисы – попытки привязать священные события прошлого, положившие начало движению, к настоящему. Евангелия, как и хадисы – комментарий к изначальному откровению, которое для христиан – само воплощенное Слово, а для мусульман записано в Коране[1036]. Хадисы активно продвигало популистское движение, известное как Ахл аль-Хадис («люди хадисов»), настаивавшее, что мусульманский закон должен основываться на этих сообщениях очевидцев, а не на «независимом рассуждении» (иджтихад), которым занимались юристы. Такое благочестие отталкивало более рациональных мусульман, поскольку угрожало их более строгому пониманию единственности Бога; но примерно так же развивалось отношение христиан к Иисусу. Люди хадисов верили, что Коран – земное воплощение Слова Божьего, существующего с Богом от вечности. Всякий раз, слыша чтение Корана, они слышали глас Божий, а когда сами читали Коран, Бог был у них на языке и в устах. Держа в руках копию священного текста, они держали в руках Слово Божье.

В наше время зверства террористов, совершаемые во имя ислама, заставили многих на Западе поверить, что Коран проповедует насилие и призывает к джихаду – слово, по их мнению, означающее «священную войну». На самом деле «джихад» – это «борьба, старание, усилие». Это слово и его производные появляются в Коране всего сорок один раз, и лишь в десяти случаях однозначно относятся к войне[1037]. «Покорность» ислама требует постоянной борьбы с собственным эгоизмом. Иногда, как в войне с Меккой, приходится «сражаться» (китал); однако помогать бедным, когда тебе самому нелегко – тоже джихад. В Коране перед словом «джихад» всегда стоит определенный артикль «аль», а за ним – выражение «фи сабиль Аллах»: все вместе переводится не как «война», а как «трудный путь Божий». Слово «харб» («война») встречается в Коране всего четыре раза и никогда не используется вместе с выражением «путь Божий»; и только один раз речь идет о праведной войне, которую вел Пророк[1038].

Важно, что фраза «аль-джихад фи сабиль Аллах» всегда связана с «сабр» («терпение», «решимость», «постоянство»). В Мекке противники мусульман нередко оскорбляли их и словесно, и действием. Коран увещевает их «бороться» – прилагать усилия, – чтобы отвечать на такое дурное обращение спокойным долготерпением[1039]. «Вы, верующие, будьте постоянны [асбиру], более постоянны, чем другие [сабару], будьте готовы [рабиту] и почитайте Бога, дабы вам процветать»[1040]. Древнейшие видные комментаторы Корана – Муджахид ибн Джабр из Мекки (ум. 722 г.), Мукатиль ибн Сулейман (ум. 767 г.) и Абд ар-Раззак ас-Санани (ум. 827 г.) – все объясняют, что сабр относится к самообладанию, которое должен проявлять мусульманин, когда его оскорбляют и обижают. Слово рабиту позднее приобрело воинственные коннотации, однако в Коране оно всегда относится к готовности мусульман совершать положенные молитвы, даже когда на них за это нападают и бьют[1041]. Тем мусульманам, которым пришлось покинуть свои дома во время хиджры — переезда Пророка из Мекки в Медину – также говорится, что они должны «бороться» (джихаду) и оставаться «терпеливым» (сабару). Итак, джихад в Коране ассоциируется в основном не с войной, а с ненасильственным сопротивлением.

С ранних времен мусульманские комментаторы были чувствительны к контексту: они разработали экзегетическую стратегию связи каждого стиха в Коране с каким-либо событием из жизни Мухаммеда, так что общим принципом экзегезы стало выяснение исторических обстоятельств откровения. Большинство ранних экзегетов – Мукатиль, Муджахид и «Танвир аль-Микбас», книга, приписываемая Мухаммеду ибн-Аббасу – подчеркивают, что мусульмане вели только оборонительные войны, что ясно из этого раннего стиха: «Тем, на кого напали, позволительно браться за оружие, ибо им причинили зло; и у Бога есть сила помочь им – тем, кого несправедливо изгнали из домов их за одни лишь слова: “Господь наш Бог”»[1042]. Важно, что далее этот стих уравнивает иудейское и христианское богопочитание с мусульманской молитвой, указывая, что, если бы никто не сопротивлялся такому насилию, «разрушено было бы множество монастырей, церквей, синагог и мечетей, в которых призывается имя Божье»[1043].

Ранние экзегеты, встретив агрессивный с виду стих, помещали его в исторический контекст и объясняли, что он был открыт во время договора в Худайбии, когда мусульмане готовились войти на вражескую территорию буквально безоружными[1044]. Начинается он призывом: «Не совершайте нападения!» (ва ла та таду)[1045]. При необходимости мусульмане могли бы сражаться и в мекканском Хараме, где обычно всякое насилие было под запретом – но только если бы на них там напали первыми:

Убивайте их везде, где встретите их, и изгоните оттуда, откуда они изгнали вас, ибо гонения серьезнее убийства. Не сражайтесь с ними в Священной Мечети, пока они не нападут на вас там. Если же нападут, убивайте их – это то, чего заслуживают неверующие – но если остановятся, тогда Бог всемилостив и милосерден. Сражайтесь с ними, пока не прекратятся преследования, и богопочитание не обратится к Богу[1046].

Ранние экзегеты вовсе не считали, что этот стих оправдывает агрессивную войну: они настаивали, что для практического руководства он не годится, ибо относится к экстраординарным обстоятельствам в Худайбии. Схожим образом и «Танвир аль-Микбас» истолковывает стих: «Сражаться заповедано вам, хоть это и трудно для вас»[1047], как относящийся только ко временам Мухаммеда. Так же эти ранние толкователи контекстуализировали и часто цитируемый «Стих о мече», говоря, что он относится лишь к войне с Меккой и не имеет отношения к дню сегодняшнему: «Когда окончатся четыре “запретных месяца”, везде, где встретите идолопоклонников (мушрикин), убивайте их, берите в плен, осаждайте их, поджидайте их на каждом сторожевом посту»[1048]. В первые четыреста лет истории ислама этот стих, столь часто цитируемый критиками ислама сейчас, почти не обсуждался. Те экзегеты, что вообще о нем упоминали, делали это вскользь, объясняли, что под «мушрикин» следует понимать Курайши и что этот стих не имеет отношения к современности, поскольку арабов-«идолопоклонников» теперь не осталось[1049]. Стоит отметить, что даже свирепый «Стих о мече» заканчивается призывом к примирению: «Если же они покаются, станут молиться и раздавать предписанную милостыню, пусть идут своей дорогой, ибо Бог всемилостив и милосерден»[1050].

Но такой мирный настрой не вполне благоприятен для строительства империи. В VIII веке, после того как армия Омейядов не смогла покорить Византию, ученые-«ястребы», связанные с имперским правительством, принялись искать лазейки в кораническом запрете на насилие. Мединский экзегет Зайд ибн Аслам (ум. 753 г.), советник халифа Язида, доказывал, что стихи, якобы проповедующие долготерпение вместо жестокого возмездия, на самом деле призывают к терпению во время военного джихада. Так, в Коран 22:39–40, процитированном нами ранее, он делал к слову «рабиту» такое пояснение: «Будь тверд на пути Божьем с врагами своими и с врагами веры твоей», указывая, что однокоренной глагол рибат применяется к кавалерии, охраняющей границу, однако не упоминая о том, что во времена Пророка никаких «границ» в Аравии не было[1051].

Многие хадисы, милитаризующие кораническое понятие джихада, сложились в имперских кругах. Некоторые из них заявляют, что война с неверными – Шестой Столп ислама, поскольку так Бог заповедал распространять веру; другие уверяют, что война в глазах Божьих куда более драгоценна, чем молитвы перед Каабой с вечера до утра или пост в рамадан[1052]. Они предсказывают, что в раю мученик будет носить шелковые одежды, пить вино и утопать в сексуальных наслаждениях, в которых себе отказал, поступив в армию Омейядов – ведь в раю он женится на семидесяти двух местных обитательницах! Эти хадисы традиционно считаются «слабыми», однако после 11 сентября 2001 года они привлекли к себе большое внимание и заслужили недобрую славу[1053]. Однако в Мекке и Медине, где границы были чем-то очень отдаленным, самой важной формой джихада по-прежнему оставались милостыня и сострадание к бедным.

Такая агрессивная экзегеза еще боле выдвинулась на первый план при Аббасидах, которые в 750 году сместили Омейядов и перенесли мусульманскую столицу в Багдад. Хотя Аббасиды и понимали, что дальше расширять империю некуда, им было важно по-прежнему защищать границу. Знаменитый аббасидский юрист Мухаммад Идрис аш-Шафи‘и (ум. 820 г.) сформулировал то, что позднее стало классическим учением о джихаде: человечество разделено на Дар аль-Ислам (Обитель ислама) и Дар аль-Харб (Обитель войны), и никакого окончательного мира между ними быть не может – допустимы лишь временные перемирия. Цель джихада – не обратить побежденные народы, поскольку умма – лишь одна из множества руководимых Богом общин; цель – распространить на все человечество ценности Корана, освободив все народы от тирании государств, управляемых по мирским принципам[1054]. В Коране ничего подобного нет. Это разделение мира на два потенциально враждебных лагеря, правителей и подданных – типичная империалистическая идеология. Великий экзегет Абу Джафар ат-Табари (ум. 923), тесно связанный с аббасидской элитой, по необходимости отмечал у более ранних экзегетов миролюбивые толкования, однако сам склонялся к более агрессивному взгляду на джихад, поскольку в некоторых кругах это уже сделалось необратимым трендом[1055]. Еще более заметен стал этот тренд в следующие столетия, когда мусульмане оказались во враждебном окружении.

* * *

Тем временем в Индии развивался новый жанр писания, вдохновленный бхакти, любящей «преданностью» божеству[1056]. Как и «Махабхарату», эти писания называли «Пятой Ведой»: утверждалось, что они совсем не новы, что все это пураны («древние повести»). Возможно, эти истории в самом деле передавались устно среди низших классов на протяжении столетий. Может быть и так, что они развились из пхалашрути («плодов слышания»), повествований, читаемых во время великих праздников, где описывались благие плоды от чтения или слушания такой-то или сякой-то мантры[1057]. Для жреца было важно быть знакомым с историей мантры, которую он собирался читать, и уметь рассказать публике о том, как ее эффективность проявлялась в прошлом. Однако Пураны сильно расширили традицию мантр: в отличие от классической мантры, у которой преображающим действием обладает само ее звучание, в Пуране важно и содержание. Например, в одной из самых популярных Пуран Вишну читает мантру, утверждающую, что он есть высшая реальность:

В начале я был один; не было ничего иного,

Явленного или неявленного.

То, что существует ныне, как вселенная, есть Я Сам;

То, что будет существовать в конце, есть просто Сам[1058].

Но Дэви, Богиня-Мать, в своей Пуране говорит то же о себе: «Вся эта вселенная есть лишь Я Сама, ничего иного вечного нет»[1059]. Обе подчеркивают сакральное единство всего на свете, но в то же время делают сектантские заявления, важные для их поклонников; таким образом, в пуранической мантре мы встречаем синтез звучания и содержания.

Пураны претендовали на большую древность, чем Веды. Рассказывали, что первым писанием, изреченным Брахмой, дэвом, персонифицировавшим Брахман, была не Веда, а изначальная Пурана, столь огромная, что Вьясе, риши, редактировавшему писания, пришлось разделить ее на восемнадцать «Великих Пуран», чтобы люди смогли ее воспринять. Западные ученые нередко отмахиваются от Пуран как от простых компиляций; но в Индии редактура материала и пересобирание его в ином порядке считаются высшей формой творчества. Простой сюжет – как, например, история о Праджапати – может, как мы уже видели, рассказываться бесчисленным множеством способов, может воспроизводиться снова и снова[1060]. Так что материал Пураны может быть очень древним, однако уникальной «истинной» ее версии не существует. Отсюда максима: «Пурапи навам бхарати пуранам» – «Что создано давным-давно, но вечно остается новым? – Пурана!»[1061]

Официально существует лишь восемнадцать Великих Пуран, но на деле их намного больше, да и нет согласия в том, какие именно тексты входят в канон восемнадцати. Пураны крайне сложно датировать: древний материал часто соседствует в них с более поздними дополнениями. Некоторые из этих историй могут быть даже старше Ригведы, однако в нынешней своей форме все они восходят к промежутку между 400 и 1000 гг. н. э[1062]. Впрочем, забота о датах свойственна современному Западу; с индийской точки зрения, датировка ничего не значит. Американский ученый Чивер Маккензи Браун предположил, что, возможно, следует не видеть закрытый канон в восемнадцати Пуранах, а весь пуранический жанр рассматривать как поток со многими струями, которые текут одновременно, перекрещиваются, смешиваются, сходятся и снова расходятся каждая своим путем. Это длящаяся попытка осовременить традицию, перетолковывая древние истины так, чтобы они обращались к современности. Как объясняет Браун: «В индуистской традиции история видится, как на игровой площадке… Словно карусель, история вращается по кругу. Детали какого-то одного круга не так важны, как принцип, управляющий этими циклами в целом». Итак, то, что мы находим в Пуранах – «творческая история», которая «открывает нам суть состояния человека перед лицом божественной реальности»[1063].

Говорят, что у каждой Пураны имеется пять тем (лакшанас): Изначальное Творение (космогония), Вторичное Творение (цикл разрушения и восстановления миров); родословные богов и праотцов; царствования Ману (четырнадцати изначальных царей); более поздняя история. Эти темы в самом деле обсуждаются в некоторых ранних Пуранах, но в более поздних могут и не упоминаться. Лакшаны – это, собственно, не темы повествования, а то мировоззрение, из которого оно исходит. Эти доисторические события ведут к «современности» «древней повести»; однако Пураны всегда готовы пересмотреть собственные предпосылки и никогда не настаивают на абсолютности, объективности своего рассказа о прошлом[1064].

Кроме того, Пураны прекрасно сознают, что они – письменные тексты; а это в Индии было почти что нарушением табу[1065]. Как ни странно, дело здесь в требовании большего духовного равенства, поскольку письменный текст мог разойтись по более широкой аудитории. Рассказывали, что Брахма приказал Вьясе надиктовать текст «Махабхараты» Ганеше, поскольку хотел, чтобы этот эпос стал книгой – тогда больше людей его прочитают. Брамины передавали Веды – устно – только другим священникам, но Пураны были открыты для всех, даже для шудр и женщин, отлученных от Вед. Говорили также, что преданный получает заслугу, поклоняясь писанию у себя в доме, ибо книга, содержащая «древнюю повесть», уже священна[1066]. Особенно велика заслуга того, кто сам перепишет Пурану и подарит рукопись кому-либо, особенно жрецу-брамину, не прося никакого вознаграждения. Заявление, прямо скажем, дерзкое. Низшие классы присваивали себе монополию аристократии на чтение и передачу писания – ведь теперь и простой шудра мог вручить брамину копию Пураны![1067]

Если мантра воплощает невидимого, трансцендентного Брахмана в звуковой форме, святой книге поклоняются как видимому проявлению того дэва, которому она посвящена. Когда Кришна, аватар Вишну, готов был покинуть этот мир, его спутник Уддхава спросил, как же преданные смогут вынести потерю его присутствия. В ответ Кришна протянул Уддхаве рукопись «Бхагавата-пураны», которую напитал собственной энергией: «Вот, словесный образ Шри Хари здесь, на земле, избавляющий человека от греха»[1068]. Иконический образ Кришны или Вишну был ритуально пропитан божественностью, и это делало Верховное Божество ближе к его почитателям. Таким же образом, книга, прославляющая любовь Вишну к его бхакта («преданному»), напоена его присутствием: почитатель должен смотреть сквозь физическую реальность – и видеть в ней божественное.

Как и «Махабхарата», Пураны выстроены в форме вопросов слушателей и ответов рассказчика – элемент живой устной традиции. Это смрти, передача через акт воспоминания, оживляющая прошлое и делающая его настоящим. В «Бхагавата-пуране» Шука, от лица которого ведется повествование, рассказывает историю Кришны царю Парикшиту, которого Кришна ребенком спас от Ночной Резни Ашваттхамана, чтобы продолжился род Пандавов. Парикшиту было суждено умереть от укуса змеи; и сейчас, в последние минуты жизни, он сидит на берегу Ганга и слушает рассказ Шуки. Итак, история обращена к слушателю, который – как и все мы – находится между жизнью и смертью. Это последние слова, которые услышит Парикшит; они должны примирить его со своей судьбой[1069]. Он говорит Шуке: «Чем больше я тебя слушаю, тем более впиваю нектар рассказов о Кришне, текущий из твоих уст; тело мое оживает; печаль уходит; я не чувствую более ни голода, ни жажды; сердце мое радуется». Шука отвечает, что эта история очищает того, кто радуется ей, как вода, текущая из-под ног Вишну. Нет больше советов и наставлений, нет и эпоса, наполняющего душу страхом и трепетом. Здесь перед нами, скорее, святое причастие[1070].

В «Бхагавад-Гите» Кришна описывал бхакти как суровую йогическую дисциплину. Но в «Бхагавата-пуране» бхакти впитала в себя эмоциональную и неукротимую духовность Южной Индии, и аристократическая сосредоточенность йогина сменилась экстатическим, интимным чувством любви, опрокидывающим все классовые барьеры. «Бхагавата-пурана» изображает себя кульминацией Вед. Она сознательно использует ведический язык, выражая эмоциональную духовность тамилов Южной Индии на архаическом санскрите, и этим говорит что-то вроде: «Я не только подчиняюсь ведической ортодоксии – я даже звучу, как Веды!»[1071] Она даже говорит о себе как о величайшем достижении Вьясы[1072]. После того, рассказывает она, как Вьяса разделил Веды на четыре части, составил «Махабхарату» и восемнадцать Пуран, он ощутил, что чего-то недостает. Вдруг перед ним явился божественный риши Нарада и объяснил: Вьяса чувствует неудовлетворенность, потому что еще не воспел хвалы Кришне. Тогда Вьяса снова удалился в отшельничество, долго медитировал, и наконец ему предстало видение Пуруши – архетипической, божественной «Личности». После этого он написал «Бхагавата-пурану», где с сердцем, переполненным радостью, прославил Вишну-Кришну, Господа всего сотворенного[1073].

Пуруша, изначальная «Персона» Ригведы, теперь представлялся воплощенным Господом Кришной, который – сам не кто иной, как пурушоттама («персоницифированный» Вишну). Тело Пуруши содержало в себе все миры, всех богов, демонов, мудрецов и царей, все ритуалы, всякую истину, а также, важно отметить, все ведические мантры, стихи и песнопения[1074]. Так что Вишну-Кришна – не только исполнение Веды, он сам и есть Веда в человеческом облике: «Аскеза – сердце мое, мантра – тело мое, знание определяет облик моих действий, жертвоприношения – члены мои, дхарма, рожденная из жертвоприношений – моя сущность [атман], боги – мои вдохи и выдохи»[1075]. Абстрактный мир браминов вошел в мысли и желания обычных людей, исключенных из ведических ритуалов. Целью стало уже не мистическое слияние с непостижимым Брахманом, достигаемое долгими упражнениями и строгой дисциплиной, а экстатическое единение с Кришной.

Несомненно, самой популярной частью «Бхагавата-пураны» стала десятая книга, которая на основе «Харивамши», дополнения к «Махабхарате», написанного в III веке, рассказывает историю детства Кришны. Этот Кришна ничем не похож на гордого аристократа из эпоса. Божественное дитя родилось с четырьмя руками и оружием Вишну, Верховного Бога[1076], так что родители немедленно распознали в нем воплощенного Брахмана[1077]. Во время церемонии, посвященной его рождению, младенец Кришна ударом ноги переворачивает тяжелую повозку и вырывает с корнями деревья, чтобы освободить заключенных в них духов[1078]. Мальчик Кришна кончиком пальца сдвигает гору, а мать, заглянув ему в рот, видит там всю вселенную[1079]. Когда вместе со своим братом Рамой он гуляет по улицам Матхуры, встречные сразу узнают в нем величайшего из богов[1080]. Молодой пастух Кришна оказывает сокрушительное действие на женщин: едва увидев его, все женщины Матхуры бросают свои домашние дела и забывают обо всем на свете[1081]. Он крадет одежду пастушек-гопи, пока они купаются[1082], и принимает разные облики, чтобы заняться сексом с каждой из них – хоть нас и уверяют, что делает он это не из похоти, а из сострадания, – а при звуках его флейты гопи бросают доить коров, позволяют молоку литься на землю и покидают даже недокормленных младенцев[1083].

Когда Индра угрожает наказать деревню за пренебрежение его культом, наслав на нее страшную бурю, Кришна встает на ее защиту. Однако их бой совсем не похож на битву Индры с Вритрой. Кришна просто поднимает одной рукой гору Горендхара и держит ее над деревней, словно гигантский зонтик. Самая знаменитая его битва – с Кальей, многоголовым чудищем, которое отравляло источник, где поселилось, и убивало коров. Кришна прыгает в воду, подцепляет Калью на крючок и вытаскивает из его логова. А затем вместо битвы танцует вокруг него, пока у Кальи все головы не начинают кружиться от изнеможения. Он признает себя побежденным, и Кришна ссылает его на отдаленный остров.

Образ бытия Кришны – игра (лила). Очень далекий от сурового Бога-законодателя монотеистических религий, Кришна выражает природу божества, ничем не стесненную, не скованную человеческими условностями и запретами[1084]. Он – олицетворение бурной и разнообразной творческой активности священного, спонтанной и свободной. В этом богоявлении нам открывается божество, не требующее себе помпезных и лицемерных восхвалений, не правящее миром с высокого престола, не нуждающееся в сложных ритуалах и их не желающее. Вместо этого божество легко перешагивает через человеческие условности и классовые разделения – и предлагает и нам в них усомниться. Зов флейты Кришны, которому невозможно противостоять, высмеивает нашу озабоченность долгом и правилами – и зовет всех, мужчин и женщин, в царство красоты и карнавала, перед которым не устоят даже боги. Гопи выражают здесь жажду трансцендентного, присущую нашей природе, и наше желание экстаза, невозможного в пыльном мире привычного и обыденного. Короче говоря, «Бхагавата-пурана» бросает вызов обычному представлению об индийской духовности как о чем-то медитативном, безмятежном, лишенном эмоций и желаний. Популярность ее связана с тем, что она выражает очень важное прозрение. Слишком часто мы используем писание, чтобы подтверждать свои предрассудки; но истинная его функция – их разбивать.

* * *

В Китае династия Сун (960–1279) создала самую сложную в мире той эпохи экономику, однако северные ее территории, включая Великую Равнину, постоянно страдали от вторжений соседей-варваров, и правительство Сун потеряло шестнадцать префектур к югу от Великой стены; на этой северо-западной территории варвары создали собственное государство тангутов. Ощущалась острая необходимость в реформах институтов и техник управления. Ван Аньши (1021–1086) был убежден, что проблема носит чисто военный и фискальный характер, а Сыма Гуан (1019–1086) оглядывался на «Анналы Весны и Осени», надеясь найти в них основополагающий «принцип» (ли) управления и открыть стратегии, которые помогали в прошлом и, возможно, помогут и сейчас.

Однако группа конфуцианцев на севере страны, изначально вовлеченных в эти политические реформы, полагала, что решение задачи следует искать глубже. Перемены должны быть основаны на священном принципе или предельной реальности, что пронизывает космос, влияет на все происходящее, а также присутствует в каждом человеке. Только люди, следующие этому фундаментальному принципу, способны вести свои дела в соответствии с Путем Неба. На философской сцене Китая уже некоторое время доминировали буддисты, а китайские буддисты настаивали на том, что, прежде чем заниматься политической деятельностью, необходимо достичь просветления. Но конфуцианец Хань Ю (768–824) усомнился в этом, приведя как аргумент главу «Классической книги ритуалов», известную как «Великое учение» («Дасюэ»), где разбирается по косточкам социальная и политическая ответственность чжун-цзы. Несколько позже великий политический деятель Фань Чжунъянь (989–1052) указывал, что, согласно Мэн-цзы, Яо, Шунь и Ю приобрели мудрость именно благодаря сострадательной заботе о народе и практическим шагам, предпринимаемым ими, чтобы облегчить страдания простых людей. Вместо того чтобы ставить на первое место состояние собственного ума, как буддисты, – писал он, – конфуцианский путь предлагает достигать самосовершенствования в активной борьбе за благополучие окружающих.

К X веку все больше конфуцианцев изучали «Великое учение», текст, говорящий именно об этом: политическая деятельность совершенно необходима для самовоспитания. Текст начинается с чеканной сентенции, сразу связывающей оба эти понятия: «Путь Великого учения – в том, чтобы проявлять добродетель, сердечно обращаться с людьми и покоиться в совершенной доброте [жэнь][1085]. Чистый и светлый нрав приобретается не уходом от мира, а любовью к людям и тем, что мы делаем жэнь [человеколюбие, добросердечие] основанием своей жизни»[1086]. Подобно дереву, укорененному в таинственной почве, носитель жэнь вздымается к Небу, но в то же время сострадательно протягивает руки людям[1087]. Эта программа изложена в пяти коротких абзацах. Прежде всего, важно четко расставить приоритеты: «Зная, что ставить на первое место и что – на последнее, мы приближаемся к Пути»[1088]. «Старцы» – Яо, Шунь, Ю и Князь Чжоу – для начала убедились, что все хорошо в их семьях; но, чтобы этого достичь, им пришлось исправить собственный ум и сердце. Это потребовало гэ-у («исследования вещей»), расширения знаний о Пути Неба, которые, разумеется – поскольку Небо пронизывает собою все, – включали в себя и понимание земных дел. Таким образом, «Великое учение» предписывало восьмичастную программу, которая начиналась с личного самовоспитания, а заканчивалась установлением мира во всем мире:

Лишь когда исследованы вещи, расширяется знание; когда расширено знание, мысли становятся искренними; когда мысли становятся искренними, исправляется ум; когда исправляется ум, воспитывается человек; когда воспитывается человек, приносится порядок в семью; когда приносится порядок в семью, хорошо управляется государство; когда хорошо управляется государство, в мире воцаряется мир[1089].

Этот проект предназначался не только для правящего класса. Все – «от Сына Неба до обычных людей» – отвечали за то, чтобы воспитывать в себе жэнь, «корень» и «основание» мира: «Не бывает такого, чтобы в беспорядке был корень и в порядке ветви». Пока правитель и народ не начнут вместе упорно культивировать в себе гуманность, все политическое здание будет оставаться коррумпированным и анархическим.

Хань Ю рекомендовал и еще одну главу «Ритуалов», известную как «Учение о смысле» (Чжунъюн), более психологический, метафизический и мистический текст, который, как рассказывали, Конфуций передал своему внуку Цзы-Сы, от которого его получил Мэн-цзы[1090]. Чжун («умеренность»), учил этот текст – это состояние равновесия, в котором такие эмоции, как удовольствие, гнев, печаль и радость, идеально сбалансированы друг с другом:

Когда возникают эти чувства, и каждое из них достигает должной меры и степени, это именуется гармонией (хэ). Когда равновесие и гармония реализуются в высочайшей степени, Небо и Земля достигнут верного порядка, и все процветет[1091].

Законы, установленные Мудрыми Царями и ранними Чжоу, следовали образцам Природы или Неба – Пути Неба и Земли – на котором «все вещи возникают и развиваются, не вредя друг другу. Времена года, солнце и луна – все следует друг за другом, не споря»[1092]. То же следует воспроизводить и в политической жизни, поскольку Путь Неба и Земли – это Путь и для людей. Он присущ самой нашей природе и «ни на миг не может быть у нас отнят», так что мы можем и должны развивать ту стабильность и гармонию, что видим в Природе, и в своей собственной жизни и воздерживаться от причинения друг другу вреда[1093]. В отличие от буддистской нирваны, это не требует чрезвычайных усилий: напротив, слово «юн» в заглавии означает «обычный». Следовать Пути значит попросту делать самые обычные вещи – есть, пить, разговаривать – правильно, в каждый миг каждого дня осознавая важность этих повседневных действий.

Итак, самовоспитание состоит в освящении повседневной жизни. Правители, подданные и даже минь («малые сии») должны соблюдать ритуалы семейной, общественной и частной жизни, быть «почтительными к пришельцам из дальних стран», хранить верность друзьям и повиноваться родителям. Путь Неба и Земли требует от нас скрупулезной честности с самими собой, достойного, доброго и уважительного ко всем поведения[1094]. Путь – проявление космического порядка, так что мы должны тщательно его изучить, научиться точно воспроизводить в своей жизни и практиковать, пока он не станет для нас второй натурой[1095]. Это не сделает нас чем-то иным: напротив, наша цель – чен, то есть «подлинность» или «искренность». Мы просто усовершенствуем свою природу, станем в полной мере самими собой:

Искренность – это Путь Неба. Думать, как быть искренним – путь человека. Кто искренен, тот стреляет, не раздумывая, и без усилий попадает в цель. Легко и естественно входит он в гармонию с Путем. Таков мудрец. Кто стремится быть искренним, тот выбирает благо и его держится[1096].

Быть мудрецом – не какое-то исключительное состояние: Мэн-цзы и Сунь-цзы настаивали, что оно доступно для всех, даже для минь.

Пока даосы и буддисты искали просветления в уходе от общества, «Учение о смысле», как и Конфуций, настаивало, что для достижения полной человечности мы нужны друг другу. Невозможно совершенствоваться самому, не трудясь в то же время над совершенствованием всех остальных: «Искренность – это не только завершение собственного Я, но то, чем завершаются все вещи. Завершение своего Я есть человечность [жэнь]»[1097]. Итак, чен – это активная сила, которая дает нам возможность сотрудничать с Небом и Землей, совершенствуя друг друга и преображая мир:

Лишь те, кто абсолютно искренни, могут вполне развить свою природу. Если они полностью разовьют свою природу, то смогут полностью развить и природу других, смогут полностью развить природу вещей, смогут способствовать преображению и процветанию Неба и Земли. Таким образом, они смогут образовать триаду с Небом и Землей[1098].

«Юн» означает также нечто универсальное: так что, если слово «чжун» в заглавии относится к обычной человеческой природе, «юн» указывает нам на партнерство человека с сакральными силами Неба и Земли и на сущностное единство человеческого и божественного.

Эти два писания стали ключевыми для конфуцианских реформаторов в Северном Китае XI века. Чжоу Дуньи (1017–1073), однако, сперва вдохновлялся «Переменами», которые, по его убеждению, «стали источником Пяти Классических книг… глубоким и темным обиталищем Неба, Земли и Духовных существ»[1099]. Он доказывал, что именно гексаграммы помогли Конфуцию «создать триаду с Небом и Землей сделаться равным Четырем временам года»[1100]. Чжоу столь глубоко сознавал свою тесную связь со всем на свете, что, как рассказывали, отказывался косить траву, выросшую у него под окном. Чжан Цзай (1020–1077) выразил его представление о фундаментальном единстве и равенстве вещей в «Западной надписи» (Си Мин), названной так потому, что она была сделана на западной стене его кабинета:

Небо – мой отец, и Земля – моя мать, и даже такое малое творение, как я, находит себе место между ними.

Итак, на то, что простирается на всю вселенную, я смотрю как на свое тело, и на то, что направляет вселенную – как на свою природу.

Все люди мне братья и сестры, все вещи – товарищи.

Великий правитель [император] – старший сын моих родителей [Неба и Земли], а великие министры – его прислужники. Уважай людей престарелых – это верный путь обращаться с ними так, как следует обращаться со старшими. Проявляй добросердечие к слабым и осиротевшим – это верный путь обращаться с ними так, как следует обращаться с молодыми… Даже те, кто устал, немощен, искалечен и болен, у кого нет ни братьев, ни сестер, ни жен, ни мужей – все мои братья, которых преследуют горести, и им не к кому обратиться.

Как видим, такое представление о единстве всех вещей требует от человека активного сострадания. «Западная надпись» оканчивается так: «В жизни я следую и служу [Небу и Земле] – в смерти упокоюсь с миром»[1101].

Чжан Цзай был дядей и учителем братьев Чэн. «Когда им было четырнадцать или пятнадцать, – вспоминал он позже, – двое Чэн были уже свободны [от ложных идей] и хотели научиться быть мудрецами»[1102]. Они были убеждены, что в «Западной надписи» содержится утраченное учение Конфуция, и что мудрость не осталась в легендарной древности – ее может достичь любой и в настоящем. Чэн И (1033–1108) писал о своем старшем брате Чэн Хао (1032–1085), что после обучения у Чжан Цзая тот бросил подготовку к экзаменам в гражданскую службу и десять лет дрейфовал между даосизмом и буддизмом, прежде чем вернулся к Классическим книгам[1103]. После долгого и глубокого изучения Чэн Хао заключил, что представление о «единстве всех вещей» – ключевой элемент достижения и практики жэнь, которая сделала его единым с Природой: «Носитель жэнь принимает Небо и Землю как одно с собой: нет для него ничего такого, что не было бы им. Во всех на свете узнавая себя, чего только он для них не сделает?»[1104]

Мы видели, что государственная образовательная программа, основанная на пяти Классических книгах, маргинализировала духовность Конфуция и Мэн-цзы и поощряла «духовность экзаменов», то есть склонность подходить к Классическим книгам чисто прагматически. Чэн И описывает открытие своего брата как героическое восстановление прерванной традиции. После Мэн-цзы, говорит он, учение великих мудрецов было утрачено, так что Чэн Хао «взял на себя задачу восстановить культурную традицию»:

Поскольку Путь был не освещен, извращенные и странные учения возникали и соперничали друг с другом, забрасывая грязью глаза и уши людей и погружая в грязь весь мир. Даже люди больших способностей и ясного ума сбивались с пути от того, что видели и слышали… Все это превращалось в сорняки и буйные заросли, преграждающие правильный путь и мешающие войти во врата мудрости. Их необходимо было выполоть, чтобы люди могли следовать по Пути[1105].

Но теперь, по истечении 1400 лет, Путь вновь открыт – и сейчас, в этот упадочный и опасный исторический период, нуждается в энергичной защите. Чему бы там ни учили учителя Хань, мудрость открыта для всех: «На пути обучения необходимо прежде всего понять, куда идти, и затем энергично действовать, чтобы прийти к мудрости»[1106].

Братья Чэн назвали свою философию Дао-сюэ («Обучение Дао»), и она сразу привлекла внимание тех ученых, что жаждали более духовной интерпретации своей традиции. Отклик был необыкновенный: «Увлеченные учением взваливали узлы на плечо и подбирали полы одежд, [спеша] лично получить от них наставления, а затем распространить их на все четыре стороны света. Что-то передавалось тайно, что-то открыто – но ничто не могло насытить жаждущих!»[1107] Поднялся ажиотаж и большие надежды. Чэн И объявил, что его учение о «принципе» (ли), сильно отличающееся от взглядов политических реформаторов, и есть потерянное учение мудрецов. Оно выражено в сжатом изречении из шестнадцати иероглифов, в «Документах» приписанном Яо и Шуню: «Ум человеческий тревожен; ум Дао спокоен. Различай, но будь не разделен, и сможешь подлинно держаться за Смысл!»[1108]

Неоконфуцианцы верили, что у каждого из нас два разума: человеческий ум – и ум Неба, которым все мы наделены при рождении. Наш небесный разум воплощает в себе ли, небесный принцип – понимание, каким должен быть Путь. Как объясняет «Учение о Смысле»:

То, что уделяет человеку Небо, называется человеческой природой. Когда мы следуем своей природе, это называется Путем. Когда мы воспитываем в себе Путь – это называется образованием. Ни на миг Путь нельзя отделить от нас[1109].

Соблазнительно уравнять эти «два разума» с левым и правым полушариями мозга. Братья Чэн учили своих учеников контролировать то, что мы назвали бы левым полушарием, и достигать видения единства и взаимосвязи умом Дао, расположенным в правом полушарии и вдохновившем «Западную надпись». Наш человеческий ум «тревожен»: эгоистические желания, предрассудки, тревоги постоянно отделяют нас от ума Дао, так что мы должны контролировать свой человеческий ум и объединять его с небесным умом Дао при помощи чжин («внимательности» или «почтения»). «Меня тревожат беспокойные мысли, – признался как-то Сю Чжимин, член круга Чэн. – Временами прежде, чем я обдумаю какое-нибудь одно дело, на ум мне приходит другое, и они переплетаются, словно водоросли. Что с этим делать?» «Этого следует избегать; это источник распада. Нужно практиковаться, – отвечал Чэн И. – Когда практикуешься, ты учишься концентрироваться, и все становится хорошо. И в мысли, и в действии всегда ищи единства»[1110].

Ум чжин объединен и целостен, а чтобы быть чжин, надо всегда находиться здесь и сейчас. Что ты ни делаешь – прислуживаешь родителям, умываешься, пишешь иероглифы, ешь, наслаждаешься пейзажем – чжин требует контролировать твой блуждающий человеческий ум и сосредоточиться на этой задаче, исключив все остальное. Развить в себе такую внимательность помогают определенные физические упражнения. Чэн И советовал своим ученикам «быть серьезными и благовоспитанными», «следить за выражением лица», «следить за одеждой и выглядеть достойно»[1111]. В китайской традиции, где нет разделения на тело и сознание, наше физическое поведение помогает нам достигать различных духовных состояний. «Просто держась серьезно и с достоинством, вы не приобретете умственную внимательность, – учил Чэн И, – однако, практикуя чжин, необходимо с этого начать»[1112]. Таким образом, тело способно направлять и поддерживать в нужном состоянии ум, пока он наконец не освободится от эгоцентризма и не начнет отражать Дао так же, как спокойные воды отражают небо.

Братья Чэн развивали мысли Чжан Цзая о единстве и равенстве всех вещей. Как настаивал Чэн Хао в своей книге «О понимании жэнь»: «У носителя жэнь одно и то же тело [тун ти] со всем на свете»[1113]. Эмпатия, как мы уже видели – продукт правого полушария мозга, которое глубоко настроено на Другого и видит, что все в мире взаимосвязано. Поскольку мы составляем «одно тело» со всеми другими существами, то должны ощущать их страдания как свои – так же, как мгновенно реагируем на боль или зуд в собственном теле: «Не испытывать бескорыстное сочувствие к другим значит утратить понимание, что они по существу суть то же, что и я»[1114]. Если ты осознал свое единство с Небом, Землей и всем на свете, настаивал Чэн Хао, у тебя больше «нет ума [собственного]»[1115]. Это не то же, что буддистское понятие анатта («без-умие»), отрицающее стабильное существование человеческого сознания. Чэн Хао учил своих учеников освобождать ум от эгоцентризма, чтобы наполнять его сознанием Неба-и-Земли. Это достигается при помощи постоянных моральных усилий и чжин, термина, означающего не только «внимание», но и «почтение» – глубокое чувство религиозного трепета. Мы воспитываем его в себе при помощи гэ-у, «исследования вещей» – глубокого изучения «принципа» Неба, проявляющегося во всех вещах, ибо Небо присутствует во всех своих созданиях[1116]. Как объяснял Чэн И, гэ-у требует от нас умения заглядывать под поверхность:

В каждой вещи присутствует проявление принципа – и необходимо познать принцип до самой его глубины. Есть много способов нащупать принцип: изучение книг и объяснение нравственных принципов, в них заложенных; обсуждение выдающихся людей прошлого и настоящего и рассуждение о том, что верно в их действиях и что неверно; выполнение практических задач и управление своими делами. Все это – способы нащупать принцип[1117].

В этот список Чэн И включал и вдумчивое изучение природного мира: «Каждая травинка, каждое дерево обладает принципом и должно быть исследовано»[1118].

«Изучение книг» стало в кругу братьев Чэн основным занятием[1119]. В центре его стояли классические тексты; однако братья считали, что способ их прочтения, общепринятый при подготовке к госслужбе, полностью их искажает. Вместо того, чтобы бездушно зазубривать тексты, дабы сдать экзамен, студенты должны «вкушать» их, нащупывать изначальный смысл и стараться понять, что говорят нам эти книги здесь и сейчас. Когда Чэн Хао преподает «Песнопения», – рассказывал один из его студентов, – он не анализирует их интеллектуально; он просто «беззаботно наслаждается ими, декламирует их и так, и этак, и таким образом позволяет слушателям что-то из них извлечь»[1120]. «Вкус» и «запах» текстов братья Чэн сравнивали с чувственными ощущениями от пищи. Исполняя писания, они воссоединяли письменный текст с живым голосом, особенно когда изучали «Изречения», ибо тем самым воссоздавали и продолжали беседы, начатые Конфуцием с его учениками. Чэн И объяснял:

Просто прими слова мудреца и вкушай их некоторое время – так ты естественным образом извлечешь из них пользу. Пристально всматривайся в «Изречения», вопросы учеников принимай, как свои собственные, а ответы мудреца – так, словно уши твои лишь сегодня их услышали; тогда многое станет тебе понятно. Если бы Конфуций или Мэн-цзы жили в наши дни, именно так они и действовали бы, чтобы сделать свое учение понятным для людей[1121].

Обучение должно быть не одиноким, а коллективным опытом; ведь студенты учатся обладать жэнь, а это понятие неотделимо от совместного бытия.

Прежде всего изучение писания должно преображать человека. «Если, изучив “Изречения”, человек остается тем же, кем был прежде, – говорил Чэн И, – значит, он и не начинал их изучать»[1122]. Очень важно было интегрировать «изучение книг» в «исследование вещей» природного мира как плавный, поступательный процесс. «Следует изучать одно сегодня, другое завтра, – объяснял Чен. – Накопив достаточно знаний, ученик внезапно, как бы в неожиданном прозрении, достигнет понимания»[1123]. После долгого интенсивного обучения наступает миг прозрения, когда все вдруг становится на свои места. В отличие от буддистского просветления, выходящего за пределы мышления и чувств, неоконфуцианцы не считали возможным разделять нравственное, интеллектуальное и эмоциональное прозрение. Даже для рационалиста Чэн И изучение писаний имело и физический резонанс:

Читая «Изречения» и «Мэн-цзы», будь внимателен и старайся ощутить их истинный вкус. Всерьез применяй слова мудрецов к себе. Не относись к ним как к пустой болтовне… Некоторые люди читают «Изречения» так, что при этом с ними ничего не происходит. Другие счастливы понять в них одну или две фразы. Но есть и такие, кто прочтет книгу – и, сам того не замечая, начинает прихлопывать руками и притопывать ногами.

Чтобы углубить этот процесс, Чэны ввели обычай «сидения в тишине» (чжин-цзуо), заимствованный из буддистских и чань-буддистских медитаций и представляющий собой облегченную форму йоги. В позе лотоса сидеть не требовалось; цель была лишь в том, чтобы опустошить беспокойный человеческий ум на время ежедневной практики чжин[1124]. Один из учеников Чэн Хао рассказывал, что, медитируя таким образом, «учитель напоминал глиняную статую, однако, когда общался с людьми, был подобен шару, полному мирного расположения духа»[1125]. Учили Чэны главным образом на собственном примере. О Чэне Хао говорили: «Он никогда не делает другим того, чего себе не пожелает»[1126]:

Столь совершенным было его самовоспитание, что он был полностью пропитан духом мирным, являвшим себя и в голосе, и в выражении лица. Однако при взгляде на него ощущалась такая высота и глубина духа, что никто не смел обращаться к нему без уважения[1127].

Так Чэн Хао столь глубоко впитал в себя писания, что сам стал их живым воплощением.

* * *

После падения западных провинций Римской империи Европу постоянно атаковали викинги, мадьяры и пираты, так что единственными островками спокойствия зачастую оставались монастыри. В начале V века Иоанн Кассиан (ок. 360–435) основал на юге Франции монашеские общины, где знакомил западных христиан с Оригеновым методом экзегезы и с духовностью отцов-пустынников, основанной на заучивании и постоянном повторении библейских текстов. Египетские монахи называли это «мнемэ теу» («память о Боге»); однако, как объясняет исследовательница-медиевистка Мэри Каррутерс, мемория — это не просто воспоминание о событиях прошлого, она требует изобретательности и творческого начала[1128]. Выученное наизусть, писание становится основой для новых идей – твоих собственных. Это противоречит зацикленности современной науки на объективности и неприкосновенности древних текстов. В мире до модерна было не только допустимо, но и совершенно необходимо заставлять древние тексты говорить нечто новое: как мы уже видели, целью была не верность прошлому, а образование и наставление будущих поколений.

В тексте, чрезвычайно важном для западной герменевтики, Павел сравнивает себя с архитектором:

Я, по данной мне от Бога благодати, как мудрый строитель, положил основание, а другой строит на нем; но каждый смотри, как строит. Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос. Строит ли кто на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, – каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть[1129].

Павел заложил фундамент, а закончит здание кто-нибудь другой, используя материалы по своему выбору. «Разве не знаете, – спрашивал он коринфян, – что вы храм Божий, и Дух Святой живет посреди вас?»[1130] Мы уже видели, что во всех традициях целью изучения писания было личное преображение. Павел напоминал своим новообращенным, что они строят не здание ортодоксии, учений и практик: сами они и есть собственное строение. Каждый из них развивает в себе Духа Святого, и для этого глубоко личного проекта нет и не может быть общих правил, обязательных для всех. Каждый христианин призван импровизировать в ответ на свои, уникальные для него обстоятельства. Основание, заложенное Павлом – лишь начало: не стоит путать его с готовым зданием.

Папа Григорий Великий (ок. 540–604) ссылался на метафору Павла в своем объяснении Оригенова учения о трех «смыслах» писания – буквальном, нравственном (или типологическом) и аллегорическом.

Сперва мы кладем основание буквального понимания [historia]; затем типологическим истолкованием выстраиваем материал ума в укрепленном граде веры; и, наконец, обретя благодать нравственного понимания, словно бы покрываем здание краской[1131].

Буквальный смысл писания – только фундамент. Вопрос в том, сумеем ли мы творчески использовать «материал» и «краску» в своем личном «строительстве». Исторические книги Библии Григорий рассматривает как «основание» писания, однако мало интересуется изложенными в них фактами. Цель писания – не наставлять нас в истории Израиля или в жизни древней Церкви, а вызвать радикальную перемену в нас самих: «То, что читаем, должны мы преобразить в самих себе, так что, когда ум наш взволнуется тем, что слышит, мы сможем воплотить услышанное в жизни»[1132]. Пока наше истолкование писания не вызвало серьезных изменений в жизни, оно остается неполным. Писание – зеркало, в котором мы видим и собственное уродство, и красоту: «Там мы узнаем, как много приобрели, там узнаем, как далеко отстоим от своей цели»[1133]. Цель его – не научить нас тому, как действовал Бог в прошлом, но побудить к исканию святости в настоящем. Петр Хрисолог, епископ Равенны V века, воспринимал писание как динамическую силу, которая, войдя в наше сознание, воспламеняет сердца и умы: «Если мы посеем в память нашу одно лишь горчичное зернышко так, что оно вырастет в великое древо знания… Оно будет гореть для нас всем огнем этого семени, и воспламенит наши сердца»[1134]. Писание необходимо воспринять так глубоко, чтобы оно стало частью нас самих и полностью нас изменило.

На Западе монастырь стал уже не местом уединения в пустыне, а школой для обучения юношества. Бенедикт Нурсийский (ок. 480–547) составил свой монашеский устав, когда светское общество в Италии находилось на грани распада. Целью его было создать стабильные сообщества, связанные повиновением и religio (здесь следует переводить как «почтение» или «связь»). Устав Бенедикта предлагал disciplina — набор физических ритуалов, тщательно продуманных и направленных на то, чтобы реструктурировать эмоции и создать у человека внутреннее ощущение смирения[1135]. Позднее бенедиктинская «дисциплина» привлекла Карла Великого (прав. 772–784), короля франков, восстановившего порядок в Северной Италии, Галлии и Центральной Европе и ставшего первым императором «Священной Римской империи». Он и его преемники знали, что своими успехами обязаны хорошо обученным и дисциплинированным войскам; они способствовали распространению бенедиктинского устава по всем монастырям в своих владениях, дабы ввести в Европе новую образовательную программу, основанную на писании. Монастырям, согласившимся на каролингскую реформу, презентовались роскошные богослужебные Библии – хоть и совсем не похожие на Библию, какой мы ее знаем[1136]. Они состояли из библейских отрывков, расположенных в порядке, удобном для монастырских богослужений и совершения Службы Божьей – Opus Dei, «Божьего дела», центрального для реформы образования, проведенной Каролингами[1137].

На Службе Божьей, открывавшей и закрывавшей собою день монаха, бенедиктинцы пропевали всю Псалтирь, чередуя псалмы с отрывками из писания, каждую неделю новыми. Особенно важна была Ночная Служба: на ней полагалось за год прочесть весь библейский канон, однако, как отмечал английский реформатор Эльфрик, «поскольку мы рабы ленивые и медлительные», чтобы успеть за год, Библию порой приходилось читать на трапезах[1138]. Такое исполнение писания вовсе не было, как утверждают иногда, механическим упражнением. В своем Уставе Бенедикт объяснял:

Мы верим, что Бог присутствует повсюду и что во всяком месте очи Господни наблюдают за добрыми и злыми. Но особенно и без малейшего сомнения следует в это верить, когда мы совершаем Службу Божью. Итак, подумаем же о том, как должны мы вести себя в присутствии Бога и его ангелов, и будем петь псалмы, стоя так, чтобы умы наши находились в гармонии с нашими голосами[1139].

Служба, настаивал Бенедикт, – главное занятие монаха[1140]. Скоро монахи выучивали всю Псалтирь наизусть, а ритмы грегорианских песнопений придавали псалмам и другим библейским текстам особый эмоциональный тембр, подчеркивающий и усиливающий их смысл[1141]. Как и при распевании индийских мантр, монотонность и регулярный ритм пения сдерживали рациональное сознание левого мозгового полушария и включали более интуитивный режим сознания. Однако, в отличие от Индии, где значение мантры было неважно, западное монашество никогда не отказывалось от семантического значения псалмов: цель была в том, чтобы выйти за пределы рационального и постичь более глубокое, основное значение слов писания[1142].

Кроме того, монахи театрализовали библейские истории. Во время Великого поста они ходили процессиями, посыпая голову пеплом, размышляя о сорока днях, проведенных Иисусом в пустыне, а в Вербное воскресенье разыгрывали роковой вход Иисуса в Иерусалим. Во время бдения в Пасхальную ночь в монастырскую церковь приглашали мирян, дабы они смогли принять участие в ритуале, раскрывающем для них значение воскресения благодаря чередованию света и тьмы, молчания и торжественно-радостной музыки. «Regularis Concordia» («Монашеское соглашение»), составленное в Англии в 973 году, подчеркивало, как важно для мирян «ясно узреть и страх тьмы, в миг Страстей Господа нашего разодравшей трехчастный мир несказанным ужасом, и утешение апостольской проповеди, открывшей всему миру послушание Христа Отцу даже до смерти»[1143]. На утро Пасхального воскресенья монахи разыгрывали для мирян сцену обнаружения женщинами пустой гробницы и встречи с ангелом, сообщающим, что Иисус воскрес. Монахи превращали Библию в живую реальность при помощи ритуалов и жестов – для мирян, быть может, это оставалось основной связью с писанием[1144]. Особенно важна была драматизация омовения ног, совершенного Иисусом над своими учениками вечером накануне смерти. В некоторых монастырях вся братия по очереди, в течение всего года, омывала ноги беднякам; Устав также наставляет монахов омывать ноги гостям, подражая Христу[1145].

От двух до трех часов в день монах проводил за lectio divina («изучением божественного»)[1146]. Он мог представлять себе, что стоит рядом с Моисеем на Синае или у подножия Креста Иисусова[1147]. Вместо того чтобы просто пробегать глазами по странице, он произносил слова, бормоча их себе под нос – практика, рекомендованная классическими учителями риторики для облегчения запоминания. Монахи сравнивали lectio divina с тем, как корова жует жвачку – метафора, возможно, вызванная «жевательными» движениями челюстей[1148]. Память подобна желудку, а писание – ароматной жвачке, что, переваренная, становится частью тебя самого, а при необходимости может быть изрыгнута из желудка под своды неба и произнесена вслух[1149]. Таким образом, текст становится неотъемлем от монаха. Хороший монах, писал один аббат XII столетия, «поглощает и переваривает святые книги… ибо память его не отходит от правил жизни»[1150]. Шепот lectio стал голосом медитации – подобно тому как жених в Песни Песней призывал невесту свою тихим голосом (sono depresso), или пророк Илия слышал глас Божий в тихом шепоте ветерка[1151].

В медитации всегда есть напряжение, сосредоточенность, устремленность к цели, придающая мирному «пережевыванию жвачки» направление и порыв[1152]. Это требовало Intentio («концентрации»), с которой монах прилеплялся к каждому слову писания. Августин вспоминал, что его наставник, Амвросий, епископ Медиоланский, читал молча, и «воспринимающий ум его напитывался [rimabatur] смыслом»: каждое слово он разнимал на части, исчерпывал его потенциал, и лишь затем отправлял в хранилище памяти[1153]. Поскольку, как настаивал Августин, писание не учит ничему, кроме любви, во время медитации монах сознательно направлял свою Intentio прочь от собственного эго – к собратьям-людям[1154]. Таким образом, в intentio выражалось динамическое действие писания, незаконченное, пока оно не побуждает адепта энергично трудиться над созиданием более альтруистичного и сострадательного мира.

Но процветала в монастырях и библейская наука. В те времена каждая Библия существовала в виде индивидуальной рукописи, с предисловием или комментариями какого-либо из отцов Церкви, чьи толкования часто различались. Однако в XII веке несколько французских монахов попытались разработать стандартный набор комментариев. Ансельм из Лаона (ум. 1117) создал истолкования псалмов, посланий Павла и Евангелия от Иоанна; его брат Ральф (ум. 1133) написал примечания к Матфею; а его ученик Жильбер из Осера (ум. 1144) откомментировал Плач Иеремии и двенадцать малых пророков. Все они следовали одному методу: краткие комментарии помещали между строк библейского текста, а более пространные – на полях. Такое оформление сделалось в монастырских школах столь популярно, что приобрело название «Glossa Ordinaria» («Обычные примечания»).

В Парижском аббатстве Сен-Виктор экзегеза сделалась более напряженной и смелой. Гуго из Сен-Виктора (ум. 1141), добавивший к «трем Оригеновым смыслам» писания четвертый, определял медитацию как «способность острого и любознательного ума исследовать те затруднения и темные места, что мы встречаем в писании»[1155]. Начать следовало с интенсивного изучения littera – буквального смысла текста, включавшего в себя изучение грамматики и риторики, но уже на этом этапе начать применять allegoria – духовный смысл, ибо события Ветхого Завета предвосхищают события Нового. Так студент научался тому, что в настоящем сокрыты семена грядущего. Следующим шел нравственный или тропологический смысл: здесь студент открывал, что означает писание лично для него. И наконец, в медитации над писанием, он развивал intentio, побуждающее к сострадательным действиям в настоящем, способным создать лучшее будущее[1156].

Тем временем в иудейских общинах на севере Франции развивалась совсем иная форма экзегезы. Равви Шломо Ицхак (ум. 1105), известный как Раши, оставил мидраш и полностью сосредоточился на буквальном смысле писания, подолгу останавливаясь на отдельных словах, которые при внимательном рассмотрении возбуждали неизвестные ранее вопросы[1157]. «Берешит» (первое слово Книги Бытия) может означать «в начале», так что фраза целиком читается: «В начале сотворил Бог Небо и Землю, Земля же была безвидна и пуста [tohu vabohu]». Означает ли это, что «строительные материалы» для создания мира уже существовали? Но слово «берешит» можно понимать и как «ради начала», а кроме того, этим же словом в Библии именуются Израиль и Тора. Не следует ли предположить, что Бог создал мир именно для того, чтобы дать Израилю Тору? Последователи Раши оказались более радикальны. Иосиф Каро (ум. 1130) говорил, что истолкователь, удаляющийся от прямого значения текста, подобен тому, кто тонет и хватается за соломинку, а Иосиф Бехор Шор занялся поиском естественных объяснений библейских знамений и чудес. Жену Лота просто охватил поток лавы от извержения вулкана, погубившего Содом и Гоморру; Иосиф видел сны о будущем величии, поскольку был амбициозным молодым человеком, а чтобы истолковать сны фараона, сверхъестественная проницательность не требовалась – хватило бы и капли ума.

Такой строго буквалистский подход заинтересовал Андрея Сен-Викторского (1110–1175), самого даровитого ученика Гуго: он стал первым христианским ученым, предпринявшим попытку полностью буквального истолкования Библии[1158]. Андрей ничего не имел против аллегорий – они просто его не интересовали, так что он, как и Раши, сосредоточился на семантике и на географических и исторических факторах, проясняющих прямой смысл текста. Он согласился с Раши в том, что Исаия предсказал рождение Эммануила «молодой женщиной», а не девой; в своем комментарии на Песнь Песней он даже не упоминал Христа; в Страдающем Рабе видел не пророчество о Христе, а символическое воплощение всего народа Израилева. Вместо того, чтобы открыть в видении Иезекииля о «подобном сыну человеческому» предсказание о воплощении, Андрей задавался вопросом, что могло означать столь необычное видение для изгнанников из Иудеи.

Западная духовность стремительно меняла свой облик. Lectio divina еще стояла в центре духовной жизни Ансельма Кентерберийского (1033–1109); однако он уже разработал знаменитое онтологическое доказательство, не имеющее никакой связи с писанием, полагающееся лишь на новую метафизику, завоевывающую в Европе все большую популярность. Ансельм определял Бога как «такую вещь, совершеннее которой невозможно ничего себе помыслить» («aliquid quo nihil maius cogitari possit»)[1159]. Это не просто не имело оснований в писании; такое определение именовало Бога «вещью», то есть чем-то конечным, тем, существование чего следует познавать левым мозговым полушарием. Ансельм не создавал комментариев на писание и в своих богословских трудах использовал Библию лишь для поддержки собственных идей – возможно, здесь перед нами один из древнейших примеров «жонглирования цитатами»[1160]. Примечательнее всего, как в трактате «Почему Бог стал человеком?» Ансельм использует библейские тексты для поддержки безупречно логического объяснения воплощения и распятия: грех Адама требовал искупления; поскольку Бог справедлив, человек должен был искупить свой грех; но первородный грех столь тяжел, что только сам Бог мог дать за него должное возмещение. Поэтому, чтобы спасти мир, Богу пришлось стать человеком. Безупречная логика – но дурное богословие, ибо Ансельм заставляет своего «Бога» думать и рассуждать по-человечески.

Учение Августина о первородном грехе еще не успело широко распространиться в западной духовности, однако молитвы Ансельма несут на себе его отпечаток:

Увы, поистине злосчастен я, один из злосчастных сынов Евы, отторгнутый от Бога! Что мне начать, что совершить?.. Я искал блага – и вот, обрел лишь мучения; хотел идти вслед Богу – стал сам себе препятствием. Искал я мира внутри себя, и в глубинах сердца моего обрел лишь скорбь и смятение[1161].

Поражает здесь сосредоточенность на «я»: судя по всему, убежденность в своей унаследованной вине заставляет Ансельма крепко держаться за эго, которое он, казалось бы, должен стремиться преодолеть. Его intentio не направляет его к кенотическому состраданию другим – оно влечет Ансельма обратно к самому себе тем путем, который в дальнейшем станет слишком привычен для западного христианства.

11. Неизреченность

Рационализм Раши, Андрея и Амвросия указывал на перемены в духовности Европы, уже начавшей долгий переход от аграрной к капиталистической экономике, невозможный без развития критического и эмпирического мышления. Традиционные социальные структуры уже трещали по швам. Города становились центрами благосостояния, власти и творческой активности, банкиры и финансисты скромного происхождения богатели, наживаясь на аристократии, а городская беднота беднела еще сильнее и впадала в безысходную нищету[1162]. Богачи и бедняки жили настолько на глазах друг у друга, что неравенство становилось нестерпимым. Сильно ухудшались и условия жизни крестьян. Некоторым удавалось перебраться в город и разбогатеть, но многие безземельные крестьяне бродяжничали и готовы были браться за любую работу[1163].

Хотя почти все писания, которые мы здесь упоминаем, настаивают на социальной справедливости и заботе о «малых сих», в аграрной экономике эти принципы всегда могли применяться лишь до определенного предела. И при новом экономическом строе дела обстояли не лучше. В конце XI века любовь к деньгам именовалась «корнем всех зол», а в популярной иконографии смертный грех алчности изображался особенно отвратительным[1164]. В подобном общественном климате богатство аристократов-клириков, нарушавшее евангельскую этику равенства, выглядело попросту оскорбительно: его сурово обличали группы инакомыслящих, которых Церковь клеймила еретиками. Последователи Петра Вальдо, состоятельного лионского предпринимателя, раздавшего все свое имущество бедным, словно ранние христиане, имели все общее и, подобно апостолам Иисуса, попарно ходили из города в город, босиком, кормясь подаянием. Катары – «чистые» – создали в крупных городах Северной и Центральной Италии, Лангедока и Прованса альтернативные церкви, где строго соблюдались принципы бедности, целомудрия и ненасилия.

Пытаясь взять движения бедноты под контроль, папа Иннокентий III поддержал создание Ордена миноритов (меньших братьев), основанного Франциском из Ассизи (ок. 1181–1226), сыном преуспевающего купца, после серьезной болезни отказавшимся от отцовского дела. Он и его последователи посвятили себя служению городской бедноте, а ранний Устав их полностью состоял из библейских цитат. Как сообщал его биограф Фома Челанский, духовность Франциска основывалась на lectio divina:

Когда бы он ни читал Священные Книги, все, вброшенное в его разум, неизгладимо вписывал в сердце. [Целые] книги он знал на память, ибо, услышав их раз, не принимал беспечно, но вникал с благочестивым вниманием, постоянно держа их в своей эмоциональной памяти [affectus]. В этом, говорил он, заключается истинно плодотворный метод чтения и научения, а не в том, чтобы выслушивать тысячи ученых диспутов[1165].

Как мы уже видели, монашеская медитация над писанием заканчивалась сосредоточенной intentio, направленной на милосердие. Бенедиктинцы приглашали мирян в монастырь, прибежище stabilitas и caritas в жестоком и нестабильном мире – а Франциска его размышления над Евангелием влекли в шумные города. В том же духе и Доминик Гусман (1170–1221) и его Орден проповедников несли Евангелие населению Испании и Южной Франции.

Доминиканцы с самого начала понимали, как важно твердое знание Библии, чтобы опровергать аргументы катаров; но и францисканцы со временем поняли, что, если не хотят, чтобы в них видели лжеапостолов и лжепророков, обличенных в Новом Завете[1166], должны усвоить себе иной дискурс. Многие учения Церкви не укоренены в писании: как братьям объяснять такое разноречие? Как гармонизировать учения отцов, так часто противоречащие друг другу? Lectio divina здесь не помогала; вместо этого братья-минориты решили обратиться к тому, что французский философ Пьер Абеляр (1079–1142) назвал теологией — «рассуждением о Боге», требующим более аналитического подхода к религиозной истине и логически убедительных аргументов[1167]. Братья-францисканцы стали серьезной силой в новых «университетах», называемых так, поскольку в них искали универсальную концепцию истины, интегрированной во множество областей знания. Францисканцы начали применять свои новые навыки к Библии, составляя postillae – построчные комментарии, касавшиеся тем, не упомянутых в «Glossa Ordinaria», и, основываясь на трудах Раши и Андрея из Сен-Виктора, пытались составить исправленное издание иеронимовой Вульгаты. Кроме того, они стремились объединить традиционную монашескую программу обучения с новыми научными дисциплинами, пришедшими из мусульманской Испании[1168].

Начиная с X века европейские ученые ездили в Кордову и учились вместе с муллами: здесь они познакомились с медициной, математикой и естественными науками Древней Греции, утраченными в Европе во время Темных веков. В VIII–IХ веках мусульмане переводили греческие тексты на арабский; сочинения Аристотеля подвигли их к созданию новой исламской традиции, называемой фальсафа. Буквальный перевод – «философия»; но, в сущности, это был новый образ жизни. Файласуфы стремились жить в согласии с рациональными законами, которые, как они верили, управляют вселенной, объединяя научные знания с учением Корана. Разумеется, не обходилось без сложностей: аристотелева наука противоречила коранической доктрине о творении из ничего, однако файласуфы не презирали традиционный взгляд. И писание, и наука, верили они – надежные пути к Богу, они просто служат потребностям разных людей. Однако фальсафа более развита, ибо стремится очистить идею Бога от антропоморфизма. Знаменитый файласуф Абу Али ибн Сина (ок. 980–1037), на Западе известный как Авиценна, пришел к совершенному иному выводу, чем его современник Ансельм Кентерберийский: по его мнению, Единство Божества означает, что Аллах совершенно прост, а значит, не имеет атрибутов, отличных от самой его сущности, так что аналитическому разуму сказать о нем абсолютно нечего.

Европейские христиане, познакомившись с Аристотелем через комментарии благочестивых, мистически настроенных файласуфов, таких как Авиценна, страстно им увлеклись. Они перевели труды Аристотеля с арабского на латынь; к началу XIII столетия Аристотель уже изучался в университетах Парижа, Болоньи, Оксфорда и Кембриджа – и дал западным христианам именно то, что они искали. В первый раз они встретились с интеллектуальным миропониманием, объединяющим богословие, космологию, логику, этику, физику, метафизику и политику в единую систему[1169]. Теперь в университетскую программу обучения были включены этика, натурфилософия и метафизика. Оксфорд и Кембридж ввели также медицину, юриспруденцию и теологию: врачей учили ухаживать за больными, юристов – осуществлять правосудие, пастырей – проповедовать веру. И все это – под священным покровом божественного, ибо Аристотель показал, что весь этот массив знаний можно объединить в единую систему и на рациональном уровне продемонстрировать его истинность.

Некоторые ученые, однако, опасались научных воззрений Аристотеля, считавшего, что вселенная существовала всегда и просто была «запущена» в движение неким Перводвигателем, которого он отождествлял с «Богом». Но в середине XIII века францисканец Бонавентура (Джованни Фиданца, 1221–1274) и доминиканский ученый Фома Аквинский (1225–1274) эффективно «крестили» Аристотеля. Фома принял вызов аристотелизма и в своем трактате «О научности Священного Писания» аргументировал, что богословие может стать рациональной наукой, наукой в аристотелевом смысле – но с одним отличием. Для Аристотеля научное знание начиналось с общих первых принципов, из которых логически выводились все остальные истины. Но библейское откровение, основанное на сюжетах и событиях, сосредоточено не на универсальном, а на частностях. Экзегет может либо считать, что библейские события символизируют некие универсальные истины, либо заключить, что богословие – форма мудрости, но не наука. Фома выбрал первый ответ – и прибавил к традиционным четырем «смыслам» писания новую рациональную науку теологию. Значение боговдохновенных слов составляло буквальный смысл писания, а реальности, на которые указывают эти слова – духовный смысл, неизменно укорененный в буквальном.

Аристотель определял Бога как Перводвигатель; для Фомы Бог стал Первоавтором Библии. Человеческие авторы, переводившие Божественное Слово на человеческий язык, были орудиями Бога, и их Бог, так сказать, тоже запустил в движение – хотя они отвечают только за стиль и литературную форму текста. Экзегет может многое извлечь из буквального смысла писания, исследование которого теперь включило в себя и рациональное изучение библейского словаря и риторики. Но, в отличие от авторов-людей, способных общаться только словами, Бог может организовывать исторические события. Буквальный смысл Ветхого Завета можно найти в словах, используемых библейскими авторами, но его духовное значение выходит на свет лишь в таких событиях, как Исход или учреждение Пасхального Агнца, прообразующих искупительный подвиг Христа.

Однако поразительные «технологии» аристотелевой логики дальше определенного предела нас завести не могут. Какие бы утверждения ни делал теолог о Боге, настаивает Фома, он должен помнить, что слова его неизбежно, по самой сути своей неадекватны, ибо то, что мы называем «Богом», трансцендентно – то есть лежит за пределами нашего понимания. Следовательно, теология — буквально «речь о Боге» – должна оканчиваться благоговейным молчанием и говорящего, и слушающих. Если новая наука теология не заявит сразу, ясно и определенно, что реальность, именуемая «Богом», недоступна человеческому уму, ее утверждения превратятся в идолопоклонство. В самом начале «Summa Theologiae», величайшего своего произведения, Фома несколько поверхностно перечисляет пять «доказательств» (или пять «путей», как он сам их называет) существования Перводвигателя, Первопричины, Необходимого Существа, Высшего Превосходства и Разумного Попечителя, выведенные Аристотелем и файласуфами. Однако, едва успев разрешить этот вопрос, тут же сносит все, что построил, одним замечанием: мы ведь не знаем, что доказываем. Мы просто бьемся о неразрешимую загадку:

Нет доказательств, что люди, небеса и горы не существовали всегда, так что стоит помнить об этом и не пытаться доказывать то, что доказать нельзя, и давать неверующим повод насмехаться над нами и полагать, что именно по этим причинам мы верим в то, что верим[1170].

Даже писание ничего не говорит нам о Боге; собственно, его задача – дать нам понять, что Бог непознаваем. «Высшее знание, доступное человеку – знать, что мы ничего о Нем не знаем, – объясняет Фома, – ибо тогда лишь мы воистину познаем Бога, когда верим, что он намного выше всего, что может подумать о Боге человек»[1171].

Даже Иисус, высочайшее откровение Бога, от нас ускользает. Разве не настаивал Павел, что Христос «есть имя… превыше всякого имени»? При вознесении на небеса, рассказывает писание, Иисус скрылся в облаке. Иначе говоря, покинув наш мир, Слово снова скрылось за пределами досягаемости нашего интеллекта, туда, где останется вечно непознаваемым и неименуемым[1172]. Весь труд Фомы можно прочесть как возражение на тенденцию, которую мы встречаем у Ансельма – попытки «приручить» трансцендентное. Его долгий и, для современного читателя, утомительный анализ следует понимать как интеллектуальный ритуал, ведущий читателей по лабиринту мысли, в конце которого их ждет мистерия или экстаз[1173]. Верить для Фомы определенно не означает некритически принять что-то «на веру». Размышление – состояние напряженного, возбужденного внимания, которое Фома определяет как solicitudo («беспокойство»). Оно терзает предмет раздумий, как собака кость, и пробуждает curiositas – не «пустое любопытство», но понятие, которое лучше перевести как «забота» или «вдумчивое внимание», некое состояние интеллектуального напряжения, в котором глубоко задействованы и эмоции[1174].

Фома глубоко почитал и часто цитировал писания анонимного греческого богослова VI века, взявшего себе псевдоним «Дионисий Ареопагит», по имени первого афинского ученика апостола Павла[1175]. Труды Дионисия были переведены на латынь и оказали влияние почти на всех крупных западных богословов эпохи до Реформации. В наше время очень немногие хотя бы слышали о нем – и это красноречивый симптом наших трудностей с религией. Дионисий показал христианам ограниченность нашего языка и связанные с ней проблемы. Он указывал, что в Библии Богу даются двадцать два наименования[1176]. Его называют скалой, воином, сравнивают с небом и с морем. Поскольку то, что мы называем «Богом», вездесуще и постоянно изливается в свои творения, каждое из них может что-то сказать нам о Боге. Например, скала говорит о постоянстве и крепости Бога – но, очевидно, неверно думать, что Бог и есть скала. Более сложные имена, которые мы даем Богу – такие как Единство, Благость, Троица и так далее – более проблематичны и могут быть даже опасны, поскольку создают ложное впечатление, будто мы знаем, на что похож Бог. Но Бог не «благ» ни в одном из тех смыслов, какие нам доступны, и не похож ни на одну известную нам триаду. Хоть эти «имена» и открыл нам в писаниях Он сам, мы должны напоминать себе, что понятия не имеем, что они означают.

Мифологический язык писаний, продолжал Дионисий, наделяет Бога конями и колесницами, предлагает ему роскошные пиры, словно человеку, так что мы легко можем усвоить привычку мыслить Бога таким же, как мы сами – только, так сказать, побольше, со вполне человеческими мнениями и аппетитами. Библия рассказывает нам и о «припадках ярости Бога, о Его сожалениях, Его различных клятвах, Его раскаянии, Его проклятиях, Его гневе, и о разнообразных и изощренных причинах, которые находит Он, дабы не выполнять Свои обетования»[1177]. Все это столь явно не соответствует действительности, что должно нас поразить и заставить ясно понять, сколь несовершенны и более утонченные богословские речи[1178]. Прислушиваясь к писаниям, мы должны критически отнестись к тому, что там говорится, признать, что все наши речи – не более чем детский лепет, и погрузиться в смущенное, но благоговейное молчание.

Следующий этап – отвергнуть эти наименования, и тем сделать первый шаг ввысь от земных способов восприятия божественного. Физические «имена» отрицать легко: очевидно, что Бог – не скала, не легкий ветерок и не воин. Ничем не похож он и на человека – творца или ремесленника. Но также следует отвергнуть и более абстрактные имена Бога, ибо Бог – не Ум, не Величие, не Сила, не Свет, не Жизнь, не Истина и даже не Благо, какими мы их знаем[1179]. И, разумеется, невозможно сказать, что Бог «существует» – ибо наш опыт существования касается лишь ограниченных и смертных созданий, а не самого Бытия:

Бог познаваем знанием и незнанием; от Него – понимание, разум, знание, касание, восприятие, мнение, воображение, имя и многое иное; но Он непостижим, о Нем ничего нельзя сказать, нельзя дать Ему никакое имя. Он – не одна из сущих вещей; Он – все вещи во всем и ничто ни в чем[1180].

Все это не сухая головоломка, выдуманная левым мозговым полушарием. Дионисий учил свою греческую паству размышлять об этом во время Евхаристии, когда торжественное пение и драматическая серьезность ритуала глубоко затрагивали их чувства и эмоции и переносили в интуитивный правополушарный мир. В таком контексте практика Дионисия могла вызвать экстаз, схожий с завершением брахмодьи.

На средневековом Западе апофатическое или «молчаливое» богословие Дионисия стало важным корректирующим дополнением к аристотелевой теологии. Бонавентура, францисканец из Италии, читавший лекции в Париже в одно время с Фомой, также настаивал, что Христос, высшее откровение Бога, ничуть не прояснил для нас понятие божества. «Берегитесь, – предупреждал он, – как бы вам не поверить, что вы в силах постичь непостижимое»[1181]. Слово, изреченное Богом во Христе и в писании, неизбежно ведет нас к неведомому, ибо указывает на непознаваемого Отца[1182]. Откровение не добавляет ясности – лишь погружает нас во тьму. Вместо того чтобы, как Ансельм, изобразить смерть Иисуса логической необходимостью, Бонавентура доказывал, что в распятии Иисуса отражается неверность всего, что мы можем сказать о Боге. Мы тоже «должны умереть и войти во тьму. Так пусть умолкнут все наши заботы и представления. Пусть и мы «перейдем от мира сего к Отцу»[1183]… Тот, кто полюбит эту смерть, увидит Бога, ибо совершенная истина, что не может человек увидеть Бога и остаться в живых»[1184]. Язык писания, настаивал Бонавентура, всегда указывает на что-то за его собственными пределами. Естественные науки, логика и этика, разумеется, могут внести некоторый вклад в наше понимание божественного, но лишь если мы признаем ограничения теологии и научимся переворачивать вверх дном привычные пути мышления и видения.

Это был очень ценный, быть может, важнейший совет. Убедившись, что неизреченность Бога надежно защищена, далее Фома и Бонавентура не видели какой-либо несовместимости между естественными науками и писанием. Они развили схоластическое богословие, основанное на научном дискурсе, настаивавшее, что теология логически последовательна, полностью аналитична и представляет собой неустанную череду вопросов и ответов. Но через поколение после Фомы и Бонавентуры некоторые европейцы начали применять чисто левополушарное мышление не только к миру, но и к Богу. К этому времени студенты университетов изучали логику, математику и естественные науки по Аристотелю до того, как переходить к изучению богословия, и в «богословскую школу» приходили уже настолько привычными к научной методологии, что пытались разрешать богословские проблемы математическими методами[1185]. В Англии францисканский богослов Иоанн Дунс Скот (1265–1308) был убежден, как и Платон, что разум может доказать все, и что вполне возможно адекватно понять Бога лишь силами нашего естественного рассудка. По словам Фомы, хотя мы и говорим, что «Бог» должен «существовать», но понятия не имеем, что означает «существовать» в этом контексте – и то же применимо ко всем божественным атрибутам[1186]. Но Скот настаивал, что «существование» имеет одно и то же значение, независимо от того, говорим ли мы о Боге, людях, горах, животных или деревьях. Фома считал такое мышление потенциально идолопоклонническим: ведь, если мы считаем Бога просто существом, нам становится легко проецировать на него собственные идеи и, таким образом, создавать идола по своему образу и подобию. Уильям из Оккама (ок. 1285–1349), еще один англичанин-францисканец, также настаивал, что наши вероучительные утверждения истинны в буквальном смысле, так что их можно и нужно подвергать тщательному рациональному анализу.

Однако средневековые схоласты не понимали, что знания о природном мире, полученные научным путем, принципиально отличаются от знания, вынесенного из текстов. Научные знания добываются путем эмпирических наблюдений и экспериментальной проверки, и de facto подлежат постоянной ревизии[1187]. Научный метод в Европе развивался, и в будущем это неизбежно должно было привести к конфликту мировоззрений. В дальнейшем великие ученые XVII–XVIII веков с пренебрежением отвергли аристотелеву науку, но, по иронии судьбы, позволило им это сделать именно то, что сами они учились по Аристотелю[1188].

* * *

Исламский мистицизм полностью сосредоточился на Коране. Джафар ас-Садик (ум. 765), прапраправнук Пророка Мухаммеда, почитался шиитами как истинный лидер уммы, однако создал систему мистической экзегезы, ставшую ключевой и для мистицизма суфиев. Разработанные им техники медитации позволяли его ученикам нащупать скрытую (батин) мудрость в каждом стихе Корана: эта духовность была призвана не заменить собой, но, скорее, подкрепить буквальную экзегезу таких ученых, как Табари. Джафар называл этот процесс тавиль («вознесение обратно»), поскольку толкователь получал возможность услышать Коран таким, как звучит он в небесных сферах. Генри Корбин, историк иранского суфизма, сравнивает тавиль с многоголосием в музыке: слыша человеческие слова на арабском языке, истолкователь в то же время интуитивно воспринимает божественную сущность Корана. Вслушиваясь (сама) таким образом, экзегет «выключает» свои критические способности и осознает таинственное и грозное молчание, окружающее слова писания, остро ощущая в этот миг, какая пропасть отделяет нашу идею Бога от неизреченной реальности[1189].

Шиизм подогревало острое беспокойство о передаче Корана. Поскольку текст Корана, как мы уже видели, проблематичен, шииты полагали, что для его истолкования необходимо пророческое вдохновение[1190]. Они рассказывали, что эзотерическое знание (ильм) Корана Мухаммед передал своему двоюродному брату и зятю Али, а затем его получал каждый из потомков Али, как его сын и наследник. Лидер уммы должен обладать этим особым знанием: это позволит ему применять Коран к текущему времени и обстоятельствам[1191]. Шииты доказывали, что сам Коран свидетельствует о необходимости имамата в стихах, обращенных к семье Пророка, ахл аль-бейт, и в упоминаниях об имаме, который должен руководить уммой[1192]. В мистическом стихе, описывающем Бога как свет миру, «питаемый благословенным масличным древом», под масличным древом они понимали имамов[1193]. Обычные мусульмане понимают лишь ясное, очевидное значение Корана, и только имамы, обладающие особым знанием, способны различить скрытое значение каждого коранического стиха[1194].

После смерти Джафара в шиизме возник раскол. Большинство шиитов почитали династию из двенадцати имамов, преемников Али. Власть Аббасидов клонилась к упадку, имамы представляли для них угрозу, поэтому Десятый и Одиннадцатый имамы были брошены в тюрьму и, возможно, отравлены; но Двенадцатый имам просто исчез. Рассказывали, что Бог таинственно сокрыл его, спрятал в некоем «тайном месте», но он вернется незадолго до Страшного Суда, чтобы установить царство справедливости. Другие шииты, однако, верили, что династия Али закончилась на Исмаиле, старшем сыне Джафара, умершем прежде своего отца; в отличие от «двенадцатеричных» шиитов, «исмаилиты» не признавали легитимности второго сына Джафара.

Абу Якуба аль-Сиджистани (ум. 971), видного исмаилитского мыслителя, смущал антропоморфический язык, применяемый к Богу в Коране, так что он разработал диалектическое упражнение, которое помогало читателю осознать трансцендентность Бога, наглядно показывая, как спотыкается и насколько неадекватным становится язык, пытаясь говорить о Божестве. Начиналось оно с описания Бога в негативных терминах: Бог есть скорее не-существо, чем существо, он скорее не-невежествен, чем мудр. Но это оставляет нас с одними сухими абстракциями, так что необходимо отрицать и отрицание: Бог «не-не-невежествен», он есть «не-не-существо».

Суфийский тавиль был менее сосредоточен на истории, но также укоренен в Коране. Суфии стремились испытать нечто подобное тому, что чувствовал Пророк, когда получал коранические откровения, поэтому искали в стихах Корана скрытые (батин) смыслы, способные пролить свет на внутреннее состояние Мухаммеда. Подчеркивая милость и любовь Бога, а не его суровый суд, они разработали практики, позволяющие всем – не только элите мистиков – пережить осознание трансцендентного. Самой популярной из этих практик стал дхикр, общее «напоминание» о присутствии Бога, достигавшееся тем, что участники распевали имя Аллаха, как мантру. Монотонный повторяющийся ритм этого упражнения, вместе с физическими отзвуками пения в теле, останавливал рассудок с его рационалистическими привычками и помогал участникам открыться для иного состояния сознания, связанного с правым мозговым полушарием. При этом участникам следовало внимательно следить за своей позой, дыханием и, вдыхая и выдыхая, сосредоточиваться на определенной части тела. Сама («слушание»), еще одна важная суфийская практика воспитания чувства трансцендентного, также включала в себя музыку и молитвенное пение.

Архетипическим мифом исламского мистицизма стал рассказ о «ночном путешествии» Мухаммеда из Мекки в Иерусалим и о духовном восхождении к престолу Божьему. В Коране об этом эпизоде упомянуто очень коротко[1195], но комментаторы расширили это упоминание, превратив его в аллегорию возвращения всех нас к Источнику, из которого мы вышли. Это требует «уничтожения» (фана) нашего эго и его последующего «возрождения» (бака), во время которого мистик осознает свою нераздельность с божественным. Ранний суфий Абу Язид аль-Бистами (ум. 874) описывал, как «слущивал» с себя одну эгоистическую заботу за другой, пока, казалось, не слился с божественным присутствием, вещающим ему: «Я – твой через тебя; нет Бога, кроме Тебя»[1196].

Суфиев критиковали за игнорирование прямого смысла Корана, но они в ответ цитировали коранический стих, в котором сам Бог описывает сложность писания:

Некоторые из его стихов имеют определенное значение – это краеугольный камень Писания – но другие многозначны. Извращенные сердцем жадно ищут двусмысленности в попытках затеять смуту и внести в слова Корана собственное значение: но истинный смысл этих слов ведом лишь Богу. Стоящие на твердой почве знания говорят: «Мы верим в это; все это от Господа» – и лишь те, кто умеет воспринимать, поймут их[1197].

Коран – речь Бога, и потому бесконечен и не может свестись к единому истолкованию, так что «многозначные стихи» могут постичь лишь те, кто «стоит на твердой почве знания» и «умеет воспринимать»[1198]. Читая Коран, суфии представляли себе, как восходят с земли на небо, как было с Пророком, когда он открывал Коран в Мекке и Медине, когда Гавриил, ангел откровения, читал ему стихи Корана, а затем – когда он слышал их прямо от Бога. Как объяснял один суфий:

Я привык читать Коран, но не находил в нем сладости, пока не начал читать его так, как если бы слышал, как Посланник Божий читает его вслух своим спутникам. Затем поднялся на следующую ступень и стал читать так, как если бы слышал, как Гавриил открывает эти слова Посланнику Божьему. Затем Бог возвел меня на следующую ступень, и ныне я слышу Коран от самого Говорящего. Здесь я обрел от него благословение и наслаждение, которому не могу противиться[1199].

Этот опыт мог быть столь же опустошительным, как и для самого Пророка: как и Мухаммед, Джафар нередко терял сознание. Сам он рассказывал об этом так: «Я продолжал повторять стих в сердце своем, пока не слышал его от Говорящего, и тогда тело мое теряло способность стоять прямо»[1200].

Некоторые мусульмане спорили с суфийской экзегезой. Табари доказывал, что многие «неоднозначные стихи» вполне удовлетворительно объясняются в других местах Корана, а подчеркивание их неясности ведет только к разногласиям и раздорам[1201]. Персидский ученый Фахр ад-Дин ар-Рази (ум. 1210) полагал, что экзегетам следует просто принимать самое очевидное чтение трудных стихов[1202]. Но Абу Хамид аль-Газали (ум. 1111), величайший богослов своего времени, дал суфизму свое благословение. К этому времени суфизм сделался популярным течением по всей империи, привлекал к себе мусульман из всех социальных слоев. Суфийские учителя, по-видимому, сумели уловить некую подлинную и важную динамику Корана. Теперь обычные люди собирались на дхикр и почитали своих пиров [суфийских старейшин. – Прим. пер.], молясь и проводя дхикр у них на могилах. В каждом городе имелся ханка («собор»), куда местные жители приходили за наставлениями. Создавались суфийские ордена (тарикат), ветви которых распространялись по всему мусульманскому миру. Аль-Газали понял, что созерцательные ритуалы суфиев помогают людям развивать внутреннюю духовность: «стоящие на твердой почве знания», объяснял он – это мусульмане, освоившие суфийские дисциплины, которые, если тщательно их соблюдать, позволяют достичь знания, выходящего за пределы концептуального. Суфизм сделался неостановимой силой. Даже его критики, такие как архибуквалист Ахмад ибн Таймия (ум. 1328), принимали посвящение в суфийские ордена. Вплоть до XIX века суфийские практики оставались основными линзами, сквозь которые мусульмане воспринимали Коран.

Персидский поэт Джалал ад-Дин Руми (ок. 1207–1273), основатель суфийского ордена, прославленного как «Орден вертящихся дервишей», известный среди своих учеников как Мавлана («Наш учитель»), сделал некоторые темные идеи суфиев доступными и для простых мусульман. В своей великой поэме «Маснави» он утверждает, что всякий, знает он об этом или нет, ищет отсутствующего Бога, смутно сознавая, что отрезан от источника бытия[1203]. «Маснави» призывает мусульман смотреть сквозь видимые очертания всего, что предстает им, и во всем видеть сокрытую трансцендентность. Разве не приказывает сам Коран во всех стихиях природного мира видеть «знаки», указывающие на божественное? Руми цитирует Коран чаще любого другого суфийского поэта, однозначно проясняя его значение[1204], так что со временем «Маснави» стали называть «Кораном персидской поэзии»[1205]. И это не было богохульством. Комментируя хадис, в котором Пророк говорит: «У Корана есть внешняя и внутренняя стороны, а у внутренней его стороны семь слоев», Руми объяснял:

Есть внешняя сторона Корана,

Но внутренняя его сторона сильнее, добрый человек,

И внутри его есть третий слой —

В нем теряется всякий ум.

Четвертого же слоя не видел никто —

Лишь Бог несравненный, Которому нет равных[1206].

Новые значения Корана открываются снова и снова, ибо глубочайшее его значение известно одному лишь беспредельному Богу. Итак, откровение не ограничено отдаленным прошлым: оно происходит везде, где суфий открывается навстречу священному тексту.

Эта идея стала центральной для мысли испанского мистика и богослова Мухйиддина ибн Араби (ум. 1240), убежденного, что любой человек – не только специалист в мистике или богословии – должен искать и находить скрытое значение писания. «Для тех, кто читает Коран, он остается вечно новым», – настаивал он; в сущности, если, читая один и тот же стих дважды, человек понимает его одинаково – это означает, что он его так и не понял[1207]. По-настоящему внимательные мусульмане обнаруживают в стихах Корана новые смыслы при каждом новом чтении, поскольку слышат именно то, что хочет сказать им Бог в данный конкретный момент[1208]. Мусульманам необходимо помнить, что в каждом чтении присутствует Дух Божий, ибо Коран – не просто текст, а «божественный атрибут – атрибут, неотделимый от Того, Чьим свойством является. [Когда он] снисходит на сердце, вместе с ним нисходит и Тот, Чье Слово – Коран»[1209]. Это применимо не только к Корану, но и ко всем писаниям, которые ему предшествовали: Торе, Псалтири, Евангелию и Ведам[1210].

Однако ни одно истолкование Корана не исключает другие. Всякий, читающий стих, «получает новое суждение: с каждым чтением читатель в собственном бытии следует Богу»[1211]. Никто не должен считать себя обязанным принимать чужое толкование[1212]. Коран поощряет каждого искать глубочайшее значение его стихов (аятов), которые, подобно «знамениям» (аят) природы, суть «знаки для размышляющих»[1213]. Некоторые, поясняет Ибн Араби, разбивают скорлупу ореха и добывают из нее богатство ядра, другие же довольствуются скорлупой – такова воля Божья о них[1214]. Здесь не место ни элитарности, ни эксклюзивизму, ибо Коран бесконечен – «как океан без берегов»[1215]. Однако мистицизм требует ясности разума и напряжения мысли: туманная сентиментальность здесь только навредит. Интуитивные прозрения должны всегда дополняться рассудком (ахл), а слова Корана следует понимать именно так, как понимали их во времена Пророка[1216]. Мусульманину следует стремиться стать Кораном, как произошло это с Пророком; его жена Аиша говорила о нем: «Коран – его природа»[1217].

Как подчеркивает бисмилла в начале каждого чтения, Коран несет в себе речь Бога милосердного. В отличие от законников, подчеркивавших справедливость Бога, Ибн Араби постоянно повторял священный хадис, в котором Бог говорит: «Милость моя побеждает гнев». Не сам ли Коран настаивает, что Бог послал Мухаммеда как «милость» миру?[1218] Ибн Араби так настаивал на божественной милости, что утверждал даже: страдания в аду не могут быть вечными[1219]. Именно вера в божественное сострадание легла в основу его убеждения, что все вероучительные традиции по сути равноценны:

Сердце мое способно принять любую форму:

Обитель для монаха, храм для идолов,

Пастбище для газелей, Кааба для верующего,

Скрижали Торы, Коран.

Бог есть вера, которую я содержу; куда бы ни обратились

Его верблюды, вера моя остается истинной[1220].

Так суфизм, становясь ведущей формой ислама, вырабатывал в себе удивительную и непривычную веротерпимость.

Но другие мусульмане не разделяли этот великодушный взгляд на другие религиозные традиции. В июле 1099 года крестоносцы из Европы обрушились на Иерусалим, где евреи, христиане и мусульмане уже более четырехсот лет жили в относительной гармонии – и вырезали более 30 тысяч человек за три дня. Европейский историк Роберт Монах горделиво объявил, что по своей важности это завоевание может сравниться лишь с сотворением мира и распятием[1221]. До Крестового похода большинство европейцев не знали об исламе почти ничего; после него мусульман на Западе начали чернить как «мерзкий, отвратительный народ», «злодеев», «вырожденцев, порабощенных демонами»[1222]. Однако мусульмане, несмотря на кошмарную резню 1099 года, в последующие пятьдесят лет не испытывали особой враждебности к «франкам». Крестоносцы, обосновавшись в Леванте, создали там несколько небольших королевств и княжеств, и местные эмиры, постоянно воевавшие друг с другом за территории, не смущались вступать в союзы с франкскими князьями. Мусульмане, как видно, совершенно не стремились вести священную войну за писание, и военный джихад мало их привлекал. Только в 1148 году, по прибытии многолюдных армий Второго крестового похода, некоторые эмиры забеспокоились. Но и после этого Нур ад-Дину (ум. 1174) и Салах ад-Дину (ум. 1193) потребовалось добрых сорок лет, чтобы возбудить в народе готовность вести против франков религиозную войну. Джихад, практически мертвый, был воскрешен не призывами к насилию, якобы содержащимися в Коране, а постоянными нападениями с Запада[1223].

В то же время, когда левантийские мусульмане отбивали натиск крестоносцев, монгольские войска захватывали огромные мусульманские территории в Месопотамии, в Иранских нагорьях, в бассейне Сырдарьи и Амударьи и в Поволжье, где были созданы четыре крупных монгольских государства. Любой город, отказавшийся подчиниться монголам, превращался в руины, а жители его гибли все поголовно. И Ибн Таймия, и Руми были беженцами от монгольского нашествия, которое остановила в конце концов лишь мусульманская армия Мамлюков в битве при галилейском городе Айн-Джалуте в 1250 году.

Именно в это страшное время мусульманские ученые начали придавать кораническим стихам о войне более агрессивное истолкование. Ранние экзегеты, как мы уже видели, настаивали, что война должна носить только оборонительный характер. Однако Мухаммад аль-Куртуби (ум. 1278), трудившийся в Испании во время Реконкисты, призванной изгнать мусульман с Иберийского полуострова, доказывал, что Коран 22:39–40, говорящий о том, что «многие монастыри, церкви, синагоги и мечети» будут разрушены, если не защитить их силой оружия, отменяет все стихи, призывающие мусульман заключать с врагами мир. Фахр ад-Дин ар-Рази, однако, доказывал, что монастыри, церкви и синагоги не следует считать местами, «где часто призывают имя Божье», поскольку правильное поклонение Богу происходит только в мечетях. Кроме того, ранние экзегеты считали, что требование Корана 2:190–193: «Не переступай границ [ла та таду]» – запрещает начинать вражду первыми и непропорционально отвечать на агрессию. Кроме того, они указывали, что эти стихи применимы лишь к уникальным обстоятельствам экстраординарного предприятия, когда, напомним, Мухаммед привел тысячу практически безоружных мусульман на вражескую территорию и, вопреки всем обстоятельствам, у колодца Худайбия заключил с курайшитами мирный договор, переломивший раннюю историю ислама. Мусульмане, сопровождавшие Пророка в этой рискованной миссии, беспокоились о том, что делать, если курайшиты нападут на них в период Харам, когда в Мекке и ее окрестностях было запрещено любое кровопролитие. В этих-то уникальных обстоятельствах Коран дал им позволение обороняться: «Убивайте их везде, где встретите их», даже на священной земле, но только если враги открыто нападут на вас первыми. Но теперь аль-Куртуби вырвал эти строки из исторического контекста и объявил, что в них Коран дает заповедь на все времена: мусульмане должны сражаться со всеми «неверующими», независимо от того, нападают те на них или нет[1224].

Предшествующие комментаторы мало внимания обращали на Коран 2:216 («Сражаться заповедано вам [алайкум], хоть это и тяжело для вас»). В сущности, вплоть до конца VIII века большинство комментаторов полагали, что после смерти Пророка и его спутников война перестала быть для мусульман священным долгом. Но теперь ар-Рази начал доказывать, что слово алайкум («вам») имеет обобщенное значение, то есть, как и заповедь о посте в Рамадан, относится ко всем мусульманам – взгляд, постепенно распространившийся в течение его жизни, особенно после Третьего и Четвертого крестовых походов. Аль-Куртуби с этим согласился, указав, что христианам удалось захватить Андалусию и ее окрестности только потому, что испанские мусульмане не хотели воевать. Ранее экзегеты считали, что стих Корана 9:5 («Где бы вы ни встретили идолопоклонников, убивайте, пленяйте, осаждайте их, поджидайте их на каждой заставе») относится только к тем из курайшитов, кто нарушил договор при Худайбии. Но и этот стих ар-Рази вырвал из контекста и настоял на том, что это общее требование, относящееся ко всем мусульманам в прошлом и настоящем. Впрочем, он не считал, что оно отменяет коранические заповеди о мирном и великодушном сосуществовании с немусульманами[1225].

* * *

В раввинистическом иудаизме всегда имелся мистический элемент. Равви Акива искал скрытое духовное значение Торы, а когда равви Йоханан обсуждал со своими учениками видение Иезекииля о небесной колеснице, огонь упал с небес, и из языков пламени с ними заговорил ангел[1226]. Считалось, что, изучая Тору, евреи повторяют событие богоявления на Синае, когда Бог открыл свою славу (кавод) и присутствие (шхина) народу Израилеву[1227]. Такой образ мыслей только укрепился после мусульманского завоевания Палестины; возможно, на него повлияла история о вознесении Мухаммеда к престолу Божьему. Раввины начали размышлять над космической ролью Торы[1228]. «Песикта Раббати», созданная в Палестине в середине VII века, утверждала: поскольку Тора идентична Премудрости, «главной художнице» Бога в творении, значит, Бог, говоря: «Создадим человека по образу Нашему и подобию Нашему», обращается к своей помощнице Торе. А если слова Торы тождественны божественной речи, приведшей мир в бытие, значит, изучая их, иудеи сопрягаются со священными ритмами космоса[1229]. «Пирке де Равви Элиезер» VIII века утверждает, что даже шрифт и буквы Торы обладают космической мощью[1230]. Изучение Торы приобрело теургическое значение: оно не только поддерживало существование мира, но и придавало сил самому Богу. В Талмуде мы слышим, как равви Ишмаэль предостерегает равви Меира, что, переписывая Тору, он выполняет работу небес, и, стоит ему опустить или прибавить хоть одну букву – мир рухнет. Все буквы – большие и маленькие, угловатые или закругленные – есть формы самого Бога, так что одна-единственная ошибка приводит в негодность весь список: он больше не является образом Божьим[1231].

Евреи, жившие в исламской империи, создали собственную версию фальсафа, хотя им тоже оказалось сложно примирить Перводвигатель Аристотеля с библейским Богом. Как, – спрашивал Саадия бен Йосеф (882–942), лидер вавилонской еврейской общины и первый талмудист, предпринявший философскую интерпретацию иудаизма, – абсолютно духовный Бог мог сотворить материальный мир? Разум в какой-то момент буксует: все, на что он способен – логично и систематически излагать учения писания[1232]. Родившийся в Испании Моисей бен Маймон, известный как Маймонид (1185–1204), также сознавал конфликт между Аристотелем и Библией[1233]. Однако он заключал: поскольку сущность божества неизреченна, адекватно выразить ее возможно лишь в логических абстракциях фальсафа и в таинственной символике мистицизма, причем и то и другое требует интеллектуальной утонченности и навыков размышления. Следовательно, такого рода прозрениями невозможно делиться с простыми людьми: они должны оставаться эзотерическими, скрытыми в обманчиво простом языке Библии. Сами пророки вынуждены были использовать аллегорический или метафорический язык, поскольку тайна, именуемая «Богом», не имеет сходства ни с какой повседневной реальностью.

Вот почему, продолжал Маймонид, говоря о Боге, лучше использовать апофатическую терминологию. Наш опыт «существования» так ограничен, что вместо «Бог существует» лучше бы говорить, что Бог не не существует. Невозможно также называть Бога «мудрым», «совершенным» или «могущественным»: предпочтительно говорить, что Бог «не невежествен», «не несовершенен» и «не бессилен». Иначе выходит, что мы проецируем на Бога свои ограниченные представления о мудрости, могуществе и совершенстве. Но этот метод может применяться лишь к атрибутам Бога, ни в коем случае не к самой его сущности – к глубочайшему «Я» Бога, лежащему за пределами всякой человеческой речи[1234]. Подобно исмаилитам, Маймонид полагал, что этот метод помогает достичь вспышек прозрения. Благодаря ему, пояснял он, «вспыхивают на миг и снова скрываются истины; является предмет размышления, блеснет и снова исчезает»[1235]. Сама неуклюжесть этих утверждений, заставляющая адептов осознать ограниченность нашего языка, подталкивает их к восприятию трансцендентного. Рассказывал Маймонид и о собственной «дрожи восторга», когда сам он столкнулся с неизреченностью божества[1236].

Маймонид исключает из познания Бога народные массы, и это оскорбляет наш эгалитарный этос; однако в аграрном обществе, где пропасть в образовании между аристократией и простолюдинами была почти непреодолима, таков был стандартный подход. В сущности, Маймонид разработал для некнижных людей «символ веры» – набор убеждений, необходимых для спасения: вера в существование, единство, духовность и вечность Бога, запрет на идолопоклонство, почитание пророков, вера, что Бог наблюдает за поведением людей и будет судить их по делам их, ожидание пришествия Мессии и воскресения мертвых[1237]. Мусульманский файласуф Абу аль-Валид ибн Ахмад Ибн Рушд (1126–1197), на Западе известный как Аверроэс, сформулировал схожий символ веры, однако ни тот, ни другой не имели большого влияния. Подобного определения границ веры мы ждем от «религии» в наши дни, однако иначе обстояло дело в период до модерна, когда религиозная истина переживалась и выражалась в первую очередь в ритуализованных действиях.

Сам Маймонид, разумеется, не воспринимал иудаизм как статичный набор застывших догматов; он видел его развитие и динамику. Каждое поколение вносило новые законы и нормы, и ключевым элементом этого процесса были споры и диспуты. В напряженных дискуссиях раввины древности вовсе не стремились вернуться к каким-то истинным, но забытым учениям, как утверждали некоторые иудеи; скорее, они пытались справиться с проблемами постхрамового периода, к которым прежние нормы уже не подходили[1238]. Не соглашался Маймонид и с новым течением – «обожествлением» еврейского языка: иврит – человеческое творение, как любой человеческий язык, он многозначен и скрывает не меньше, чем открывает. Вместо этого Маймонид полагался на рациональный язык фальсафа, способный испытать и раскрыть внутренний смысл темных мест в Библии и пролить свет на их скрытое значение. В то же время он был убежден, что интуиции пророчества и мистицизма, с опорой на воображение, позволяют достичь более возвышенного представления о Боге.

В конце XIII века небольшая группа испанских и провансальских евреев создала новую мистическую дисциплину, названную Каббала («унаследованное предание»), поскольку, как и раввинистические учения, она передавалась от учителя к ученику. Моше де Леон, Исаак Латиф и Иосиф Гикатилла не особенно разбирались в Талмуде, но были в восторге от фальсафа, пока не пришли к выводу, что она не имеет отношения к их собственному опыту. Тогда они обратились к равви Акиве, герою таинственной талмудической истории, где рассказано, как четверо мудрецов вошли в «сад» (пардес), явно символизирующий некий опасный духовный эксперимент. Один лишь равви Акива вышел из него невредимым; и каббалисты заключили из этого, что его (и их) духовность, твердо основанная на Библии – единственная безопасная форма мистицизма[1239]. Они назвали ее ПаРДеС – акроним четырех «смыслов» писания: пешат – буквальный смысл, ремез – аллегория, дараш – нравственный смысл, и сод – их собственная мистическая интерпретация Торы. Звучит очень похоже на христианскую экзегезу, однако на самом деле каждый «смысл» представляет собой какую-либо из предшествующих фаз иудейской герменевтики. Пешат относился к буквалистскому толкованию Раши; ремез – к более темной экзегезе файласуфов; дараш – к более поздним комментариям, таким как «Песикта Раббати». Вежливо признавая за более ранними попытками свои достоинства, каббалисты затем презентовали свой метод – сод, мистическую экзегезу, твердо основанную на Библии, единственный безопасный путь встречи с божественным.

В отличие от христианской системы, в которой толкователи обращаются к каждому «смыслу» поочередно, каббалисты никогда не создавали буквальных, аллегорических или нравственных комментариев, но сосредоточились только на мистических. Однако им удалось создать мощный синтез[1240]. Они возродили мистический элемент раввинистической традиции, который некоторые раввины и файласуфы склонны были принижать, и опирались на космологию файласуфов, изображавшую, как материальный мир исходит от неизреченного Бога по ступеням десяти эманаций, последняя из которых и завершается творением нашего мира. Однако в Каббале откровение больше не было мостом, перекинутым через онтологическую бездну: скорее, эманации Бога проявлялись во всем и вся. Творение тоже было не событием далекого прошлого, а вневременным процессом, в котором все мы участвуем. Это была глубокая попытка выразить единство реальности, смутно брезжащее перед нами, едва нам удается заставить умолкнуть свои аналитические способности и вступить в сферу правого мозгового полушария.

Писание имело для Каббалы первостепенное значение. Всякий раз, изучая писание, каббалист спускался в текст и в самого себя – нисхождение, которое было в то же время восхождением к источнику бытия. Бог и писание неразделимы, поскольку писание воплотило божественное в человеческом языке, и библейские сюжеты – «одеяния» Торы. Большинство людей не способны проникнуть внутрь этих сюжетов, но каббалист, подобно новобрачному, совлекает с невесты ее одежды и становится со своей возлюбленной одним целым[1241]. Пока раввины искали в писании волю Божью, каббалисты разыскивали там божественное присутствие, открывая эзотерическое толкование каждого библейского стиха. Подобно файласуфам, они знали, что словами невозможно определить Бога, но можно ощутить – если не познать – Его через символы писания. Поскольку между словом и тем, что оно символизирует, есть внутренняя связь, Тетраграмматон – четыре буквы неизреченного Имени – и есть сущность Бога[1242]. Тора – не что иное, как живая ткань всех имен, сотканных из неизреченного Имени Божьего, так что Бог, так сказать, впечатан в писание; в сущности, Он и есть писание[1243].

Глубинную сущность Бога каббалисты именовали Эн-Соф («без конца»). Эн-Соф в высшей степени непознаваем: ни в Библии, ни в Талмуде он даже не упоминается. Во время творения он вырвался из своей непроницаемой тьмы, подобно тому, как из глубин земли вырастает огромное и могучее дерево, ветви которого знаменуют собой его атрибуты. Десять таких ветвей-эманаций, которые каббалисты именовали сефирот («нумерации», ед. ч. сефира), открывают нам различные аспекты Эн-Соф: каждый лежит за пределами человеческого понимания и речи, однако по мере приближения к материальному миру каждый следующий для нас понятнее предыдущего. Но их нельзя считать «сегментами» божественного: каждый из них заключает в себе, хоть и под разными названиями, всю тайну божества.

Этот миф был создан, чтобы пролить свет на неописуемый процесс, которым непознаваемый Бог делается для нас умопостигаемым. Эманации – не лестница, ступень за ступенью связывающая наш мир с божественным. Скорее, они формируют наш мир и заключают его в себе; и, поскольку те же эманации присутствуют и в человеческой психике, они репрезентируют тот путь, которым безличный Эн-Соф стал персонализированным библейским Богом. Проблематическое учение о «творении из ничего» каббалисты приняли очень серьезно, однако обернули в свою пользу. «Ничто» находилось в Эн-Софе: из него и последовало все. Первая сефира, Кетер, темное пламя, начавшее процесс творения-откровения, было названо «Ничто», ибо в нашем мире ему не соответствует никакая реальность, ничего такого, что мы могли бы воспринять. Это и было само божество, реальность скрытая и невыразимая, «лицо» которой обращено внутрь, прочь от нас – трансцендентность, вечно ускользающая от нашего понимания[1244]. Следующая – Хокма («Мудрость»), вторая сефира, репрезентирует конечные пределы нашего понимания: она прорывается сквозь непроницаемую тьму, и за ней следует Бима, божественный «Разум». Далее идут семь низших сефирот: Рехамин («Сострадание»), Дин («Суровое суждение»), Хесед («Милосердие»), Нетсах («Терпение»), Ход («Величие») и наконец Малкут («Царство»), также называемая Шхина.

Когда был создан Адам, предполагалось, что в первый же Шаббат он узрит всю тайну Божества; но он выбрал более легкий путь и принялся медитировать на одну лишь Шхину, самую доступную сефиру. Это не только привело Адама к падению, но и оторвало Шхину от прочих сефирот, так что она оказалась изгнана из божественного мира. Но, посвятив себя задаче, которую должен был выполнить Адам, каббалисты научились созерцать тайну божества, запечатленную в Библии, которая является своего рода зашифрованным сообщением о взаимодействии сефирот. Например, Авраам, связывающий Исаака, показывает, как Суд (Дин) и Милосердие (Хесед) всегда действуют вместе, умеряя друг друга. Иосиф, получивший власть благодаря тому, что воспротивился сексуальному искушению, показал нам, что в божественной психике сдержанность (Дин) всегда уравновешивается Благостью и Состраданием. А Песнь Песней символизирует жажду гармонии и единства, от которой трепещут все уровни бытия[1245]. Таким образом, каббалисты исследовали различные уровни писания в то же время и тем же путем, каким созерцали разные «слои» божества.

«Зохар» («Книга великолепия»), приписываемая Моше де Леону, имеет форму романа, действие которого происходит во II в. н. э. В ней изображается, как Шимон бар Иохай, один из раввинов древности, странствует по Палестине и обсуждает Тору со своими спутниками. Эти беседы показывают нам, как, раскрывая значение текста слой за слоем, каббалист осознает, что тем самым поднимается к источнику бытия. Этот процесс описан аллегорически: прекрасная дева заперта в неприступном дворце, но у нее есть тайный возлюбленный, который постоянно ходит туда-сюда под окнами дворца, надеясь хоть одним глазком ее увидеть. Она может приоткрыть дверь, но лишь на секунду – и тут же скрыться. В первый раз она дала ему знак и заговорила с ним «из-за завесы, которой прикрывает слова свои, дабы приноровиться к его пониманию, чтобы он мог постепенно восходить к высотам»[1246]. Так же и каббалист должен постепенно переходить с одного уровня на другой, причем завесы будут становиться все более прозрачными, пока наконец его возлюбленная не «встанет перед ним без преград, лицом к лицу, и заговорит с ним напрямую, раскрывая все свои сокровенные тайны»[1247]. Подобно горящему нетерпением новобрачному, ему предстоит совлечь с Торы все ее одежды – библейские истории, законы, родословия:

Люди, не имеющие понимания, видят только повествования – лишь одежды; те, у кого побольше проницательности, могут различить и тело. Но истинно мудрые, те, кто служит Царю Всевышнему и стоит на горе Синай, проникают взглядом сквозь все преграды и видят душу – истинную Тору, корневой принцип всего[1248].

Поначалу Тора кажется неполной и малопонятной; только тщательная экзегеза способна раскрыть обитающую в ней божественность.

Миф Каббалы становился реальностью при помощи ритуала, принявшего форму бдений, постов и постоянного самоанализа. Но важнее всего для каббалистов было жить вместе, в товариществе, подавляя эгоизм и самомнение, ибо гнев грозил разрушить ту божественную гармонию, которую каждый из них старался выстроить в себе. Невозможно испытывать единство сефирот, будучи самому в разладе и в раздрае[1249]. Любовь между друзьями так важна для достижения экстаза в Каббале, что один из признаков успешного истолкования писания в «Зохаре» – крик радости коллег экзегета, когда они слышат божественную истину; в этот миг экзегеты обнимают и целуют друг друга, прежде чем продолжать свое мистическое путешествие. Каббала возникла как крохотное эзотерическое течение, но со временем стала массовым движением в иудаизме: ее миф оказался привлекателен даже для евреев, не обладающих мистическими дарованиями. Примерно так же, как суфизм вошел в сердце ислама, каббалистам удалось затронуть некий жизненно важный нерв в психике иудеев.

* * *

Нечто глубокое в конфуцианской психике затронули и братья Чэн, настаивавшие на том, что открыть в себе небесное сознание и стать мудрецом может каждый. Но их движение оставалось маргинальным, пока Чжу Си (1130–1200) не сумел прочно утвердить их поиск «принципа» на фундаменте писания. Его версия неоконфуцианства господствовала в китайском интеллектуальном мире вплоть до революции 1911 года.

Чжу родился в современном Аньши, образование получил дома, у своего отца, который и познакомил его с писаниями братьев Чэн. После смерти отца Чжу успешно сдал экзамены для государственных чиновников в очень раннем возрасте – в девятнадцать лет, и еще до поступления на службу изучил буддизм и даосизм. Особенно влекло его к чань-буддизму; однако он пережил обращение, убедившее его в том, что по сути он все-таки конфуцианец.

Как и братья Чэн, Чжу полагал, что конфуцианцы утратили представление о сущности своих важнейших учений. В своем комментарии к «Учению о смысле» он объяснял: Цзы-Сы, внук Конфуция, написал эту книгу, ибо «тревожился о том, как бы не прервалась передача «учения Пути» (Дао-сюэ)». Чжу напоминал своим читателям, что Конфуций вовсе не был могущественным министром, как утверждал Сыма Цянь: в собственной жизни он был фактически изгоем, так что его работа над восстановлением истинного значения Пути в чем-то даже героичнее деяний Яо и Шуня. Однако лишь двое из его учеников – Янь Хуэй и Цзэн Кань – полностью поняли его основную мысль, а после Мэн-цзы она оказалась полностью забыта. По счастью, сохранилось «Учение о смысле», так что братьям Чэн было с чем работать. Они мужественно «собрали все нити» этого учения; но, увы, и их объяснения ныне почти забыты. Чжу признавал, что и сам неустанно трудился, пытаясь «собрать» истинное значение «Учения о смысле» из дошедших до нас отрывков. Таким образом, «возвращение на Путь» (Дао-тун) требует напряжения всех сил, и этим должны заниматься люди, глубоко преданные своему делу, готовые почти буквально «скреплять» или «сшивать» разрозненные звенья[1250].

После обращения в конфуцианство Чжу учился под руководством Ли Туна (1088–1158), ученика Чэна И, который научил его практике «тихого сидения», пообещав, что эта практика поможет ему встретиться с «принципом Неба» (Тянь-ли) в собственном существе[1251]. Но «тихое сидение» вызвало у Чжу сомнения, ибо слишком напоминало чань-буддистские медитации; он рекомендовал его своим ученикам, но лишь как часть воспитания чжин («почтительного внимания»). Ли Тун также советовал Чжу изучать Классические книги и их рациональные суждения о нравственности[1252]. Чжу полностью принял учение Чэна Хао о «создании единого тела со всеми вещами», но опасался, что, если недостаточно подчеркивать нравственные следствия этой истины, она может выродиться в некий туманный и самодовольный мистицизм природы:

Когда мы говорим о жэнь в общих терминах, называя ее «одним телом со всеми вещами», некоторых это может привести к расплывчатости в мыслях, путанице, безалаберности и отказу от бдительности… С другой стороны, когда мы говорим о любви исключительно в терминах сознания, это делает людей нервными, нетерпеливыми и лишенными всякой глубины[1253].

Чжан Цзай ясно давал понять, что «единство всех вещей» должно быть реализовано в моральных действиях – в почтительности к родителям, уважении и служении старшим братьям, серьезном и преданном исполнении своего долга. Конфуций учил: «Согни свое “я” и подчинись ритуалу [ли], управляющему всеми нашими отношениями с другими». «Это означает, – пояснял Чжу, – что если мы преодолеем эгоизм и вернемся к «принципу Неба», то материя, из которой сложено это осознание [т. е. жэнь], будет присутствовать повсюду»[1254].

Чжу всегда настаивал, что неоконфуцианский поиск «принципа Неба» в человеческом сознании неотделим от нравственности и преданного служения обществу. Он отказывался уравнивать жэнь с буддистским «состраданием» (ци), поскольку у буддизма нет практической программы, а значит, «принцип» и «практика» в нем оказываются разделены. Конфуцианство от чань-буддизма отличало то, что Чжу именовал ли-ци феньшу – «единство принципа и разнообразия его практических воплощений». Открытие Пути Неба-и-Земли в «человеческом» сознании неотделимо от уникальных обстоятельств конкретного человека, тесно связанных с его уникальным долгом и обязанностями. Ли Тун учил Чжу, что необязательно вначале достигнуть просветления, чтобы служить миру, как утверждали китайские буддисты. Не нужно отстраняться от человеческих дел, во всей их суете и путанице, пока сам не достигнешь нирваны. Истинная самореализация и духовная свобода неразрывно связаны с практическими действиями на службе ближним[1255].

Чжу указывал также, что обучение невозможно оторвать от привязанности к людям и участии в политической деятельности с целью установить порядок в собственном государстве и принести мир соседним. Самовоспитание – «расширение знаний» и «исследование вещей» – неизбежно ведет к практическим действиям в общественной жизни. Братья Чэн объясняли, что обучение – кумулятивный процесс, и просветление является как «внезапное высвобождение» по мере накопления какой-то критической массы. В определенный момент, учил Чжу, человек переживает «прорыв к целостному пониманию» (хуорань гуаньтун) – то, что мы могли бы назвать мудростью правого полушария – и в этот миг резко ощущает ту «целостность всего», которую описывали Чжан Цзай и братья Чэн. Нет больше дихотомии между собой и другими, между внешним и внутренним; ты понимаешь и собственное уникальное место во «всем веществе и великом механизме» Неба-и-Земли, и твои и только твои личные обязанности, связанные с этим местом. Благодаря ли-ци феньшу этот опыт неповторим, у каждого он свой: «На определенной стадии в достижении знания… понимание наконец поднимается на ту ступень, когда человек начинает чувствовать себя как дома с собой и с миром… когда ничто в мире не кажется ему чуждым»[1256]. Вместе с ним приходит трепет перед чудной мудростью творения, сокрытой в самых обыденных вещах – чувство, по объяснению братьев Чен, соединяющее в себе физическое и эмоциональное, нравственное и рассудочное. Но Чэн И пришел к своему «прорыву», изучая «внешний» мир, ища принцип Неба в каждой травинке. Чжу, в отличие от него, настаивал, что ученики должны пережить это преображающее прозрение, погрузившись в конфуцианские писания.

Чжу понимал, что процесс обучения должен быть тщательно продуман и организован: ученикам необходимо начинать с текстов попроще, а к более сложным переходить, только когда они будут достаточно подготовлены. Уже некоторое время конфуцианцы полностью сосредоточились на «Великом учении», «Учении о смысле», «Изречениях» и «Мэн-цзы» – текстах, отвечавших их жажде преображения полнее и точнее, чем Пять Классических книг. В 1190 году Чжу издал эти четыре произведения в едином томе, озаглавив его «Четыре учителя» (Си-цзи), вместе с комментарием, где связывал эти тексты вместе и объяснял ученикам, как их читать и как с ними обращаться.

«Четырех учителей», объяснял Чжу, следует читать в определенном порядке[1257]:

Хочу, чтобы прежде всего люди читали «Великое учение», дабы иметь образец; затем следует читать «Изречения», чтобы заложить основы; следующим – «Мэн-цзы», чтобы видеть, как они развивались; и следующим – «Смысл», чтобы понять более тонкие оттенки мыслей древних[1258].

Первые две книги подчеркивали важность самовоспитания и воздействие нравственного руководства на общество в целом. «Мэн-цзы» объяснял понятия жэнь и нравственности глубже и полнее, а «Учение о смысле», последняя книга в программе, позволяла ученикам поразмышлять над внутренней жизнью мудреца, достигаемой лишь безмерными трудами и усилиями.

Помимо «Четырех учителей», начинающие изучали несколько базовых текстов. Один из них был «Размышления о том, что под рукой» – составленная самим Чжу Си антология цитат, способных помочь студентам, еще не готовым к метафизике, лучше понять процесс самовоспитания. Однако «Размышления» были поистине революционны в одном отношении: в них ни разу не упоминались ни Яо, ни Шунь, ни Ю, ни даже Князь Чжоу. Эта книга сосредоточилась на «современниках» – Чжоу Дуньи, Чжан Цзае и братьях Чэнах – чем доказывала, что мудрость достижима здесь и сейчас. Кроме того, «Начальное обучение» (Сяо-и-сюэ) вводило студентов в мир общественных и нравственных понятий, необходимых для серьезного изучения философии, а «Очерк и краткий пересказ “Общего зеркала”» (Тунчжян Ган му) представлял собой сокращение объемной истории Сыма Цяня, из которой для лучшего ее восприятия были выпущены самые сложные и темные эпизоды. Все ученики Чжу происходили из правящего класса и готовились к государственной службе. Это требовало продуманной программы занятий, сохраняющей равновесие между чисто интеллектуальным и нравственным элементом, способной пробудить в ученике пожизненный интерес к приобретению знаний, который, как верил Чжу, совершенно необходим для службы ближним и благу государства[1259]. Овладев этими предварительными текстами, далее студенты переходили к Пяти Классикам.

Состояние образования в Китае беспокоило Чжу. Слишком многие эрудиты попросту стремились завоевать себе славу внешним блеском и изобретательностью; некоторые из этих авторов даже никогда не читали Классиков! Государственные экзамены поощряли «экзаменационный менталитет», по сути просто безнравственный; кроме того, Чжу полагал, что учителя чань-буддизма, не поощряющие серьезных ученых занятий, создают у студентов впечатление, что обучение и просветление не требуют труда[1260]. Тревожили его и сомнительные последствия книгопечатания. Печатный станок китайцы изобрели еще в VIII веке, но лишь недавно эта технология начала широко распространяться[1261]. Разумеется, дешевизна книг и легкий доступ к ним облегчают жизнь, но у этого есть и другая сторона – книг становится слишком много; студентам больше не приходится учить их наизусть, и они полагают, что овладевают текстом с первого прочтения. Как правительственный чиновник, Чжу плотно занимался образованием: он основал девять школ и преподавал как в них, так и в некоторых других, стремясь добиться более бескорыстного отношения к обучению. Быстрый рост числа школ в течение XII века показывает, что ту же потребность разделяли с ним многие образованные люди[1262].

Чжу свято верил в преображающую силу писания. «Если бы люди в наше время просто посвятили десять дней чтению, склонив головы и не обращая внимания на все, что к этому не относится – гарантирую, через десять дней они бы преобразились»[1263]. Но недостаточно просто ознакомиться с содержанием текста. Студентам необходимо проработать его так тщательно, чтобы «слова текста словно исходили из наших собственных уст. Далее следует продолжать размышлять над ним, пока мы не ощутим, что его идеи словно исходят из наших собственных умов. Только после этого появится подлинное понимание»[1264]. Если какой-то отрывок кажется темным, студент должен бороться с ним, читать медленно, полностью сосредоточившись, снова и снова – и не бросать, пока полностью не поймет его значение[1265]. В вашем возрасте, говорил он своим студентам, я каждое утро, едва проснувшись, по десять раз перечитывал вслух «Великое учение» и «Учение о смысле»: и вам следует прочесть каждую из четырех книг столько раз, сколько потребуется, чтобы она стала частью вас самих[1266].

Как и братья Чэн, Чжу учил студентов «впитывать» тексты. Чтение вслух, много раз, медленное, раздумчивое, с остановками в сложных местах, помогает читателю интернализировать слова мудрецов. Как и бенедиктинские монахи, Чжу использовал образ пережевывания жвачки. Читатель должен «жевать» слова снова и снова, наслаждаясь их вкусом; чем медленнее он читает, тем дольше задержится вкус[1267]. «Мы – то, что мы едим»; согласно этому принципу, Чжу надеется, что слова мудрецов преобразуют наш и сделают наш внутренний мир подобным их миру. Как и братья Чэн, он сравнивает чтение книг мудрецов с «разговорами лицом к лицу»[1268]; поэтому, говорит он, студенту следует приближаться к этим книгам с великим почтением. Делая их слова своими собственными, он становится един не только с писанием, но и с мудрецом, его автором.

Не следует «вчитывать» в писание свои собственные взгляды. «В наши дни люди обычно сперва формируют какую-нибудь идею, а потом начинают выяснять, как другие ее объясняли. То, что не соответствует их идее, они подчиняют силой»[1269]. Но студенту необходимо очистить ум от собственных идей и «читать, ища тот смысл, который вкладывали древние»[1270]. Если студент обнаруживает, что текст «не идет», возможно, дело в том, что традиционные взгляды, бездумно усвоенные им, препятствуют пониманию. Комментарии необходимо читать критически, поскольку во всех них содержатся ошибки.

Стартовой точкой пути к просветлению, настаивал Чжу, является сомнение. Необходимо соскрести с сознания все некритически усвоенные идеи, «чтобы оно стало как чистое зеркало, отражающее в себе божественный принцип»[1271]. Пусть половину дня студент проводит в чтении, а другую половину – в «тихом сидении», очищая сознание от собственных эгоистических забот, затрудняющих беспристрастное понимание и мешающих культивировать чжин. Как и братья Чэн, Чжу полагал, что вечно беспокойное сознание можно успокоить и взять под контроль при помощи положения тела: голова поднята, ноги сдвинуты, руки почтительно сложены, общий вид серьезный и торжественный[1272]. Изучение текста – диалектический процесс, в котором, после многих прочтений, две различные вещи – текст и читатель – сливаются воедино, и наступает миг просветления[1273]. В Китае трансцендентное представлялось не какой-то иной, «внешней» реальностью, но скорее реализацией собственного сокровенного «я», пробуждением мудреца, живущего в каждом из нас, и открытием фундаментальной взаимосвязи между всем во вселенной[1274].

* * *

В самом конце XV века в деревне близ Лахора – в то время части мусульманской империи Моголов – одному юноше явилось божественное откровение. Нанак родился в 1469 году, через три года после первого издания в Европе Библии Гутенберга. Отец Нанака надеялся, что сын станет пастухом или счетоводом; но юноша предпочитал уединение, медитировал по многу часов в день, а деньги, которые ему случалось заработать, тут же раздавал нищим. Однажды, купаясь в реке, он вдруг исчез; семья испугалась, что Нанак утонул, но три дня спустя он вышел из воды. Первые слова его были: «Нет индуса, нет мусульманина – чьему же пути мне следовать? Я пойду по пути Бога»[1275]. Позднее он так описывал пережитый опыт:

Я был певцом, но не знал, о чем петь; и Он поручил мне день и ночь воспевать Божественное Слово. Он призвал меня ко двору и даровал почетную должность – воспевать Ему хвалы. На меня излил Он в чаше Божественный Нектар – нектар истинного и славного Имени своего[1276].

Много лет после полученного откровения Нанак провел в путешествиях: исходил исламский мир до Ассама на востоке и Мекки на западе, составляя и декламируя боговдохновенные стихи, беседуя с индуистами и мусульманами в священных местах паломничества – в Багдаде и Бенаресе. Затем он вернулся домой. По возвращении в Пенджаб в 1519 году гуру Нанак, как называли его сикхья (ученики), создал в Картарпуре свою общину.

В ранних учениях и практике сикхов сочеталось немало тем, знакомых нам по другим писаниям. Они настаивали на абсолютной неизреченности высшей реальности, которую Нанак называл Акал-Пуракх («За пределами времени»). Создатель заботится обо всех людях, независимо от их касты или религиозной традиции. Человеческая жизнь наполнена скорбью, и цель религиозного поиска – мукти (освобождение) из цикла страданий и перерождений (самсара). Свое послание Нанак облекал в гимны дивной красоты, которую приписывал «святому слову» (шабад), настаивая на том, что сам он в сочинении этих стихов не участвует[1277]. Сикхи проводили время в совместном пении, распевая божественное имя как мантру – практика, у мусульман известная как дхикр – а также служа бедным. В 1539 году Нанак умер, но перед смертью назначил себе преемника и так основал цепочку передачи власти, длившуюся сто семьдесят лет. Важно, однако, что никакого официального писания он не оставил. Напротив, он отвергал и высмеивал саму идею канонического текста, будь то Веды или Коран. Вместо того чтобы получать послания Бога извне или выслушивать из чужих уст, каждый сикх должен расслышать слово Божье сам, собственным внутренним слухом.

Акцент на невыразимости в этих писаниях возвращает нас к риши, первопроходцам искусства писания, с которыми мы встретились в начале нашей истории. С тех незапамятных времен люди продолжали распевать или слушать священные тексты в надежде прикоснуться к предельной реальности, лежащей за гранью речи – и понимали: чтобы этого достичь, необходимо воспитывать в себе формы мышления и чувства, отличные от тех путей, которыми мы обычно обрабатываем информацию. Как объяснял Нанак, их необходимо слушать «внутренним слухом». Они не обращались к писанию, чтобы подтвердить собственные идеи – вместо этого стремились вперед, за новыми прозрениями, заставляли священные тексты говорить им нечто новое, пускались на лодочках своих традиций в путь по неизведанным водам. Переживание трансцендентного было также тесно связано с деятельным состраданием и, особенно в Китае, с чувством взаимосвязи и взаимозависимости человечества, мира природы и вселенной. Нанак был даже готов отказаться от писаний в их привычной форме; но в Западной Европе, в то время переживавшей масштабные социальные, экономические и политические перемены, люди, напротив, пришли к мысли полагаться исключительно на священный текст, уже не поддерживая его никакими традиционными обрядами и практиками.

Часть третья

Логос

12. Sola Scriptura

К началу XVI века европейцы понимали, что их общество переживает серьезнейшие перемены. Они открывали новые континенты, с невиданной ранее точностью проникали в тайны вселенной, с помощью новых технологий выражали свои прозрения в живописи и скульптуре с мастерством, недоступным людям прошлого. Человечество, был убежден исследователь Библии Джаноццо Манетти, переходит на какую-то новую ступень существования:

Все, что окружает нас, суть плоды наших трудов, трудов человека: дома, замки, города, величественные здания по всей земле. Они походят скорее на работу ангелов – и все же это труды человеческие… И, видя все эти чудеса, мы понимаем, что способны создать нечто еще лучшее, еще прекраснейшее[1278].

Но другие были полны страха. В 1347–1350 годах «черная смерть» уничтожила треть европейского населения; в 1453 году турки-османы завоевали Византийскую империю и теперь откусывали кусок за куском от Европы; а соблазн Великого Раскола (1378–1417), когда за папский престол беззастенчиво боролись сразу три понтифика, многих оттолкнул от Церкви. Италию, родину Ренессанса, мучили чужеземные вторжения и внутренние распри. Люди постоянно страдают от жесточайшей борьбы с искушениями, писал итальянский поэт Франческо Петрарка (1304–1374); они «вечно подвержены множеству страшнейших бед и, доколе не умрут, не знают безопасности»[1279].

Изучая классиков античной Греции и Рима, гуманисты с изумлением узнавали, насколько другой была Европа в прошлом. Это заставило их понять, что возможны радикальные перемены – даже в религии. Эти литераторы, чьей главной заботой был изысканный слог, отвергали труды Фомы Аквинского не по богословским мотивам, а просто потому, что они неизящны. Познание, верили они, требует не одного лишь интеллекта, но и сердца, и чувств. И писание необходимо воспринимать не только теологически, но и эмоционально, и эстетически, как писал Петрарка своему брату: «Можно сказать, что богословие есть истинная поэзия – поэзия о Боге»[1280].

Чтобы оживотворить свою веру, гуманисты Возрождения обратились к источникам (ad fontes) христианства, иначе говоря, начали читать Библию в оригинале[1281]. Лоренцо Валла (ок. 1406–1457) создал сборник «проверенных текстов» Нового Завета для использования в университетах в поддержку учения Церкви. Располагая бок о бок оригинальные греческие тексты и их латинские переводы, сделанные святым Иеронимом, он заметил, что смысл оригинала и перевода не всегда совпадает. «Collatio» Валлы сперва циркулировало в рукописи, но Дезидерий Эразм (1466–1536), голландский гуманист, выпустил печатную версию, нашедшую гораздо более массового читателя. Тот же Эразм опубликовал греческий текст Нового Завета вместе с собственным переводом на изящную «цицеронову» латынь. Благодаря печатному станку любой, кто владел латынью и греческим, мог прочесть Новый Завет в оригинале. Теперь ученые могли также куда быстрее прежнего изучать и сравнивать переводы и предлагать свои улучшения; благодаря этому Эразм выпустил несколько редакций своего Нового Завета. Особенно привлекал гуманистов Павел, чьи послания на оригинальном греческом койнэ обрели какую-то новую силу. До того, хоть Павел и пользовался неизменным уважением, порой он ставил христиан в тупик: его сложные идеи и извилистые пути аргументации трудно было передавать устно и воспринимать на слух. Но, освободившись от неуклюжего перевода Иеронима, его писания обрели новую жизнь. Эразм был убежден, что признание за писанием эмоционального воздействия преобразит Церковь и что ключом к этой будущей реформации станут миряне, такие же, как он сам[1282].

Коммерческая экономика, развивавшаяся в Северной Европе начиная с XIV века, также влияла на то, как люди мыслили и воспринимали мир. В разных областях одновременно возникали изобретения и инновации: ни одно из них не казалось чем-то необыкновенным, но вместе они стремительно меняли жизнь. Все эти изобретения характеризовались прагматической, логоцентричной ментальностью, подрывающей традиционный мифоцентричный этос. Люди начали изготовлять точные инструменты – компас, телескоп, увеличительные стекла – создавать более точные карты и схемы, совершенствовали техники навигации и в результате открывали неизвестные доселе миры. Голландский изобретатель микроскопа Антони ван Левенгук открыл бактерии, сперматозоиды и другие микроорганизмы – и это поставило новые вопросы о процессах размножения и разложения, жизни и смерти. К 1600 году изобретений накопилось столько, что прогресс было уже не остановить. Со временем капитализм дал Западу возможность неограниченно воспроизводить ресурсы и освободил от ограничений аграрной экономики. Когда в XIX веке этот процесс наконец привел к индустриальной революции, социальные, политические, экономические и интеллектуальные перемены сделались частями взаимосвязанного процесса, в котором каждый элемент зависел от других[1283].

Но фундаментальные и при этом непосредственно не воспринимаемые перемены могут дезориентировать. Люди не видят, в каком направлении движется общество, но ощущают изменения – разрозненные, бессвязные, тревожные[1284]. Некоторые чувствовали, что ритуалы и практики благочестия, поддерживавшие западное христианство более тысячелетия, в новом мире уже неуместны; пятнадцатый век стал, возможно, самым благочестивым в истории Европы – но, быть может, именно поэтому верующие все острее переживали продажность клириков и все больше тревожились о том, что у Римской Церкви мало общего с Церковью, основанной Христом. Некоторые боялись, что близок конец света, и были убеждены, что лишь решительная реформация спасет христианский мир от божественного возмездия[1285].

Воплощением и живым голосом этого беспокойства стал Мартин Лютер (1483–1546), профессор Библии и философии в Виттенбергском университете. Молодым монахом он досконально исполнял все правила своего ордена, однако обнаружил, что эти практики, сформированные в совершенно иных условиях, не успокаивают его почти патологический страх смерти[1286]. Облегчение он нашел в экзегезе. Готовя цикл лекций о псалмах, он истолковал буквальный смысл одного стиха в Пс 70 – «Праведностью [justitia] твоею избавь меня»[1287] – как молитву Христа к Отцу. Затем, обратившись к нравственному смыслу, преобразил эти слова в молитву верующего к Христу – и вдруг, к безмерному своему изумлению и восторгу, понял, что это означает: Христос может даровать грешнику свою собственную праведность[1288]. Вскоре после этого, истолковывая на занятиях в башне своего монастыря Послание к Римлянам, он надолго задумался над приведенной Павлом цитатой из пророка Аввакума:

Ибо я не стыжусь благовествования Христова, потому что оно есть сила Божия ко спасению всякому верующему, во‐первых, Иудею, потом и Еллину. В нем открывается правда Божия от веры в веру, как написано: «праведный верою жив будет»[1289].

Лютер всегда понимал под праведностью [justitia] Бога божественную справедливость, приговаривающую грешника к аду. Как же это может быть «благовествованием»? И как «праведность» связана с «верой»? Но он припомнил псалом 70 – и все встало на свои места. Павел, понял он, говорит, что Бог дарует грешнику, имеющему веру во Христа, собственную праведность. «Я почувствовал, как будто снова родился, – писал Лютер позже, – как будто вошел открытыми вратами прямо в рай»[1290].

Доктрина оправдания единой верой – отличительный «знак» Лютера – означает, что, если у грешника есть вера, он может сказать: «Христос сделал для меня достаточно. Он праведен. Он умер за меня. Он сделал свою праведность моей праведностью»[1291]. Под «верой» (fides) Лютер понимал не признание за истину некоего набора тезисов. Он использовал это слово в его первоначальном смысле – преданности и доверия. «Вера не требует сведений, знания и определенности, – объяснял он, – но лишь свободного подчинения и радостной готовности положиться на немыслимую, неощутимую, неиспробованную доброту [Бога]»[1292]. Его истолкование слов Павла отличается от их изначального значения, но Лютер здесь занимается традиционным искусством экзегезы писания – придает ему новый смысл, прямо относящийся к его ситуации. Впрочем, есть и важное различие. Искусство писания требовало также кенозиса, «опустошения» себя, сопряженного с сострадательным порывом к другим. Но такая интерпретация писания полностью относилась к самому Лютеру – его вере, его спасению, его страху смерти – а сострадание, как мы увидим далее, не входило в число его добродетелей.

Протестантская Реформация началась 31 октября 1517 года, когда Лютер прибил к дверям замковой церкви в Виттенберге свои «Девяносто пять тезисов». В них он яростно оспаривал католические практики покаяния и совершения таинств, не санкционированные Библией. Два года спустя в публичных дебатах с Иоганном Экком, профессором богословия в Ингольштадте, Лютер сформулировал свое новое учение о sola scriptura («одно лишь писание»). Римско-Католическая Церковь утверждала, что лишь папы и соборы епископов компетентны толковать Библию. И действительно, спрашивал Экк, как возможно понять писание без руководства пап, соборов и университетов, знакомых со сложным искусством интерпретации? «Простой мирянин, вооруженный писанием, заслуживает большего доверия, чем папа или епископ без него», – был ответ Лютера[1293]. Этот дерзкий вызов откликнулся в сердцах сотен и тысяч демократически настроенных городских жителей, которым смертельно надоели церковники, вымогающие деньги у внушаемых людей. Города Центральной и Южной Германии стали важными коммерческими центрами и, следовательно, могли и объявить о своей независимости от Рима, и фактически ее достичь[1294]. Более интеллектуальные священнослужители начали распространять идеи Лютера в собственных книгах, которые благодаря новой технологии книгопечатания распространялись с беспрецедентной скоростью, создав одно из первых в мире массовых движений.

Революционный лозунг sola scriptura положил начало протестантской Реформации. До того, как мы уже видели, писание никогда не воспринималось само по себе. Традиционно оно исполнялось и воспроизводилось в ритуалах, порой более важных, чем сами тексты. Но теперь писание, что называется, вошло в моду. Гуттенбергова Библия сделала его доступнее, чем когда-либо раньше, а у гуманистов начался собственный Ренессанс писания, благодаря которому все протестантские реформаторы прекрасно знали и греческий, и древнееврейский[1295]. В Швейцарии Реформация началась именно в среде гуманистов, изучавших писание. Швейцарские гуманисты были не так, как Лютер, заинтересованы в догматике – их больше интересовала нравственная реформация. Однако, как и Лютер, Ульрих Цвингли (1484–1531) из Женевы был убежден, что преображения можно достичь лишь прямым соприкосновением с Библией. «Слово Божье, едва воссияет в понимании отдельного человека, просвещает его именно так, как он его понимает», – писал он в 1522 году[1296]. Библия не нуждается в толкованиях: «Она верна – и не может нас подводить. Она ясна – и не может бросить нас блуждать во тьме. Она учит себе сама, не нуждаясь в учителях»[1297].

Бальтазар Хубмайер (ок. 1480–1528), соработник Цвингли, с ним соглашался:

Во всех спорных вопросах и разногласиях лишь писание, канонизированное и освященное самим Богом – только оно и никто более может и должно быть нам судьей… Ибо священное писание одно лишь есть истинный свет и светильник, благодаря которому распознается истина во тьме в любых спорах и возражениях[1298].

Однако мы уже видели, что на деле писание вовсе не «учит само»: напротив, часто оно намеренно заводит читателя во мрак молчания и неведения. Оно не разрешает догматических споров: греческим богословам так и не удалось одним лишь писанием доказать божественность Христа, а мусульманским законникам, развивавшим исламскую юриспруденцию, пришлось выработать метод «независимого рассуждения» (иджтихад). Раввины, искавшие ответов в мире после Храма, также не нашли их в Библии, и им пришлось создать Мишну; а джайны, обнаружив несовершенство и неполноту своих писаний, вместо них положились на ритуалы, воспитывающие сострадание.

Поэтому неудивительно, что реформаторы вскоре обнаружили: несмотря на все свое знание Библии, они не соглашаются друг с другом в том, чему же учит писание. Лютер и Цвингли, например, яростно спорили о Евхаристии. Что имел в виду Иисус, когда сказал: «Сие есть тело мое»?[1299] Лютер, по-прежнему веривший в реальное присутствие Христа в элементах Евхаристии, понимал эти слова буквально: «Этот кусок хлеба и есть мое тело», а Цвингли настаивал, что «естественный» смысл здесь: «Этот кусок хлеба означает мое тело» или: «Этот кусок хлеба подобен моему телу, ломимому за вас»[1300]. С 1525 по 1529 годы реформаторы опубликовали двадцать восемь трактатов против взглядов Лютера. Проблема была серьезная – она означала, что реформаторы не могут молиться вместе; так с самого начала протестантская Реформация раскололась на разные враждующие лагеря.

Можно сказать, что Реформация стала ярчайшим выражением восстания левого полушария мозга, начавшегося в Европе, как мы уже видели, с XIII века[1301]. Евхаристические споры знаменовали собой переход от метафорического мышления к буквалистическому. Реформаторы вцепились в малопонятное учение о пресуществлении – неудачную попытку средневековых теологов описать смысл Евхаристии языком Аристотеля, так никогда и не принятую греческими христианами. Она гласила, что, когда священник произносит слова освящения, «субстанция» (сущностная реальность) хлеба и вина буквально становится телом и кровью Христа, в то время как их «акциденции» (внешние признаки) остаются неизменными.

Пресуществление представляло собой «неумелый» отход от метафоры, способа выражения, естественного для правого полушария мозга, видящего взаимосвязь всех вещей. Метафора связывает одну вещь в ее целостности с другой, также в ее целостности, так что обе мы начинает видеть иначе[1302]. Когда мы называем человека волком, волк становится более человеком, а человек – более животным, а когда называем человека божеством, создаем новое понимание и человеческого, и божественного. Это метафорическое прозрение происходит до того, как информацию начинает обрабатывать левое полушарие[1303]. Традиционный католический ритуал был сознательно метафоричен, темен и непонятен: это позволяло его участникам наглядно ощутить отблеск единства всего сущего. Но Реформация стала выражением триумфа писаного Слова, победы ясности, однозначности и четких определений. Слова Христа теперь означали, что хлеб может быть только куском хлеба: тип мышления, акцентирующийся на слове, а не на образе, на буквальном, а не метафорическом, и настаивающий на открытом и ясном смысле писания. Вместо того, чтобы «вскрывать» слова писания и видеть сокрытое за ними, как Амвросий Медиоланский, реформаторы отбросили традиционные «четыре смысла» и вместо них сосредоточились на буквальном, историческом значении. Аллегория теперь была допустима, только если не искажала прямой смысл текста – решение, вызвавшее в умах западных христиан конфликт, вскоре ставший нестерпимым.

Новый буквализм стал очевиден и в настойчивом протесте реформаторов против крещения младенцев, которое анабаптисты, более радикальные реформаторы, называли «небиблейским». Верно, в Новом Завете прямых упоминаний об этой практике нет, однако она была принята, по разным причинам, и восточными, и западными христианами, которые чувствовали свободу импровизировать и вводить новшества. Но реформаторы обсуждали этот вопрос с таким гневом, таким чувством собственной правоты, что становилось ясно: эти споры поддерживают и раздувают их эго, которое, казалось бы, искусство писания должно помочь преодолеть. Конрад Гребель осуждал крещение младенцев как «бессмысленную, богохульную мерзость, противную всем писаниям», а Феликс Мантц объявлял, что это «противно Богу, оскорбительно Христу, попирает наше истинное вечное слово». Для Ганса Хута это был аморальный «обман простецов, ловкий трюк, сыгранный со всем христианским миром, архимошенническое прикрытие для всего безбожного», а Михаэль Заттлер, бывший бенедиктинский монах, осуждал крещение младенцев как «первую и величайшую папскую мерзость»[1304].

Реформаторы, как видно, забыли предупреждение Лоренцо Валлы о том, что одними цитатами ничего не докажешь; все враждующие партии обильно цитировали писание, чтобы уязвить оппонентов, а те, разумеется, швырялись цитатами в ответ, чтобы отстоять свою правоту. Интересно, что сказали бы, услышав эти споры, Чжуан-цзы, Сунь-цзы, Будда или раввины? Все они, хоть и по-разному, доказывали, что подобные агрессивные и эгоцентричные дискуссии «неполезны», что обожествлять собственные мнения опасно, что такая твердая уверенность в своей правоте легко может занять неподобающее ей место и превратиться в «одержимость». Чжу Си специально предупреждал своих учеников об опасности «вчитывания» в древние тексты собственных идей – чем и занимались реформаторы. Искусство писания призвано производить радикальные перемены в тех, кто его изучает, а не давать божественную санкцию их неизбежно ограниченным взглядам. Все реформаторы почитали Августина, но, как видно, забыли его глубокое убеждение, что писание не учит ничему, кроме любви. «Берегитесь Цвингли и избегайте его книг, словно адского яда Сатаны, – предостерегал своих коллег Лютер, – ибо этот человек полностью порочен и полностью утратил Христа»[1305].

Лютер утверждал, что Библия имеет одно-единственное значение. «Во всем Писании, ни прямо, ни косвенно, нет ничего, кроме Христа!»[1306] Однако скоро он начал замечать, что одни библейские книги более христологичны, чем другие. Решение он увидел в том, чтобы создать «канон в каноне», выделить привилегированные книги, поддерживающие его собственное богословие. Здесь он схлестнулся с виттенбергским богословом Андреасом Карлштадтом, решительно спорившим с тем, что Лютер отодвигает на задний план Послание Иакова, бросающее вызов его учению об оправдании одной верой. «Что́ пользы, братия мои, – спрашивает Иаков, – если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его? Если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, а кто-нибудь из вас скажет им: “идите с миром, грейтесь и питайтесь”, но не даст им потребного для тела: что пользы? Так и вера, – заключает Иаков, – если не имеет дел, мертва сама по себе»[1307]. Мы видим, что писание всегда было призывом к действию, и монотеистическая традиция неизменно подчеркивала важность социальной справедливости. Махаяна противостояла арахантам, поскольку они не ощущали долга помогать другим освобождаться от страданий, а неоконфуцианцы настаивали, что без деятельного сострадания, простирающегося во все концы земли, не достичь просветления.

С тех пор, как князь Чжоу впервые заговорил о Мандате Неба, писание всегда имело политическую динамику: несправедливость, неравенство, социальное угнетение были вопросами священной важности. Во время Реформации эта тема вышла на поверхность в так называемой Крестьянской войне[1308]. Крестьяне Южной и Центральной Германии сопротивлялись централизаторской политике своих князей, которые лишали их традиционных прав. Некоторые, ожесточенно торгуясь, выбивали себе какие-то уступки; однако в марте-мае 1525 года банды разбойников из крестьян принялись грабить и жечь церковное имущество. Лютер не сострадал крестьянам и не поддерживал их борьбу; он считал, что их удел – страдание: они должны повиноваться Евангелию, подставлять другую щеку и смиренно терпеть, когда у них отнимают имущество и жизнь[1309]. Но крестьяне в ответ тоже цитировали писание – и имели наглость возражать, что Христос всех сделал свободными. Для Лютера такое упорство ясно показывало, что они в когтях Сатаны, так что он советовал князьям:

Каждый, кто может, пусть убивает их, рубит и режет, тайно или открыто, помня, что нет на свете ничего более ядовитого, вредоносного и сатанинского, чем мятежник. Их надо убивать, как бешеных собак: не поразишь его – он первым поразит и тебя, и всю страну[1310].

Он даже настаивал, что убийство мятежников – акт милосердия, поскольку смерть освобождает их от рабства Сатане. При подавлении восстания, по-видимому, погибло около ста тысяч крестьян. Лютер стал первым христианином, выступающим за отделение религии от политики. Он верил, что христиане, оправданные личным актом веры в силу искупления Божьего, принадлежат Царству Божьему и должны отстраниться от мирских политических дел сего грешного мира. Однако таких истинных христиан очень-очень мало; большинство так называемых христиан по-прежнему принадлежат к царству мира сего, стране эгоизма и насилия, где правит дьявол, и потому нуждаются в силовом сдерживании со стороны государства[1311].

Разумеется – и, по-видимому, неизбежно, – что истолкование писания всегда было прерогативой элиты, людей грамотных и имеющих досуг. После Крестьянской войны Лютер отказался от своего смелого заявления, что «любой простой мирянин» может толковать Библию самостоятельно. Анабаптисты по-прежнему настаивали, что право читать писание имеют все христиане, однако в течение 1530-х годов «Магистерская Реформация» последователей Лютера и Цвингли объявила, что читать Библию дозволено лишь христианам, бегло владеющим латынью, древнегреческим и древнееврейским. Остальным следует довольствоваться библейскими учениями, пропущенными через «фильтр» Лютерова «Малого катехизиса» (1529)[1312]. Позже французский реформатор Жан Кальвин (1509–1564) согласился с тем, что большинство христиан неспособны читать писание сами, и его «Наставление в христианской вере» (1559) стало для протестантов стандартным библейским руководством[1313].

Кальвин, однако, не был упертым буквалистом. Он по-прежнему уважал августинов «принцип приспособления», гласящий, что Бог применяет Слово свое к историческим обстоятельствам, в которых оно изрекается. Так, библейская история творения – яркий пример божественного balbative («детского лепета»), приспосабливающего процессы невероятной сложности к менталитету простых, необразованных людей[1314]. Открытия современных астрономов, писал Кальвин, не следует осуждать «просто потому, что иные безумцы склонны нагло отвергать все, что им неизвестно». Например, Моисей называл величайшими из небесных тел Солнце и Луну, но теперь ученые полагают, что Сатурн больше Луны:

Вот в чем различие: Моисей писал в простонародном стиле о вещах, которые любой обычный человек, вооруженный здравым смыслом, способен понять и без наставлений – астрономы же с великим трудом исследуют загадки, едва доступные человеческому уму.

Откровение, верил Кальвин – это постепенный, эволюционный процесс. На каждой стадии Бог адаптировал свою истину к ограниченным возможностям человека, так что его учение менялось и развивалось со временем, становясь все более и более духовным[1315]. Но если Лютер воспринимал Ветхий Завет только как прелюдию к Христу, Кальвин уважал откровение, данное Израилю, в его целостности и сделал еврейские писания как таковые важнее, чем когда-либо прежде, для западных христиан.

На Тридентском Соборе (1545–1563) Римская Церковь подтвердила свое традиционное понимание писания и отвергла новшества реформаторов. Епископы осудили sola scriptura, настаивая на том, что цепь предания – необходимое дополнение к Библии; заявили, что канон протестантов неполон; подтвердили авторитет Вульгаты и прерогативу Церкви ее интерпретировать; ввели за правило, что никто не должен публиковать комментарии на писание без предварительного утверждения их его начальством – решение, на несколько столетий связавшее по рукам и ногам католическую библеистику. Как и протестанты, Католическая Церковь установила серию «фильтров» и катехизисов, призванных «заморозить» смысл писания на определенном историческом моменте, наложить вето на новые интерпретации, до сих пор позволявшие экзегетам искать и находить в писании ответ на меняющиеся обстоятельства окружающего мира[1316]. Отношение людей к писанию изменило и появление печатного станка[1317]. По мере того как устные методы коммуникации постепенно заменялись печатной книгой, религиозное знание обезличивалось и становилось негибким в сравнении с временами, когда передавалось устно, в динамических отношениях между учителем и учеником. Печатная страница сама по себе воплощает точность и постоянство – главные признаки нового коммерческого этоса, в котором место мифа занял логос[1318].

В Испании тем временем происходила католическая реформация иного рода. Тереза Авильская (1515–1582) реформировала орден кармелиток, радикально преобразив женскую монашескую жизнь: она следила за тем, чтобы женщины получали правильное библейское образование и знания по психологии мистицизма, дабы предотвратить истерию, нередко процветавшую в средневековых женских монастырях. Иоанн Креста (1542–1591), ее друг и наставник, так описывал необходимый для мистика переход от повседневного сознания к мистическому:

В этом созерцательном состоянии, в которое входит душа, оставив всякие помышления о пользе, в ней начинает действовать сам Бог: он связывает ее внутренние способности и не дозволяет ей ни цепляться за понимание, ни наслаждаться волею, ни рассуждать, опираясь на память[1319].

Перед нами, очевидно, сознательный отказ от господства левого полушария; созерцание «связывает» или контролирует его сосредоточенность на рациональном и понятийном, его волевое напряжение и стремление к «пользе» для себя. Схожий процесс описывала и Тереза:

Когда все способности души едины… они ничего не могут сделать, поскольку, так сказать, исключена сама возможность понимания. Воля любит более, чем понимание знает; но понимание не знает ни того, что любит воля, ни того, что она делает… Что же до памяти – у души, мне кажется, ее нет вовсе, как нет и силы мышления, нет и бодрствующих чувств, но все для нее утрачено[1320].

Как и авторы Упанишад, кармелитские реформаторы учили своих последователей преодолевать привычные способы мышления и восприятия, чтобы открыть свое единство с Брахманом – «Всем».

Но это не означало полного ухода от мира; Тереза не разделяла отвращения Лютера к добрым делам: «Это… цель молитвы; это цель Брака Духовного, от которого рождаются добрые дела, и они лишь одни… Следует нам желать молитвы и неустанно молиться не ради собственного наслаждения, но чтобы приобрести силы, необходимые для нашего служения»[1321]. Еще один испанский реформатор, Игнатий Лойола (1495–1556), основатель Общества Иисуса, создал свои «Духовные упражнения» с единственной целью – вдохновить своих иезуитов на действия; достигать просветления они должны были только миссионерской работой в самых отдаленных уголках мира – особенно, как увидим далее, в Китае. Игнатий пережил видение, после которого «остался с пониманием столь просветленным, как будто стал другим человеком с иным умом»[1322]. Но он, бывший военный, был определенно «левополушарным» человеком. Его «Духовные упражнения» представляют собой план тридцатидневного путешествия внутрь себя, с четко расставленными по пути «дорожными знаками»; его богословие и духовность систематичны, аналитичны, озабочены схемами и определениями – качества, сделавшие иезуитов ведущими фигурами в развитии науки раннего Нового времени.

Споры и раздоры эпохи Реформации привели к глубокой враждебности между католиками и протестантами, еще усилившейся после так называемых «Религиозных войн». Из Реформации Северная Германия и Швеция вышли в целом лютеранскими; Англия, Шотландия, Северные Нидерланды, Рейнланд и Южная Франция – в целом кальвинистскими; прочая Европа осталась католической. Это неизбежно осложняло межнациональные отношения, однако многих германских князей беспокоили и амбиции Габсбургов, правивших теперь некоторыми немецкими территориями, Испанией и Южными Нидерландами. Император Карл V (прав. 1519–1556), католик, стремился к достижению всеевропейской гегемонии по османской модели, а немецкие князья были столь же решительно настроены построить сильные суверенные государства по образцу Англии и Франции. Католические французские короли также стремились поставить Габсбургам подножку и более тридцати лет вели военные кампании против католического императора, который наконец был вынужден признать поражение и подписать в 1555 году Аугсбургский мир. По его условиям, вера подданных в Европе определялась религиозной принадлежностью правителя – принцип, отчеканенный в максиме: «Cujus regio, ejus religio» («Чья власть, того и вера»)[1323].

Участники этих войн воспринимали их именно как борьбу не на жизнь, а на смерть между протестантами и католиками; однако, если бы конфликт был вызван исключительно религиозными разногласиями, протестанты и католики не могли бы сражаться в нем на одной стороне. А такое нередко случалось – и как тем, так и другим приходилось убивать собратьев по вере. То же верно и для Французских религиозных войн (1562–1598), за которыми последовала Тридцатилетняя война (1618–1648), уничтожившая тридцать пять процентов населения Центральной Европы[1324]. Но травма от этих конфликтов убедила многих европейцев, что богословские разногласия между католиками и протестантами неразрешимы, так что им необходимо найти общую почву в какой-то истине, не имеющей отношения к религии.

Поэтому многие приветствовали решение философа Рене Декарта (1596–1650), выкованное на полях Тридцатилетней войны. Хоть сам Декарт и оставался до конца жизни благочестивым католиком, он был согласен, что религия – скорее часть проблемы, чем ее решение, и постоянно размышлял над вопросом, предложенным французским скептиком Мишелем Монтенем (1553–1592) в конце его эссе «Апология Раймона Себона»: пока мы не найдем истину, в которой будем абсолютно уверены – не сможем быть уверены ни в чем. В 1619 году, когда Декарт служил офицером в действующей армии, в Ульме на Дунае сильный снегопад заставил его съехать с дороги и найти убежище в маленькой комнатке с печью. Здесь он увидел три сна-озарения, внушивших ему мысль объединить все науки – богословие, арифметику, астрономию, музыку, геометрию, оптику и физику – под покровом математики.

Вместо sola scriprura Декарт провозгласил принцип sola ratio – «один лишь разум». Его решение отвергало любые откровения, все традиционное богословие и предлагало его современникам идею, на взгляд Декарта, самоочевидную, ясную и отчетливую, однако берущую начало в радикальном сомнении. Мы не можем полагаться на свидетельства своих чувств – в сущности, не можем даже быть уверены, что предметы рядом с нами действительно существуют; возможно, то, что мы видим их, слышим и осязаем, нам только кажется. Так что Декарт систематически опустошил свой разум от всего, что, как ему казалось, он знает; но, рассуждая и сомневаясь таким образом, он осознал реальность собственного существования[1325]. Эта суровая скептическая аскеза воззвала из глубин его сознания эго во всем его величии:

Заметив, что эта истина [cogito, ergo sum – я мыслю, следовательно, я существую] столь определенна и ясна, что и самые экстравагантные предположения, выдвигаемые скептиками, не в силах ее опровергнуть, я пришел к заключению, что могу без колебаний принять ее как первый принцип философии, которую ищу[1326].

Мыслящее «я» одиноко, автономно, является для самого себя целым миром; оно отделено от всех прочих существующих вещей и не подвержено никаким внешним влияниям. Cogito Декарта ознаменовало собой начало европейского Просвещения; однако, в отличие от преображения на основе писания, ведущего к кенозису, просветление, достигаемое «одним лишь разумом», вело к торжествующему самоутверждению.

От этой точки полной уверенности – cogito, ergo sum – Декарт переходил к доказательству бытия Божьего и реальности внешнего мира. Единственный одушевленный предмет во всей вселенной – мыслящее «я», следовательно, материальная вселенная, безжизненная, обезбоженная и инертная, ничего не может сказать нам о Боге. Нет необходимости в писании, откровении или богословии; поскольку «Бог» – это ясная и отчетливая идея в человеческом разуме, и поскольку Бог есть сама Истина (здесь Декарт впадал в своего рода порочный круг), он не позволил бы нам заблуждаться в таком важном вопросе, как его существование. Там, где Авиценна, Маймонид, Дионисий и Фома Аквинский согласно настаивали, что Бога нельзя называть существом, Декарт без всяких сомнений и колебаний именовал его «первым и суверенным существом», таким образом сводя неизреченную и вездесущую Реальность мудрецов, раввинов и мистиков к скромным пределам человеческого ума[1327].

Посвятив свои «Размышления о первой философии» ученым богословского факультета Парижского университета, Декарт холодно сообщал этим видным богословам, что ученые-естествоиспытатели вроде него самого имеют больше знаний и навыков, позволяющих рассуждать о божественном. И те охотно с ним согласились. Декарт предложил своим современникам твердую надежду выпутаться из неразрешимого, по-видимому, клубка противоречивых догматов. Sola scriptura вызвала к жизни массу несовместимых друг с другом мнений, поскольку реформаторы мертвой хваткой вцеплялись в собственные идеи – а дальше обнаруживали, что подтверждающие их цитаты убедительны только для них самих. На это Декарт отвечал: «По крайней мере то, что Бог, совершенное существо, существует – так же очевидно, как и доказательство любой теоремы»[1328]. Декарт считал, что задача науки – развеять благоговейный трепет и почтение перед природным миром, который старалось внушить писание. Его философия должна была сделать нас господами и повелителями природы. Космические явления, настаивал он, порождены лишь физической необходимостью – и скоро, благодаря научному ratio, «у нас не будет уже случая удивляться ничему, увиденному вокруг себя… мы с легкостью убедимся, что всему в небесах, почитаемому удивительным и достойным восхищения, можно найти причину»[1329].

Говорят, шизофрения – это избыток рациональности: не регрессия к более примитивному, досознательному уровню мышления, а «чрезмерно детализированное, гиперрациональное, рефлексирующее над собой состояние отчуждения от собственного тела и от самого себя», возникающее, когда человек предпринимает сознательные усилия дистанцироваться от всего, что его окружает, отказаться «от всех обычных аксиом существования и все их подвергнуть детальному рассмотрению»[1330]. Симптомы Декарта, если и не указывают на психическое расстройство, заставляют предположить, что доверие исключительно к sola ratio легло на его душевное равновесие неподъемным бременем. Сам он рассказывал, как, глядя на прохожих в окно, спрашивал себя, почему принимает на веру, что это живые люди, а не автоматы: «Я не вижу их на самом деле – лишь предполагаю, что вижу людей… все, что я вижу из окна – шляпы и плащи; почему же их не могут носить автоматические машины? И однако я решаю, что это люди»[1331]. Ему казалось непостижимым, что «то таинственное покалывание в желудке, которое я называю голодом, производит во мне желание есть»[1332]. Ему трудно было убедить себя даже в том, что у него есть тело. Он делал «вероятное допущение», что его тело существует, но это оставалось «лишь вероятностью»; «ясной и отчетливой идеи» о своей телесной природе у Декарта не было[1333].

Декарт стал героическим первопроходцем Эпохи разума, принесшей человечеству блестящие достижения в естественных науках, философии и технике, но в то же время совершенно преобразившей восприятие жителями Запада своих писаний. До того писание было формой искусства, опиравшейся на телесные жесты ритуала, на хоровое пение и музыку, самые физические из искусств; кроме того, оно требовало эмпатической заботы о человечестве, а не картезианской холодности и отстраненности.

* * *

Итак, на Западе писание и богословие все настойчивее переводились на чуждый им язык рациональной идиоматики. Логос не в силах ни утешить нашу скорбь, ни вызвать в нас чувство трансцендентного; поэтому не может он и убедить нас в том, что, несмотря на все доказательства обратного, наша жизнь имеет значение и ценность. Верно, музыка Иоганна Себастьяна Баха (1685–1750) и Георга Фридриха Генделя (1685–1759) помогала вернуть библейские тексты правому полушарию мозга, а великолепная проза Библии короля Иакова не только предоставляла читателям текст, свободный (относительно) от полемики, но и отделяла священный язык от бытовой речи. Но и католики, и протестанты все чаще читали библейские мифы как творения логоса. Неудивительно, быть может, что более традиционный подход к писанию дольше сохранялся у поэтов, художников и драматургов. Пока богословы все более сосредоточивались на изначальном значении библейского текста, люди искусства продолжали интерпретировать его сюжеты свободно, обращаясь к насущным проблемам и стремясь вызвать в читателе личное преображение, ключевое для религии.

Джон Мильтон (1608–1674), поэт, которого современники дерзали сравнивать лишь с Гомером и Вергилием, в своей эпической поэме «Потерянный рай», опубликованной в 1667 году, радикально переосмыслил библейскую историю грехопадения Адама и Евы. Гуманист и дитя Реформации, Мильтон воплощал в себе два эти величайших движения своего времени, но в то же время был и переходной фигурой. Благочестивый протестант, преданный sola scriptura, в конце жизни он ощутил отвращение к сектантскому догматизму и страстно отдался идее политической и интеллектуальной свободы, которая станет центральной для Просвещения XVIII века. Однако sola ratio Декарта он решительно отвергал – не случайно же, говорил он, Павел ясно давал понять, что христианство по сути своей иррационально[1334]. «Обсуждая священные материи, не будем сообразовываться с требованиями рассудка, – призывал он в трактате “О христианском учении”, – и последуем только тому, чему учит Библия»[1335]. Отказывался он принимать и надежду Лютера только на веру, сопряженную с презрением к «добрым делам», и его настойчивое требование к истинным христианам держаться подальше от политики. Несомненно, мы оправданы верою, отвечал Мильтон, «но живой верой, а не мертвой»; у веры, продолжал он, «есть собственные дела», и политика – величайшее из них. Мильтон был глубоко вовлечен в политические бури и смуты своего времени. После Гражданской войны в Англии (1642–1649), приведшей к казни Карла I и созданию недолговечной пуританской республики, он служил в правительстве Оливера Кромвеля и выпускал статьи по политической теории.

После восстановления монархии в 1660 году Мильтон был принужден оставить политическую деятельность и всецело посвятил себя поэзии. В эти годы он написал «Потерянный рай». В 1652 году он потерял зрение, и с тех пор каждый день, с рассвета до заката, диктовал свою поэму секретарю или долготерпеливым дочерям. Для Мильтона это было не просто литературное предприятие – скорее, «доброе дело», внушенное верою и имеющее прежде всего политическую цель. Поэты, утверждал он в своем прославленном памфлете «Ареопагитика», куда лучшие учителя, чем ученые: вместо того, чтобы просто сообщать факты, поэзия учит косвенным путем – обращается к тому, что мы сейчас назвали бы подсознанием, и дает читателям возможность впитывать свои уроки глубже, чем на чисто рациональном уровне[1336]. Мильтон верил, что религиозное и нравственное образование граждан куда важнее для здоровья страны, чем конституционные реформы. Задача правительства – «делать людей как можно более способными избирать, а избранных – как можно более способными править… исправить наше образование, испорченное и полное лжи, так, чтобы оно учило людей вере не без добродетели»[1337]. Слепой, впавший в немилость, не имеющий никакого политического влияния, единственное, чем он мог исполнить дело Божье – писать стихи.

Мильтон читал Библию в оригинале и ожидал от своих читателей хорошего знания писаний; он молился о том, чтобы «найти себе подходящих читателей, пусть и немногих»[1338]. Однако он позволил себе большие вольности с библейским текстом, ввел в историю грехопадения совершенно новые элементы, поскольку чувствовал, что его вдохновляют не только библейские авторы, но и небесная муза. «Потерянный рай» – своего рода мидраш: как и раввины, Мильтон заполнял пробелы в библейском повествовании, ориентируясь на современную ему жизнь Англии вслед за смутами Гражданской войны и Реставрации.

Как и великие классические эпосы, «Потерянный рай» начинается in medias res – после того, как Сатана и его мятежные ангелы проиграли великую войну на небесах и оказались в аду. Сатана подбадривает свое разбитое воинство и объявляет, что замыслил соблазнить новорожденное человечество и распространить свою власть на его дивный новый мир. Промчавшись сквозь ужасающие области первозданного Хаоса, он пробирается в Эдем и там незаметно наблюдает за Адамом и Евой, еще не падшими. Посередине эпоса повествование вдруг возвращается к самому началу истории, где Сатана объявляет войну Богу – выдвигает республиканские притязания на свободу против Бога Отца, только что посадившего на высочайший небесный престол своего Сына. Далее мы наблюдаем за трагическим падением Адама и Евы, но заканчивается эпос тем, что архангел Михаил преподает Адаму урок истории, в котором тот не только узнает о последствиях Грехопадения, но и слышит обещание восстановления.

Предметом поэмы, как открыто объявляет Мильтон в самом ее начале, он выбрал учение Августина о первородном грехе:

О первом преслушанье, о плоде

Запретном, пагубном, что смерть принес

И все невзгоды наши в этот мир,

Людей лишил Эдема…[1339]

Как мы уже видели, Восточная Церковь решительно отвергала августинову интерпретацию Книги Бытия; и, хотя его учение проповедовал Ансельм, для западной духовности оно не имело особого значения вплоть до раннего Нового времени, когда сделалось центральным для веры и католиков, и протестантов. Это учение, подчеркивающее неискоренимую вину человека, звучало мрачно и пессимистично: даже после крещения, настаивал Августин, наша человеческая природа остается тяжело поврежденной. Если Восточная Церковь никогда не сомневалась в возможности теозиса («обожения») для каждого христианина еще при жизни – для западного христианства такое преображение было практически невозможно.

Ко времени Мильтона положение стало еще тяжелее, поскольку отличительной чертой кальвинизма сделалось учение о предопределении – хотя сам Кальвин ему особого значения не придавал. Теодор Беза (1519–1605), возглавивший церковь после смерти Кальвина, учил, что люди ничего не могут сделать для собственного спасения и что решения Бога неизменны: еще при сотворении мира он решил некоторых спасти, а остальных предопределил к вечной погибели. Обращение превратилось в мучительную драму, в которой «грешник» нередко переживал психологические «качели», опасную раскачку от черного отчаяния к истерическому восторгу. Люди, убежденные в том, что они прокляты, порой впадали в суицидальную депрессию: это считалось делом Сатаны, который виделся таким же мощным и неумолимым, как Бог[1340].

Всему этому Мильтон оставался чужд. Безжалостный кальвинистский Бог противоречил идеалам его гуманистического образования. «Может ли быть, – гневно вопрошал он, – чтобы падение Адама столь многих людей вместе со всем их потомством, даже с младенцами, неисцелимо обрекло на вечную смерть?»[1341] Но самым эффективным его возражением стало описание Сатаны, который в писании появляется лишь в нескольких коротких сценах. В Библии, кстати говоря, он не назван искусителем Адама и Евы – там эту роль выполняет просто говорящий змей. В еврейских писаниях возникновение зла обычно приписывается восстанию некоего «меньшего», подчиненного бога или героя, например Левиафана, царя Вавилонского или князя Тирского[1342]. В Евангелиях Сатана изображен врагом Иисуса, но активно действовать он начинает лишь в Книге Откровения. Однако, несмотря на протестантскую любовь к sola scriptura, в раннее Новое время фигура Сатаны чрезвычайно занимает воображение христиан – так что неудивительно, что в «Потерянном рае» он становится самым выразительным героем.

С самого выхода книги критики спорят о Сатане Мильтона: одни видят в нем воплощение зла, другие – эпического героя. На самом деле секрет обаяния Сатаны в том, что он остается «неразрешимо двусмысленной» загадкой – характер его постоянно колеблется от откровенной злобы и коварства к глубоко трогающему пафосу[1343]. Характер его – как и большинства людей – от нас ускользает. Обращаясь к сотоварищам-бесам в аду, он страстен и величествен в своем неукротимом гневе; впервые увидев Еву во всей ее красоте и невинности, становится «по-дурацки добр», на несколько мгновений забывает о зле, которое, как он объявил, отныне будет определять его природу – но затем «приходит в себя» и возвращается к сатанинской позе[1344]. Рассказчик показывает нам, что за его гневом и отвагой скрывается все более глубокое отчаяние. Мильтон вкладывает в уста Сатаны монологи, достойные Гамлета или Макбета, раскрывающие нам его душевные мучения и сожаления столь красноречиво, что мы не только сострадаем, но и восхищаемся мужеством, с которым он постоянно подавляет свою боль:

Куда бы ни летел я в аду, я сам – свой ад,

И в самой глубокой пропасти

Распахивается, готовая меня поглотить, еще более глубокая пропасть,

По сравнению с которой и ад кажется небесами[1345].

Сатана – самый развитый характер в поэме, наиболее нам близкий и понятный, именно потому, что из всех героев он самый человечный. Как и любое человеческое существо, он остается сложным, противоречивым, не всегда понятным. Стремясь нанести удар чудовищному кошмару, доводившему пуритан до самоубийства, Мильтон изображает своего Сатану человеком.

Описание Сатаны у Мильтона напоминает нам «склонность ко злу» у раввинов, неразрывно связанную с человеческой производительностью и прогрессом. Сатана воплощает в себе многие достижения раннего Нового времени. Отправляясь в опасное путешествие через Хаос, он становится бесстрашным путешественником-первооткрывателем, отважно ищущим Новый Свет; в своих планах вторжения в Эдем превращается в европейского колонизатора; и, разумеется, разделяет страсть Мильтона к республиканским свободам, когда восстает против монархического возвышения Сына. Оглядываясь на момент мятежа, он заявляет, что ему «повиновенье ненавистно»: «Неужто мы склоним головы и выберем преклонить колена?» – спрашивает он у сотоварищей-ангелов:

Кто сможет рассудком или правом

Обосновать монархию – право одного господствовать

Над прочими, равными ему – пусть не в силе, не в блеске,

Но в свободе равными?[1346]

Как и раввины, Мильтон не считает зло какой-то чуждой всемогущей силой; скорее, оно неразрывно связано с творческим началом и изобретательностью, неотъемлемыми от природы человека и от человеческих достижений. Как он объяснял в «Ареопагитике»:

Добро и зло, известные нам в области этого мира, растут вместе, почти неотделимые друг от друга, и познание добра столь тесно переплетено с познанием зла, и во многих сложных случаях их так трудно различить… Из-под кожицы одного надкушенного яблока выпрыгнуло в мир знание добра и зла, неразлучных, словно близнецы; и, может быть, в том и состоял удел Адама, чтобы пасть от познания добра и зла, иначе говоря, от познания добра через зло[1347].

Проецируя зло на чудовищную фигуру Сатаны, христиане начала Нового времени отказывались признавать зло не только врожденной, но и неотъемлемой частью своей человечности. Но мильтоновский Сатана приглашал их признать, что зло – отличительно человеческая характеристика, и принять более сбалансированную и реалистичную раввинистическую перспективу.

Сатана подслушивает, как Адам объясняет Еве, что они должны повиноваться приказу Бога и не есть плод с древа познания, поскольку это один-единственный «нетрудный запрет», который наложил на них Бог. Неудивительно, что Сатана, пламенный республиканец, видит в этом еще один знак Божьего произвола и несправедливости. Но для Адама это «знак нашего повиновения»[1348] – символическое напоминание о том, что они, как и другие создания, не автономны, «не сами зародились и взросли»[1349], но обязаны своим существованием и положением Богу, так что их власть над природным миром не может служить мандатом для деспотии и эксплуатации[1350]. Когда Ева поддается аргументам Сатаны и надкусывает яблоко, Мильтон объясняет, что с этого начинается трагическая история растления и уничтожения Природы человеком:

Земля ощутила рану, и Природа со своего престола

Тяжко вздохнув, испустила горестный стон,

Ибо все было потеряно[1351].

Однако, добавляет Мильтон, потеряно было не все. Когда Адам и Ева покидают Эдем, архангел Михаил обещает им: «Вы… будете обладать куда более счастливым раем – раем внутри себя»[1352] – и этого преображения им предстоит достичь, практически переосмыслив и реформировав свои отношения друг с другом и с другими творениями.

В последних двух книгах эпоса Мильтона Михаил раскрывает Адаму будущую историю человечества. Начинает он с того, что показывает ему шесть библейских сцен, от убийства Каином его брата Авеля до Ноева потопа. Поначалу Адам в ужасе смотрит на то, какие страдания навлечет его ошибка на его злосчастных потомков; однако постепенно, благодаря подсказкам и наставлениям Михаила, понимает, что в каждом случае то, что казалось катастрофой, в конечном счете ведет к возрождению, преображению и обновлению жизни. Любопытно: в последнем разделе своего эпоса Мильтон не подчеркивает тот факт, что важнейшую роль в этом искупительном процессе играют страдание и смерть Сына (которые уже обсуждались на небесах)[1353]. Просветление Адама исходит из реакции сострадания несчастьям собратьев-людей[1354], и именно это дает ему надежду[1355]. Чувствуя, что наконец достиг просветления, он восклицает:

Теперь я научился, что лучше всего повиноваться только Богу,

И любить со страхом лишь его одного, и ходить

Словно в его присутствии, всегда наблюдать

Его провидение, и лишь от него зависеть[1356].

Однако Михаил немедленно его поправляет. Чисто внутреннего, духовного преображения недостаточно. Адам должен выразить это прозрение в «добрых делах»: к вере, подчеркивает архангел, необходимо добавить упорный и настойчивый труд[1357]:

…лишь добавь

Дела к своему знанию, добавь веру,

Добавь добродетель, терпение, умеренность, добавь любовь[1358].

Тот «рай внутри», что ощутят Адам и Ева, не может оставаться их частным делом, исключительно внутренней безмятежностью. Человечество должно предпринимать практические усилия, политические и социальные, чтобы водворить на земле подобие рая, ради которого были созданы люди.

Мильтон великолепно переосмыслил пугающий и травматичный образ Сатаны, бытовавший в кальвинистских кругах. Однако он поддался тому неадекватному пониманию Бога, что уже поднимало голову в западном христианстве и с течением времени делало Бога все более интеллектуально и религиозно проблематичным. Например, Мильтон серьезно сомневался в Троице – учении, которое, как мы уже видели, не имеет надежной основы в писании, однако троичная терминология столь глубоко укоренена в христианской психике, что ее невозможно было избежать. Результат оказался глубоко неудовлетворителен – и интеллектуально, и богословски. Западные христиане никогда не понимали мистической основы греческого представления о Троице, в котором «Отец», «Сын» и «Дух Святой» – лишь «термины» для выражения того, какими путями дает нам познавать себя абсолютно трансцендентный и непостижимый Бог – частичные, неполные проблески Божественной Природы (усии), лежащей далеко за пределами любых доступных нам образов и любого понятийного аппарата. Из мильтонова эпоса так и остается непонятным, кто же такой Сын – второе божественное существо или просто создание, подобное ангелам. Как и в других описаниях Троицы того времени, Отец и Сын рука об руку сидят на небесах – видимо, на небесных тронах – как две отдельные личности, и ведут долгие и на редкость скучные беседы, желая выяснить намерения друг друга, несмотря на то что Сын, как известно, есть Слово и Премудрость Отца.

Язык Отца странно несхож с писанием. Сын как-то очень преждевременно ссылается на библейские события, пока еще не произошедшие, но прообразующие спасение, которое он принесет миру когда-нибудь в будущем; а речи Отца механистичны, казуистичны, полны повторений, холодны, сухи и скучны. Грехопадения еще не произошло, но он уже демонстрирует явный недостаток любви к созданному им человечеству:

Итак, падет

Он и его безверное потомство: чья же в том вина?

Чья, кроме его собственной? Неблагодарный – он получил от меня

Все, что мог; я сделал его праведным и справедливым,

Способным устоять, хотя свободным и пасть[1359].

Бог решительно отвергает любые предположения, что он, всемогущий Создатель, мог бы предотвратить грядущую катастрофу:

Если бы я это и предвидел,

Предвидение не влияло бы на их вину,

Хотя и несомненно, что она была непредвиденной.

Итак, без малейшего толчка или тени Судьбы,

Без малейшего влияния с моей стороны

Они согрешили – это полностью их деяние;

Сами они так судили, сами это избрали[1360].

Все это не может не напомнить читателю нелепые богословские дебаты, которыми теперь заняты некоторые бесы в мильтоновом аду: о «провидении, предвидении, воле и судьбе, предопределении, свободной воле, абсолютном предзнании» – которые рассказчик отвергает как «тщеславное суесловие и ложную философию»[1361].

Бог Мильтона – доктринальное божество, созданное катехизисами и «фильтрами», разработанными на исходе Реформации с целью распространения строгой ортодоксии. Этот Бог Отец поражает холодностью, самодовольством и полным отсутствием сострадания, которое призвана внушать его религия. Едва мы заставляем то, что называем «Богом», думать и рассуждать, как мы сами – «он» перестает быть самим Бытием и становится просто одним из живых существ, некоей увеличенной копией нас самих, идолом, сконструированным по нашему образу и подобию. Тяжко слушать, как Отец, Сын, да и Михаил подробно расписывают заранее предрешенные трагические события истории Израиля; читателю неизбежно приходит в голову, что спасти мир можно было как-то проще и милосерднее. Когда мы заставляем Бога говорить и действовать, словно он один из нас, это ярко демонстрирует неадекватность антропоморфической концепции божественного, которой предстояло теперь все шире распространяться в западном мире. В «Потерянном рае» мы встречаем в зародыше тот образ гневного «старика на облаке», который со временем сделает религию для столь многих европейцев попросту невозможной. Здесь нет и намека на невыразимого Бога Дионисия, Фомы Аквинского и Бонавентуры, или на непостижимый Эн-Соф каббалистов. Но в других частях света по-прежнему жило и здравствовало более традиционное богословие и искусство чтения священных текстов.

* * *

2 января 1492 года христианское войско Реконкисты захватило город-государство Гранаду, последний оплот мусульман в Европе, а 31 марта католические монархи Фердинанд и Изабелла подписали Эдикт об изгнании, предложивший испанским евреям две возможности на выбор: креститься – или быть изгнанными из страны. Многие были так привязаны к Аль-Андалусу, что крестились и остались в Испании, однако около восьмидесяти тысяч евреев пересекли границу с Португалией, а еще около пятидесяти тысяч бежали в Османскую империю[1362]. Фердинанд и Изабелла создавали централизованное государство нового типа – и не могли потерпеть таких независимых институтов, как средневековые гильдии или еврейская община, так что унификация Испании завершилась этнической чисткой. В 1499 году мусульманам Испании предложили тот же выбор, что и евреям, и на несколько столетий Западная Европа оказалась «очищена» от мусульман. Как видим, некоторых Новое время наделяло новыми силами, освобождало и просвещало – но для других оказалось эпохой насилия, вторжений и разрушений.

Еврейские общины по всему миру оплакивали разгром испанского еврейства, казалось, поставивший под удар и саму Тору. Маймонид страшился, что рассеяние евреев по множеству далеких друг от друга стран приведет к фрагментации Торы, поэтому создал «Мишне Тора» («Второй закон»), сборник всех положений Устного Закона. Теперь Иосиф Каро (1488–1575), ведущий ученый Цфата в Северной Палестине, составил схожую компиляцию, «Шулхан Арух» («Накрытый стол»), состоящую из тридцати небольших разделов, которые можно было читать ежедневно – таким образом разрозненные еврейские общины могли по-прежнему сохранять Единую Тору. Ведь благодаря печатному станку теперь появилось слишком много книг и слишком много возможностей:

По мере того как шли дни и нас переливали из одного сосуда в другой… и беды находили на нас, пока по нашим грехам не исполнилось пророчество – увидели мы, что мудрость мудрецов будет утрачена, и Тора и ученики здесь бессильны, ибо Тора ныне подобна не двум законам [Устная и Письменная Тора], но множеству, из-за множества книг, объясняющих ее правила и установления[1363].

В Польше раввин Моше Иссерлес, по прозванию Рема, также составил для своих учеников-ашкеназов подобный сборник, горько сетуя на непомерно размножившиеся истолкования Торы, причем каждое из них претендовало на божественный авторитет: «Проходит время, и слова их не погибают… а затем сами эти книги и те, кто их читает, утверждают, что все они даны на Синае»[1364].

Подобно новым «фильтрам» и катехизисам, создававшимся в то же время в христианской Европе, эти раввинистические кодексы пытались ввести поток новых идей и сочинений в некое узкое русло. Однако важно отметить, что в иудейском мире сразу появились и возражения против такой «формализации». Ученые настаивали, что неверно представлять Талмуд в виде логичной и однозначной юридической системы. Раввины Якоб Поляк и Шалом Шахне, основатели обучения Талмуду в Польше, отказывались создавать для своих студентов подобный «фильтр», поскольку это могло подавить в них способность создавать новое и творчески отвечать на непривычные ситуации. «Я не хочу, чтобы мир зависел от меня», – возражал равви Якоб.

Там, где между раввинистическими авторитетами есть разногласие, раввин должен выбрать сторону или выработать собственное мнение, поскольку «судья должен следовать лишь тому, что видит собственными глазами». Таким образом, всякий должен сам принимать решения сообразно нуждам часа сего и так, как желает его сердце[1365].

В отличие от реформаторов и отцов Тридентского Собора, раввины не ожидали – в сущности, даже боялись – единообразия мнений, их вовсе не смущала возможность разногласий или новшеств, поскольку Талмуд не только дозволял, но и активно поощрял разные точки зрения. Как объяснял Соломон бен Иехиель Лурия (1510–1574) по прозванию Магаршал, писание есть Слово Божье, так что, даже если бы небеса и океаны наполнились чернилами, их не хватило бы, чтобы вполне изъяснить хоть один отрывок из писания, записать все возникающие вокруг него сомнения и все вдохновленные им новые идеи. Нереалистично ожидать объяснения всех загадочных отрывков Торы, поскольку она сознательно составлена в сжатом, темном стиле, создающем необходимость оживленных устных дискуссий и разногласий[1366].

Раввины глубоко, интуитивно принимали динамический характер писания, о котором все более старались забыть европейские христиане. Иудеи всегда верили, что Тора родилась из устных дискуссий, вдохновлявших все новые и новые истолкования. Равви Хаим Бецалель критиковал кодекс Ремы как акт цензуры, осуждающий на забвение все предыдущие тексты. Гений Галахи (системы иудейских законов и юриспруденции), настаивал он, в том, что она не имеет завершения и всегда остается открытой; ведь и Тора, и Галаха – слово Божье, и следовательно, они бесконечны. Не имея закрытого «свода правил», раввин не должен заботиться о последовательности: его дело – мудро и творчески отвечать на нужды момента. «Не может он сегодня решать так же, как решал вчера, – объяснял Бецалель. – Это не означает перемены или неполноты. Напротив, именно таков путь Торы»[1367]. Как мы уже видели, большая часть дискуссий, зафиксированных в Бавли (Вавилонском Талмуде), избегает прямых ответов на заданные вопросы. Вместо этого в подходе к любой проблеме Талмуд сознательно сохраняет богатство и разнообразие вариаций, чтобы дать будущим поколениям, которые будут жить в совсем ином мире, возможность творчески отвечать на свои обстоятельства.

Однако бывали разногласия и относительно круга необходимых писаний. Во Франции рост талмудического обучения привел к упадку изучения Библии. «Ни один еврей не должен изучать ничего, кроме Талмуда, – указывал раввин XVI века Аарон Ланд, – даже и двадцать четыре книги», составляющие Библию[1368]. Объяснить такое предпочтение Талмуда помогает более нюансированный взгляд из Польши. Темнота древних библейских текстов не помогает еврею воспитывать в себе благочестие и благоговение, так что лучше держаться Талмуда: «Изучение Библии никого не делает благочестивым, поскольку мы [ее] не понимаем… Даже небольшой текст из Талмуда вселяет страх Божий лучше долгого изучения любых других предметов»[1369]. Очевидно, никакого желания возвращаться ad fontes здесь не было; напротив, Магаршал указывал на прогрессивное развитие писания. Мишна зафиксировала Устную Тору, это повлекло за собой создание еще более великого текста – Талмуда, который, в свою очередь, вдохновил Тосефта, проясняющую талмудические споры. Однако достойно сожаления, что престиж Бавли минимизировал изучение Библии, фундаментального текста еврейских писаний.

Шли споры и о том, следует ли наряду с Бавли изучать фальсафа и Каббалу. Маймонид, как мы уже видели, считал фальсафа необходимым «предохранительным механизмом» против антропоморфного изображения Бога в Библии. Также он доказывал, что изучение Талмуда стоит ниже мистического изучения метафизики, и рассматривал его как «почтовую станцию» на пути к высшим дисциплинам. Для каббалистов целью был девекут – единение с Богом благодаря техникам медитации, которому интенсивное аналитическое изучение Талмуда могло только помешать. Однако Иосиф Каро, великий талмудист и мистик, доказывал, что противоречия между мистической интуицией и традиционными размышлениями нет, «ибо изучение Торы укрепляет единство»; в сущности, прервать изучение Торы значит выпасть из мистического состояния[1370].

Евреи-сефарды, после изгнания из Испании бежавшие в Османскую империю, имели иной опыт, чем у их собратьев-ашкеназов. Некоторые из них обосновались в Сафеде (Палестина), где познакомились с Исааком Лурией (1534–1572), евреем из Северной Европы, который создал форму Каббалы, прямо отвечающую на их вопросы и терзания. Изгнание нанесло тяжелую рану: теперь весь мир казался изгнанникам чужим, все в нем сдвинулось с места[1371]. Пока западные христиане развивали полностью буквальное и историческое понимание писания, Лурия все еще продолжал толковать Библию мифологически, извлекая из нее тайный миф о творении, не имеющий ничего общего со стройной и упорядоченной космогонией Книги Бытия. В то время как в христианской Европе ценность кенозиса стремительно размывалась, Лурия изображал творение как акт самоопустошения. Поскольку Бог вездесущ, для мира попросту не было места, так что Эн-Соф, непознаваемое Божество, сжался в самого себя в некоем акте добровольного ухода (цимцум) и создал пустое пространство – сделался меньше, чтобы его творения могли быть и процветать.

История творения у Лурии развивается как серия космических случайностей, катастроф и фальстартов. В вакуум, созданный цимцум, падают искры божественного света – но все не туда, и Шхина бродит по миру в жажде вновь соединиться с Божеством[1372]. Рассказ Лурии, быть может, отличается от библейского мифа, но кажется более точным описанием непредсказуемого, полного превратностей мира, в котором теперь обитали евреи, чем история Книги Бытия. Однако верен он и духу библейской истории, изображающей еврейский народ постоянно страждущими странниками и изгнанниками. Этот миф придавал смысл опыту травматичных изгнаний, показывал, что трагедия изгнанных звучит в тон базовым ритмам существования – ведь и сам Бог оказался изгнан из самого себя. Евреи – не несчастные изгои, а главные «герои» процесса, призванного исцелить наш сломанный мир, поскольку именно тщательное соблюдение Торы положит конец этому всеобщему «вывиху» и вызовет «возвращение» (тиккун) Шхины к Божеству, евреев в Землю Обетованную, всего прочего мира – в нормальное состояние[1373]. К 1650 году лурианская Каббала стала массовым движением в иудейском мире от Польши до Ирана – единственная иудейская интерпретация писания в период раннего Нового времени, вызвавшая такой всенародный отклик[1374].

В протестантском мире ритуал все больше уходил на второй план или просто отрицался. Но и миф Лурии остался бы бессмысленной выдумкой, не будь обрядов, которые разработал его автор, чтобы превратить его в целительную реальность. Каббалисты проводили ночные бдения, плакали и втирали в лица грязь, чтобы выразить свою скорбь и с нею примириться. С вечера до утра лежали они без сна, взывая к покинувшему их Богу, странствовали по Галилее, воплощая в жизнь свою бездомность. Однако прорабатывать горе им следовало строго ритуальным образом. Бдения всегда заканчивались на рассвете размышлением о конце изгнания, разлучающего человечество с божеством; при этом каббалисты практиковали упражнения на концентрацию (кавванот), вызывающие чувство трепета и восторга. Важнейшей лурианской добродетелью было сострадание: тем, кто причинял вред другим, назначались суровые наказания. Иудеи, столь часто и глубоко страдавшие сами, не хотели вносить свой вклад в скорбь мира сего[1375].

* * *

На Западе часто говорят, что ислам никогда не знал настоящей «реформации»; однако в исламской истории хорошо известны движения ислах («реформы») и тадждид («обновление»). Часто они возникали в эпохи больших культурных перемен или в ответ на потрясения – например на вторжения монголов, когда прежние ответы переставали удовлетворять мыслящих людей, и реформаторы использовали иджтихад («независимое рассуждение») для понимания нового статус-кво[1376]. Например, Ибн Таймия попытался реформировать шариатское законодательство так, чтобы оно отвечало потребностям мусульман, живущих под монгольским владычеством. Как и протестантские реформаторы, он вернулся ad fontes, к Корану и Сунне, поставив под вопрос средневековую юриспруденцию, давно приобретшую священный статус. Однако, в отличие от христианских, мусульманские реформаторы всегда фокусировались не на догматах, а на практике.

Второй такой момент настал после изобретения пороха, когда новые военные технологии дали правителям большую власть над подданными и возможность строить более обширные и централизованные государства. В конце XV – начале XVI столетий сложились три новые мощные исламские империи: империя Сефевидов в Иране, Моголов в Индии и Османов – в Анатолии, Сирии, Северной Африке и Аравии. От старых мусульманских империй все они отличались в одном важном отношении. Аббасидская администрация никогда не жила по шариату и не развивала собственную исламскую идеологию, а правители этих новых империй определенно были идейными мусульманами. В Сефевидском Иране государственной религией стал шиизм; в Могольском государстве доминировали фальсафа и суфизм; Османская империя стала первой страной, попробовавшей ввести шариат как государственное законодательство. Особенный интерес для нас представляют «реформации» XVII–XVIII веков в Иране и Аравии.

Впечатляющие военные успехи шаха Исмаила, покорившего Иран в начале XVI века, поразили исламский мир. До того большинство шиитов были арабами, а большинство иранцев – суннитами, хотя в Райи, Кашане, Хорасане и старом городе-гарнизоне Куме имелись шиитские центры. Со времен Джафара ас-Садика шииты принципиально сторонились политики: так как возможен, спрашивали друг друга мусульмане, «государственный шиизм»? Но шиизм, который начал насаждать шах Исмаил, имел мало общего с традиционной ортодоксией Двенадцати имамов. До сих пор шииты и суфии были близки, но теперь суфийские ордена (тарикат) в Иране подверглись преследованию, а суннитские улемы (ученые, специализирующиеся на богословии и священном законе) были казнены или высланы из страны. О «нормальном» шиизме Исмаил, похоже, знал не слишком много. Сефевиды придерживались «радикального» (гхулувв) богословия, господствующего в государствах гази на окраинах монгольских территорий, правители которых признавали себя вассалами монголов, однако правили собственными эмиратами. Все они имели ярко выраженную суфийскую ориентацию, во всех создавались суфийские ордена, исповедовавшие экстравагантные формы суфизма в сочетании с революционным этосом первых шиитов. Все они почитали Али как воплощение божественного начала и утверждали, что усопшие имамы их тарикатов, как и Сокрытый Имам, пребывают «в тайном укрытии». Как и другие лидеры гхулувв, Исмаил, возможно, верил, что он и есть Сокрытый Имам, вернувшийся, чтобы основать шиитскую империю и установить царство справедливости.

Но теперь, став правителями крупной аграрной империи, Сефевиды скоро поняли, что «радикальная» идеология им больше не подходит. Шах Аббас I (1588–1629) изгнал всех сторонников гхулувв с официальных постов и завез из Ливана арабов-шиитов, чтобы они наставили народ в ортодоксии Двенадцати имамов. При Аббасе его столица Исфахан переживала культурный ренессанс, который, как и Ренессанс в Европе, обращался в качестве источника вдохновения ad fontes – под этим Аббас подразумевал доисламскую персидскую культуру. Но затем арабские улемы обнаружили себя в аномальном положении. Поскольку шииты считали любое правительство по самой своей сути несправедливым, они традиционно держались в стороне от общества, не имели ни собственных мечетей, ни медресе, а просто собирались друг у друга дома, чтобы читать и учиться вместе. Теперь же они оказались в ответе за образовательную и юридическую систему целой страны, щедро финансируемую шахами, готовыми строить роскошные медресе. Шииты нашли такой компромисс: они отказывались занимать государственные посты, настаивали на том, чтобы считаться простыми подданными, но в то же время ясно давали понять, что именно они – не шахи – поистине представляют Сокрытого Имама.

Но обретенное ими богатство и высокое положение подрывало эгалитарный дух шиизма. Некоторые из них, как Мухаммад Бакир Маджлиси (ум. 1700), начавший шиитскую реформацию, сделались авторитарными и даже косными. С годами шиизм развил мистическую духовность, на которую оказали влияние и суфизм, и фальсафа – но Маджлиси видел в этом лишь вредное нововведение. Он настаивал на возвращении к основам, неустанно преследовал оставшихся суфиев и демонстрировал страстную враждебность к суннитам-османам. Кроме того, он старался задавить в Исфахане учение фальсафа и мистическое богословие, заставляя улемов сосредоточиться только на юриспруденции (фикх). Таким образом многие улемы усвоили законнический, буквалистский и рационалистический этос[1377]. Однако, в отличие от протестантских реформаторов, сосредоточенных на писании, Маджлиси концентрировался на ритуале. Он объявил вне закона суфийский дхикр и культ суфийских святых и ввел в Иране, до того преимущественно суннитском, шиитский обряд траура по имаму Хусейну, при этом аккуратно «приручив» этот потенциально бунтовщический ритуал так, чтобы он служил делу империи.

С давних пор в месяц Мухаррам шииты проводили ритуальные процессии в память о мученичестве Хусейна, внука Пророка, убитого в Карбале воинами халифа Язида. Плача, стеная и бия себя по головам, скорбящие выражали жажду справедливости, лежащую в основе шиитской духовности, и негодование царящим в империи неравенством. К XVI веку эти ритуалы стали сложнее. На верблюдах ехали плачущие женщины и дети: они изображали осиротевшую семью Хусейна. За гробами имама и его сотоварищей по мученичеству шел местный губернатор и видные горожане, а за ними – огромные толпы людей, и все рыдали, кричали в голос и полосовали себя ножами[1378]. Читался вслух «Равдат аш-Шухада», эмоциональный рассказ о трагедии в Карбале, также с целью вызвать скорбь и плач. Маджлиси, однако, иранским беднякам симпатизировал не больше, чем Лютер – восставшим крестьянам. Вместо того чтобы вдохновлять массы последовать примеру Хусейна в борьбе с тиранией, Маджлиси учил их почитать его как святого покровителя, способного обеспечить им беспрепятственный пропуск в рай. Видоизмененные ритуалы теперь поддерживали статус-кво, молчаливо поощряя людей искать себе покровительства и защиты у сильных мира сего и сосредоточиваться на личном спасении, а не на политическом благосостоянии уммы[1379].

В XVII столетии иранский шиизм столкнулся с расколом[1380]. Большая часть иранских шиитов последовала за движением акбаритов, которые пытались противостоять растущему влиянию улемов вроде Маджлиси, возвращаясь ad fontes – к Корану в интерпретации имамов. Однако в процессе акбариты забыли о мифическом характере традиционного шиизма и попытались свести писание к набору прямых указаний[1381]. Особенно тревожила их новая идея, что большинство мусульман якобы неспособны истолковать основы (узул) ислама сами, без посредников. Узулиты, представлявшие более пессимистический взгляд на вещи, противостояли акбаритам, опасаясь, что те, чересчур увлеченные прошлым, не смогут противостоять новым вызовам, связанным с закатом Сефевидской империи. В отсутствие Сокрытого Имама, доказывали узулиты, ни один юрист не может решить какой-либо вопрос окончательно и ни один прецедент не имеет связующей силы, так что обычные мусульмане должны следовать указаниям ныне живущего авторитета – муджтахида, продемонстрировавшего способности к иджтихаду.

Однако примерно в то же время, когда Декарт создавал свое кредо – sola ratio – Мир Дамад (ум. 1631) и Мулла Садра (ум. 1640) основали в Исфахане новую школу мистической философии, противостоящую суживающимся горизонтам узулитов[1382]. В Европе и католики, и протестанты требовали от верующих принять свое учение; но для Мир Дамада и Муллы Садра истинного знания невозможно было достичь интеллектуальным конформизмом. Вместо этого они развили синтез мистицизма и рационализма фальсафа – говоря в современных терминах, творческое партнерство двух мозговых полушарий. Мулла Садра критиковал улемов за то, что они принижают мистическую интуицию, и порицал суфиев за отказ от рационального мышления, а Мир Дамад был и ученым-естествоиспытателем, и мистиком. Истинный файласуф в их глазах должен был быть рационален, как Аристотель, однако идти дальше Аристотеля в экстатическом приятии трансцендентной истины.

Оба подчеркивали роль воображения и бессознательного, которое описывали как состояние, существующее между областями чувственного восприятия и рационального абстрагирования. Суфии называли это алам аль-миталь – мир чистых образов, с которыми мы встречаемся во снах, но можем достичь их и с помощью мистических техник. Эти переживания не следует отметать как иллюзии: несмотря на то что их не удается проанализировать логически, они – часть человеческой природы и оказывают глубокое влияние на нашу личность и поведение. Истина не ограничена идеями, которые можно доказать логически или продемонстрировать на практике: у нее есть и внутреннее измерение, которое превосходит наше нормальное бодрствующее сознание.

Твердолобые улемы изгнали Муллу Садра из Исфахана, и десять лет он прожил в изоляции в маленькой деревушке близ Кума. Как Лютер в своей башне и Декарт у себя на зимней квартире, в уединении он разрабатывал свою философию, понимая, что, несмотря на приверженность к мистической философии, у него все еще слишком абстрактный, «головной» подход к религии. Когда он начал практиковать ментальные упражнения, позволяющие погрузиться глубоко в алам аль-миталь – ум его, рассказывал он, словно воспламенился, и он обнаружил, что теперь может приблизиться к тайнам, которые прежде казались непостижимыми. Мулла Садра верил, что путем чрезвычайных усилий человек способен полностью преобразиться и в какой-то мере достичь состояния божества, приобретя божественные атрибуты – так, как получилось это у пророков и имамов[1383].

Но это не означало отвержения светского мира. Пережив подобную трансформацию, мистик не мог остаться в экстазе – он должен был вернуться в политическую жизнь и начать практическую работу по созданию более справедливого общества, то же, что буддисты называли «возвращением на рынок». В «Четырех путешествиях души» Мулла Садра описал путь такого харизматического лидера. Для начала он должен отказаться от эмпирического мышления – того, что мы называем левополушарным – и войти в холистическую образную реальность алам аль-миталь. Затем ему следует по очереди созерцать каждый из божественных атрибутов, открытых в Коране, пока он не увидит, что по сути они едины – и это открытие не преобразит его. В третьем своем путешествии мистик-файласуф возвращается к человечеству – и обнаруживает, что теперь совсем по-другому видит мир. Последняя его задача – проповедовать слово Божье, найти новые пути исполнения Корана и переустройства общества в соответствии с Божьей волей[1384]. Для Муллы Садра справедливости и равенства невозможно было достичь без религиозных и мистических ориентиров. Такое новое видение шиитского лидерства считало, что рациональные усилия, необходимые для преображения общества, неотделимы от мифического и мистического контекста, придающего им смысл. Поиск, начатый как глубинное исследование собственного сознания, завершается принципиальным возвращением в политический мир, дабы реализовать там принципы Корана.

Более поздняя реформация XVIII века в Аравии, оказавшая огромное влияние на современный ислам, как и протестантская реформация, пыталась вернуться ad fontes. В то время Османская империя уже начинала осыпаться по краям, и это центробежное движение вызвало к жизни несколько реформистских течений, причем все они характеризовались возвращением к Корану и хадисам. Реформаторы были убеждены, что нынешние нестроения – плод упадка и забвения ортодоксальных практик и внедрения чуждых обрядов, таких как поклонение могилам суфийских святых; целью их была социальная и моральная реконструкция общества. Хотя в центре их проекта стоял Коран, реформисты вовсе не призывали к абсолютно буквальному его пониманию. Пока западные христиане создавали «фильтры» для неученых, эти реформаторы побуждали всех мусульман изучать писание напрямую, не полагаясь на учебники и комментарии, используя силу иджтихада, чтобы открывать, что означали в своем изначальном контексте то или иное кораническое правило или хадис[1385].

Одним из самых значительных реформаторов в Аравии стал Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб (1702–1791). Он противостоял более консервативным улемам, опасавшимся, что, если мусульмане начнут самостоятельно изучать Коран, это подорвет авторитет учителей. Кроме того, его обвиняли в пропаганде насилия, но ибн Абд аль-Ваххаб всегда это отрицал. Его «борьба» (джихад) начиналась с образования, а физическая война была в ней самым крайним средством. Поскольку ему требовался защитник, в 1744 году он вступил в союз с Мухаммадом ибн Саудом из Неджда; он отвечал за религиозную практику, а ибн Сауд занимался политическими и военными делами. Со временем эта договоренность рухнула, поскольку ибн Абд аль-Ваххаб не готов был поддерживать все военные кампании ибн Сауда: он настаивал, что истинный джихад не может быть средством приобретения богатства и власти. Сам он вел только эпистолярный джихад – рассылал письма, в которых приглашал местных лидеров, правителей и ученых присоединиться к его движению; таким образом ваххабитские идеи распространялись по полуострову[1386].

Ибн Абд аль-Ваххаб требовал, чтобы все мусульмане, как мужчины, так и женщины, изучали писание самостоятельно; однако советовал им не тратить время на темные, «двусмысленные» стихи, а концентрироваться на ясных и прямых учениях Корана. В то же время им следовало изучать Пять Столпов. Первый Столп, шахада – это декларация: «Нет бога, кроме Аллаха». Это не просто вопрос «веры»: суть в том, что первый и единственный приоритет для мусульманина – Аллах, а не ложные «боги» богатства, власти или статуса. Как следует уяснив это и соответственно выстроив свою жизнь, ученики переходили к салат — пяти каноническим молитвам. Далее им следовало практиковать закят («милостыню»); к этому времени ученик становился истинным мусульманином и мог обратить свое внимание вовне, на построение справедливого и сострадательного общества[1387].

Требуя изучать писание, ибн Абд аль-Ваххаб всегда подчеркивал важность дискуссии, аргументации и пристального внимания к значению слов Корана. Правило о том, что любой, кто не принимает его взглядов – кяфир, то есть неверующий, первым ввел Ибн Таймия; некоторые из учеников ибн Абд аль-Ваххаба также склонялись к этому суровому взгляду, но сам он всегда настаивал, что лишь Богу ведомо, что в сердце человека, так что ни о ком не следует судить, мусульманин он или нет. Не соглашался он и с теми своими последователями, что пропагандировали более воинственное понимание ислама. Как и ранние экзегеты, он трактовал стихи о джихаде в их историческом контексте, накладывавшем на возможность ведения войны многочисленные ограничения[1388]. Однако более агрессивные ваххабиты перешли на сторону Ибн Сауда, мечтавшего создать себе в Аравии крупное королевство. Именно из-за влияния этих людей писания Ибн Таймии были в начале XIX века приняты как ваххабитский канон – и решение это привело ваххабитов к более бескомпромиссному истолкованию Корана.

* * *

В то время как западные христиане все более агрессивно делились на секты, Индия двигалась в противоположном направлении. Акбар (1542–1605), третий могольский император, выстроил Дом Богопочитания, где собирались для обсуждения духовных вопросов ученые всех религиозных традиций, и создал суфийский орден, посвященный «божественному единобожию» (таухид-э-илахи), основанному на убеждении, что Единый Бог открывает себя в любой верно направленной религии. В ноябре 1598 года Акбар, вместе со свитой из писцов, художников, поэтов и музыкантов, отправился в Гоиндвал в Пенджабе и посетил там Арджана, пятого гуру сикхов. Во время визита в качестве демонстрации власти Моголов показывались имперские рукописи, и, возможно, это побудило гуру Арджана отредактировать гимны и писания своих четверых предшественников, вместе с двумя тысячами гимнов собственного сочинения, создав таким образом первое официальное писание сикхов. Первый гуру Нанак, разумеется, отвергал саму идею писаного канона, но Амар Дас, третий гуру, вымостил путь четвертому, создав двухтомный сборник из стихов всех троих гуру, а также некоторых средневековых поэтов. По-видимому, некоторые враги гуру Арджана распространяли под именем Нанака сомнительные тексты, призванные отвратить сикхов от его законного преемника, так что Арджан подготовил авторизованную версию, утверждающую его права[1389]. Начал он немедленно после визита Акбара, и плодом его трудов стал «Ади Грантх» – «Первый том» сикхских писаний, заключенный как святыня в Золотой Храм в Амритсаре.

В этом новом писании мы находим множество ценностей, с которыми уже встречались в других традициях, но от которых Запад теперь начал отказываться. Декарт достиг своего философского прозрения в интенсивном диалоге с самим собой, полностью полагаясь на собственный разум. В каком-то смысле то же самое сделал и Нанак. Он не получал откровений от какого-либо божества извне; скорее, его трансцендентный опыт стал результатом глубокой перестройки сознания путем внутреннего диалога, в котором одна часть души обращалась к другой[1390]. Почти каждый раздел «Ади Грантх» начинается словами: «О Нанак!» – но говорит здесь не персонализированный «Бог» и не какая-либо внешняя сила. В процессе, отчасти напоминающем неоконфуцианское учение о «двух разумах», мы слышим, как бессознательное Нанака обращается к его неискупленному сознанию, зовет его, убеждает, утешает и осыпает ласковыми словами, словно возлюбленную.

Триумфальное завершение одинокой борьбы Декарта стало торжествующим утверждением эго: «Cogito, ergo sum». Но неискупленное сознание Нанака оказалось отчуждено от лучшей половины его «я» именно потому, что постоянно занималось сохранением и усилением эго, что-то высчитывало и рассчитывало, пылало гневом, манипулировало другими ради собственной выгоды, предавалось негативным эмоциям – и вечно преследовало его знание о собственном грядущем исчезновении:

Ум – это слон, что в ярости несется

Через джунгли, соблазненный приманками мира сего.

Бродит здесь и там, преследуемый смертью,

Но благодаря гуру сможет найти путь домой[1391].

Истинный «дом» неискупленного сознания – его бессознательное, готовое смириться со смертью, тленностью и преходящестью. Оно понимает то, что «Ади Грантх» именует «заповедью» (хакам): уничтожение есть фундаментальный закон жизни. Лишь тогда мы превзойдем свое эго и переживем встречу с трансцендентным, которое сикхи называют «Единым», «Именем» или «Словом», когда всем сердцем и душой примем, что все существующее, включая и нас самих, рано или поздно прейдет:

Никакая идея о Нем не может зародиться в тысячах тысяч мыслей,

Предельное молчание ускользает от самого глубокого раздумья,

Все богатства мира, собранные вместе, не утоляют жажду человека,

И от всего множества мудрости после не будет пользы.

Нанак говорит: «Как очиститься? Как снести стену эго?

Следуй заповеди [хакам], как указано от начала[1392].

Декарт верил, что нашел неопровержимое доказательство существования Бога; но сикхские писания ясно показывают, что предельная реальность остается за гранью человеческого разума. Ее невозможно постичь ни «тысячами мыслей», ни «глубочайшим раздумьем», ни «множеством мудрости»: для этого необходимо превзойти свое эго.

А этого нельзя достичь, напрягая все силы ума, как делал Декарт. Подход Нанака мягче, хотя он, как и Декарт, ищет спасения в нашем собственном сознании: «Хотя эго – болезнь, и хроническая, в самом себе она несет исцеление»[1393]. Дело в том, что в глубочайшей сердцевине нашего существа, в бессознательном, мы знаем и принимаем «заповедь» – закон жизни и смерти. Чтобы выйти за пределы шумного эго, Десять гуру разработали практику, называемую нам симерум («воспоминание об Имени»). Слово «симерум» происходит от индоевропейского корня СМР – «вспоминать», но также созвучно с корнем МР – «умирать»; так что в этой практике мы постоянно напоминаем себе о смертности как самих себя, так и всего и вся вокруг нас – прием, схожий с буддистским осознанием, которое позволяет практикующему ощутить эфемерную природу «я».

Интеллектуальный поиск Декарта намеренно и почти агрессивно одинок; но писание всегда подчеркивало важность общины. Гимны и писания «Ади Грантх» также ясно дают понять, что признание конечности всего сущего должно вести к состраданию, уважению, чувству товарищества со всеми живыми существами, столь глубоко связанными общей судьбой. Эту тесную связь между собой и другими гуру называли «нам». Суровая аскеза Декарта превратила его в одинокую «мыслящую вещь», неспособную поверить даже в человечность людей вокруг, отчужденную даже от собственного тела. Приняв sola ratio, он отказался от благоговения и трепета. Но для Десяти гуру

Слово украшает язык,

Воспевающий: «Как чудесно!»

Люди приходят почтить

Тех, кого эта песнь сделала прекрасными.

«Как чудесно!» – раздается у врат

И дарует благодать[1394].

Писания сикхов именуют это состояние сарган; оно возникает от созерцания божественности, присущей всему на свете. Мы переживаем встречу с Абсолютом, не удаляясь от мира, а открывая его в мире и проецируя эту сакральность на свой повседневный опыт.

Сикхи не отвергают мир, не отделяют религию от светской и политической жизни: ведь, если мистический опыт не актуализируется в потоке повседневных событий – остается бесплодным. Господство над собой, которое культивировал Декарт, легко может привести к мысли, что ты призван быть господином и над окружающим миром – самоощущение, ключевое для капиталистического общества. Но практике нам симерум помогала сикхам развить в себе понимание, что все имеет начало и конец – понимание, учащее вовремя отпускать. Это была и политическая концепция – она противостояла активному экономическому развитию, неразрывно связанному с ростом неравенства. Сикхские писания развивают видение общества, основанного на божественной справедливости, в котором нет места никакому угнетению.

Но скоро политика в Пенджабе приобрела убийственный характер. Визит Акбара стал вершиной дружественных отношений между сикхами и мусульманами. Но после его смерти империя Моголов начала клониться к закату. Сыну Акбара Джахангиру (годы правления 1605–1627) пришлось подавлять одно восстание за другим: подозрительно и с неприязнью смотрел он на рост могущества гуру Арджана, которого сикхи часто именовали «императором». Враги Арджана подогревали эту враждебность, так что в 1606 году гуру был обвинен в измене, схвачен, подвергнут пыткам и казнен. Четыре года спустя Джахангир заточил в тюрьму его преемника, гуру Харгобинда (ум. 1644), который счел нужным вооружить сикхский Пантх (общину) для самозащиты.

Большая часть XVII века прошла под знаком политических и военных конфликтов; вершиной их стала казнь в 1675 году девятого гуру Тегх Бахадура. Его сын и преемник Гобинд Сингх добавил в «Ади Грантх» писания своего отца и вскоре после его смерти, после многих лет борьбы с Моголами, своей властью пресек династию гуру-личностей, объявив, что вечным гуру сикхов отныне станет писание. Оно получило новое название, «Гуру Грантх Сахиб» («Гуру-книга сикхов»), поскольку воплотило в себе дух Десяти гуру. Сикхи расширили значение слова гуру: теперь оно означало не только вдохновенного учителя, но и дух, вдохновлявший всех гуру, который сикхи и поныне ощущают в их писаниях. Таким образом, как объясняет один ученый сикх, почитание книги – не «идолопоклонство»: «Не было десяти разных гуру. Гуру – всегда один и тот же дух, и это дух Нанака. Он явился в десяти исторических личностях и наконец нашел себе постоянное пристанище в слове Божьем – “Гуру Грантх Сахиб”»[1395].

«Гуру Грантх Сахиб» обитает в собственном доме под названием Гурдвара, то есть Золотой Храм: книга лежит на подушке, под балдахином, завернутая в особое покрывало. Обращаются с ней почти так же, как индуисты с образами Шивы и Вишну, в которых видят присутствие божества. Перед входом в Гурдвару сикхи кланяются и снимают обувь, готовясь к встрече со святыней[1396]. В индуистской традиции божественное переживается главным образом через человека – риши или гуру – который очеловечивает божественное Слово и адаптирует его к потребностям учеников. Скорее всего, таким же образом передавали Слово Нанак и его преемники, правившие Пантхом. Но теперь их место занял письменный текст. Как индуисты обращаются к гуру за личным советом, так же и сикхи советуются со своим писанием в церемонии, называемой вак лао («принятие Слова Божьего»), которая проводится ежедневно, а также на свадьбах, инициациях и при наречении имени ребенку. Жрец, проводящий церемонию, открывает книгу на случайно выбранной странице и читает, начиная с первого стиха в верхнем углу левой страницы. Прочитанный вслух, этот стих считается божественным посланием, адресованным непосредственно к происходящему событию.

Однажды группа неприкасаемых попросила принять их в Пантх, но некоторые консервативные сикхи запротестовали. Они, однако, согласились посоветоваться с гуру. Книгу, как обычно, открыли на случайной странице, и жрец громко прочитал следующее:

И на недостойных изольет Он благодать свою, брат, если они спасут истинного Гуру. Высоко служение истинному Гуру, брат, и воспоминание божественного имени. Сам Бог предлагает благодать и таинственное единение. Мы недостойные грешники, брат, и все же Истинный Гуру привел нас к сему блаженному единству[1397].

Смысл божественного послания был очевиден. Для нашего западного ума, возможно, это лишь удачное совпадение; но в этой готовности положиться на волю «случая» сикхи видят способ избавиться от эгоцентризма и личных предрассудков, так сказать, освободить пространство для воли Божьей. Вак лао сикх совершает каждое утро – и видит в нем личное послание, над которым размышляет весь день. К вечеру ему становится понятно, что прорицание гуру так или иначе относилось к событиям дня[1398].

Несомненно, это очень отличается от западного акцента на интеллектуальной постижимости писания. Скорее, это индийская духовность мантр, бхакти и священных звуков. Сикхские писания обладают преображающей силой, только когда их читают вслух совершенно так же, как впервые произнесли их гуру. Как и индуисты, о слышании и воспроизведении Слова сикхи заботятся больше, чем о его семантическом значении; но, в отличие от индуистов, свою традицию истолкования писания они разработали совсем недавно – и, возможно, в результате западного влияния. Это напоминает нам о том, что современное западное понимание писания, берущее начало в Реформации, далеко от универсальности – и, быть может, и не должно универсализироваться[1399].

* * *

Если на Западе духовные горизонты сужались, в Китае в конце XVI – начале XVII века, напротив, снижалась сектантская вражда к инакомыслию и возрастала открытость для новых идей. Братья Чэн и Чжу Си в своих усилиях возродить конфуцианский дух нередко отвергали даосизм и буддизм, но конфуцианцы поздней эпохи Мин уже обычно говорили о «Трех учениях», настаивая, что они дополняют друг друга и что ни одна традиция не является единственной носительницей истины. На Западе – как и в современном Китае – неоконфуцианство часто воспринимается как совершенно ненаучное учение, однако в последнее время этот взгляд подвергается сомнению. Так, американский китаист У. Теодор де Бари доказывает, что в конфуцианстве с самого начала присутствовала определенная склонность к научному мышлению. Жажда трансцендентного, столь важная для учения Чэн-Чжу, легко претворялась в желание выйти за пределы усвоенных чужих идей. Практика «опустошения» ума и убеждение в том, что чжун-цзы не должен «иметь собственный ум», поощряла интеллектуальную беспристрастность и объективность. Схожим образом и акцент писаний на «расширении познаний» и «исследовании вещей», вместе с убежденностью Чжу в творческой важности сомнения, поощряли научное исследование природного мира, а также критический настрой в отношении к самому писанию, в некоторых случаях приводивший к бунту против той самой традиции, что воспитывала такое отношение[1400].

Такое критическое отношение очевидно в комментарии Чжу на текст «Учения о смысле», призывавший конфуцианцев «изучать… настойчиво, вопрошать… точно, размышлять… внимательно, тщательно отцеживать и серьезно практиковать»[1401]. Чжу так развивает эту мысль:

Все подробно изучив, он познает принципы всех вещей перед собой. Затем он сможет исследовать их и сравнить, чтобы задать правильные вопросы. Затем, если вопрошания его точны, учителя и друзья станут от чистого сердца давать ему ответы, это пробудит его мысль, и он начнет размышлять. Внимательно размышляя, он отточит свои мысли и освободит их от всякой нечистоты. Затем он достигнет чего-то для себя. Теперь он сможет «процедить» свои достижения. После этого он освободится от сомнений и сможет претворить свои мысли в действие[1402].

Как и Декарт, неоконфуцианский ученый в конечном счете освобождается от сомнений – однако это не картезианский одинокий поиск; в нем участвуют «учителя и друзья», «дающие ответы», и процесс этот не чисто интеллектуален – он совершается «от чистого сердца». Здесь нет покорного подчинения чужому учению. Ученый получает «что-то для себя».

Пока католики и протестанты в Европе все хуже уживались друг с другом, китайцы делались все более плюралистичны. Ни Юаньлу, государственный деятель конца эпохи Мин, в конце династии готовый умереть за своего правителя, а в период смут страстно желавший возродить традиционное конфуцианство, был также благочестивым буддистом. Чжяо Хун (ок. 1540–1620), выдающийся пример нового духа, искренне верил в «Три учения»[1403]. Буддизм он рассматривал как комментарий к конфуцианству, не одобрял враждебности Чжу к нему, испытывал и сильное влияние даосизма. Для Чжяо не существовало никакого sola scriptura; Путь, настаивал он – это динамический, экзистенциальный процесс, лежащий за пределами мира слов, учений и текстов. Писания подобны сетям для рыбы или ловушке для кроликов: как только рыба или зверь пойманы, о них можно забыть. Идя по Пути, нужно мчаться, как скачущая лошадь – ориентироваться на тексты и учения, но неизменно оставлять их позади[1404]. Словесные учения – это лишь «следы» (чжи) и «образы» (сян): они подсказывают, на что похож Путь, но никогда не выражают его полностью[1405].

В резком контрасте с Западом XVII столетия Чжяо полагал, что ученый не должен привязывать себя ни к одной системе учений и, тем более, не должен о них спорить. Чжяо считал, что мудрецы древности это понимали. Они никогда не препирались о том, чье учение вернее, ибо знали, что по сути все они неизбежно неадекватны – поэтому просто учились друг у друга[1406]. Конфуцианцы, указывал он, часто утверждают, что Конфуций полемизировал с буддистами и даосами; однако Конфуций никогда не критиковал Лао-цзы, а буддизма в Китае в то время попросту не было[1407]. Только враждебность Мэн-цзы к Мо-цзы и Ян-цзы ввела в традицию эту нетерпимость, хотя оба ученых и унаследовали свои учения от мудрецов прошлого: Мо-цзы – от Ю, Ян-цзы – от Желтого Императора.

В акценте на неизреченности предельной реальности чувствуется влияние буддизма и даосизма. Такой синкретизм был обычным делом и для более радикальных последователей «Школы разума», основанной Ван Янмином (1472–1529); их называли также «безумными чань-буддистами», хоть они и сохраняли некоторые конфуцианские предания. При всех своих сомнениях насчет конечной ценности их учений, Чжяо считал священные тексты незаменимыми, поскольку «рыбу и кролика еще предстоит поймать, так что не следует избавляться от сетей и силков»[1408]. Неизреченность Пути он подчеркивал для того, чтобы продемонстрировать валидность всех учений, каждое из которых по-своему отражает Истину. Руководствуясь этой заботой, он подверг сомнению стандартную конфуцианскую программу образования и предложил студентам изучать Пять Классических книг без привычных комментариев. Это было, разумеется, возвращение ad fontes, однако с некоторой разницей. Если протестанты отступили от своего изначального решения сделать чтение писаний доступным для всех мирян и настаивали на использовании замены писания – катехизисов, Чжяо указывал, что комментарии стали привычным делом только в эпоху Хань и сделали ученых-конфуцианцев более поверхностными: «Чем больше объясняют комментарии, тем меньше студент, изучающий Классиков, думает сам»[1409]. Чжяо не стремился удержать ученых от комментирования Классических книг – он и сам их подробно обсуждал, впрочем, не сливая свои замечания с оригинальными текстами – однако ему не нравилось, что многие официально признанные экзегеты, объясняя мысли древних мудрецов, принимаются говорить от их имени. Более древние комментарии, указывал Чжяо, «объясняют слова и язык, не пытаясь вскрыть значение Классических книг, ибо читатель должен в результате глубоких размышлений понять его сам»[1410].

В своих попытках вернуться к экзегезе этого изначального типа Чжяо стал одним из первопроходцев научной критики текстов, столь важной для Европы XIX столетия. «Песнопения», доказывал он, «необходимо понимать, исходя из музыки, а остальные Классические книги – исходя из их языка»[1411]. Плодовитый писатель и книголюб, Чжяо собирал древние издания и создал монументальный труд по китайской библиографии. Он объяснял Классические книги, пытаясь научным путем восстановить их изначальный исторический контекст, и, анализируя рифмы «Песнопений», сделал важное открытие в области древнекитайского произношения.

Фан Ичжи (1611–1671) также выражал научную ориентацию конца периода Мин, но по-другому[1412]. Он получил обычное образование на основе Классических книги и был весьма начитан в философии, хотя предпочитал поэзию. В необходимости публичной карьеры он сомневался, особенно после того, как отец его в Пекине был брошен в тюрьму – слезная мольба Фана о милосердии заставила императора переменить приговор с казни на изгнание, – однако стал наставником третьего сына императора. Но в 1644 году, когда в столицу ворвались маньчжурские войска, Фан выбрил себе тонзуру буддистского монаха – так поступали в то время многие китайцы, демонстрируя свою решимость не служить династии Цин. И все же, как рассказывают, даже прожив последние двадцать лет как монах, Фан не забывал, что он конфуцианец, и в своих писаниях продолжал сближать эти две традиции.

Оказали влияние на Фана и миссионеры-иезуиты с «Дальнего Запада»: они презентовали себя как коллеги китайских эрудитов и использовали их растущий интерес к европейской математике, астрономии и естественной философии. Фан уже был с западной наукой на короткой ноге: его отец при поддержке императора подготовил собрание европейских астрономических исследований. Однако, как истинный конфуцианец, новую науку Фан рассматривал с точки зрения «Великого Учения». Чжу Си переформулировал третий абзац этого писания так, чтобы ясно показать: гэ-у, «исследование вещей», есть корень любого морального и политического действия:

Люди древности, желавшие, чтобы по всему миру просияла добродетель, сперва приводили в порядок собственные страны, а для этого прежде всего наводили порядок у себя в семье, а для этого улучшали самих себя, а для этого исправляли свои сердца, а для этого придавали целостность своим намерениям, а для этого расширяли свои познания. Расширение познаний лежит в исследовании вещей[1413].

Однако Фан не соглашался с тем, как Чжу понимал «вещи» (у): он ограничивал их открытием небесного «принципа» в человеческом уме при помощи изучения писаний. Именно это стало стандартной неоконфуцианской трактовкой, но Фан счел ее слишком узкой, поскольку она пренебрегала изучением природных явлений[1414]. Не соглашался он и с Ван Янмином, настаивавшим, что гэ-у должно происходить лишь в уме, а исследование природного мира не имеет отношения к самовоспитанию. Фан доказывал, что «вещи» должны включать в себя все, что ни есть в мире, физическом и духовном:

«Вещи» суть то, что заполняет пространство между Небом и Землей. Среди них проходит жизнь человека. Жизнь, заключенная в наших телах, и тела, находящиеся посреди реального мира – вот все, что испытываем мы из числа событий [ши]. События [или: виды деятельности] есть разновидность «вещей»[1415].

И ум есть «вещь», и природа – «вещь», и «Небо-и-Земля» – тоже «вещь»[1416]. Фан указывал, что мудрые цари древности не только исследовали свой внутренний мир, но и совершали технические изобретения: они «знали достижения [ци] и развивали полезные методы, облегчавшие жизнь людей»[1417]. «Смехотворным» казалось ему то, что некоторые считают эти изобретения «непрактичными и не приносящими выгоды»[1418]. Фан не отвергал поиски «принципа» в писаниях, которыми занимался Чжу, но доказывал, что их необходимо вести в более широком контексте.

Если Декарт удалился в глубины своего сознания, чтобы там найти определенность, Фан использовал более широкую и инклюзивную точку зрения и, как и Чжу Си, считал поиск истины скорее общим, чем индивидуально-уединенным делом. Очень важно, утверждал он, видеть собственное «я» в контексте всех «вещей» Неба-и-Земли:

Будь в моем распоряжении все богатства мира, я бы устроил грубое [т. е. простое] место обучения и обеспечил бы стипендиями самые талантливые умы империи. Мы использовали бы сильные стороны и изучали бы причины и следствия в таких областях, как экзегеза Классических книг, принципы природы, литература, экономика, филология, технические навыки, музыка, знание календаря и медицина. Мы определяли бы важнейшие пункты и добывали детальное знание о тех или иных феноменах[1419].

Фан был открыт для западного образования. По-видимому, он без смущения принял мысль о шарообразности Земли и ее принадлежности к гелиоцентрической вселенной, впитал идеи Коперника и Тихо Браге. Те китайцы, что держатся за древнюю теорию, будто бы «земля плывет по водам, а воды окружает небо, – говорил он, – ошибаются, ибо не пытаются исследовать этот вопрос»[1420].

Однако западная философия вызывала у него сомнения. Запад, заключал он, «преуспел в материальных исследованиях, однако ему недостает «понимания первопричин»[1421]. Под «первопричинами» Фан имел в виду «непознаваемое», «сокрытое», «многослойную тайну, объединяющую все сущее»[1422] – короче говоря, то, что Чжяо и другие именовали непостижимым Дао. Утверждение Декарта, что доказательство существования Бога очевидно, как геометрическая теорема, ужаснуло бы Фана. Декарт ведь потому и «изъял» из мира чудо, что – как и другие западные философы – все более терял ощущение невыразимого и стремился заключить беспредельное в клетку человеческого мышления.

Фан с удовольствием размышлял над такими западными идеями, как вращение Земли вокруг Солнца, возможность Перводвигателя, взаимное расположение небесных тел, фазы Венеры, взаимное расстояние и размеры отдаленных небесных светил. Но он не мог последовать за иезуитами в их вере в десятое «покойное» небо, обитель нелепо-неадекватного «Бога», которого иезуиты называли «Господом творения». Научное сознание иезуитов подчинилось рассудочному, левополушарному «Богу» Скота и Оккама, которого еще Аквинат считал идолом. Вместо Дао – неименуемого и непознаваемого, динамичного, пребывающего в вечном развитии, присущего всему, что существует, реальности, «катящейся сквозь все» – иезуиты запирали своего «Господа творения», очень напоминающего Бога Мильтона, в некоем отдельном секторе вселенной, якобы сотворенной им. Неисповедимый Бог каппадокийцев, Дионисия, Фомы и Бонавентуры превратился на Западе в простое существо среди других существ. Иезуиты, заключал Фан, говоря о предельном, не замечали, какие ограничения накладывает на них сам человеческий язык: «Часто сами их слова ограничивают и обрезают значение слов»[1423].

13. Sola ratio

Первыми свободомыслящими и атеистами в Европе стали не философы Просвещения, а испанские евреи, насильно обращенные в христианство испанской инквизицией и известные под уничижительным прозвищем «марраны» («свиньи») – презрительной кличкой, которую они носили как знак отличия. По большей части они приняли христианство под давлением; теперь им запрещалось покидать Испанию, и инквизиция неусыпно следила за ними, ища признаки возвращения к прежней вере. Зажечь свечи в пятницу вечером или отказаться есть устрицы – для них означало тюрьму, пытки, возможно, даже смерть. Неудивительно, что многие из этих conversos (обращенных) так и не приняли христианство всем сердцем и оказались в своего рода духовном лимбе. После Эдикта об изгнании 1492 года восемьдесят тысяч евреев нашли убежище в Португалии у короля Жуана II; однако три года спустя, когда португальский трон унаследовал Мануэл I, Фердинанд и Изабелла, его тесть и теща, приказали ему насильно крестить всех евреев у себя в королевстве. Однако Мануэл даровал им иммунитет от инквизиции в течение пятидесяти лет: это позволило conversos создать своего рода подпольное движение, в котором убежденное меньшинство продолжало тайно практиковать иудаизм и старалось вернуть к отеческой вере других евреев.

Однако с годами их понимание иудаизма неизбежно выхолащивалось. Они получали католическое образование, сознание их наполнялось христианскими символами и учениями, так что многие из этих тайных иудеев в результате оставались с какой-то гибридной верой, не иудейской и не христианской[1424]. Не имея доступа к иудейскому богослужению, марраны могли исполнять лишь очень немногие ритуалы и практики, превращающие Тору в живую реальность. Некоторые изучали логику, физику, медицину и математику в португальских университетах и привносили в религию рациональное, эмпирическое сознание. Их Богом был аристотелев Перводвигатель, который никогда не вмешивается в людские дела и не дает никаких заповедей – ведь законы природы и так доступны каждому[1425].

Франсиско Санчес (1550–1623), converso, по-прежнему симпатизирующий иудаизму, стал ректором Коллеж-де-Гиень, школы на юго-западе Франции. Первым из мыслителей Нового времени он отверг схоластическое понятие auctoritas («авторитета»), настаивавшее на подчинении идеям «авторов» – Аристотеля в физике или Галена в медицине[1426]. Марранский опыт наградил его аллергией на цензуру в любой форме. «Не спрашивайте меня об авторитетах или о почтении к “авторам”, – писал он в 1581 году, – ибо все это порождения низменного и неученого духа, не присущие тем, кто свободен и хочет знать истину. Я следую лишь разуму природы». Возможно, впервые мы слышим здесь явно выраженный принцип sola ratio, противопоставленный религии как носительнице жестокости и угнетения: «Принцип авторитета – верить, принцип разума – показывать. Первый необходим вере, второй – науке»[1427].

Те же ноты слышим мы у Баруха Спинозы (1632–1677), первого ученого, предпринявшего научное исследование Библии и жившего – что для Европы того времени было очень необычно – вне рамок какой-либо институциональной религии. Когда в конце XVI века conversos позволили покидать Иберийский полуостров, его родители обосновались в Амстердаме, в котором многие евреи видели Новый Иерусалим. Голландская республика разрешила проблему национального государства, в котором религиозная принадлежность правителя – католик, лютеранин или кальвинист – становилась официальной государственной религией. Этой системе не удалось снизить напряжение между деноминациями. Более того, голландцы заметили, что христианские правители, помня о евангельских обличениях Маммоны, очень осторожно и сдержанно поддерживают торговлю. Так что по чисто прагматическим причинам Голландская республика отделила Церковь от государства: она поддерживала Реформатскую Протестантскую Церковь, но не изгоняла и католических священнослужителей, поскольку это осложнило бы отношения с католическими государствами, с которыми Голландия надеялась вести торговлю. В результате Голландия не только достигла процветания, но и выбилась в мировые лидеры. Религиозную свободу голландцы распространили и на евреев, многих из которых привлекали в Амстердам его социальные и экономические возможности. Однако некоторые марраны стремились вернуться к полноценному иудаизму. Это было нелегко – им требовалось пройти обучение вере с самых азов; и, к чести голландских раввинов, несмотря на первоначальные вопросы и сомнения, они и захотели, и смогли помочь собратьям.

Однако значительное число марранов не захотели возвращаться в иудаизм – и для нас интересен именно их опыт. Некоторым «продвинутым» португальским марранам 613 заповедей Пятикнижия казались не только произвольными, но и нелепыми, а сложные пищевые запреты и ритуалы очищения – варварскими. Им поневоле пришлось привыкнуть думать самостоятельно – и теперь сложно было принять объяснения раввинов. Как мы знаем, процесс интенсивного обучения Торе помогал иудеям приблизиться к священному, а практика мицвот привносила божественный императив в каждую мелочь повседневной жизни. Однако критически настроенным марранам эти ритуалы, не имеющие библейской санкции, казались странными и ненужными. Эта дилемма напоминает нам о том, что миф в религии не выживает без прозрений, исходящих из этической практики, телесных ритуалов и интеллектуальной аскезы – исследования, созерцания и молитвы.

Родители Спинозы вернулись к отеческой вере, и сын их поначалу выглядел благочестивым иудеем, в «родной» религии чувствующим себя вполне как дома. Он никогда не сталкивался с преследованиями, посещал замечательную школу «Кетер Тора», изучал математику, астрономию и физику. Однако в двадцать два года он заговорил о своих сомнениях. В библейских текстах, говорил он, есть противоречия, которые никак не могут исходить от Бога. Да и само откровение – химера; ведь «Бог» – не что иное, как Природа в ее целостности. В конце концов, 27 июля 1656 года, Спиноза был отлучен от синагоги – и ушел с радостью. У него были могущественные покровители, он пользовался дружбой ведущих ученых, философов и политиков. Однако в этот период никакой светской альтернативы в Европе не было. Можно было принять другую веру, но почти невозможно – если вы не исключительный человек, как Спиноза – жить, не принадлежа ни к какой религиозной общине. Известны трагические истории марранов, которые не смогли выжить вне синагоги; один, не принятый ни иудеями, ни христианами, влачил жизнь в одиночестве и в конце концов застрелился; другой, марран-бунтарь, не смог найти общего языка с иудейской общиной и решился на отчаянный шаг – попытался воссоединиться с Католической Церковью, которую отвергал всю жизнь[1428]. Разумеется, безрелигиозность Спинозы смущала и раздражала и иудеев, и христиан[1429].

Спиноза был не первый марран, попытавшийся истолковать Библию с помощью одного лишь разума. Исаак Пейрер (1596–1676) применил к изучению Библии научную методологию Санчеса, указав, что текст испорчен, содержит неточности и не мог быть написан Моисеем[1430]. Но Спиноза пошел дальше. Как и Санчес, он не признавал авторитетов:

Высший авторитет в изъяснении религии и в вынесении о ней суждений неотделим от индивида, поскольку это затрагивает индивидуальные права. Авторитет в истолковании Писания принадлежит каждому человеку, и для подобного истолкования не может быть иных правил, кроме актуального света разума, общего всем нам – никаких сверхъестественных или внешних авторитетов[1431].

Спиноза верил, что смысл писания можно постичь «единственно методом определения значения слов или разумом, не признающим никакого иного основания, кроме писания»[1432]. Не должно быть никаких хитрых мидрашей, никакого внедрения в библейский текст постбиблейских учений. Писание следует истолковывать согласно рациональным правилам, уже доказавшим свою плодотворность в исследовании природного мира:

Метод интерпретации Писания не отличается от метода интерпретации природы. Ибо, как интерпретация природы состоит в начертании истории [т. е. систематическом сборе данных] природы, а затем в поиске определений для природных феноменов – так и интерпретация Писания, естественно, требует начертать его истинную историю[1433].

Истинный предмет писания – не события, о которых рассказывают библейские сюжеты, а его богословские и нравственные учения. О них следует судить, сообразуясь с естественным разумом: а он говорит нам, что существует некое высшее существо, которому следует повиноваться и его почитать, проявляя справедливость и любовь к ближнему. Итак, писание – не высший авторитет; оно тоже подчиняется sola ratio. Как мы уже видели, традиционно богословие требовало интуиции и воображения, вместе с ритуалами и другими практиками, поощряющими эмпатию; однако по мере наступления Эпохи разума концепция религии – а следовательно, и понимания писания – все более истощалась и выхолащивалась.

Досада от бесплодных богословских дебатов эпохи Реформации побудила многих христиан обратиться к новым научным открытиям, которые, как они надеялись, должны были подтвердить их веру в объективного эмпирического Бога и положить конец сомнениям. В своем великолепном синтезе сэр Исаак Ньютон (1642–1727) свел вместе картезианскую физику, законы движения планет, открытые немецким астрономом Иоганном Кеплером (1571–1630), и законы движения земли, сформулированные Галилеем. Притяжение – вот сила, стоящая за всеми движениями во Вселенной: она не дает планетам свободно летать в пространстве и притягивает их к солнцу, она связывает приливы и отливы с фазами луны. Однако, – продолжал Ньютон, – эта сложная система «могла бы существовать лишь под наблюдением и руководством некоего разумного и могущественного Существа»[1434]. Это божество уже очень отличалось от самоопустошающегося Эн-Соф Лурии или кенотического новозаветного Слова. Это была всемогущая сила, господствующая в мире, контролирующая всю вселенную, чье главное свойство – Господство: «Именно превосходство духовного существа образует Бога», – утверждал Ньютон[1435]. Кроме этого, Творец должен был обладать разумом, совершенством, вечностью, бесконечностью, всезнанием и всемогуществом.

Как и опасался китайский философ Фан Ичжи, Бог «Дальнего Запада» оказался редуцирован до научного объяснения вселенной, с очень ограниченной и легко определяемой функцией: он контролировал материю так же, как воля регулирует тело. Существование Бога стало рациональным выводом из устройства мира; Бог имманентно присутствует в разработанных «им» законах; гравитация есть просто действие Бога. Но если так, кому нужно писание? Точно не Ньютону, для которого единственным способом верного постижения Бога стала наука: «Ибо нет иного способа прийти к познанию божества, как через познание Природы»[1436]. Научный рационализм, верил он, и был изначальной религией человечества, затем испорченной «чудовищными легендами, ложными чудесами, почитанием реликвий, амулетов, учениями о призраках и демонах и их вмешательстве в жизнь, призыванием их и поклонением им, и прочим»[1437]. Ньютон составил трактат под названием «Философские начала богословия язычников», где доказывал, что эта «фундаментальная религия» была открыта человеку, которого евреи знали как Ноя, а другие народы называли другими именами. Ной и его сыновья поклонялись Богу в храмах, воспроизводящих Вселенную в миниатюре: «Только сферу небес считали они истинным и подлинным храмом Божьим, и потому… строили и украшали свои храмы так, чтобы они как можно более напоминали всю небесную систему, ибо ничто не может быть разумнее этого»[1438].

Евреи, продолжал Ньютон, изначально следовали этой вере, побуждавшей их рационально исследовать вселенную, но то и дело оступались и впадали в суеверия. Вернуться к религии разума снова и снова призывали их пророки. Одним из таких пророков был и Иисус; но его Религия Природы оказалась испорчена Афанасием, который, желая привлечь язычников, изобрел учения о Воплощении и о Троице. В Книге Откровения Бог предсказал, что возникновение тринитаризма – «этой странной религии Запада», «культа трех равных богов» – вызовет гнев Божий[1439]. В «фундаментальной религии» Ньютона нет необходимости ни в ритуалах, ни в медитациях, требуется только «вера» – слово, которое Ньютон настойчиво использовал в современном смысле, как интеллектуальное согласие с неким неочевидным тезисом. До того под «верой» понималась лояльность и приверженность практикам вероучения, делающим богословие интуитивно понятным[1440]. Но для Ньютона вера – просто интеллектуальное принятие религиозного учения. «Когда я писал свой трактат о нашей системе, – писал он классицисту Ричарду Бентли, – то спрашивал себя, могут ли эти принципы способствовать вере людей в Божество, и ничто не обрадует меня более, чем свидетельство, что они полезны для этой цели»[1441]. Вера больше не требовала «прыжка веры»: ведь очевидно, что солнечная система управляется «разумной волей», «в совершенстве знающей механику и геометрию», которая и поддерживает в равновесии все ее разнообразные силы[1442].

Ньютон, очевидно, создал своего бога по своему образу и подобию. Однако, устав от споров и раздоров Реформации, христианские вожди охотно согласились обменять принцип sola scriptura, ведущий лишь к бесплодным конфликтам, на sola ratio. В начале XVIII столетия, по мере развития ньютоновой науки, новый теизм полностью укрепился на фундаменте разума. Как и Ньютон, деисты утверждали, что открыли изначальную веру, скрывавшуюся под покровом библейских сказок. Мэтью Тиндал (1655–1733) и Джон Толанд (1670–1722) на Британских островах, французский философ Вольтер (1694–1778), Бенджамин Франклин (1706–1790) и Томас Джефферсон (1743–1826) в американских колониях – все они стремились упрятать религию под мантию разума; цель их была в том, чтобы каждого человека научить мыслить логически, отличать здравое от нездравого и понимать истины, открытые наукой[1443].

Как и Спиноза, Джон Локк (1632–1704) отрицал необходимость откровения или аллегорий, поэтому считал, что библейские рассказы о творении и грехопадении следует понимать как фактическую истину, выражающую нашу потребность в искуплении. Поскольку логические утверждения не могут иметь одновременно несколько значений, никакая «прообразовательная» экзегеза невозможна: истолкование Библии должно подчиняться правилам рационального языка, чтобы каждый смог открыть истину самостоятельно:

Ибо наши простые идеи… которые являются основанием и единственным веществом всех наших познаний и представлений, должны основываться исключительно на разуме, под коим я имею в виду естественную способность – и ни в коем случае мы не должны получать их, или какую-либо из них, из откровения, передающегося из поколения в поколение[1444].

Кроме того, Локк дал рациональную санкцию отделению религии от политики, впервые предложенному Лютером. Религиозные войны, полагал он, были вызваны некоей роковой неспособностью смириться с чужой точкой зрения, в то время как религия есть дело «частного поиска», которое не должно подчиняться политике правительства. Смешивать религию и политику – опасная экзистенциальная ошибка:

Сама Церковь есть вещь абсолютно отличная и отдельная от общества. Границы с обеих сторон недвижны и нерушимы. Тот путает небеса и землю, предметы наиболее удаленные друг от друга и друг другу противоположные, кто смешивает эти два общества, по своим изначальным целям, занятиям и по всему вообще полностью и неизмеримо различные[1445].

Для большинства его современников это было вовсе не очевидно: ведь религия всегда призывала к социальному и политическому действию. Но современная «религия» в понимании Лютера и Локка стремилась опрокинуть эту социальную динамику и обратить внимание ищущего исключительно на самого себя.

Локк и другие либеральные философы принимали за аксиому, что рациональные методы экзегезы помогут открыть истинное значение библейских текстов – взгляд, в XVIII веке ставший общепринятым. Принципы интерпретации совершенно ясны, объяснял Иоганн Соломон Землер (1725–1791), преподаватель теологии в университете Галле:

Успешная герменевтика зависит от точного и полного знания библейского словаря и словоупотребления, а также от понимания и умения различать исторические обстоятельства библейских рассказов; кроме этого, необходимо уметь в наши дни говорить об этих предметах так, как требуют того иные времена и изменившиеся условия жизни наших собратьев-людей[1446].

Те, кто не мог принять историчность библейских повествований, по-прежнему настаивали на том, что истины христианства важны духовно. «Не потому религия истинна, что ей учили евангелисты и апостолы, – писал немецкий литератор Готхольд Лессинг (1729–1781), – но потому они учили ей, что она истинна»[1447].

Но у друга Локка Энтони Коллинза (1676–1729) мы находим уже признаки нового отношения. В «Рассуждении об основах и смысле христианского предания» (1724) он отвергает традиционную идею, что пророки Израиля предсказывали жизнь и смерть Иисуса. Они были обычными людьми и не могли предсказывать будущее; а предсказание Исаии о том, что дева родит сына, относится не к Деве Марии, а к обычной молодой женщине, жившей во времена царя Ахава. Рациональное утверждение не может иметь несколько смыслов одновременно, так что истинное значение Библии зависит от намерений ее человеческих авторов[1448]. Но такой подход угрожал единству библейского канона: ведь с самого начала христиане воспринимали «Ветхий Завет» и «Новый Завет» как единое целое. Землер в своей прорывной статье 1775 года пошел еще дальше: заявил, что Библия не идентична Слову Божьему, а библейский канон – чисто человеческое изобретение. Если рассмотреть каждую библейскую книгу в свете ее собственного исторического контекста, а не с нашей современной точки зрения, станет ясно, что некоторые библейские писания не имеют для нас сейчас особой религиозной ценности – так что люди должны сами для себя решать, какие книги включать в Библию[1449].

Рациональный этос Просвещения превращал экзегезу писания в утраченное искусство. Нигде не проявилось это так ясно, как в тревожных спорах об исторической достоверности библейских сюжетов, особенно острых в Англии и в Германии. Менялось само понятие истории. Впервые академические историки начали использовать для воссоздания точной картины прошлого современные научные методы, подкрепляя свои находки эмпирическими свидетельствами. Поскольку новая история «есть истина», заявлял шотландский философ Дэвид Юм (1711–1776), она «улучшает понимание и… укрепляет добродетель»[1450]. Широкую популярность обрели классические греческие и римские историки, искавшие в прошлом уроки, полезные для настоящего[1451]. Но как все это соотносится с библейскими рассказами, в которых то и дело встречаются из ряда вон выходящие чудеса и прочие сомнительные явления? В прошлом, как мы уже видели, люди не ждали исторической точности: они понимали, что перед ними мифы, в которых важен смысл. Но теперь, если мифы не соответствовали фактической истине, люди начинали подозревать в них «ложь». Дискуссия сосредоточилась на тех повествованиях, что сильнее всего влияли на христианское богословие: рассказ Книги Бытия о творении, грехопадение Адама и Евы и евангельские рассказы о чудесах.

Иные, как Зигмунд Якоб Баумгартен (1706–1757), занимали более стойкую позицию: они настаивали на том, что современные научные открытия никак не противоречат библейскому повествованию и что даже слова писания и литературные особенности каждой книги напрямую вдохновлены Богом. Баумгартен преподавал теологию в университете Галле, основанном вскоре после Тридцатилетней войны так называемыми пиетистами, движением в рамках протестантизма. Пиетизм стал реакцией против жесткой конфессиональной ортодоксии, порожденной Реформацией: вместо догматических тонкостей пиетисты сосредоточились на добрых делах и святой жизни. Ученые из Галле, желая поощрить внеконфессиональное чтение писания, выпустили Biblia Pentapla – пять разных переводов Библии, напечатанных бок о бок, чтобы и лютеране, и кальвинисты, и католики могли читать свою любимую версию, но, если какие-то выражения для них неясны, обращаться к другим. Такой либеральный подход побудил Землера принять более светский взгляд на писание; однако благочестивые пиетисты, придававшие большое значение индивидуальному изучению Библии, были убеждены, что каждое слово в ней содержит в себе, как в зародыше, абсолютную истину и что вдумчивое и благочестивое чтение Библии позволяет пережить опыт священного. Парадоксальным образом это пробудило в Германии глубокий интерес к Библии как к памятнику письменности, сохранившийся и после того, как критическое исследование писания стало в основном светским занятием[1452].

В Англии не возникло ничего похожего на пиетизм; вместо этого рос скепсис относительно библейского текста. В 1745 году Уильям Уистон (1667–1752) опубликовал издание Нового Завета, в котором были опущены все упоминания о Троице и Воплощении. Ирландский деист Джон Толанд попытался заменить Новый Завет древней рукописью, якобы давно утраченным евангелием от святого Варнавы, отрицавшей божественность Христа. Другие доказывали: текст Нового Завета так испорчен, что просто невозможно определить, чему на самом деле учила Библия. Но друг Ньютона Ричард Бентли (1662–1742), применив к Библии новые критические техники, разработанные для анализа греко-римской литературы, доказывал, что путем анализа и сопоставления рукописей вполне возможно восстановить древнейший текст[1453].

Однако большинство английских ученых были более озабочены фактологической, чем текстуальной надежностью Евангелий. Либо рассказы о чудесах Иисуса и о том, что он воскрес, доказывают его божественность – либо их следует отвергнуть как неисторические фантазии. Но, странным образом, никто даже не пытался сравнивать евангельские рассказы с повествованиями нового литературного жанра, который как раз в эти годы бурно развивался в Англии и Франции и завоевывал всенародную любовь. В этих книгах вымышленные истории рассказывались так, словно произошли в действительности – хотя, разумеется, историчными не были. И тем не менее они исследовали глубокие истины о человеке и обществе – и обсуждались вполне серьезно, со все большей критической остротой и проницательностью. Почему было не предположить, что смысл библейских легенд относится к тому же типу, что смысл романов Сэмюэля Ричардсона (1689–1761), Генри Филдинга (1707–1754), а позднее Джейн Остин (1775–1817)?[1454] Разумеется, есть и существенная разница. Библейские истории рассказывают о человеческом опыте в трансцендентном измерении исторических трагедий и бедствий. Романы, напротив, изображали влияние огромных социальных, исторических и политических перемен в Англии и Франции на обычных людей и их повседневную жизнь; это позволяло тонко описать и многосторонне раскрыть характеры вымышленных героев, но в то же время их и ограничивало. Огромная популярность романа показывала, что он сообщал читателям нечто крайне важное о болезненном, радостном, волнующем и часто непонятном переходе в Новое время.

В изложении своих вымышленных сюжетов романисты следовали моде на исторические сочинения, которые Юм восхвалял за их моральные уроки. Шедевр Ричардсона «Кларисса» (1747–1749) имел подзаголовок «История молодой леди»: его форма – собрание писем, критически отобранных так, чтобы показать одну и ту же ситуацию с разных сторон. Лучшее произведение Филдинга озаглавлено «История Тома Джонса». Оба автора были озабочены нравственным посылом. В посвящении «Тома Джонса» политику Джорджу Литтелтону Филдинг пояснял, что, несмотря на возмутительные сексуальные эскапады его героя, «искренней моей целью в этой истории было восславить доброту и невинность». Как и в библейских повествованиях, романисты приглашают читателя отождествить себя с вымышленными героями, вместе с ними пережить их скорби и радости – и поразмышлять над загадками и хитросплетениями человеческой судьбы. Однако нынешний акцент на sola ratio не позволял ученым подходить к библейским историям как к вымыслу. Единственный человек, воспринимавший библейские сюжеты как нечто сродни роману, был немецкий поэт Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803), настаивавший на том, что единственный способ понять Библию – эмоционально отождествиться с ее героями:

Стань вместе с пастухами – пастухом, вместе с земледельцами – земледельцем, с древними евреями – жителем Востока, если хочешь ощутить вкус этих писаний в атмосфере их возникновения; и особенно остерегайся пустых и скучных абстракций новейшей академической тюрьмы[1455].

Но Гердер был приверженцем и исторической истинности Библии, и так и не смог примирить эти два подхода.

Он, очевидно, презирал «пустые и скучные абстракции новейшей академической тюрьмы», в которых немецкие ученые так называемой «школы высшей критики» применяли к анализам древних библейских рукописей научные методы. Они заключали, что Моисей – несомненно, не автор Пятикнижия целиком, ибо разные части этих книг написаны разными авторами, каждый со своим стилем и идеей. Отмечали, что некоторые повествования дублируют друг друга и, по всей видимости, написаны разной рукой, как два рассказа о творении в Книге Бытия. Жан Астрюк (1684–1766), парижский врач, и Иоганн Готфрид Эйхгорн (1752–1827), преподаватель восточных языков Йенского университета, доказывали, что Книга Бытия содержит в себе два документа: один называет Бога «Яхве» (Яхвист), второй – «Элогим» (Элогист). Другие ученые, в том числе Иоганн Северин Фатер (1771–1826) и Вильгельм де Ветте (1780–1849), настаивали, что Пятикнижие состоит из множества фрагментов, собранных редакторами в единый сборник. К XIX столетию большинство ученых различали в Пятикнижии четыре основных источника. Де Ветте считал, что Второзаконие (Девтерономист) было последней по времени книгой Пятикнижия, а профессор из Галле Герман Гупфельд (1796–1866) утверждал, что источник «Элогист» состоит из двух разных документов: древнейший из них – Э1 (священнический текст), за ним в хронологическом порядке следуют Э2, Яхвист и Девтерономист.

А вот Карл Генрих Граф (1815–1869) был убежден, что священнический текст (Э1) – на самом деле позднейший из четырех, и Юлиус Велльгаузен (1844–1918) ухватился за эту теорию, поскольку она помогла разрешить проблему, давно его беспокоившую. Почему пророки никогда не ссылаются на Закон Моисеев? И почему Девтерономист, явно знакомый с Яхвистом и Элогистом, игнорирует священнический документ? Все это можно было объяснить лишь тем, что священнический документ (Э1) – позднейшее сочинение. Кроме того, Велльгаузен показал, что теория четырех документов чересчур упрощена. Ко всем четырем источникам еще до того, как они сложились в единое повествование, были сделаны дополнения. Труды Велльгаузена его современники рассматривали как вершину критического метода, однако сам он понимал, что исследования только начаты; в сущности, они продолжаются до сего дня.

Историческая критика чрезвычайно продвинула вперед наше понимание Библии и ее исторического происхождения. Однако озабоченность критикой текста вела к утрате трансцендентного переживания писания – потеря, ставшая частью нашего повседневного опыта. И все же открытия ученых имели не только академическую, но и моральную ценность: они показали, что когда редакторы составляли библейские тексты, то учитывали и уважали все прозрения, сохраняли даже противоречащие друг другу взгляды, например, предания как Южного, так и Северного Израиля. История могла бы пойти иначе, если бы католики и протестантские реформаторы, расколовшие Европу на враждующие лагеря, смогли бы проявить такую же инклюзивность.

Поскольку христианские богословы не могли согласиться друг с другом даже в базовых вероучительных вопросах, в поисках общей почвы европейцы обратились к Декартову sola ratio[1456]. В Америке философы и государственные деятели, возглавившие в 1776 году революцию против британского правления – Джордж Вашингтон, Джон и Сэмюэл Адамсы, Томас Джефферсон, Джеймс Мэдисон и Бенджамин Франклин – были деистами, рационалистами и людьми Просвещения, вдохновлялись идеями Локка и шотландской философией общего блага. Декларация независимости, черновик которой составил Джефферсон вместе с Франклином и Джоном Адамсом, основывалась на локковском идеале прав человека, которые он определял как право на жизнь, свободу и собственность (последнее позже заменили на «стремление к счастью»). Эти естественные человеческие права были объявлены «самоочевидными». Но так ли это? Как выяснилось дальше, философы обладали очень разными взглядами на человеческую природу, так что принцип sola ratio, как и sola scriptura, вовсе не обязательно вел к единодушию: не мог он привести и ясный, четкий, неопровержимый raison d’кtre для прав человека.

Локк был убежден, что свобода и равенство – фундаментальные человеческие права. В естественном состоянии, писал он, люди жили «в состоянии абсолютной свободы управления своими действиями и распоряжения своим имуществом, как считали нужным, ограниченные только законами природы». Их общества были эгалитарными, «ибо ничто так не очевидно, как то, что создания одного вида и ранга… должны быть равны друг другу, без господства и без подчинения»[1457]. Иначе смотрел на дело Томас Гоббс (1588–1679), полагавший, что в естественном состоянии люди в самом деле могли быть равны по способностям и возможностям, но вело это лишь к тому, что они «покоряли и уничтожали друг друга». Оставленный на произвол судьбы, без жесткого контроля власти, человек «ведет жизнь уединенную, бедную, грубую, жестокую и недолгую»[1458]. Жан-Жак Руссо (1712–1778) пришел к противоположному выводу: человеческая природа по сути добра, злыми нас делают политические институты[1459]. Схожим образом и американские отцы-основатели не соглашались друг с другом даже в базовых принципах демократии. Джон Адамс, второй президент Соединенных Штатов, опасался любой политики, способной привести к обеднению аристократии, а последователи Джефферсона настаивали на том, что свободой и независимостью должны наслаждаться американцы всех классов[1460].

Разногласия относительно якобы самоочевидных истин не удивили бы немецкого философа Иммануила Канта (1724–1804), чья «Критика чистого разума» (1781) подорвала просвещенческий проект, заявив, что все наши идеи по сути своей неизбежно субъективны. Как и современные нейробиологи, он понимал: порядок, который, как нам кажется, мы различаем в природе, возможно, имеет мало отношения к реальности. Мы можем разработать стройную рациональную картину, удовлетворяющую ум; однако такой вещи, как объективная истина, одинаковая для всех, не существует. Кант отчеканил классическое определение: «Просвещение есть исход человека из добровольного несовершеннолетия. Несовершеннолетие здесь – это неспособность человека руководствоваться своим собственным пониманием, не обращаясь к указаниям от других»[1461]. Современный ученый описывает Просвещение как «гигантский прыжок к независимости и самостоянию человека», начавшийся с «решимости взять историю под человеческое управление и контроль». Разумеется, это было дитя левого мозгового полушария: его «оружием» стал «разум… безупречная человеческая способность знать, предсказывать, рассчитывать, и таким образом возводить “так есть” к “так должно быть”»[1462].

Джефферсон был особенно решительно настроен освободить политику от влияния «представителей Бога» и поставить историю под контроль человека. Однако большинство американцев были глубоко религиозными протестантами разных мастей – пресвитерианами, англиканами, пуританами, конгрегационалистами – все они по-прежнему держались за sola scriptura и с подозрением смотрели на деистический подход Джефферсона к Библии. Как и большинство мыслителей XVIII века, он по-прежнему верил, что писание имеет духовную ценность, однако в 1787 году советовал своему племяннику Питеру Карру каждую библейскую книгу подвергать «трибуналу разума»:

Те факты в Библии, что противоречат законам природы, необходимо исследовать более тщательно и рассматривать с разных сторон. Здесь тебе следует вернуться к претензиям автора на боговдохновенность. Рассмотри, каковы доказательства этих претензий, и достаточно ли они основательны, чтобы лживость их считать более невозможной, чем изменение законов природы, о коем повествует рассказчик[1463].

Не стоит, например, верить рассказу о том, как Иисус Навин остановил солнце. Кроме того, Джефферсон советовал Карру внимательно рассматривать «претензии» христианских учений на божественность Иисуса, его рождение от девы и телесное вознесение на небеса, и не смущаться, если в результате он придет к выводу, что Бога не существует: «Твой собственный разум – вот единственный оракул, данный нам небесами, и ты в ответе не за истинность, а за искренность своего решения»[1464]. Страстная приверженность Джефферсона sola ratio не позволяла ему понять и оценить роль мифа в религии: из своей версии Нового Завета он вырезал все чудеса, рождение от девы и воскресение, сосредоточившись исключительно на учении Иисуса[1465].

Принцип sola scriptura порождал такие яростные споры, что Джефферсон понял: федеральная конституция никогда не получит поддержку всех штатов, если сделает официальной религией США какую-либо одну разновидность протестантизма. Как и Локк, он был убежден, что отделение религии от государства «прежде всего необходимо для создания мирного общества»[1466]. В 1786 году Джефферсон отказал в государственной поддержке Англиканской церкви в Вирджинии, объявив, что принуждение в вопросах веры – грех и тирания. Истина сможет возобладать, лишь если у людей будет возможность свободно составлять собственное мнение, так что между религией и политикой необходимо воздвигнуть «стену отделения»[1467]. Лапидарная формулировка из Первой поправки к Конституции США в Билле о правах объявляла, что «Конгресс не будет принимать законов, касающихся введения религии или запрета на свободное исповедание таковой». Это освобождало религию от присущих государству несправедливости и насилия, но также и поощряло уход от проблем и страданий мира сего к частной духовности, сосредоточенной на себе. Отцы-основатели утверждали, что их понимание равенства и человеческого достоинства основано исключительно на разуме; однако очевидно, что эти идеи они, по крайней мере, отчасти впитали из иудейских и христианских писаний, к которым сохраняли хотя бы минимальное уважение. Чистая правда, что христианские правители очень редко жили согласно идеалам справедливости и равенства, провозглашаемых в их писаниях. Но светские философы и правительства также не следовали собственным священным текстам. В своем «Письме о терпимости», классическом тексте Просвещения, Локк решительно заявлял, что либеральное государство не потерпит в своих границах ни католицизма, ни ислама[1468]. Кроме того, он настаивал на том, что хозяин обладает «абсолютной, произвольной, деспотической властью» над рабом и что аборигенные «цари» Америки не имеют ни законной юрисдикции, ни права на владение собственной землей[1469]. Американская Декларация независимости утверждала, что все люди созданы равными, однако не предполагала равенства для американских аборигенов, африканских рабов и бедняков, живущих на фронтирах, с которых отцы-основатели взимали не менее суровые налоги, чем Британия[1470].

Процесс модернизации на Западе нередко отмечали взрывы крайней иррациональности; кроме того, как я уже подробно рассказывала в другом месте, презрение секуляристов к религии уродовало ее саму[1471]. Большинство американцев не разделяли рационального этоса основателей и пытались совместить новые секулярные идеи с религией. В прошлом справиться со внутренними бурями и смутами людям помогал ритуал, который у протестантов ушел в прошлое или сильно сократился. Например, обряды лурианской Каббалы помогали сефардам-изгнанникам пройти через травму, впитать ее, пережить, выразить в действиях и научиться светло и творчески с ней жить. Но без поддержки подобных тщательно продуманных ритуалов некоторые американские протестанты, переживая перемены, погружались в мучительный процесс, который Будда, скорее всего, назвал бы акусала – «неполезным» или «нездоровым».

Ученый кальвинистский пастор Джонатан Эдвардс (1703–1758) полагал, что религиозное возрождение, известное как Первое Великое Пробуждение, пронесшееся в 1734 году через Коннектикут, Массачусетс и Лонг-Айленд, познакомило малообразованных американцев с просвещенческим идеалом стремления к счастью[1472], оставив им воспоминания о блаженном состоянии, которое они называли «свободой»[1473]. Но этот экстаз не имел ничего общего с тщательно разработанными методами йоги, приведшей к «просветлению» Будду, или с диалогом гуру Нанака с собственным бессознательным; вместо этого происходило опасное подчинение эмоциям. Во время проповедей Эдвардса паства визжала и вопила, корчилась на своих местах и толпилась вокруг кафедры, умоляя его замолчать. Около трехсот человек, пережив мощные «эмоциональные качели» – раскачку между истерическим восторгом и опустошительным отчаянием, – «родились заново». Некоторые, убежденные, что они прокляты, в отчаянии кончали с собой; другие, по словам Эдвардса, сходили с ума и имели «странные горячечные видения»[1474]. Никакого освобождающего кенозиса не происходило, поскольку все эти пугающие судороги бессознательного касались только индивида: мое покаяние, мое спасение, мое проклятие.

Однако Второе Великое Пробуждение в 1790-х годах представляло собой уже восстание беднейших обитателей фронтиров против рационального этоса аристократов-основателей. Его пророки отвергали sola ratio: они полагали, что идеи свободы и равенства ясно выражены в Библии – и, естественно, подчеркивали радикальные учения Нового Завета куда более решительно, чем аристократические экзегеты. Повышенная эмоциональность их благочестия напоминала Первое Великое Пробуждение, однако здесь отвергали интеллектуалов вроде Эдвардса, считавшего, что толковать Библию имеют право лишь ученые, и указывали, что Иисус и его ученики не кончали колледжей и не имели ученых степеней. С первого взгляда казалось, что эти новые пророки принадлежат уходящему веку: они полагались на все, что осмеивали философы – сны, видения, знаки, знамения, чудеса. Однако они же выступали за современные идеалы демократии, равенства, свободы слова и независимости, лишь облеченные в библейский словарь. Они проводили шествия с факелами и массовые собрания, на которых новые «Гимны Благовестия» приводили народ в такой экстаз, что люди начинали рыдать и раскачиваться взад-вперед, крича от радости: такая эмоциональная «раскачка» впоследствии станет отличительной чертой американского христианства[1475].

В 1840-х годах Чарльз Финни (1792–1875) принес эту «приграничную» духовность благополучным средним классам, а к середине XIX века «евангелическое христианство», основанное на буквальном понимании писания, стало в Соединенных Штатах доминирующим религиозным течением[1476]. Евангелики не считали джефферсоновское разделение религии и политики самоочевидной истиной, однако по крайней мере в северных штатах восприняли идеал неотчуждаемых прав человека как библейскую заповедь: они боролись против рабства, против алкоголя, за образовательную и тюремную реформу, за равные права для женщин, создав гибридную идеологию, которую некоторые ученые называют «протестантским Просвещением»[1477].

Но слишком часто современная экзегеза забывала о «принципе любви», на котором настаивал Августин. Особенно ярко проявилось это в библейском учении, укоренившемся в Америке в конце XIX века и получившем название премиллениаризма, поскольку оно объявляло, что Христос вернется на землю до того, как, согласно пророчеству Откровения, будет царствовать тысячу лет. Премиллениаризм стал творением Джона Нельсона Дарби (1800–1882), англичанина, который у себя дома почти не нашел последователей, однако с 1859 по 1877 годы объехал всю Америку шесть раз и с большим успехом. Человечество, проповедовал он, так развратилось, что Бог вот-вот уничтожит мир, однако верные христиане останутся победителями и будут вместе с Христом праздновать конечную победу в Царствии его[1478].

Премиллениаризм – яркий пример буквалистского, якобы «рационалистического» толкования писания, которое, как и Великое Пробуждение, граничило с безумием. По мнению Дарби, пророки, апостол Павел и автор Откровения не использовали метафоры – они делали точные пророчества, которые можно расшифровать аналитически. Дарби разделил всю библейскую историю на семь «диспенсаций» или эпох, каждая из которых заканчивалась катастрофой, будь то грехопадение, потоп или распятие. Сейчас, объяснял Дарби, человечество живет в предпоследней, шестой диспенсации, которая закончится беспрецедентным ужасом. Антихрист, фальшивый искупитель, о чьем явлении пророчествовал Павел[1479], воцарится на краткий семилетний срок Испытания и истребит неисчислимое множество народу, но затем, как предсказано в Откровении, Иисус сойдет на землю, победит Антихриста и сразится с Сатаной на поле Армагеддон близ Иерусалима. Затем начнется седьмая диспенсация: тысячу лет Иисус будет править вселенной, установит царство мира и справедливости – а за этим последует Страшный Суд, и история завершится.

Евангелические христиане встретили проповедь Дарби с восторгом, поскольку сами страстно желали гибели современного им общества. Уильям Миллер (1782–1849), фермер из северной части штата Нью-Йорк, был убежден, что библейские пророчества можно расшифровать с научной, математической точностью; в 1841 году он выпустил памфлет о том, что Второе Пришествие Христа состоится в 1843 году. Кроме того, Миллер верил, что право толковать Библию имеют все христиане, и приглашал читателей проверять и подвергать сомнению его вычисления. Впрочем, сомневающихся было немного, а около пятидесяти тысяч христиан сделались убежденными «миллеристами». Никакого пришествия Христа в 1843 году не произошло – на том их движение и закончилось; однако другие подобные секты, как, например, адвентисты седьмого дня, создавали более гибкое эсхатологическое расписание, – мудро избегая точных дат, – и тем дали возможность поколениям американцев с нетерпением ожидать близкого конца[1480].

Премиллениаризм Дарби обладал еще одним преимуществом: он обещал избранным возможность избежать испытаний, неминуемых в конце времен. Основываясь на случайном замечании апостола Павла, который, лирически описывая Второе Пришествие Иисуса, обещал своим фессалоникийским новообращенным, что они «восхищены будут на облаках в сретение Господу на воздухе»[1481], Дарби заключил, что незадолго до начала Испытаний произойдет «Восхищение праведников» – истинные христиане будут взяты на небеса. Представляя свою экзегезу как рациональную и научную, премиллениаристы разработали подробный сценарий Восхищения: аэропланы будут падать, автомобили сталкиваться, поезда сходить с рельс, поскольку вновь рожденные машинисты, водители и пилоты вознесутся на небеса – а злополучным пассажирам останется лишь гибнуть в муках; рухнут мировые рынки и правительства. Тогда-то «оставленные» поймут – увы, слишком поздно, – что истинные христиане, над верой которых они смеялись, все это время были правы! Премиллениаризм – жестокое и самодовольное учение: в нем избранные мечтают безмятежно любоваться с небес страданиями тех, кто их высмеивал и теперь получил по заслугам.

Кроме того, в этом учении совершенно исчезла трансцендентность. Предыдущие экзегеты настаивали: когда мы говорим о Боге – на самом деле не знаем, о чем говорим. Но Дарби совершенно не стесняется: его Бог – попросту «увеличенный» человек, жестокий и мстительный, чьи действия можно предсказать в мельчайших подробностях. Он воплощает в себе гнев и обиду американских «маленьких людей», которые в «обществе равных возможностей» чувствовали себя на обочине жизни. В этом, как ни странно, премиллениаризм перекликался с более утонченными научными и политическими учениями XIX века. Современники Дарби Георг Вильгельм Гегель (1770–1831), Карл Маркс (1818–1883) и Чарлз Дарвин (1809–1882) учили, что развитие есть результат конфликта. Как и Дарби, они делили историю на несколько эпох, а Маркс предвидел впереди утопический финал. Открывая последовательные эпохи развития земной флоры и фауны, остатки которой запечатлелись в палеонтологических находках, некоторые геологи приходили к выводу, что каждая эпоха оканчивалась катастрофой. Современность премиллениаризма проявлялась и в его буквализме, и в демократичности. Нет в Библии никаких скрытых или символических смыслов, доступных лишь элите, у которой имеется досуг и образование для их изучения. Писание означает ровно то, что в нем написано. Тысяча лет – это десять веков, 485 лет – это столько и есть. Говоря об «Израиле», пророки имели в виду не христианскую Церковь, а евреев. А если Откровение предсказывает битву между Иисусом и Сатаной на поле близ Иерусалима – значит, буквально так все и будет[1482]. Премиллениаристское прочтение Библии стало для рядовых христиан еще проще после публикации «Библии Скофилда с примечаниями» (1909), в которой история на диспенсационалистский лад излагалась в обширных сносках под библейским текстом; эта Библия немедленно стала бестселлером.

Писание, форма искусства, изначально требовавшая творческой интерпретации, теперь, чтобы его воспринимали всерьез, должно было стать рациональным, как естественные науки. Но сама наука тоже менялась. Поскольку теории Дарвина были в большой степени гипотетическими, некоторые христиане отметали их как «ненаучные». Они обращались к философу Фрэнсису Бэкону (1561–1626), для которого задача науки состояла только в том, чтобы категоризировать известные феномены и создавать теории, основанные на всем очевидных фактах[1483]. Например, баптистский проповедник XIX века Артур Пирсон хотел, чтобы Библию толковали в «истинно беспристрастном научном духе»:

Мне по душе Библейская Теология, которая… не начинается с гипотез, а затем сплетает факты и философию так, чтобы они отвечали ее догматам; мне нравится бэконианская система, которая сперва собирает учения слова Божьего, а затем пробует вывести из собранных фактов какой-либо общий закон[1484].

Но библейские истины никогда не претендовали на научную доказуемость, так что «естественнонаучный» подход к писанию мог породить лишь карикатуру на рациональный дискурс, ведущую к осмеянию и поруганию религии[1485].

В 1873 году Чарльз Ходж, профессор теологии в семинарии «Новый Свет» в Принстоне, штат Нью-Джерси, первым из богословов напал на дарвиновскую теорию эволюции. В это время очень немногие христиане вполне понимали все следствия дарвиновой гипотезы. По мнению американского либерального теолога Генри Уорда Бичера (1813–1887), Бог присутствовал в естественных процессах, так что эволюцию следовало рассматривать как свидетельство любящей заботы Бога о творении. Однако позже, когда стало ясно, что в процессе естественного отбора бесчисленное множество видов погибло, эволюция утратила благой ореол. Но для бэконианца Ходжа дарвинизм был попросту ненаучен. Ученые, говорил Ходж, так погрузились в изучение природы, что верят теперь только в естественные причины, забывая о фактологичности религиозных истин. Что, если в будущем ученые вовсе перестанут воспринимать Бога как предельное объяснение всего? Тогда, писал он, «религии придется сражаться за свою жизнь против многочисленного класса ученых»[1486]. Но этого бы не произошло, если бы христиане не позволили себе впасть в зависимость от естественнонаучного метода, чуждого традиционной экзегезе.

Однако куда более беспокоила евангеликов в эти годы высшая библейская критика. В 1860 году, на следующий год после публикации «Происхождения видов», семь англиканских священников выпустили сборник под названием «Статьи и обзоры», в котором представили англоязычной публике достижения немецкой библеистики. Сборник вызвал сенсацию: за два года было распродано двадцать две тысячи экземпляров – больше, чем экземпляров «Происхождения видов» за первые двадцать лет; более четырехсот книг и статей было написано в ответ[1487]. Важнейшая статья в сборнике принадлежала Бенджамину Джоуэтту, преподавателю Бейлиол-колледжа в Оксфорде; он доказывал, что Библию следует подвергнуть такому же тщательному исследованию, какому обычно подвергаются древние тексты. Евангелических протестантов как в Англии, так и в Америке эта мысль очень смутила. В 1888 году английская романистка миссис Хамфри Уорд выпустила роман «Роберт Элсмир» – историю священника, веру которого разрушила высшая критика. Жена Элсмира в этой книге говорит: «Если Евангелия не истинны как факт, как история – не понимаю, какая вообще в них может быть истина и ценность»[1488]. Роман сделался в Англии бестселлером; как видно, многие разделяли ее страхи.

В Соединенных Штатах крестовый поход против высшей критики возглавили принстонские богословы[1489]. В 1873 году Ходж опубликовал первый том своей двухтомной «Систематической теологии». Опровергая столетия интерпретации писания, Ходж доказывал, что задача богослова – не искать смысл, скрытый за словами, а просто встроить ясные библейские учения в бэконианскую систему общих истин. Каждое слово в Библии боговдохновенно и непогрешимо истинно, а аллегорическая или символическая экзегеза только его искажает. До Реформации западные христиане воспринимали толкование Библии как восхождение к божественному; прямой смысл слов был для них лишь первой ступенью лестницы, ведущей к невыразимому. Ни для иудеев, ни для христиан библейские учения никогда не были «ясны» – они всегда указывали на нечто несказанное. Но времена изменились, и теперь Библию решительно втискивали в прокрустово ложе рационализма.

В 1911 году сын Чарльза Арчибальд Ходж и его младший коллега Бенджамин Уорфилд выпустили сочинение в защиту буквальной истинности Библии, ставшее классикой. Все библейские рассказы и утверждения, писали они, «абсолютно безошибочны и обязуют нас к вере и повиновению». Все, что говорится в Библии – «фактическая истина». Если пророки, чьи слова приводятся в Библии, говорят, что их вдохновлял Бог – значит, Библия боговдохновенна[1490]. В этой замкнутой системе, непротиворечивой лишь внутри себя самой, экзегет оказывался заключен в порочном круге. Именно это стало отличительной чертой протестантского фундаментализма.

В 1886 году проповедник-ривайвелист Дуайт Лаймен Муди (1837–1899) основал в Чикаго Библейский институт Муди с целью вырастить кадры ученых, способных противостоять высшей критике, которая, по его убеждению, грозила уничтожить нацию. Похожие колледжи открыли Уильям Б. Райли в Миннеаполисе в 1902 году и нефтяной магнат Лаймен Стюарт в Лос-Анджелесе в 1907 году. Высшая критика, окруженная ореолом зла, символизировала теперь все дурное в современном мире. «Если у нас нет непогрешимого стандарта» (в Библии), – писал методистский священник Александер Макалистер, – «мы лишаемся всех достойных ценностей»[1491]. Проповедник-методист Леандер У. Митчелл обвинял высшую критику в распространении в США пьянства и сексуальной распущенности[1492]. Пресвитерианин М. Б. Лэмдин считал ее причиной роста разводов, мошенничества, коррупции, преступности и убийств[1493].

Так зародилась форма религиозности, широко известная как «фундаментализм», о которой я подробно рассказывала в своей предыдущей книге[1494]. Само слово «фундаментализм», придуманное протестантами США в первые десятилетия ХХ века, чтобы отличить себя от «либеральных» христиан, вводит в заблуждение. Декларируемая цель фундаменталистов – вернуться к «фундаменту», к «основам» их веры; под «фундаментом» они понимают буквалистское толкование писания и верность определенному набору ключевых учений. Схожие движения, пусть и с другими «точками сборки», возникают и в других религиозных традициях. В сущности, везде, где светское правительство отделяет религию от политики, параллельно развивается контркультура, стремящаяся вернуть религии центральное место.

В 1990-е годы, в предисловии к монументальному шеститомному «Обозрению фундаменталистов», исследующему этот феномен, Мартин Э. Марти и Р. Скотт Эпплби писали, что все «фундаменталисты» – будь то христиане, мусульмане, иудеи, буддисты, индуисты или конфуцианцы – следуют по схожей траектории. Они отстаивают духовность, сложившуюся как ответ на то, что считают кризисом. Они вовлечены в конфликт с «противниками», чья секуляристская политика и убеждения представляются им враждебными религии как таковой. Фундаменталисты не воспринимают этот конфликт как обычную политическую борьбу – он представляется им космической битвой между силами добра и зла. Они страшатся уничтожения – и пытаются укрепить свою угрожаемую идентичность, избирательно восстанавливая некоторые учения и практики из прошлого. Чувствуя глубокую угрозу себе, они нередко отстраняются от мейнстримового общества и образуют контркультуру: в фундаментализме американских протестантов бастионами таких сепаратных сообществ нередко становились библейские институты, основанные Муди, Райли и Стюартом, а позднее также Бобом Джонсом и Джерри Фолуэллом. Но фундаменталисты – отнюдь не мечтатели, витающие в облаках. Они вполне усвоили прагматический рационализм модерна – и, под руководством харизматических лидеров, очищают свой «фундамент», чтобы создать идеологию, снабжающую верующих планом действий. В попытках ресакрализовать все более скептичный мир они постепенно начинают наносить ответные удары; не обязательно это означает насилие – лишь крохотный процент фундаменталистов прибегает к тактике террора – но обычно принимает форму культурного, ритуального или научного «фехтования»[1495].

Однако у каждого «фундаменталистского» движения свой фокус. В иудаизме все концентрируется вокруг светского государства Израиль, которое фундаменталисты либо поддерживают, либо ему противостоят. В исламе, последнем из трех монотеизмов развившим свой фундаментализм, искру всегда зажигает атака – идеологическая или физическая – на умму, мусульманскую общину. Писание также играет в этих движениях свою роль – как правило, предоставляет «цитаты», оправдывающие те или иные действия. Но никогда оно не становится ни исходной точкой, ни основным средством выражения: для того чтобы заявить о себе, фундаменталисты предпочитают использовать ритуалы.

Однако в протестантском фундаментализме, как мы видели, писание с самого начала находится в центре внимания. Пожалуй, это и неудивительно. Протестантская Реформация настаивала на sola scriptura. Так писание стало жизнью и душой протестантской общины: это все, что есть у протестантов – и когда на него нападают, фундаменталисты чувствуют, что у них отнимают самое дорогое. Отсюда их острый страх перед библейской критикой.

Обычно фундаменталисты организуются в ответ на то, что воспринимается как нападение – физическое или идеологическое – со стороны секулярного большинства. Протестанты основали Фундаменталистское движение в 1920 году, однако к отходу от мейнстрима и созданию своей контркультуры их привел знаменитый Процесс Скоупса (1925 год). Законодательные органы штатов Флорида, Миссисипи, Теннесси и Луизиана приняли законы, запрещающие преподавание теории эволюции в государственных школах. Желая защитить свободу слова, молодой учитель Джон Скоупс признался, что, подменяя директора школы на уроке биологии, нарушил этот закон. В июле 1925 года Скоупс был привлечен к суду: защищал его недавно созданный Американский союз защиты гражданских свобод (ACLU), возглавляемый общественником-рационалистом Кларенсом Дэрроу. Политик Уильям Дженнингс Брайан согласился защищать антиэволюционный закон, и процесс превратился в поединок между религией и наукой[1496]. Исход хорошо известен: Дэрроу предстал перед публикой как защитник ясного рационального мышления, а Брайан – как живой анахронизм, лопочущий бессвязную ерунду. Скоупс был осужден, однако ACLU выплатил за него штраф, и настоящими победителями вышли Дэрроу и наука.

У журналистов был праздник: фундаменталистов заклеймили как позор нации, врагов науки и свободы, которым нет места в современном мире. Получив жестокую трепку в СМИ, фундаменталисты отступили и сосредоточились на создании «анклава благочестия»: собственные церкви, радиостанции, издательские дома, школы, университеты и библейские колледжи. В конце 1970-х, когда их движение набрало достаточно сил, они начали возвращение в общественную жизнь, задавшись целью обратить нацию. Насмешки прессы оказались контрпродуктивными. До Скоупса эволюция не была для фундаменталистов важным вопросом; даже Чарльз Ходж признавал, что мир существует намного дольше библейских шести тысяч лет. Очень немногие фундаменталисты предавались «креационизму» – теории, утверждающей, что Книга Бытия буквально верна во всех своих деталях. Но после Скоупса несгибаемый библейский буквализм сделался центральной темой фундаменталистской мысли, а креационизм – флагом движения. Нападая на веру, которую считают обскурантистской, критики религии должны понимать, что этим могут лишь подтолкнуть ее в сторону большей радикальности.

Тем не менее американцы остаются весьма религиозной нацией, и их евангелизм по-прежнему основан на буквальном понимании Библии. В Европе история развивалась совсем иначе; о постепенной потере веры у европейцев я, опять-таки, рассказывала в другой книге[1497]. Здесь это был сложный процесс, включавший в себя не только изменение отношения к писанию, но и политические, и общественные перемены. Некоторые европейцы, как британский биолог Томас Гексли (1825–1895), считали научный рационализм новой секулярной религией, требующей обращения и безусловной преданности. Другие, как поэт Мэтью Арнолд (1822–1888), оставляли веру с грустью, не чувствуя ни прометеевского пыла борьбы, ни головокружительного освобождения – слыша лишь «меланхоличный долгий шепот отлива» веры и «вечную ноту грусти» в нем[1498].

Размышляя о сердцах своих современников, немецкий философ Фридрих Ницше (1844–1900) пришел к выводу, что Бог в них уже умер, хоть вполне сознают это очень немногие. В «Веселой науке» (1882) он рассказал историю безумца, который выбежал однажды утром на рыночную площадь с криком: «Я ищу Бога!» Когда скептически настроенные прохожие, давно потерявшие веру, насмешливо спрашивали, что же случилось с Богом, сбежал он или эмигрировал – он отвечал: «Мы убили его – вы и я! Все мы – его убийцы!»[1499] Научная и индустриальная революции побудили людей сосредоточиться на физическом и эмпирическом мире в такой степени, что исчезло понимание и эстетических сторон религии, и ее способности сближать человека с трансцендентным. Смерть Бога, писал Ницше, уже отбросила на Европу свою первую тень. Те немногие, что способны ясно это увидеть, уже поняли, что «некое солнце заходит, и глубокая истина оборачивается сомнением»[1500].

Превратив «Бога» в чисто понятийную истину, постижимую рациональным и научным интеллектом, без ритуала, созерцания и этической преданности, европейцы убили его для себя. Можно сказать, что, активно культивируя работу исключительно левого полушария мозга, они утратили контакт с прозрениями правого. Подобно иудеям-марранам, также полагавшимся на sola ratio, они начали воспринимать религию как нечто натянутое, произвольное и безжизненное, а священные писания как откровенно неправдоподобные. Для Карла Маркса отказ от религии стал проектом – делом будущего, которое освободит человечество от противоречий и несправедливостей капиталистического общества. Он считал себя «Дарвином от социологии» и хотел посвятить Дарвину свой «Капитал» – однако тот, будучи агностиком, но с уважением относясь к религиозной вере, вежливо отказался. Для Ницше, однако, смерть Бога уже произошла. Он отвергал любой взгляд на божественное, пытающийся дать ему причинно-следственные или моральные обоснования, или говорящий о божественном с уверенностью. Теперь лишь вопрос времени, когда из научной цивилизации Запада окончательно исчезнет «Бог». Втискивая священное в чуждый ему рациональный образ мысли, читая свои писания как фактическую истину, европейцы сделали свою религию неисполнимой. В Америке, как мы уже видели, буквальное прочтение писания породило напряженное ожидание Конца света, очень далекое от рациональности отцов-основателей, фактически граничащее с безумием.

Ницше был убежден, что, если на место «Бога» не встанет какой-то новый абсолют, западная научная цивилизация обречена. Нет Бога – значит, нет упорядочивающего принципа. «Куда теперь движется земля? – спрашивал безумец. – Не блуждаем ли мы среди бесконечного Ничто?»[1501] Столетие, начавшееся в Европе с ньютоновской определенности и убежденности в безграничных возможностях человека, заканчивалось ощущением подступающего безымянного ужаса.

Закончив летом 1882 года «Веселую науку», Ницше пережил духовный и психический кризис, который сам описывал как «откровение». Он чувствовал, что в него вторглось «чувство свободы, абсолютности, силы, божественности», не имеющее ничего общего с конвенциональным «Богом»:

Вдруг, с невыразимой ясностью и точностью, нечто становится видимым и слышимым, нечто, потрясающее, переворачивающее тебя до самых глубин… экстаз… глубина счастья, для которой все самое болезненное и мрачное выглядит не антитезами, а необходимыми условиями[1502].

Результатом этого экстатического правополушарного видения единства противоположностей стала книга, которая считается его шедевром, «Так говорил Заратустра» (1883–1891) – Ницше верил, что она станет «Библией будущего, высочайшим выражением человеческого гения, содержащим в себе предназначение человечества»[1503]. В юности Ницше, сын лютеранского пастора, был убежденным христианином и приобрел исключительные познания в писании. Во всех его книгах имеются библейские цитаты и аллюзии; и позже, начав «войну» с христианством, он часто сознательно переписывал значительные библейские отрывки. Он знал, как работает писание, и теперь использовал этот жанр для разрушения конвенциональной религии[1504].

«Лирическим героем» его книги стал арийский пророк Заратустра (по-гречески Зороастр), около 1200 г. до н. э. переживший откровения, которые впоследствии положили начало персидской религии зороастризма. Ницше полагал, что, поскольку Заратустра создал мораль, «самую роковую из ошибок», только справедливо будет теперь воскресить его и заставить ее опровергнуть[1505]. Однако в без-Божном писании Ницше Заратустра получил новую роль. Он сделался идентичен с греческим богом Дионисом, вдохновителем искусства трагической драмы. Много лет назад в «Рождении трагедии» (1871) Ницше доказывал, что в классической греческой трагедии культ Аполлона, представляющего ясность, самообладание и разум, слился с почитанием Диониса, бога изменений и преображений. Наблюдение за тем, как герой борется со смертью, ужасом и бессмыслицей, вместе с положенными на музыку и пропетыми комментариями Хора, по мнению Ницше, помогало зрителям достичь экстаза, утверждающего жизнь перед лицом скорби и смерти – опыт, отчасти похожий на пережитый в 1882 году им самим. В потере этого трагического духа в Греции Ницше винил Сократа, который, согласно Платону, мечтал изгнать из своего полиса поэтов. Сократ, писал он, создал культуру слишком оптимистическую, слишком уверенную в том, что один лишь разум и наука способны разрешить загадки человеческого существования. В Древней Греции – как и в постпросвещенческой Европе – логос изгнал миф; в результате Бог умер, и теперь мы можем выражать боль жизни и примиряться с нею только в искусстве[1506].

В своего «Заратустру» Ницше вложил три смысловых пласта[1507]. Прежде всего это пародия – некоторые сказали бы, пародия на Новый Завет[1508]. Ницше был убежден, что, раскрыв историческую недостоверность писаний, высшая критика уничтожила христианство, и теперь его распад – лишь вопрос времени. В «Заратустре» мы встречаем очевидные аллюзии на Новый Завет. Мы видим, как Зороастр, совсем как Иисус, бродит по свету с группой учеников; одна глава называется «Тайная Вечеря», другая носит пародийное название «О непорочном восприятии». Но «Заратустра» – не просто дешевая пародия на Евангелие; скорее, это утверждение, следующее за отрицанием Бога в «Веселой науке». При жизни Ницше его почти не читали, и ему пришлось стать собственным критиком. Поэтому в его книгах мы часто слышим два голоса: один что-то утверждает, другой уточняет эти утверждения. Таким образом, «пародия» оказывается лишь первым шагом, который необходимо деконструировать, чтобы создать новое видение[1509]. Христианство, верил Ницше, культивировало «рабскую ментальность», основанную на ressentiment – чувстве обиды и уязвленной гордости – и мотивированную мощной и нереалистической жаждой мести. Христианство, аскетическая религия, проповедующая пассивное претерпевание страданий, по существу враждебна человеческой жизни; сильные должны изгнать ее из своего мира. Но христианство повлияло и на якобы «светские» идеи либерализма и социализма – равенства и эмансипации, – по мнению Ницше, столь же вредоносные и нуждающиеся в преодолении[1510].

Однако Ницше различал институциональное христианство и самого Иисуса, характер которого, по его мнению, был искажен раннехристианскими писателями, особенно Павлом. Об Иисусе он пишет сочувственно, тоном старшего брата, сожалеет о том, что тот «слишком рано умер; доживи он до моих лет, он сам отверг бы свое учение! Он был достаточно благороден, чтобы отречься!»[1511] Неразборчивая любовь ко всем и вся Ницше отталкивала. Любить зрело – так, как Иисус научился бы со временем – по его мнению, означало любить с разбором[1512]. Поэтому он критиковал сострадание Иисуса, неверно переводя само это слово как Mitleid (жалость). Жалея кого-то, писал он в «Веселой науке», мы стремимся уменьшить его ценность, поскольку страдание для нашего развития так же важно, как и счастье. Не следует желать истребить из нашей жизни все трудности и беды:

В экономике души «несчастья» – ужасы, лишения, разорения, приключения, опасности и испытания – так же необходимы, как и их противоположность[1513].

Таким образом, «пародия» на христианство у Ницше – лишь первый этап диалектического рассуждения, изначальный вызов, отправляющий читателя-христианина по нелегкому пути переоценки привычных христианских ценностей, например, сострадания – и некоторых современных идей, в них укорененных – в качестве подготовки к истинной цели: провозглашению «нового Нового Завета», вдохновленного Дионисом. Отсюда второе определение Ницше: Заратустра, говорит он, есть «контридеал», альтернатива аскетической, жизнеотрицающей вере христианства[1514].

Наконец – и это самое важное – Ницше определяет «Заратустру» как трагедию[1515]. Не потому, что конец у нее несчастливый – книга оканчивается на радостной, триумфальной ноте, – но потому что, как он надеялся, она должна была дать читателям опыт, близкий к дионисийскому экстазу в Древних Афинах, в котором, как полагал Ницше, противоположности смешивались и сливались в одно. В греческой трагедии публика следила за тем, как герой проходит через масштабные умственные и духовные перемены – и обнаруживала, что такое же преображение претерпевают ее собственные взгляды. «Новая Библия» Ницше, как он надеялся, должна была помочь читателям отождествить себя с Заратустрой и вместе с ним – видя, так сказать, его на сцене – пережить дионисийское обращение. Когда в конце книги Заратустра триумфально шествует вперед, к благородному будущему – тот же прорыв в новое состояние сознания, по мысли Ницше, должны ощутить и читатели. Они должны понять, что наше повседневное восприятие радости и скорби, жизни и смерти как противоположностей иллюзорно, поскольку в дионисийском экстазе они вновь сливаются в ту изначальную целостность, что существовала до того, как явился аполлонический рационализм и провел между ними искусственные границы. Так они причастятся экстатическому видению самого Ницше о единстве противоположностей.

Но это легче сказать, чем сделать. Очень сложно – в сущности, почти невозможно – приветствовать жизненные радости и скорби как совершенно равные явления. Это требует того, что Ницше называл «преодолением» (Übergang), а также великого мужества, поскольку отказ от всех привычных нам ценностей глубоко угрожает нашему чувству идентичности. Дело не в том, чтобы временно, в кратком восторге испытать радость и удовольствие от слияния противоположностей, но чтобы нести его в сердцах и душах как постоянное утверждение. Оценить, какое для этого требуется напряжение, мы можем, следя за путем Заратустры: он впадает в глубокую депрессию, заболевает, в какой-то момент погружается в недельную кому, пытаясь принять необратимое крушение своего прежнего «я». В своей «Гефсимании» он так описывает психическое головокружение от этого процесса:

Знаете ли вы ужас, что нападает на засыпающего?

Он охвачен страхом от головы до пят, ибо земля расступается под ним,

и начинается сон.

Я говорю вам притчами. Вчера, в самый тихий час… начался мой сон.

Шевельнулась рука, часы моей жизни остановили бег —

никогда я не слышал вокруг себя такой тишины, и сердце мое ужаснулось

во мне.

В этот темный миг задача кажется непосильной. Заратустра плачет и дрожит, как дитя, но что-то в нем беззвучно говорит: «Чего ты ждешь, Заратустра? Провозгласи свое учение и разбейся!»[1516]

Для Ницше Заратустра – трагический герой, поскольку достиг «преодоления» и теперь может радостно сказать: «Да!» – всем жизненным переживаниям, даже самым трагичным и опустошительным – процесс, который невозможно совершить только силами рассудка. Теперь он видит гармонию в противоречиях жизни и может смело утверждать, казалось бы, несовместимые вещи. Он достиг той изначальной целостности, которой обладали люди до того, как научились анализировать и проводить границы. «Мое слово стало совершенным, – восклицает он в предпоследней главе, – полночь теперь – полдень!»

Боль теперь – радость, проклятие – благословение, ночь – солнце; исчезни или научись этому – мудрец также и глупец.

Говорили ли вы «да» хоть одной радости? О друзья мои, тогда вы сказали «да» и всем скорбям. Все сплетено, все свито воедино, и во всем – любовь[1517].

Заратустра не стремится к «сверхъестественному» христианскому раю. Вместо этого он проповедует то, что называет «вечным возвращением» всего, из чего состоит материальный мир – как горя и боли, так и радости:

Если вы когда-нибудь хотели пережить какой-то момент дважды, если когда-нибудь говорили: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – вы желали возвращения всего.

Вы хотели видеть все новым, все вечным, все связанным, сплетенным вместе, все в любви – так вы любили мир… и даже скорби вы говорили: «Уходи, но возвращайся![1518]

Теперь, когда Бог мертв, настаивал Ницше, человек должен шагнуть в оставленный им вакуум и развить новую, улучшенную версию собственного вида – Übermensch, или «Сверхчеловека», который наполнит мир смыслом. Но это опасный процесс. «Человек – это канат, – объясняет Заратустра, – натянутый между животным и Сверхчеловеком – канат над бездною. Опасен путь по канату»[1519]. Люди должны «жить опасно». Необходимо взбунтоваться против христианского «Бога», который когда-то поставил предел человеческим желаниям, оторвал нас от наших тел и страстей, ослабил своим жалким идеалом сострадания. Никакого кенозиса быть не должно. Übermensch, воплощение воли к власти, заставит наш вид перейти в новую фазу развития, в которой человечество станет совершенным.

Хотя писание и было аристократической формой искусства, практически всегда оно поощряло и развивало заботу о «малых сих». Но Ницше поднял аристократический идеал на новую высоту: он презирал мелочность и ничтожность человечества. Равенство он отвергал – считал, что этот идеал создан христианством с его «рабской ментальностью». Жалость, которую испытывает к людям Заратустра, которая снова и снова побуждает его спускаться со своей одинокой горы и проповедовать новое евангелие, в нем самом вызывает отвращение. Снова и снова его гонит прочь тошнота (Ekel), почти физический, нутряной ужас перед «чернью». Слишком хорошо он понимает, почему аскеты удалялись в пустыню, а не «сидели вокруг колодца с грязными погонщиками верблюдов»[1520]. Когда он жил среди обычных людей, признается Заратустра, то ходил по жизни «больным… заткнув нос»[1521]. В традиционных писаниях мы читаем, как мудрецы и пророки спускаются с горных вершин, чтобы прийти на помощь страждущему человечеству; но в «Заратустре» нет этого «возвращения на базарную площадь». Это писание заканчивается гордым утверждением своего «я». Мы видим, как трагический герой Ницше покидает своих недостойных спутников и продолжает свою миссию один, ища тех, кто ему равен.

Это мое утро, мой день; восстань же, восстань, великий прилив!

Так сказал Заратустра – и вышел из своей пещеры, мощный и светлый, подобный утреннему солнцу, встающему из-за темных гор[1522].

Впоследствии «Заратустра» стал самой популярной книгой Ницше. Философ писал о том, что для переживания трагедии совершенно необходимо пение греческого хора; и мы видели, что в восприятии писания ключевая роль принадлежит музыке или чтению нараспев, придающему словам аффективное измерение, выходящее за рамки рационального дискурса логоса. Ницше, по-видимому, пытался воспроизвести это переживание в своей «пурпурной прозе». Как предлагал он сам: «Быть может, всего “Заратустру” следует положить на музыку»[1523]. Как правило, его проза сдержанна и точна, однако в «Заратустре» он сознательно культивирует роскошные – и для современного вкуса избыточные – поэтические красоты. В «Заратустре» нет логоса: ни развития аргументации, ни рациональных объяснений. Но первые читатели Ницше были в восторге: если верить Карлу Юнгу (1875–1961), «Заратустра» необычайно захватывал людей даже самых серьезных и трезвых в обыденной жизни. Однако Ницше понимал, что «изукрашенный» стиль сам по себе еще не преобразит читателя. Греческая драма была мистерией, не такой уж отличной от элевсинских таинств, где адептов (мистов) приводили к преображению суровые физические и ментальные упражнения. Ницше знал: всякий читатель, желающий достичь Übergang, должен пройти через те же тяжелые испытания, что и сам Заратустра. Оставалось лишь надеяться, что некоторые из вдохновленных «новым Новым Заветом» всерьез решатся стать мистами и приблизят человечество на шаг ближе к апофеозу.

Писание, как сознавал Ницше, есть форма искусства – и неудивительно, что поэты понимали динамику религии лучше философов Просвещения. Задолго до Ницше реакция против просвещенческого рационализма началась в движении романтизма – хотя от многих идей Ницше романтики отшатнулись бы в ужасе. Уильям Блейк (1757–1827) верил, что в Эпоху разума человечество понесло огромный ущерб, что даже религия сдалась ложной науке, отчуждающей человека от Природы и от самого себя. Просвещение создало Бога «пугающей симметрии», подобно блейковскому Тигру, обитающего «в небесах или глубинах»[1524]. Ньютоновский Бог-властелин должен пройти через кенозис, вернуться на землю, умереть символической смертью в личности Иисуса и соединиться с человечеством[1525]. Истинный пророк индустриального века – поэт, а не ученый; только он способен напомнить людям о ценностях, в век науки забытых:

Падших оно зовет,

Плачет вечерней росой;

Верша с высот

Созвездий ход,

Светоч зажжет над тьмой![1526]

«Божественный образ» можно отыскать не в ньютоновом «Господстве», далеком и холодном, а в «Милости, Жалости, Мире и Любви»; он обретается в «божественном человеческом облике», у него «человеческое сердце» и «человеческое лицо»[1527].

Там, где Ньютон с отвращением отстранялся от понятия тайны, романтические поэты почитали невыразимое и восстанавливали значение трансцендентного. Природа, писали они, не объект, который надо изучать, манипулировать им, господствовать над ним, эксплуатировать, а источник откровения – то же, что открыли почти четыре тысячи лет назад индийские риши. Уильям Вордсворт (1770–1850) опасался «назойливого разума», который «убивает, чтобы рассечь», и своим холодным анализом разнимает реальность на части. Вместо овладения природой поэт должен воспитывать в себе «мудрое спокойствие» и «сердце наблюдающее и приемлющее»[1528]. Старательно воспитывая умение молча ждать и оценивать прозрения правого мозгового полушария, Вордсворт «учился» взирать на Природу и открывать в ней «присутствие»:

Я ощущаю

Присутствие, палящее восторгом,

Высоких мыслей, благостное чувство

Чего-то, проникающего вглубь,

Чье обиталище – лучи заката,

И океан, и животворный воздух,

И небо синее, и ум людской —

Движение и дух, что направляет

Все мыслящее, все предметы мыслей,

И все пронизывает[1529].

Это то же, что индийские риши называли рта или, позднее, Брахманом, китайцы – Дао, каббалисты – Эн-Соф, Фома Аквинский – Esse Seipsum («Бытие-в-себе»)[1530], Ибн Араби – Милосердием. Вордсворт, всегда очень следивший за точностью языка, сознательно воздерживается от того, чтобы назвать это «нечто» «Богом», поскольку это слово теперь обрело совершенно иное значение. Речь не о некоем существе, а о реальности, формирующей и объединяющей всю вселенную. Видение взаимосвязи всех вещей привело Вордсворта к прозрению, очень схожему с прозрениями йогов, мудрецов и мистиков: «мирному и безмятежному расположению духа», внушенному не sola ratio, а телом и «чувствами»:

Пока телесное дыханье наше

И даже крови ток у нас в сосудах

Едва ль не прекратится – тело спит,

И мы становимся живой душой,

А взором, успокоенным по воле

Гармонии и радости глубокой,

Проникнем в суть вещей[1531].

Такой психологический настрой необходимо было сознательно и старательно культивировать. Следовало отказаться от картезианской уверенности, заменив ее тем, что младший современник Вордсворта Джон Китс (1795–1821) называл «отрицательной способностью», достигаемой, когда «человек способен к бытию в неопределенности, тайнах, сомнениях, не добиваясь раздражительно логики и факта»[1532]. Именно так в прошлом читали писания мудрецы Упанишад, даосы, конфуцианцы, буддисты, раввины, суфии или монахи-бенедиктинцы. Вместо того, чтобы стремиться овладеть окружающим миром при помощи агрессивных рассуждений, Китс был готов погрузиться в облако неведомого и непознаваемого: «Я, однако, готов писать случайно – искать частицы света посреди великой тьмы – не зная правоты ни одного утверждения, ни одного мнения»[1533]. Он утверждал, что мнений у него вовсе нет, ибо нет и его самого: кажется, Китс достиг состояния «не-я» (анатта), в котором исчезает то, что он называл «высшим эгоизмом» – вышел за пределы озабоченности собой, без чего невозможно истинное прозрение[1534].

Господство рациональной и эмпирической мысли в современном западном обществе заставило европейских и американских христиан по-новому интерпретировать Библию. Но модерн не ограничивался Западом; колониальные державы понесли sola scriptura и sola ratio и в другие части света. Как это повлияло на традиции иных писаний?

* * *

Возможно, первыми испытали на себе воздействие Просвещения иудейские общины. Приблизительно в одно время с Первым Великим Пробуждением в Северной Америке в Польше возникли хасиды («благочестивые»). Бедняки здесь изнемогали под налоговым гнетом, а раввины проводили время в бесплодных дискуссиях о мельчайших деталях Торы, и казалось, что им нет дела до простого народа. В защиту бедных выступили народные проповедники, которых часто называли хасидим; и в 1735 году Исраэль бен Элиезер (1700–1760) объявил себя «господином имени» (баал шем) и стал их раввином. В дальнейшем его прозвали Бешт – акроним от «баал шем тов», то есть «господин исключительного статуса». К концу жизни Бешта у него было более сорока тысяч последователей, а к концу XIX века хасидизм доминировал уже в большинстве иудейских общин в Польше, на Украине и в Восточной Галиции, укрепился в России и в Румынии, начал проникать в Литву[1535].

Бешт утверждал, что в нем воплотился дух пророка Илии, а в божественных тайнах наставил его учитель Илии Авия из Шилоха. Тора, объяснял он, существует вне времени; библейские рассказы – не исторически точное описание событий далекого прошлого; в них выражается вечная реальность, существующая в настоящем[1536]. Хасид должен открыться тексту и сквозь буквальное значение слов увидеть божественное. Так же следует хасидам смотреть и сквозь покровы природного мира, созерцая обитающее в нем Присутствие Божье. Молитва хасидов с самого начала была бурной, шумной и эмоциональной, однако, в отличие от Первого Великого Пробуждения, в ней звучал кенозис и радостное приятие вездесущности Божества, а не невротическая сосредоточенность на личном спасении. Эта духовность, порожденная правым мозговым полушарием, была глубоко созвучна Другому и не конфликтовала с воплощением. Свое богослужение хасиды сопровождали странными, дикими жестами; они молились целостно – и душой, и телом. Они хлопали в ладоши, трясли головами, били ладонями по стене, раскачивались взад и вперед, и все эти телесные движения создавали в них новое психологическое сознание священного и духовного благоговения. Все существо хасида должно откликаться на божественное присутствие так же, как откликается язык пламени на каждый порыв ветра. Хасиды даже кувыркались в синагогах, физически переворачивая вверх дном свое «я». «Когда человек поражен гордостью, – объяснял один хасид, – пускай перевернется вверх тормашками!»[1537]

Эта эмоциональная духовность основывалась на мистическом рассказе Лурии о творении; однако трагическое представление Лурии о божественных искрах, во время изначального взрыва плененных материей, Бешт превратил в радостное понимание, что во всем мире не найти места, где бы не было Бога. Самые благочестивые хасиды учились в каждую минуту и секунду сознавать свою «связь» (девекут) с божественным. Как и «нечто» у Вордсворта, этот их «Бог» не ограничен далекими небесами, подобно иезуитскому «Господу Творения», так неприятно поразившему Фана Ичжи: он пронизывает все предметы, присутствует в каждом явлении – в еде, питье, сексе, заключении сделок или участии в политической жизни общины[1538].

Европейское Просвещение едва пришло в Восточную Европу к концу жизни Бешта. Однако во многих отношениях хасидизм оказался его антитезой. Вместо sola ratio Бешт проповедовал мистическую интуицию; там, где рациональный идеал Просвещения отделяет религию от политики, рациональное от мистического и эмоционального, физическое от духовного и человеческое от божественного, хасидизм воспитывает правополушарное видение взаимосвязи всего этого. Кроме того, Бешт отвергал эгалитаризм Просвещения, поскольку не верил, что обычные иудеи могут напрямую достичь единства с Богом; они способны найти его только в личности цадика («праведника»), достигшего постоянного осознания девекут[1539]. Это было новое слово в иудаизме. Хасидский ребе – не воплощение Торы, как раввинистические мудрецы, а воплощение божественного; в хасидской общине он функционирует во многом так же, как аватар в Индии[1540]. Однако в своем обращении к простым людям хасидизм демократичен. Хасидские ребе во многом напоминали пророков Второго Великого Пробуждения, пышущих гневом против теологии Гарварда и Йеля. Хасиды провозглашали свою независимость от ученых раввинов, прячущихся за своими текстами от народа, и основывали собственные синагоги.

Не придерживался хасидизм и принципа sola scriptura. Мало того что хасидская духовность зависела от ритуала; Бешт настаивал – революционная идея в иудаизме – что молитва важнее Торы. Хасидизм развил собственное искусство чтения писания. Рассказывали, что Бешт однажды посетил ученого каббалиста Дов Бера (1710–1772), впоследствии ставшего его преемником. Они обсуждали текст, в котором говорилось об ангелах, и Бешт заметил, что экзегеза Дов Бера в целом верна, однако ей чего-то недостает. Ангелы, сказал он, присутствуют сейчас в этой самой комнате – и предложил собеседнику встать и почтить их. Когда Дов Бер так и сделал, «весь дом наполнился светом, повсюду вокруг возгорелся огонь, и оба они ощутили присутствие ангелов, о которых только что говорили». «Простое прочтение таково, как ты говоришь, – добавил Бешт Дов Беру, – однако твоей манере исследования недостает души»[1541]. Чисто интеллектуальное исследование текста, без ритуализованных телесных жестов, не может дать нам видение невидимой, но постоянно присутствующей реальности, на которую тексты только указывают.

Позже Дов Бер рассказывал своим ученикам, что Бешт освободил его от чисто текстуального подхода: «Бешт научил меня языку птиц и деревьев, и святым именам, и формулам, объединяющим святые сферы»[1542]. Это позволило ему делиться своими прозрениями с простыми людьми, не готовыми, как раввинистическая элита, посвятить жизнь изучению Торы. Но Дов Бер умел обращаться и к ученым раввинам, и каббалистам, так что некоторые из них стали лидерами хасидов следующего поколения. Они никогда не забывали его харизматических наставлений. Один из них вспоминал:

Несколько раз сам я видел, как, когда он открывал рот, чтобы произнести слова Торы, то выглядел так, словно он не из этого мира, словно само божественное Присутствие вещало его устами. А иногда, говоря что-нибудь, порою на полуслове он останавливался и ждал. [Он] говорил нам: «Я буду учить вас так, как лучше всего учить Тору: вовсе не [сознавая] себя, но будучи как слушающее ухо, которое слышит речи всего мира, но само не говорит[1543].

Вместо того, чтобы использовать писание для поддержки собственных взглядов, Дов Бер изучал Тору «приемлющим сердцем» Вордсворта – подходил к тексту с молчаливым ожиданием и ждал, чтобы текст заговорил сам. Однажды он изменил фразу из Четвертой книги Царств – «И когда гуслист играл на гуслях, рука Яхве коснулась его…»[1544] – так, что она стала звучать: «И гуслист был играем рукою Господа…» Присутствие можно ощутить лишь тогда, когда читатель перестает вкладывать в текст собственные идеи и открывается ему, становится просто орудием божественной активности в мире[1545].

Пока движение возглавлял Бешт, раввинистические ученые не принимали его всерьез, но все изменилось с приходом ученого Дов Бера. Элия бен Соломон (1720–1797), глава (гаон) Виленской раввинистической академии в Литве, и его сторонники, известные как миснагдим («оппоненты»), теперь обвинили хасидим в ереси и потребовали их отлучения. Гаон негодовал на то, что они отрицают традиционное изучение Торы, составлявшее смысл его жизни. Он наслаждался тем, что называл «трудом» учения – интенсивной психической активностью, выводившей его в измененное состояние сознания, в мистическое восхождение к божественному, хотя при этом у него оставалось время и для математики, астрономии, анатомии и иностранных языков. Хотя его собственная духовность не так уж отличалась от хасидизма, гаон начал против Дов Бера ожесточенную кампанию, и конфликт между хасидим и миснагдим сделался почти столь же острым, как борьба протестантов и католиков. Гаон признавал, что sola ratio, предоставленный самому себе, не в силах достичь божественного; чтобы прорваться в новое восприятие, мистику следует положиться на свои интуитивные силы – однако мистическое восхождение должно начинаться с рациональных усилий. Исследуя современные светские науки, иудеи постоянно упирались в пределы знания; однако, осознав ограниченность логоса и тем превзойдя его, прорывались к видению Присутствия, имманентного всем феноменам[1546]. Как и хасиды, гаон встречался со священной реальностью в глубинах своего бытия; ему случалось и кататься по земле, чтобы достичь транса, и плясать безудержно, словно простому человеку[1547].

Но со временем хасидим и миснагдим объединились против более грозной опасности: иудейского Просвещения (Гаскала), возглавленного Моисеем Мендельсоном (1729–1786). Сын бедного исследователя Торы из Дессау в Германии, Мендельсон последовал за своим учителем в Берлин, где был очарован современным ему светским образованием: с поразительной быстротой он овладел немецким, французским, английским и латынью, а также математикой и философией. Он жаждал стать частью немецкого Просвещения, однако с болью сознавал, что оно несовместимо с иудаизмом. В своем opus magnum «Иерусалим: о религиозном авторитете и иудаизме» (1783) Мендельсон давал отпор антииудейской полемике просвещенческих философов. Однако в той религии, которую он там описывает, трудно узнать иудаизм: он настаивает на том, что это абсолютно рациональная вера, и полностью игнорирует ее мифические и мистические стороны. Мендельсон писал, что Бог на Синае открыл не набор учений, а закон, оставив умы иудеев полностью свободными, так что ничто в иудаизме не противоречит просвещенческому модерну. Для хасидим, миснагдим и вообще для большинства ортодоксальных европейских евреев это звучало кощунственно – зато необычайно привлекало тех, кто жаждал вырваться из темницы гетто.

Однако в течение XIX века, когда многие немецкие евреи, обратившись в христианство, ассимилировались в европейскую культуру, возникли два взаимосвязанных движения, противостоящих этому тренду – оба брали свое начало в Гаскале. Одно попыталось провести Реформацию и создать своего рода иудейский протестантизм. Израэль Якобсон (1768–1828) основал в Зезене, близ Гарцских гор, школу, в которой студенты изучали как иудейские, так и светские предметы, и открыл «храм» (это название призвано было отличить его от традиционной синагоги), в котором пелись хоралы и произносились проповеди не на иврите, а на немецком. Другие «храмы» вскоре появились в Гамбурге, Лейпциге, Вене и в Дании. В Гамбургском храме мужчины и женщины сидели рядом, и совершалась конфирмация в протестантском духе. Реформированный иудаизм приобрел особую популярность, когда был экспортирован в Америку[1548]. Прагматичный, рациональный, либеральный и гуманистический, без особого интереса к мистике, он удобно вписывался в современный мир; он готов был отринуть партикуляризм и сделаться мировой религией[1549].

Однако в течение 1840-х годов реформизм начал привлекать ученых и раввинов, испытавших влияние Канта и Гегеля: они создали школу, известную как Иудейская наука. Леопольд Цунц (1794–1886), Захария Франкель (1801–1875), Нахман Крохмал (1785–1840) и Авраам Гейгер (1810–1874) применяли к иудейскому писанию современные критические методы, а к истории иудаизма – навыки современной историографии, доказывая, что иудаизм – не богооткровенная вера; он эволюционирует со временем и становится все более рациональным[1550]. Но и эти мыслители все еще старались уравновесить свои инновации традиционным учением. Крохмал и Франкель, например, соглашались с тем, что Писаная Тора была открыта на Синае, однако отрицали божественное происхождение Устного Закона; он создан людьми и, следовательно, может видоизменяться, отвечая современным условиям. Это был не циничный прагматизм. Как и иудеи-реформаты, эти ученые заботились о выживании своей традиции в мире, казалось, готовом ее уничтожить.

Однако они критиковали реформатское презрение к ритуалам. Крохмал оставался соблюдающим иудеем, Цунц также доказывал, что телесные жесты и драма ритуала придают смысл иудейскому мифу, предотвращая его вырождение в блеклый набор абстрактных учений. Франкель опасался, что реформисты теряют соприкосновение с эмоциями. Sola ratio, подчеркивал он, не единственный путь к истине; нельзя изгонять из картины радость и восторг, в прошлом – важные элементы иудаизма в лучших его проявлениях. Сложный ритуал Йом-Киппур помогает иудеям культивировать чувство благоговения, а литургическое провозглашение близкого пришествия Мессии в Иерусалим придает надежду в самых трагических обстоятельствах[1551]. Реформированные иудеи признали справедливость этой критики и восстановили некоторые традиционные обряды.

Тем временем традиционно мыслящие иудеи Восточной Европы ощущали нарастающую враждебность окружающего мира. Даже после Эмансипации, официально освобожденные от юридических, политических и общественных ограничений, они продолжали жить, словно все еще в гетто, погрузившись в Тору и Талмуд и избегая любого влияния «язычников». В 1803 году раввин Хаим Воложинер (1749–1821), ученик Виленского гаона, основал в Воложине, в Литве, ешиву Йец-Хаим. Похожие ешивы были основаны в Мире, Тельши, Слободке, Ломзе и Новогрудке. До того ешива обычно состояла из нескольких комнат за синагогой, где иудеи могли изучать Тору и Талмуд. Но теперь в Воложин съезжались сотни талантливых студентов со всей Европы, чтобы учиться здесь у ведущих талмудических специалистов. Равви Хаим учил Талмуду так же, как сам научился от Виленского гаона: анализируя текст, подчеркивая его логическую связность, но так интенсивно и напряженно, что это приводило к экстазу. Сам процесс обучения превращался в ритуал: зубрежка, тщательная многочасовая подготовка к занятиям, напряженная дискуссия – все это были формы молитвы. Студенты, отделенные от семей, образовывали квазимонашеское сообщество, их жизнь полностью определялась ешивой. Некоторым разрешалось уделять какое-то время светским предметам, но в целом считалось, что это крадет время у изучения Торы[1552].

Как и библейские институты в США, эти новые ешивы стали бастионами ортодоксии, контркультурным анклавом, предоставляющим альтернативу современному обществу. Миснагды относились к иудейскому Просвещению, реформизму и Иудейской науке даже более настороженно, чем хасиды, поскольку все это открывало двери иудаизма для пороков современности. Лишь правильно организованное изучение Торы сможет предотвратить гибель иудейской веры. Главы ешив имели огромную власть над студентами, требовали себе абсолютного повиновения; модернистскому акценту на независимости и инновациях они противопоставляли нерассуждающее повиновение заповедям. Цель как ешив, так и библейских институтов была не в том, чтобы бороться со светской культурой, но чтобы сохранить внутреннюю целостность своих студентов, воспитывая их в традициях досовременного мира.

Другие иудеи следовали не столь жестким курсом. В 1851 году несколько иудеев-традиционалистов во Франкфурте, где на подъеме были реформисты, получили от муниципалитета разрешение создать отдельную общину и пригласили себе в раввины Самуэля Рафаэля Хирша (1808–1888). Хирш заложил основания современной неоортодоксии: он создал начальные и средние школы, где учащиеся изучали и светские, и иудейские предметы. Хирш указывал, что в прошлом евреи играли большую роль в развитии естественных наук, особенно в исламском мире. Нечего бояться контактов с иными культурами – наоборот, нужно принять как можно больше достижений современности, однако не отбрасывая прошлое так же бездумно, как реформисты[1553]. Фундаменталистский буквализм Хирша не привлекал. Студенты должны тщательно изучать заповеди с тем, чтобы понять их внутренний смысл. Закон может выглядеть иррациональным, однако, возможно, его исполнение напоминает о какой-то важной истине. Например, обрезание призвано напоминать о важности хранения телесной чистоты, а закон, запрещающий смешивать мясо и молоко, напоминает иудеям: мир создан не для того, чтобы обращаться с ним, как вздумается, миропорядок установлен Богом, и в нем всегда есть какие-то ограничения.

* * *

В течение XVII–XVIII веков китайцы переживали свое, совсем иное «просвещение». В отличие от западного, стремившегося освободиться от оков опороченного прошлого, китайское Просветление изначально состояло в мистическом переживании единства всех вещей в Дао, достигаемом через тщательно продуманные духовные упражнения и практики. Дао, разумеется, не было персонализированным «Богом» – скорее, это было все сущее: творческая, продуктивная, постоянно развивающаяся сила, которую со времен Мэн-цзы китайцы ощущали как внутренне присущую себе[1554].

В начале XVII столетия Гао Пау-лун, конфуцианец, описал свой нелегкий путь к просветлению в книге «Кань-сюэ чжи» («Воспоминания о бременах учения»). После долгого самовоспитания и практики «тихого сидения» он испытал опыт просветления (у), совершенно его преобразивший. Казалось, он соединился с Дао, предельной реальностью, и обнаружил, что в этом возвращении к базовым ритмам жизни его сознание слилось с природным миром и достигло состояния, известного как «умиротворенность», в котором просто не могут возникнуть такие эмоции, как гнев, печаль или удовольствие. Со временем и с определенной практикой умиротворенность стала для него привычной, достижимой как в уединении, так и в обществе[1555]. Гао отождествлял ее с «благоговением» (чжин), состоянием, в котором ум «бездеятелен» и «ни на чем не останавливается». До просветления он презирал ученых, хвастающихся своим опытом, но теперь «видел в этом нечто обыкновенное», нормальное состояние бытия[1556]. Другие ученые неоконфуцианцы достигали этого состояния, много лет штудируя священные тексты: к ним тоже приходил этот всеобъемлющий опыт, одновременно рациональный, эстетический и религиозный[1557].

Опыт «бездеятельности» и «не-остановки ни на чем» очень напоминает буддистскую «пустоту» и цель Чэн-Чжу «не иметь собственного сознания». Такой духовный подход, устремленный к преодолению собственного «я», может также вымостить путь к объективности и беспристрастию. Он внес свой вклад и в научное изучение Классических книг, предпринятое Чжяо Хуном, и в исследования природного мира Фана Ичжи. При династии Цин он привел к развитию филологического и исторического изучения писаний, немало напоминающего высшую библейскую критику. Маньчжурская династия Цин (1644–1911) симпатизировала китайской культуре, и первые две трети ее долгого правления были периодом мира и процветания. Неоконфуцианцы оставались опорой правительства, однако наблюдалась и реакция против школы Чэн-Чжу, которая казалась чересчур абстрактной. Некоторые ученые развивали то, что называли «Хань-сюэ» («Учение Хань»): «Четырем учителям» Чжу они предпочитали комментарии на Пять Классических книг, созданные в эпоху Хань, ближе ко временам Конфуция. Как и Чжяо Хун, эти «ханьские экзегеты» сосредотачивались на текстуальной критике и филологии в стремлении установить буквальное значение текста. С этим движением было тесно связано «као-жэн-сюэ» («исследование свидетельств» или «эмпирицизм») с более широкой основой и без сосредоточенности именно на Ханьском периоде.

Хуан Чжун-цзы (1610–1695) полагал, что «исследование свидетельств» представляет собой возвращение к более подлинному конфуцианству[1558]. Он был убежден, что неоконфуцианский философский поиск внутреннего «принципа» чужд учению самого Конфуция, который всегда ставил на первое место практические действия, предпринимаемые ради блага людей. В 1692 году он опубликовал статью о недавнем освящении храма Конфуция, в которой спрашивал, почему там чествовали исключительно ученых и мистиков из школы Чэн-Чжу? Далее он перечислял семь важных чжун-цзы, которым не возводятся храмы, хотя каждый из них «был всем сердцем предан общественному благу». Вместо того, чтобы писать комментарии на «Четырех учителей», они героически посвятили жизнь служению обществу, «какие бы пытки и наказания ни налагал на них правитель»:

Могла ли школа Конфуция быть настолько педантичной и узкой, чтобы не заботиться ни о чем, кроме «я», не иметь ничего общего с порядком и беспорядком в мире и быть готовой выбросить в канаву всех героев прошлого и настоящего, которые своими действиями стремились потрясти мир?[1559]

Китаю необходимы герои и храбрецы, решительно преобразующие общество, а не «тихо сидящие» мудрецы, бегущие от мира в «несуществующую страну сознания»[1560].

Хуан хвалил внимание эпохи Цин к действиям и практикам. Вместо того, чтобы созерцать прошлое, ученые Цин стремились жить в настоящем. Верно, такими были и братья Чэн, и Чжу Си, в «Размышлениях о том, что под рукой» прославлявший современных мудрецов, а не Мудрых Царей древности. Но Хуан в своем «Мин сюэ-ань» – обзоре философской мысли эпохи Мин, первом в Китае критическом сочинении об определенном историческом периоде – сделал следующий шаг. Вместо того, чтобы искать в идеях эпохи Мин отражение традиционных истин, Хуан описывал их как самоценность, прослеживая развитие той или иной идеи от одного учителя к другому. Он больше не оглядывался на учения древних мудрецов; история Китая уже представала не как серия династических циклов, не как роковое отступление от идеализированного прошлого. «Исследователи свидетельств» не только признавали динамические перемены, но и всем сердцем их принимали[1561].

Так и китайцы подчинились духу модерна – духу движения вперед. Как и в Европе, в новейших исторических сочинениях высокоумные философствования уступили место заключениям, основанным на свидетельствах, и авторы сосредоточились на реальном человеке, а не на том, каким он мог бы стать. Следовательно, снизился интерес к преображению и к достижению «состояния мудрости»: вместо этого ученые принялись изучать писания более критически. Уже в конце периода Мин Чжяо Хун сосредоточился на фонологии и текстуальной критике, а теперь ученые «школы Хань», развив его идеи, создали настоящую «высшую критику» Классических книг[1562]. Кроме того, они предпочитали изучать Классические книги вместо «Четырех учителей» и своей целью видели знания, а не мистическую духовность. Их сосредоточенность на филологии, фонологии, этимологии, палеографии и тщательном изучении текста, получившая название па-сюэ («неприукрашенное учение»), отражала невиданную ранее тенденцию – внимание к материальному и эмпирическому.

В своем важнейшем исследовании «изучающих свидетельства» Бенджамин Элман поясняет, что их ключевой целью было понять, насколько достоверна информация Классических книг о древних мудрецах; а для этого необходимо критически оценить их слова, приведенные в этих книгах. Поэтому язык мудрецов требует научной и критической оценки[1563]. «Если хоть один персонаж не понят нами как следует, – объяснял Дай Жэнь (1723–1777), ведущий ученый Хань-сюэ, – значение сказанного неизбежно от нас ускользает, а с ним теряется и Путь»[1564]. Но для Дай Жэня Хань-сюэ – не только историко-критический, но и религиозный поиск:

С семнадцати лет я занимал свой ум слушанием Пути и верил, что, если не буду искать Путь в Шести Классических книгах, у Конфуция и Мэн-цзы, то не найду его вовсе; если бы я не поставил себе задачу понять персонажей, понятия и термины Классических книг, то и не имел бы основы для понимания их языка. Над этой задачей я трудился более тридцати лет – и теперь знаю источник порядка и беспорядка на протяжении всей истории[1565].

Кроме того, он стремился перенаправить духовность от темных метафизических спекуляций к созерцанию физического мира, реальности обычных людей[1566]. Но не отбросил Дай Жэнь и идею преображения. На его учение по-прежнему влияла «вера в возможность мудрости»: «Цель учения – вскормить прирожденную человеку благость и помочь ему развиться в достойного или в мудреца»[1567]. Новая текстуальная критика – не только интеллектуальный, но и духовный поиск.

Но другие члены движения «изучения свидетельств» смотрели на исследования Дай Жэня с подозрением. По мере того как ученые все более сосредотачивались на материальном мире, уделяя все больше внимания критическому и лингвистическому исследованию подробностей текстов, цель достижения мудрости все более отдалялась, становясь такой же абстрактной, как идеал святости на Западе. Очевидно, в Китае также началась секуляризация сознания. Но было бы ошибочно приравнивать «учение Хань» и «изучение свидетельств» к современному западному материализму, постепенно исключившему из картины мира «Бога», поскольку в Китае между материальным и духовным никогда не проводилась жесткая граница. Исследования эпохи Цин могли сосредотачиваться на более материальных аспектах ци, «вещества вселенной», однако, как замечает американский ученый Томас Метцгер, оно все же воспринималось как «конкретная реальность, наделенная божественным значением»[1568]. Схожую мысль высказывает и профессор де Бари, отмечая, что ученые эпохи Цин по-прежнему описывали «витальную силу» вселенной как Путь – упорядоченную продуктивность, имеющую направление и цель. Таким образом, в китайском «исследовании вещей» было сакральное измерение. Позднее в Китае эти прозрения были поглощены западными идеями, и китайская традиция обесценилась. Вместо того, чтобы искать Путь в себе, как Мэн-цзы и Гао, под влиянием западного материализма китайцы увидели в Природе чисто внешнюю реальность. Кроме того, как и западные мыслители, они начали рассматривать «просвещение» как освобождение от непросвещенного прошлого. Но в последнее время, как мы увидим далее, растет убеждение, что традиционное китайское воспитание почтения ко вселенной – возможно, именно то, что действительно нужно нашему миру[1569].

* * *

Индустриализованные страны Запада со временем ощутили потребность в новых ресурсах и внешних рынках, где могли бы сбывать свои товары; так начался колониализм. Новые колониальные державы нуждались в «недоразвитых» странах и колониях, откуда могли вывозить сырье для нужд индустриального процесса, а их затапливать дешевыми западными товарами фабричного производства, уничтожая местную экономику[1570]. К середине XIX века Британия контролировала большую часть Индостана; в эти годы она сместила последнего императора-Могола. Легкость, с которой англичане подчинили себе весь полуостров, глубоко встревожила индийцев: ведь это означало, что с их социальной системой что-то радикально не так. Они никогда не думали о себе как о «нации» в современном, европейском смысле – вместо организованного единства здесь традиционно поощрялась синергия между разными группами; но по мере вестернизации глубоко иерархичное общество ощутило потребность в новой – широкой, бескастовой, общинной – идентичности.

Именно британцы создали «индуизм» по своему образу и подобию, бессознательно перенеся в Индостан наследие собственного сектантства. Столкнувшись с поразительным социальным разнообразием индийского общества, они ухватились за группы, которые (как ошибочно сочли) поняли – и разделили покоренный народ на мусульман, сикхов, христиан и «индусов». Термин «индус» («индиец») использовался Моголами для обозначения коренных жителей Индии – в отличие от мусульманского правящего класса, так что буддисты, джайны и сикхи – все они, как и большинство населения, называли себя «индусами»[1571]. Однако организованной религии в западном духе под названием «индуизм» здесь никогда не существовало; как мы уже видели, люди поклонялись множеству никак не связанных между собой богов и участвовали в богослужебных практиках, не имеющих общего богословского ядра – в «мозаике различных культов, божеств, сект и идей»[1572]. Но теперь миллионы индусов «склеились» в единую общность, которую британцы назвали «индуизмом» – и этот «индуизм» роковым образом оказался неразрывно сплетен с «индийской нацией».

Как объясняет индийский историк Ромила Тхапар, «“Индуизм” стал реальностью в процессе конкуренции за политические и экономические ресурсы между различными группами в колониальной обстановке»[1573]. Сикхские, «индуистские» и мусульманские лидеры боролись друг с другом за благоволение англичан, ресурсы и политическое влияние – и в ходе этого выяснили, что, если перенять английские представления о религии, колониалисты начнут лучше их понимать и станут к ним благосклоннее. Сложилось новое реформаторское движение: оно стремилось усвоить современные ему протестантские нормы – и не обращало внимания на то, что они непоправимо искажают традицию. Как протестанты стремились вернуться «к источникам» древней Церкви, так и «Арья Самадж» («Общество ариев»), основанное в 1875 году Свами Даянандой (1824–1883) пыталось воскресить древнюю ведическую ортодоксию и создать авторитетный канон писания по западной модели[1574]. Впоследствии Даянанда и его преемники создали на севере Индии сеть школ и колледжей; общество «Арья» постоянно росло и в 1947 году насчитывало уже 1,5 миллиона членов[1575].

«Индусы» долго страдали от иностранного колониализма – сперва могольского, затем британского[1576]. С конца XVIII века им также досаждали агрессивные христианские миссионеры. Все это привело к формированию «сознательного индуизма», четко отграниченного от других «религий»[1577]. В сущности, попытка «Арья Самадж» вернуться к «основам», как и протестантский фундаментализм, представляла собой дальнейший отход от основ. Разумеется, все индийцы почитали Веды, однако самые древние тексты для большинства людей имели меньше всего значения; например, гимны Ригведы использовались преимущественно в мантрах, в отрыве от оригинального контекста. Упанишады по-прежнему широко читались, однако в них не было единого месседжа. В середине XIX века в Калькутте сложилось «Брахмо Самадж» («Общество Брахмы»), элитное «индуистское» общество, стремящееся впитать и приспособить к своим целям западные идеи[1578]. Его основатель Раммохан Рой верил, что Упанишады совместимы с рациональным этосом христианского унитаризма, однако разнообразие идей, заключенных в Упанишадах, раскололо движение на соперничающие группы: каждая была убеждена, что именно ее понимание верно. Узнав о беде, постигшей «Брахмо Самадж», Свами Даянанда понял насущную необходимость вернуться ad fontes – к изначальным Ведам[1579].

Большинство индийцев соглашались, что в Ведах заключена вся истина, однако рассматривали ведическую истину как семя, из которого в дальнейшем выросли различные философии и мистические системы. Американский ученый Брайан К. Смит отмечает: «великий парадокс» современного индуизма в том, что «предметы и темы Вед как были, так и остаются по большей части неизвестны тем, кто определяет себя через Веды… и во многих случаях выглядят совершенно никак не связанными с индуистским учением и практикой»[1580]. Но Свами Даянанда встретил учителя, который помог ему взглянуть на Веды с иной точки зрения: престарелого 81-летнего гуру, весьма уважаемого знатока санскрита. Для Свами Вирджананды Великая Битва Махабхараты (как считается, произошедшая около пяти тысяч лет назад) стала поворотным пунктом истории. И, поскольку с нее началась Кали-юга, нынешние Темные века, – все, написанное позже, было уже безнадежно испорчено. Писания, составленные до Великой Битвы – это арс («от риши»); все более поздние сочинения – анарс («не от риши»), от них необходимо избавиться, так как они уводят людей на ложные пути[1581].

Эта теория снабдила Даянанду сразу и священным каноном, и индексом запрещенных книг; однако, если Вирджапанда просто делился своими идеями с правительственными чиновниками, Даянанда понес их в народ. До того индийские писания ходили совершенно свободно; но «возвращение к источникам», проведенное «Арья Самадж», изящно перекликавшееся с протестантскими идеями, бывшими тогда на подъеме, снабдило «индусов» и рациональным теизмом, и буквалистским мышлением, и каноном древних священных текстов[1582]. Первые три пункта Десяти правил ариев просто утверждали, что Бог есть источник всякого знания и что все арии должны изучать знание, содержащееся в ведических священных книгах. Все традиционные индуистские идеи были переосмыслены и переформулированы в рациональном и буквалистском ключе: дэвы представали теперь как мудрые и ученые люди, а асуры, их божественные соперники – как невежественные народы[1583]. Ведические упоминания о царях и битвах понимались как политические и военные директивы[1584]. Подобно протестантским реформаторам, «Арья Самадж» отвергало средневековые «наслоения» – такие как бхакти и ритуальное почитание изображений, центральные для жизни большинства индусов, однако в глазах протестантских миссионеров и колониалистов проявления «примитивного идолопоклонства».

Впрочем, Даянанда не рабствовал и не льстил своим колониальным господам; напротив, он пламенно защищал превосходство индийской традиции – и при этом ее искажал. Традиционную максиму, что в Ведах содержится «все знание», он понимал буквально, настаивая, что Веды – не просто первое писание, открытое человечеству, но и что «все знание, существующее в [сегодняшнем] мире, берет начало в Арьяварте», на древней родине ариев[1585]. Например, ведическое жертвоприношение имеет под собой научную основу: масло и гхи, выливаемые в священный огонь, «очищают воздух, дождь и воду [и] так приносят благополучие на землю»[1586]. Все географические и ботанические упоминания в Ведах имеют универсальное значение[1587]. Арьяварта именовалась «Золотой землей», поскольку там добывали золото и драгоценные камни. Ее цари правили целым миром и учили мудрости ариев все народы; необычайные научные знания позволяли им создавать мощнейшее оружие, описанное в древнем эпосе, например то, которое пытался применить Ашваттхаман после Великой Битвы. Но после Великой Битвы все эти драгоценные знания были утрачены. Теперь задача «Арья Самадж» – вернуть Индии былую славу.

Острое переживание колониального унижения заставило Даянанду почти до абсурда исказить превозносимую им традицию; однако для многих «индусов», также униженных и оскорбленных, это стало бальзамом на раны. Даянанда был модернизатором: он предложил ритуальные реформы, сохранявшие традиционные обряды, но в упрощенной форме, более пригодной для современной жизни. Кроме того, он сделал писания доступными для всех каст и широко распространял обряды очищения для членов низших каст, приобретшие огромную популярность уже после его смерти, в 1920-х и 1930-х годах. В начале ХХ века «Арья Самадж» обслуживало также интересы индусской диаспоры, стремившейся сохранить отчетливую индуистскую идентичность. В 1920-е годы, когда началась эскалация насилия между индусами и мусульманами, «Арья Самадж» стало более воинственным: оно призывало ариев развивать в себе древние кшатрийские добродетели и создало военизированное крыло, «Арья Вир Дал» («Отряд арийских всадников»). Как и соперничающая организация «Раштрия Сваямсевак Сангх» («Национальная Добровольческая Ассоциация»), основанная в 1924 году Кешаром Б. Хеджеваром и обычно именуемая РСС, она пала добычей модного греха – современного национализма, нетерпимого к этническим, религиозным и культурным меньшинствам. В своей книге «Свет истины» Даянанда высмеивает христианское богословие, бранит последними словами Пророка Мухаммеда, а от гуру Нанака отмахивается как от благонамеренного неуча, не понимавшего ведических ритуалов.

В прошлом сикхи терпели преследования от мусульманского правящего класса, однако всегда оставались в хороших отношениях с индуистским большинством. Но после смерти Даянанды «Арья» становилась все более агрессивна по отношению к сикхизму, регулярно оскорбляла его и насмехалась над гуру – что, быть может, неизбежно вело к агрессивному утверждению сикхской идентичности. К концу XIX века по всему Пенджабу имелось уже до сотни радикальных групп «Сабха», посвятивших себя утверждению отдельности и инаковости сикхов: они основывали сикхские школы и колледжи и наводнили Пенджаб полемической литературой, в которой проповедовали сепаратизм, ставя с ног на голову изначальное видение гуру Нанака[1588]. Складывался сикхский фундаментализм, который истолковывал традицию избирательно, выдвигая на первый план воинственные учения десятого гуру и игнорируя более миролюбивый этос его предшественников. Традиция, изначально открытая для всех, теперь страшилась индуистов, еретиков, модернизаторов, секуляристов и любых форм политической власти[1589].

Как мы уже видели на Западе, современные фундаментализмы подпитывает страх исчезновения, убеждение, что религиозное и светское большинство хочет искоренить традицию меньшинства[1590]. И случай сикхов показывает, что от этого не стоит отмахиваться, как от иррациональной паранойи. В 1919 году один британский генерал приказал расстрелять из пулеметов мирное собрание людей, в основном сикхов, в Золотом Храме: 309 человек были убиты, более 1000 ранены. После обретения независимости в 1947 году сикхи оказались презираемым и угнетаемым меньшинством, терпели тяжелейшие экономические бедствия – и в результате обратились к сепаратизму, потребовав создания независимого сикхского государства. В 1984 году индийская армия взяла Золотой Храм штурмом, чтобы разоружить и схватить засевших там партизан. В Храме, разумеется, хранится «Гуру Грантх Сахиб», сикхское писание, воплощающее в себе дух гуру; священная книга оказалась под угрозой – и это символизировало опасность, угрожающую сикхской идентичности. Возвышение в независимом Индийском государстве новых элит, исповедующих «индусский» национализм, означало, что сикхов, не готовых безропотно подчиниться новой политике, начали выдавливать на обочину жизни. Как объяснял сикхский ученый Харджот Оберой, от них теперь требовалось «говорить и видеть сны на одном языке» – языке «индуистских» вождей. Сикхи отвечали на это все большим отделением и отгораживанием от окружающего мира, вопреки собственным традициям, например:

Очищение святилищ сикхов от индуистских изображений и идолов, культивация пенджаби как священного языка сикхов, создание культурных обществ исключительно для сикхской молодежи, включение юбилеев сикхских гуру в ритуальный и священный календарь и, наконец, важнее всего, введение новых ритуалов, связанных с жизненным циклом[1591].

Гуру Нанак не интересовался писаниями; но теперь сикхи готовы защищать «Гуру Грантх Сахиб» ценою жизни. Подобно христианским фундаменталистам, низвергавшим библейскую критику, сикхские фундаменталисты не терпят никаких историко-критических интерпретаций своего писания. Любой сикх, осмелившийся заняться такой научной работой, рискует попасть под огонь – не только метафорический, но и вполне буквальный. 22 февраля 1984 года близ Амритсара был застрелен Сумеет Сингх, редактор старейшего в Пенджабе литературного журнала; вина его состояла в независимом прочтении сикхской идеологии. Сингх Биндранвал (1947–1984), крупный деятель сикхского фундаментализма, настойчиво требовал от своей аудитории не терпеть никаких оскорблений писания и утверждал за ними моральную обязанность убивать всех, кто посмеет проявить хоть малейшее неуважение к «Гуру Грантх Сахиб»[1592].

С фундаменталистской точки зрения, поскольку писание дано нам свыше, оно непогрешимо, и любая попытка его историзации или нового прочтения – богохульство. Такой новый взгляд, противоречащий столетиям творческой интерпретации писания, сложился в результате борьбы, для сикхов включавшей в себя и нападения, и массовые убийства. Порой борьба за писание переходила в кровавые схватки и в других местах. 14 февраля 1989 года, через пять лет после убийства Сумеета Сингха, правительство Ирана выпустило фетву против британского автора индийского происхождения Салмана Рушди, который в романе «Сатанинские стихи» описал то, что многие мусульмане сочли богохульной карикатурой на Пророка Мухаммеда и, самое опасное, предположил, что Коран был испорчен влиянием Сатаны. В следующем месяце иранская фетва была осуждена как неисламская по духу сорока четырьмя из сорока пяти стран-членов Исламской конференции; однако в Пакистане и в Брэдфорде (Англия) произошли беспорядки, во время которых экземпляры книги были торжественно сожжены. Годы подавления и очернения оставили на чувствах мусульман болезненные шрамы. Доктор Заки Бадави, один из самых либеральных мусульман Великобритании, объяснял, что нападение на Коран воспринимается «как воткнутый в вас нож или изнасилование»[1593].

Некоторые западные секуляристы и либералы ощутили, что иранская фетва оскорбляет уже их собственные «религиозные» чувства. Для них не Бог, а человечность была мерой всех вещей, а свобода слова – священной ценностью и неотчуждаемым правом. Однако они сами подорвали правоту своего дела, начав очернять и демонизировать в британской прессе ислам как «злую», «кровожадную» религию, а мусульманское общество как «рабское и жестокое»[1594]. Обе стороны не могли понять друг друга. Антрополог Эрнест Геллнер предположил даже, что в современный период бок о бок со своим религиозным «двойником» развился «просвещенческий рациональный фундаментализм», который отказывается принимать всерьез трансцендентное, до сих пор бывшее фактом человеческой жизни. Он не допускает «спасителей, священных личностей и священных общин» и исключает «все чудесное, все священное, любое вторжение Иного в Повседневность»[1595].

Впрочем, «Бхагавад-Гита», в наши дни снова получившая широкую популярность, бросает вызов радикальному разделению человеческого и божественного, поскольку в личности Кришны мы встречаем Бога в облике человека. Человечность Бога в этом писании противопоставлена бесчеловечию войны[1596]. Свой высокий статус «Гита» приобрела в Индии относительно недавно. Во многих отношениях это «колониальный текст», поскольку он обращался прямо к положению индийского народа в период, предшествующий борьбе за независимость от британского колониального правления. Он стал ключевым текстом антиколониальной политики, однако обращался и к проблемам постколониальных обществ. Поставив вопрос о войне в центр дебатов о будущем Индии, «Гита» вынудила индусов встать лицом к лицу с неприятным пониманием, что с англичанами придется воевать. Однако это не текст о победе над иностранным империализмом: как и в случае братоубийственной войны в «Махабхарате», где братьям и друзьям пришлось убивать своих друзей и наставников, британцы были для индусов не далекими безликими врагами, а зачастую друзьями и коллегами. Как и Пандавы, индийский народ подходил к завершению определенной исторической эпохи и стоял на пороге совершенно непредставимого будущего.

«Гита» стала откровением и для западных людей, поскольку поставила под вопрос ориенталистскую парадигму «пассивной восточной духовности», которую обычно снисходительно похлопывают по плечу, сопоставляя с «активным этосом» рационального протестантского Запада[1597]. Она прямо обращается к проблемам насилия, долга личности перед обществом и его пределов, к противоречию между личностью и судьбой. Она бросает вызов локковскому отделению религии от политики; а скорбь и страх Арджуны при виде ужасов войны после Первой мировой находили в сердцах западных читателей особенно болезненный отклик. Однако несмотря на то что «Гита», казалось бы, напрямую обращалась к настоящему, никто – ни индийцы, ни британцы – не мог прийти к согласию относительно смысла этого писания; оно бросало прямой вызов и просвещенческому идеалу ясных и отчетливых идей, и протестантскому пониманию писания как чего-то однозначного и понятного. Как и «Махабхарата», «Гита» остается туманной, напоминая нам, что поистине священный текст, возможно, всегда будет ускользать от любых однозначных интерпретаций.

Для немецкого поэта и критика Иоганна Готфрида Гердера «Гита» доказывала, что Индия – источник истинной мудрости, а понятие дхармы напоминало филологу и государственному деятелю Вильгельму фон Гумбольдту (1767–1835) кантовский категорический императив: «Действуй лишь в соответствии с той максимой, о которой в то же время можешь желать, чтобы она стала универсальным законом»[1598]. Американский эссеист Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) видел в «Гите» по сути буддистскую поэму, а английский исследователь санскрита Ральф Томас Гриффит полагал, что она могла бы побудить индийцев обращаться в христианство. Французский переводчик Эжен Бюрнуф полагал, что в «Гите» содержится квинтэссенция ведической философии, а ориенталист Макс Мюллер считал, что она уступает Ведам. Сэр Эдвард Арнольд, чей перевод «Небесной песни» сделал «Гиту» широко доступной для англоязычной аудитории, писал, что эта поэма преодолевает сектантские разделения – но в то же время ясно давал понять, что, по его мнению, без христианства восточные традиции неполны[1599].

Печатный станок позволил распространить эту поэму среди массового индийского читателя; она стала национальным символом, класс «новых грамотных» жадно читал ее – и склонен был понимать аллегорически. Она отвечала идее Индии как Родины, популяризируемой РСС, и убеждала поклонников Кришны, что британская политика адхармична, поскольку в «Гите» Кришна, аватар Вишну, объясняет, что нисходит на землю, когда здесь приходит в упадок дхарма. Теософы читали «Гиту» как аллегорию, в которой противостояние Арджуны и Кауравов символизирует бесконечную борьбу человека со своими низшими импульсами; другие же видели в ней аллегорию древней индийской мудрости, противостоящей британскому угнетению, технологическому господству и миссионерской пропаганде[1600].

Важнейшие дебаты о значении «Гиты» провели между собой Мохандас (Махатма) Ганди (1869–1948) и ученый и поэт Гхош Ауробиндо (1872–1950), непримиримые противники по вопросу о легитимности борьбы с англичанами. Центральным для мировоззрения Ганди было утверждение Упанишад, что все существа на свете – манифестации Брахмана; поскольку все мы разделяем единую священную суть, вооруженная борьба одних людей с другими рушит метафизическую основу всей вселенной. Отказ Ганди подчиняться британской политике строился на трех принципах: ахимса (ненасилие), сатьяграха («сила души», исходящая из реализации нашей божественной природы) и сварадж («самообладание»). Ганди полагал, что изначальное нежелание Арджуны сражаться не было истинной ахимсой, поскольку он все еще видел «врага» как нечто отличное от себя; если бы он понял, что в нем и в Кауравах единая божественная природа – позволил бы «силе души» преобразовать вражду в любовь. Ауробиндо возражал на это, что оправдание насилия, произносимое в «Гите» Кришной, просто отражает мрачные факты жизни; пока сатьяграха не сделалась в нашем мире действенной реальностью, люди и народы продолжат сражаться и уничтожать друг друга. Более того, Ганди должен понимать, что его политика отказа от насилия приведет к не меньшему кровопролитию, чем более воинственные тактики: ответ британцев на его ненасильственные кампании повлечет за собой многочисленные человеческие жертвы[1601].

Единственное убеждение, в котором соглашались между собой все толкователи «Гиты»: значение у этой книги есть, и оно одно. Однако американская исследовательница Лоури Паттон предлагает другой подход, указывая, что со времен Ригведы индийские поэты не рассматривали вопрос смысла текста как «или – или» – они воспринимали смысл более инклюзивно как «и то, и то». Например, Агни – это и дэва, и материальная стихия огня; сома – и галлюциногенный напиток, и божественный жрец. Паттон предлагает применить тот же подход и к «Гите». Например, Кришна приказывает Арджуне вступить в схватку:

Безразличный к радости и страданию,

К победе и поражению,

Вооружись для битвы,

Чтобы не быть побежденным злом[1602].

Разумеется, это можно прочесть как увещевание сражаться – сам Ганди признавал здесь такой смысл, однако доказывал, что эту строфу можно понимать и как призыв к духовной борьбе. Паттон полагает, что читатель, возможно, должен удерживать в уме одновременно обе эти интерпретации: человек может быть полон решимости вступить в бой, но в то же время осознавать свои противоречивые чувства по этому поводу. Ведь даже если он воздерживается от насилия, желание сражаться по-прежнему в нем – и грозит вырваться на свободу, если он не будет постоянно сдерживаться и бдительно следить за собой. Схожая двусмысленность есть и в другой строфе, которой очень восхищался Ганди. Разумеется, она об ахимсе: в ней описывается человек, который

Без влечения и ненависти

В самообладании находит безмятежность.

В безмятежности рассеиваются все скорби,

Разум его становится спокоен,

Понимание ясно[1603].

Но эти стихи, отмечает Паттон, можно применить и к самоконтролю и дисциплине, которые должен проявлять воин, чтобы в пылу битвы не впасть в жестокость и не начать творить зверства. В конце концов, Арджуна и Кришна беседуют обо всем этом на самом буквальном поле боя, посреди трагической войны. Вместо того чтобы стараться извлечь из писания то, что хотим от него услышать, может быть, стоит принять его внутреннюю противоречивость, более полно отражающую сложное положение человека[1604].

Паттон делает и еще одно важное замечание. Хотя традиционно «Гита» воспринимается как сложный текст с простым значением, есть и серьезные плюсы в том, чтобы интерпретировать ее как сложный текст со сложным значением, приглашающий к дискуссии и дебатам. Но до сего дня восточные традиции чувствуют себя обязанными объясняться перед Западом, задающим теперь нормативы. Если, например, в незападных текстах содержатся агрессивные пассажи – которые можно найти в любом писании, – эти писания воспринимаются как более внутренне агрессивные или, в лучшем случае, более «примитивные», чем привычные для Запада иудеохристианские. Даже если, как в случае с «индуизмом», в традиции имеется мощная тенденция к ненасилию, агрессивный пассаж чаще воспринимается как «противоречащий» в остальном «мирной» традиции, чем просто как проявление сложности, присущей любой вере, писания которой отражают человеческую природу и неизбежно содержат в себе как мирные, так и воинственные тексты[1605].

Очевидный пример такого предрассудка – Коран. Со времен крестовых походов западные европейцы склонны воспринимать его как токсичное писание, предписывающее мусульманам во имя своей религии совершать акты насилия[1606]. На протяжении почти тысячи лет ислам был крупной мировой силой, однако к началу ХХ века большинство мусульман обнаружили себя живущими под европейской колониальной властью. Их западные правители не всегда даже скрывали отвращение к исламской религии и культуре[1607]. Трудно описать потрясение от такого унижения; сравнить его стоит, быть может, с разрушительным действием дарвиновской эволюционной гипотезы на некоторые формы христианства – и, разумеется, это усугубило враждебность между исламом и Западом. Канадский ученый Уилфред Кэнтуэлл Смит подчеркивает, что «в пропасти между [современным мусульманином] и, например, современным американцем важнейшее значение имеет разница между обществом, помнящим о былом величии – и обществом, сознающим свое величие в настоящем»[1608]. Как и в фундаменталистском христианстве, именно унижение заставляет некоторых мусульман придерживаться более «закрытой», консервативной теологии.

После ухода колониалистов многие мусульманские общества подпали под власть диктатур, возглавляемых армейскими офицерами при поддержке различных западных держав. Например, в 1921 году к власти в Иране пришел Реза-хан, в Сирии (1949) – полковник Абид Шишакли, в Египте (1952) – Джамаль Абдель Насер. Эти реформаторы проводили модернизацию своих стран, но поверхностную, жестокую и нередко насильственную. В попытках секуляризации они лишали духовенство всех доходов и систематически отбирали у него любую тень власти[1609]. Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938), основатель современной Турецкой Республики, распустил халифат, много сотен лет являвшийся главным символом власти суннитов, закрыл медресе и заставил руководителей суфийских орденов уйти в подполье, таким образом лишив свой народ в это переломное время ответственного духовного руководства. Насер превратил юристов-улемов в государственных чиновников, и скоро их начали презирать как холуев правительства. Светский модерн, рожденный на Западе, который эти мусульманские лидеры безжалостно навязывали своим странам, не обогащал их, не делал сильнее – только насиловал и разрушал. Такая «жесткая посадка» мусульман в модернизм привела к широко распространившемуся убеждению, что западные нормы грозят загрязнить или уничтожить ислам. На Западе же существовало твердое мнение, что ислам несовместим с модернизмом; ведь это хронически отсталая религия, у которой никогда не было своей реформации.

Однако некоторые современные мусульманские мыслители начали разрабатывать глубокие и новаторские подходы к Корану. Они учатся у рационалистического и прогрессивного этоса западной науки, но используют его для продвижения эгалитарного и сострадательного этоса Корана, затемненного ложной экзегезой. Вместо традиционных построчных комментариев, которые по-прежнему популярны у консервативных мусульман, они стремятся сфокусироваться на какой-либо теме или аспекте Корана и подробно исследовать ограниченное число стихов. Они концентрируются на историческом контексте изначальных откровений, полученных Мухаммедом, подчеркивая, что Коран возник в определенной общественной обстановке и в специфическую историческую эпоху. Многие из этих ученых мусульман – не арабы: они происходят из Турции, Пакистана, Тасмании, Малайзии или Южной Африки, и значительное их число преподает в университетах США, где они пользуются большей интеллектуальной свободой. Они подвергают сомнению некоторые широко распространенные обвинения в адрес нынешних мусульман: что Коран поощряет авторитарное правление, требует угнетения женщин, внутренне враждебен другим религиозным традициям, проповедует насильственный джихад. Сосредоточившись на точных словах Корана и исследуя конкретный контекст, в котором было получено то или иное откровение, эти ученые показывают, что в прошлом мусульманские юристы и богословы зачастую не могли вполне уразуметь значение собственного писания[1610].

Этот критический подход возник еще в колониальный период. В Индии на закате правления Моголов Шах Валиуллах Дехлеви (ум. 1762) доказывал, что необходимо отказаться от широко распространенной практики таклид («подражание действиям из прошлого») и вместо нее перейти к новой фазе иджтихада («независимого суждения»). Вызов иноземного правления требует серьезно реформировать мусульманскую юридическую систему. Это потребует внимательного пересмотра хадисов – преданий, якобы сохранявших речения Пророка Мухаммеда и его спутников и начиная с IX века доминировавших в истолкованиях Корана. Слишком часто улемы полагались на ненадежные хадисы, официально классифицированные как ахад, т. е. «слабые». Куда более важным и надежным источником, учил Дехлеви, является Сунна, обычаи, установленные Пророком; изучая поведение Мухаммеда в общественной и частной жизни, мусульмане смогут увидеть, как воплощалось писание на деле. Позднейшие реформаторы, также при колониальной власти, шли по стопам Дехлеви; среди них особенно можно отметить Мухаммада Абдо (1849–1905), великого муфтия Египта при британской военной оккупации, и его ученика Рашида Рида (1865–1935). Они тоже подчеркивали важность Сунны и резко критиковали использование сомнительных хадисов в качестве обоснований юридической практики. В такое критическое время, говорили они, улемы просто не имеют права полагаться на хадисы, противоречащие прямому смыслу Корана.

Современные реформаторы разделяют их тревогу – и также задают нелегкие вопросы, подвергающие сомнению сотни лет исламской экзегезы. Они тоже осуждают некритическое использование хадисов и отстаивают возвращение к иджтихаду. Ключевая фигура среди них – Фазлур Рахман (ум. 1988), пакистанец, преподаватель исламского права в Чикагском университете, который показывал, что, полагаясь на слабые хадисы, средневековые улемы преградили путь естественному развитию коранической мысли. Они видели в Мухаммеде законника с юридическим, а не пророческим сознанием и изображали его «предписывающим подробнейшие правила для всей человеческой жизни, от государственного управления до соблюдения ритуальной чистоты»[1611]. Однако, продолжает Рахман, Мухаммед был в первую очередь моральным реформатором и никогда не издавал законов как таковых. Борясь с деструктивным влиянием колониализма и его последствий, улемы продолжали цепляться за прошлое, воплощенное в хадисах, и в результате теряли связь с Кораном:

В силу своеобразного психологического комплекса, развившегося у нас лицом к лицу с Западом, мы начали защищать [наше] прошлое так, словно оно и есть Бог… почти все в нем сделалось для нас священно. Величайшим почитанием окружены хадисы, хотя общепринято, что все, кроме Корана, подвластно порче времени. В сущности, критика хадисов могла бы не только устранить серьезный ментальный блок, но и помочь взглянуть на ислам по-новому[1612].

Чтобы высвободить аутентичное послание Корана в настоящем, ученые должны вступить в творческий диалог с прошлым. Прежде всего им необходимо понять специфические проблемы, к которым обращался Коран в Аравии VII века. Это даст более точное понимание того, как именно Коран отвечал на эти проблемы. Едва им удастся понять, что именно говорил Коран во время откровения – они смогут переформулировать его послание таким образом, что оно будет обращаться напрямую к условиям и вызовам нашего времени[1613].

Как и Дехлеви, и Абдо, Рахман считал важнейшей для интерпретации Корана Сунну, однако показывал, что некритическое почтение ко всем без исключения хадисам на протяжении столетий привело к укоренению идей, не имеющих оснований в писании. Улем IX века аш-Шафии зашел так далеко, что считал корпус хадисов равным Корану; он называл его «неизреченным откровением» (вахи гхайр матлу), отличным от изреченного Корана (вахи матлу) по форме, но не по содержанию[1614]. Но самые первые мусульмане были куда осторожнее. Умар, второй калиф, осуждал безответственное провозглашение сомнительных хадисов, которым занимались некоторые спутники Мухаммеда, предвидя, что это может иметь самые серьезные политические, общественные и религиозные последствия. Он угрожал Абу Хурайре, откровенному искателю личной популярности, серьезной карой, если тот продолжит распространять искаженные слова Пророка. Но более поздние улемы приняли хадисы Абу Хурайры с полным доверием и часто использовали в своих решениях[1615].

Однако Рахман не проповедовал sola scriptura. Он никогда не предлагал отвергнуть весь корпус хадисов: «Если [совокупность] хадисов в целом будет выброшена, вместе с ней падет под этим ударом и основа историчности Корана»[1616]. Аутентичные хадисы были очень важны для его экзегетического метода, поскольку они твердо укореняют месседж Корана в его историческом контексте и дают интерпретатору возможность творчески интерпретировать его в приложении к проблемам современности. Ни Рахман, ни кто-либо еще из мыслителей-реформаторов, о которых мы поговорим далее, не поддерживал мусульман, известных как «ахл аль-Коран» («коранисты»), стремящихся уничтожить все хадисы[1617]. Это движение зародилось в Индии в 1930-е годы, в конце ХХ века на короткий период проявилось в США, а затем, в более умеренной форме, в 2008 году – в Турции. К разочарованию некоторых западных комментаторов (свято верующих, что коранисты вот-вот начнут в исламе реформацию на протестантский манер)[1618], эта группа остается в меньшинстве и встречает резкий, иногда даже яростный отпор.

Контекстуальную экзегезу Рахмана можно проиллюстрировать рассуждением о кораническом откровении, допускающем многоженство:

Отдавай сиротам наследство их, не заменяй их хорошие вещи дурными, не расточай их имущество наравне с собственным – это великий грех. Если боишься, что не сможешь честно обойтись с осиротевшими девочками, можешь жениться на любых [других] женщинах, какие тебе приглянутся, двух, трех или четырех. Если боишься, что не сможешь обращаться с ними на равных, возьми себе только одну жену или же рабынь; тогда тебе будет легче избежать несправедливости[1619].

Как видим, Коран здесь не идет на поводу у мужской похоти. Арабское общество VII века, объясняет Рахман, характеризовалось тяжелейшим социальным неравенством, но Коран обращался к новой проблеме[1620]. Войны между Меккой и Мединой привели к тому, что в мусульманской общине резко увеличилось число девочек-сирот, опекуны которых беззастенчиво присваивали себе их имущество[1621]. Многоженство в Аравии VII века было неискоренимо; на самом деле, позволяя мужчине иметь лишь четырех жен, Коран ограничивал существующую практику. Однако, отмечает Рахман, юристы не замечали, что это не просто законодательное постановление: оно несет в себе и серьезный этический вызов, «моральный идеал, к которому должно двигаться общество»[1622]. Сущность этого закона, продолжает он, в требовании равенства. Он не только порывает с традицией, настаивая на соблюдении прав осиротевших девушек, которые в доисламской Аравии защитой закона не пользовались; он еще и требует от мужа преодолеть свои эмоциональные и сексуальные склонности и не допускать в семейной жизни никакого фаворитизма – требование, отмечает Рахман, «непосильное для человеческой природы»[1623]. В некоторых современных странах с большинством мусульманского населения многоженство запрещено – по религиозным основаниям.

Другие ученые показывают, что на протяжении столетий неадекватная экзегеза побуждала мусульман вести политику, противоречащую базовым исламским заповедям. Опора на «слабые» хадисы, писал Гамаль аль-Банна (ум. 2013), отодвинула Коран на второе место. Например, крайне сомнительное решение объявить вероотступничество преступлением, заслуживающим смертной казни, не имеет оснований в Коране. Напротив, Коран самым недвусмысленным образом и в самых сильных выражениях утверждает, что ни один человек, даже пророк, не имеет права вводить религиозные верования силой: «Не может быть принуждения в вопросах веры»[1624]. Английский перевод, пожалуй, звучит здесь довольно плоско, но арабское выражение эмфатично (ла икра фи-ль-дин) и по своей убедительной силе напоминает Шахаду, провозглашение мусульманской веры: «Ля Иляха илля Ллах!» («Нет бога, кроме Аллаха!») Коран предполагает, что вероотступничество может быть наказано после смерти, однако не требует за него никаких земных наказаний[1625]. Юридическая основа для смертной казни здесь – лишь один изолированный, «слабый» хадис, переданный Икрима ибн-Аббасом, из собрания Мухаммада ибн Исмаила аль-Бухари: «Всякий, кто изменяет своей религии, повинен смерти»[1626]. Аль-Банна отмечает, что Муслим ибн аль-Хаджжадж не включил этот хадис в свою антологию, поскольку считал Икрима ибн-Аббаса ненадежным рассказчиком.

Аль-Банна полагал, что отход от Корана начался с введения экзегетической практики насх («отмена»), предполагающей, что некоторые стихи корректируются или отменяются другими, более поздними откровениями. В результате различные ученые в разные времена «отменили» от ста до пятисот стихов. Но слишком часто «отмена» отражала чисто земные интересы истолкователя или его социального и политического слоя[1627]. Абдулазиз Сахедина, профессор религиозных исследований в Университете Вирджинии, показывает, что практика отмены использовалась для уничтожения религиозного плюрализма Корана[1628]. Сам Коран нигде не утверждает, что «отменил» более ранние писания. Напротив, он настаивает, что религиозный плюрализм отражает волю Божью, и что вместо бесплодных богословских споров мусульмане и немусульмане должны состязаться друг с другом в попытках творить добро[1629]. Коран 2:62 категорически утверждает, что принятие ислама не является обязательным условием спасения:

Верующие [мусульмане], иудеи, христиане и сабиане – все те, кто верит в Бога, в Последний День и творит добро – получат у Господа награду свою. Не бойтесь за них, ибо они не будут в печали[1630].

Однако те, кто проповедовал идею, что ислам превзошел более старые религии, цитировали хадис, основанный на Коран 3:85: «Если же кто ищет религию иную, чем ислам, не будет сие принято от него, и в будущей жизни он не будет среди победителей». Хадис утверждает, что этот стих был открыт после Коран 2:62 – и, следовательно, он отменяет, обнуляет более раннее обетование Бога. Таким образом, для верующих более древних религиозных традиций спасения быть не может. Как мы уже видели, в то время, когда был открыт этот якобы «отменяющий» стих, слово «ислам» еще не было официальным наименованием коранической религии; в своем оригинальном контексте этот стих просто гласит, что достичь спасения может всякий, верующий любой религиозной традиции, если он полностью «покоряет» свою жизнь Богу. Этот великодушный плюрализм сохранился у суфиев; однако противоположный взгляд также пустил в мусульманском менталитете глубокие корни и сейчас раздирает на части исламский мир.

На Западе Коран часто обвиняют в хронической мизогинии; и действительно, мужчины-улемы, опираясь на «слабые» хадисы, на протяжении многих столетий привязывают к своему писанию агрессивно-патриархальный этос. Но в 1980-е годы произошел поистине революционный шаг – впервые мусульманские женщины-экзегеты начали подвергать сомнению такую интерпретацию Корана. Лейла Ахмед и Фатима Мернисси переписали историю ислама с женской точки зрения; Азиза аль-Хибри, Амина Вадуд и Асма Барлас работают над феминистической герменевтикой Корана.

Мернисси привлекла внимание к важному инциденту, который, по ее мнению, утверждает легитимность женской критики писания. Мухаммед, как и ожидалось от великого арабского военного вождя, имел более четырех жен, предписанных Кораном, однако его гарем не был любовным гнездышком. Эти браки были мотивированы политически: они скрепляли отношения с его ближайшими спутниками, а когда во всеисламскую конфедерацию, которую строил Мухаммед в Аравии, вступало новое племя, иногда он мог жениться на сестре или дочери их вождя. Арабы VII века смотрели на женщин как на существ низшего сорта, и современников Мухаммеда удивляло его очевидное уважение к своим женам; он постоянно называл их «спутницами» – тем же титулом, которым награждал своих ближайших сподвижников-мужчин. Не раз случалось, что он брал кого-то из жен в военные экспедиции и очень серьезно относился к их советам. Умм Салама, умная и образованная женщина, скоро сделалась официальной представительницей женщин в Медине; но однажды те спросили ее, почему о ней ни разу не упоминает Коран. В ответ несколько дней спустя последовало новое откровение, гласящее, что мужчины и женщины в исламе имеют одинаковый статус и наделены равной ответственностью:

Для мужчин и женщин, преданных Богу – верующих мужчин и женщин, покорных мужчин и женщин, правдивых мужчин и женщин, милосердных мужчин и женщин, постящихся мужчин и женщин, часто вспоминающих Бога – Бог уготовил прощение и богатую награду[1631].

Бог, так сказать, прямо и не откладывая ответил Умм Салама, – а вскоре ясно дал понять, что женщины входят в число угнетенных, которых Коран требует защищать и поступать с ними справедливо[1632]. Мернисси отмечает, что эта история бережно сохранялась в исламской традиции, однако к VIII веку улемы сумели отодвинуть это важное прозрение на задний план и вернуться к традиционному арабскому мужскому шовинизму[1633].

Как и реформаторы-мужчины, новые экзегеты-женщины отказались от традиционных построчных комментариев к Корану в пользу более холистической экзегезы. Отдельные стихи, которые, как может показаться, сами по себе поддерживают гендерное неравенство, они предлагают рассматривать в контексте целого. Они подчеркивают центральное значение в исламском богословии таухида («единства»), понятия, которое, как показывает аль-Хибри, включает в себя и метафизическое равенство всех живых существ. В Коране Сатана отрицает это, когда отказывается склониться перед Адамом, заявляя, что он создан первым и, следовательно, выше человека; подобная же «сатанинская логика», подчеркивает она, лежит и в основе традиционного мусульманского патриархата[1634]. Вадуд отмечает, что стремление к равенству, выраженное в Коране, постоянно отходило на задний план, поскольку в течение столетий читать и произносить вслух Коран дозволялось лишь мужчинам[1635]. Барлас пишет: то, что Бог в Коране именуется «он», не означает, что Бог мужского пола – это лишь отражает ограничения человеческого языка, поскольку, как настаивает Коран, Бог не подобен ни одному тварному существу[1636].

Через несколько дней после того, как Аллах так быстро дал на вопрос Умм Салама положительный ответ, была открыта новая сура, в значительной своей части посвященная женщинам. Коран, по-видимому, твердо стоял на стороне женщин: он приказывал больше не передавать их по наследству так же, как передается скот или финиковые пальмы. Теперь они сами могли быть наследницами и получать свою долю в имении на равных основаниях с мужчинами[1637]. Ни одна сирота не может быть выдана замуж опекуном против ее воли, словно движимое имущество[1638]. По традиции жених вносил за невесту выкуп, однако на практике этот калым отходил ее семье. Теперь же калым сделался ее неотчуждаемым имуществом: в случае развода муж не мог претендовать на него[1639]. Мужчины из уммы от этих революционных новшеств были в ярости, но Коран сурово поставил их на место[1640]. Критики указывают, что женщины все же не обладали равными правами с мужчинами; по закону, например, показания двух свидетельниц-женщин приравнивались к показаниям одного мужчины[1641]. Но стоит вспомнить, что на Западе женщины не имели таких юридических и имущественных прав вплоть до XIX столетия.

Несмотря на нынешнюю повсеместную озабоченность хиджабом или «покрытием», Коран не проявляет никакого интереса к тому, что женщины носят на голове. Женская одежда обсуждается только в двух отрывках[1642]. В первом Коран призывает как мужчин, так и женщин одеваться на людях скромно, «опускать глаза» и «скрывать интимные части». Женщинам предписывается также «не демонстрировать свои прелести более обыкновенного»[1643]. Второй стих относится к проблеме в Медине, характерной для того времени и не имеющей отношения к дню сегодняшнему. Враги Мухаммеда нападали на мусульманских женщин, когда те ночью выходили на улицу облегчиться, и оправдывались тем, что принимают их за рабынь. Тогда Коран предписал женщинам «носить одежду покрывающую [адна аль-джильбаб], чтобы их узнавали и не оскорбляли»[1644]. Хоть этот стих, отмечает Вадуд, и был вызван порочным поведением мужчин, многие мусульмане, по-прежнему навязывающие женщинам джильбаб, связывают его с женской слабостью и аморальностью и не обращают внимания на то, что «проблемой, которую понадобилось решать таким образом, было сексуальное поведение мужчин»[1645].

Однако есть и смущающий стих, который не только требует от женщин повиновения мужьям, но, по-видимому, и санкционирует избиение жен: «Если боишься высокомерия [нушуз] от жен своих, напоминай им [об учениях Бога], затем не замечай их, ложась в постель, затем ударяй [ва-дрибуханна] их»[1646]. Мужчины-улемы старались закрыть глаза на тот неудобный для них факт, что далее в той же суре от нушуз предостерегают и мужей[1647]. Однако требование бить «высокомерную» жену долго смущало не только ученых женщин, но и мужчин-экзегетов, поскольку оно противоречит Сунне. Все знали, что сама мысль о насилии над женщинами была Пророку отвратительна – а ведь это была такая распространенная практика, что его отношение считали странным и эксцентричным. «Пророк никогда не поднимал руку ни на одну из своих жен, ни на рабов, ни вообще на других людей, – писал его ранний биограф Мухаммад ибн Сад. – Он всегда был против битья женщин»[1648]. Некоторые экзегеты, однако, нашли решение проблемы в многозначности арабской лексики: корень ДРБ в этом слове может означать также и «иметь сексуальные отношения», и «показывать пример», и «уйти от них, оставить их одних»[1649]. Мусульмане, как мы уже видели, всегда спокойно принимали то, что в тексте возможны «варианты». Быть может, и это «вариант»? Такая интерпретация имела то серьезное достоинство, что согласовывалась с Сунной Пророка, поскольку в одном случае – когда жены Мухаммеда начали требовать, вопреки кораническому этосу, чтобы он оставил в семье большую часть захваченной во время рейда добычи – он действительно «оставил их» на целый месяц. Затем он разрешил этот кризис, предложив женщинам выбор: или они откажутся от своего желания «здешней жизни и ее радостей», или он без споров и ссор разведется с ними всеми[1650]. Женщины согласились подчиниться требованию Корана, и супружеские отношения были восстановлены.

Такое прочтение конфликтует со столетиями исламской традиции; однако для экзегетов-реформаторов это не всегда препятствие. Халед Абу эль Фадль, преподаватель исламской юриспруденции в UCLA [Лос-Анджелесский университет. – Прим. пер.], утверждает, что одно-единственное, никем не оспариваемое толкование текста писания дает людям ложное чувство стабильности в постоянно меняющемся мире. На деле же религии необходимы именно плюралистические прочтения:

Тексты, которые не в силах эмансипироваться от своих авторов, не в силах бросить вызов читателю своей сложностью или поддразнить нюансами значений… имеют дурную привычку становиться предсказуемыми, узкими и плоскими. Но те тексты, что остаются открыты – сохраняют жизнь, энергию и связь с реальностью[1651].

Как и Рахман, он отвергает некритическое доверие к хадисам. Те современные мусульмане, которых Абу эль Фадль называет «пуританами», держатся за эту зависимость от хадисов, выстраивая себе жесткую и бесплодную ортодоксию как компенсацию за «чувства поражения, бессилия и отчуждения наряду с отчетливым чувством самодовольного высокомерия по отношению к расплывчатому «другому», независимо от того, кто этот «другой» – Запад, неверующие в целом, так называемые мусульмане-еретики или даже исламские женщины[1652]. Их ошибка, по словам Абу эль Фадля, в том, что они преувеличивают роль текста и минимизируют роль толкователя[1653].

Такой акцент на роли истолкователя в сравнении с самим богооткровенным текстом – отличительная черта новаторской экзегезы реформаторов. В прошлом улемы подчеркивали божественное происхождение Корана, однако, пожалуй, не отдавали должного человеческой стороне откровения. Выводя на первый план исторический контекст писания, экзегеты-реформаторы исправляют этот дисбаланс. Через всю нашу книгу проходит мысль, что писание всегда воплощается. Оно должно войти в плоть и в сознание пророка или мудреца, который получает его и провозглашает, и истолкователя, исследующего его значение. Слово должно так или иначе стать плотью. Коран, объясняет Рахман, есть и божественный, и человеческий текст: это слово Божье – но и слово Мухаммеда[1654]. Пророк не пассивно принимал однозначные божественные заповеди; его вклад в откровение был ключевым. Несомненно, Коран изошел от того, что мы называем «Богом», но «в то же время он был тесно соединен с глубиной личности [Мухаммеда]»[1655]. В прошлом экзегеты описывали откровение как исходящее из некоего внешнего источника, который они персонифицировали, называя «Духом», сходящим с небес на землю, или ангелом Гавриилом. Но это привязывает божественное к определенной локализации, хотя, как мы уже видели, божество вездесуще и «пронизывает все». Дух, утверждает Рахман, есть также сила, способность или некое действие в сердце Пророка. Задача Мухаммеда состояла в том, чтобы облачить Дух в арабский язык, отправить в мир и тем дать ему возможность менять мир.

Иранский ученый Абдолкарим Соруш (р. 1945) также утверждает, что, хотя источник Корана – Божество, очень важно для мусульман признавать и его человеческое измерение. Лишь тогда мусульмане смогут решать, какие стороны откровения важны для их жизни в современном мире, когда примут, что Коран порожден не только Богом, но и человеком. Как и Рахман, Соруш настаивает на том, что Мухаммед играл в создании Корана активную роль. Откровение приходило к нему в «бесформенном» виде, превосходившем слова и понятия. Роль Пророка состояла в том, чтобы «придать форму бесформенному и тем сделать его постижимым». Таким образом, человеческая личность Мухаммеда «была и рецептором, и генератором, и субъектом, и объектом религиозного опыта богооткровения». Он, объясняет Соруш, был не просто пустым сосудом для божественной речи; «откровение подчинялось ему, а не он откровению»[1656]. Таким образом, Коран адаптировался к его окружению и жизненным обстоятельствам, на него значительно повлияла личная история самого Мухаммеда, его проблемы и состояние сознания. Соруш говорит даже, что, если бы Пророк дольше прожил и больше испытал, его реакции и отклики неизбежно также претерпевали бы изменения… «и Коран был бы намного объемнее, чем сейчас. Возможно, даже появился бы второй том»[1657].

Консервативных мусульман такие взгляды шокируют, однако древняя исламская традиция поддерживает мысль о человеческом вкладе: из нее ясно, что откровения приходили к Мухаммеду не в ясной словесной форме, и порой ему приходилось напряженно вслушиваться, пытаясь понять их смысл. Его жена Аиша утверждала, что откровения были неописуемы, они состояли из некоего всеохватывающего и преображающего смысла, невыразимого в словах: «Первое знамение пророчества, дарованное апостолу – истинное видение, напоминающее сияние восхода [фалак ас-субх]»[1658]. В арабской фразе здесь подчеркнуто мгновенное преображение мира: рассвет не наступает постепенно, а внезапно озаряет все новым светом. Мухаммед не столько «получал послания», сколько переживал некое поразительное видение новой надежды. Сам он рассказывал, что перекладывать его в слова было порой мучительно: «Ни разу не получал я откровения без мысли, что душу мою вот-вот вырвут из меня»[1659]. Иногда божественный голос звучал относительно ясно, но в других случаях был плохо различим и бессвязен: «Иногда он приходит ко мне, словно звон колокола – и это самое тяжкое; звон стихает по мере того, как я сознаю его значение»[1660]. Глас Божий не изрекает с далеких небес четкие и ясные указания; Бог – вообще не четко определимая реальность «где-то там». Чтобы услышать Аллаха, нужно заглянуть внутрь себя. Позднее, как мы уже видели, суфии научились переживать божественное присутствие как часть себя, гласящую: «Нет бога, кроме тебя».

Алжирский ученый Мохаммед Аркун (ум. 2010) настаивал на том, что божественное откровение было неразрывно переплетено с социальной, политической и культурной структурой арабского общества VII столетия: «Нет никакого способа отыскать Абсолют вне социальных, политических условий человеческой жизни и без посредства языка»[1661]. Текст Корана насыщен трансцендентными богословскими смыслами и, таким образом, содержит в себе изобилие значений. По мере того как текст взаимодействует с постоянно изменяющимися историческими событиями, могут открываться все новые и новые его интерпретации[1662]. Откровение имело и имеет лишь одну цель: изменить земную реальность. Чтобы этого достичь, современные экзегеты должны прежде всего ознакомиться с исторической ситуацией, к которой обращался Коран, а затем практически и творчески связать его со своей современностью. Их задача – творчески перевести его месседж таким образом, чтобы он изменил современный мир в сторону движения его социальной структуры к принципам сострадания (ар-Рахман) и милосердия (аль-Рахим), к которым мусульмане обращаются почти перед каждым чтением Корана[1663].

* * *

Недавние террористические атаки, казалось бы, подтверждают многолетнее убеждение Запада, что Коран – воинственное писание, нетерпимое и свирепое по самой своей сути. Отношения между религией и насилием я уже обсуждала в своей недавней книге[1664]. Здесь просто оценим, в какой степени эти преступления могут быть вдохновлены Кораном. Как мы уже видели, Коран не содержит систематического учения о войне; «стихи о джихаде» случайным образом разбросаны по всему писанию, и каждый отвечает на какие-либо конкретные обстоятельства, так что, как хорошо понимали ранние экзегеты, никакого универсального применения у них нет – и, хоть мусульмане и были угнетены и глубоко возмущены колониализмом и его последствиями, это не вызвало у них никакого инстинктивного обращения к насилию. Ни Хасан аль-Банна (1906–1949), основатель египетской организации «Братья-мусульмане», ни Абу-ль-Аля Маудуди (1903–1979), создатель Джамаата-и-Ислами в Индии, не имели отношения ни к вооруженным восстаниям, ни к политике раздоров и вражды. Напротив, Маудуди настаивал, что их поведение должно быть «чистым и безупречным»[1665].

Однако Саид Кутб (1906–1966) ввел в современный исламский дискурс новую воинственность. Он был одним из тысячи «Братьев-мусульман», в 1954 году, после попытки убийства Насера, брошенных в тюрьмы – зачастую без суда и за ничтожные «прегрешения», вроде раздачи листовок. Кутб был образованным, интеллигентным человеком, но ужасы египетской тюрьмы ожесточили его: он написал «Вехи» – книгу, которую называют Библией исламского экстремизма. Кутб был одаренным исследователем Корана, однако идеология «Вех» основана не столько на Коране, сколько на Сунне, практике Пророка Мухаммеда и «благочестивых предков» (салаф), первого поколения мусульман. В «вехах» (основных поворотных пунктах) жизни Пророка Бог, как верил Кутб, указал людям, как построить правильно организованное общество.

Для начала Мухаммед создал партию (джамаат), сообщество верных ему людей, преданных задаче заменить языческую Мекку справедливым обществом, признающим абсолютную власть Бога. Второй вехой стала хиджра Пророка из Мекки в Медину: со временем она превратилась в полный разрыв между истинными мусульманами и растленным обществом, в котором они жили. Во время третьей фазы Мухаммед создал в Медине исламское государство: это было время братского взаимного приятия и соединения, но и подготовки к грядущей войне. Четвертой и последней вехой стал джихад, военная кампания, которая окончилась завоеванием Мекки. Однако Кутб исказил Сунну. Сделав военный джихад вершиной пророческого пути Мухаммеда, он проигнорировал его миротворческую инициативу в Худайбии, которая, согласно ранним жизнеописаниям, и стала для ислама истинным поворотным пунктом. В отличие от ранних мусульманских экзегетов, Кутб настаивал, что «джихад мечом» был – и всегда будет – необходимым первым этапом для любой другой формы «следования путем Божьим»[1666].

«Вехи» вдохновили значительную часть мусульманского мира на воинственные настроения и рост насилия[1667]. В прошлом мусульмане-сунниты подчеркивали победы и достижения салаф – первых мусульман. Но теперь, когда умма была бессильна и в опасности, салафиты сконцентрировались на их уязвимости во время страшной войны между Меккой и Мединой. Как и мусульманский мир в наши дни, салаф со всех сторон окружили могущественные враги, жаждущие их уничтожить. Во время осады Медины их гибель едва не стала реальностью. Когда современные джихадисты изучают Коран, их вдохновляют там вовсе не стихи о джихаде. Они знают, что большинство мусульман осуждают их воинственные действия, но утешают себя тем, что салаф тоже приходилось спорить с собратьями-мусульманами, которые не хотели сражаться с родственниками и соплеменниками из Мекки. Коран резко обличает этих юбаттианна, которые «прятались за спинами» воинов, обвиняет их в безразличии и трусости и даже приравнивает к куфар – врагам ислама[1668].

Вдохновляет салафитов и древняя мусульманская практика «добровольчества» (татавва), не имеющая оснований в Коране. В период ранней империи некоторые мусульмане воспринимали границы государства Омейядов и позднее Аббасидов как символ целостности ислама, который необходимо защищать от враждебного мира[1669]. В VIII веке улемы, собиратели хадисов, аскеты и чтецы Корана имели обыкновение собираться на границах, порой принимать участие в стычках или пограничной охране, но в основном оказывать армии духовную поддержку молитвами, постом и изучением писания. Хартия палестинской организации «Хамас» не цитирует коранические стихи о джихаде, а вместо этого призывает палестинцев стать мирабитун – «стражами границ»[1670]. «Исламский джихад» (террористическая организация, запрещенная в РФ), однако, применил к палестинской трагедии идеи Кутба, провозгласив себя авангардом глобальной борьбы «против сил гордыни [джахилийя]»[1671]. Уже в наши дни идея татавва вдохновила так называемое «Исламское государство» (ИГ – террористическая организация, запрещенная в РФ). Созданное после войны, последовавшей за вторжением в Ирак в 2003 году, ИГ (террористическая организация, запрещенная в РФ) привлекало со всего мира «добровольцев», мечтающих восстановить халифат, созданный салаф, и смести границы, установленные колониалистами.

Салафитская мотивация террористов, совершивших страшное преступление 11 сентября 2001 года, очевидна из экстраординарного документа, найденного в багаже Мухаммеда Атта, лидера угонщиков самолета[1672]. В нем содержались «Последние инструкции» террористам – о том, как вести себя в их последнюю ночь на земле, по дороге в аэропорт, на борту самолетов, сражаясь с пассажирами и командой. И уже во втором параграфе мы встречаем упоминание о военных подвигах салаф: «Помните битву Пророка… против неверных, помните, как он строил исламское государство»[1673]. Последнюю ночь угонщики должны были провести за чтением двух сур из Корана. Сура восьмая («Военная добыча») описывает крайнюю уязвимость салаф в Битве при Бадре, когда «их было мало, жертвами были они в земле сей»[1674], и с очень ограниченными силами им пришлось встретиться с сильной и многочисленной мекканской армией – точь-в-точь как угонщикам с огромной военной и экономической мощью США. Сура девятая («Покаяние») содержит знаменитый «Стих о мече», однако инструкция советует сосредоточиться на трусости «державшихся за спиной» и утешает террористов в их последнюю ночь: «Неужто вы предпочитаете здешний мир будущей жизни? Как малы наслаждения этого мира в сравнении с жизнью грядущей!»[1675]

В этом документе Коран функционирует скорее как магический талисман, чем как книга мудрости. Угонщики должны были шептать текст Корана в сложенные лодочкой ладони, а затем втирать его святость в свой багаж, ножи и паспорта[1676]. Проходя через пункт досмотра в аэропорту, им следовало читать стих, однажды спасший салаф от великой опасности: «Бога довольно для нас; Он наш великий защитник»[1677]. Даже арабские буквы этого стиха имели магическое действие: они «не имеют точек – и это одно из их достоинств, поскольку слова, имеющие в себе точки, несут меньше веса, чем слова без точек»[1678]. Во время операции угонщики брали салаф за образец: одежда их плотно прилегала к телу, как и одеяния Пророка и его спутников. Сражаясь с пассажирами, каждый из них должен был «стиснуть зубы, как делали салаф перед тем, как вступить в битву»[1679], и петь для поддержания боевого духа, «как поступал в битве каждый из салаф, чтобы принести в сердца своих братьев спокойствие, умиротворение и радость»[1680].

За полгода до атаки двое угонщиков записали прощальные видео, после преступления широко разошедшиеся по всему мусульманскому миру. Оба были членами команды Зияда Джарраха и летели на «Рейсе 93» United Airlines, разбившемся в Пенсильвании. Свои послания они проиллюстрировали кадрами рушащихся башен-близнецов, тренировок моджахедов в Афганистане, гор трупов мусульман в Чечне, нападений солдат США на мечети в Кандагаре, сноса палестинских домов, убийства палестинских детей израильскими солдатами, арестов палестинцев, тяжелораненых палестинцев в больнице, тренировок солдат США в Саудовской Аравии. Смысл очевиден: в наше время умме угрожает еще большая опасность, чем во времена Пророка. Снова мусульмане страдают от рук могущественных врагов – и, пока большинство мусульман «остаются дома» и «прячутся за чужими спинами», бен Ладен и его ученики, как салаф, героически «открывают дверь» в новую эру.

Ахмед аль-Хазнави, молодой гражданин Саудовской Аравии, говорит уверенно и спокойно. Его речь полностью выдержана в салафитском, кутбовском духе, в ней громко звучит тема «добровольчества». В прошлом, говорит он, когда в Дар аль-Ислам вторгались враги, долг призывал под знамена войны каждого мусульманина, способного держать меч. Но теперь, когда на мусульман нападают русские в Чечне, индусы в Индии, евреи в Палестине, когда американцы уже вторглись в Аравию, в сердце мусульманских земель, ни один ученый не призывает к оборонительному джихаду; так что он, Хазнави, обращается к «искренним улемам» и берет «забытый долг» джихада на себя. Абдулазиз аль-Омари был ученым-коранистом, поэтому его «завещание» переплетено с цитатами из Корана – но оно, опять-таки, не про джихад. Вместо этого он также цитирует отрывки, посвященные уязвимости салаф и мощи их врагов. Речь его от начала до конца пронизана темой страданий собратьев-мусульман. Мусульмане могут говорить, что сердца их разбиты бедствиями их братьев и сестер в Палестине, Чечне, Судане и Ливане – однако не делают ничего, чтобы им помочь. Снова и снова Омари возвращается к стиху из Суры четвертой: «Почему ты не сражаешься за дело Божье, и за этих угнетенных мужчин, женщин и детей, что восклицают: Господи, спаси нас из этого города, жители которого угнетают нас! Милостью твоею дай нам помощника и защитника!»[1681] Как может мусульманин оставаться глух к этим призывам о помощи?

Какая трагическая ирония! Мы уже видели, что альтруизм и сострадание к другим – одна из главных идей писания; от начала до конца Омари напоминает нам, что религия требует кенозиса, «опустошения» своих эгоистических интересов. Нет достойнее самопожертвования, чем смерть мученика, своей жизнью кладущего конец чужим страданиям – но 11 сентября привело к гибели почти трех тысяч ни в чем не повинных людей. Все писания настаивают, что мы должны проявлять благоволение не только к собственному народу: нужно любить весь мир, чужаков и даже врагов. Накануне Иракской войны 2003 года британский премьер-министр Тони Блэр часто повторял, что проблема не в западной политике на Ближнем Востоке, а в хронической склонности к насилию, запечатленной в Коране. Но последние послания Хазнави и Омари, хоть на их смысл и бросает мрачную тень авторство террористов-самоубийц, показывают, что политика Запада в самом деле вызвала в мусульманском мире тяжелое неприятие. Все мы должны, и как можно скорее, обратиться к последней речи Пророка к умме, которая заканчивается цитатой из Корана, словами Бога, адресованными всему человечеству: «О род человеческий, мы создали тебя всего из одного мужчины и одной женщины, и разделили тебя на племена и народы, чтобы вы смогли познать друг друга»[1682].

После Писания

Современный мир, кажется, во многих отношениях утрачивает искусство писания. Мы открываем священные книги уже не для того, чтобы достичь преображения, а чтобы подтвердить собственные взгляды – то, что наша религия верна, а враги заблуждаются, или, в случае скептиков, то, что религию не стоит принимать всерьез. Слишком много верующих и неверующих в наши дни читают священные тексты в душно-буквалистической манере, очень отличной от куда более изобретательного, мистического подхода досовременной духовности. Мифы о творении не могут соперничать с открытиями современной науки – и на этом основании воинствующие атеисты осуждают Библию как сборник сказок, а библейские фундаменталисты разрабатывают «креационистскую науку», утверждающую, что первая глава Книги Бытия буквально отвечает действительности в каждой своей детали. Джихадисты цитируют отрывки из Корана, чтобы оправдать свои террористические преступления. Религиозные сионисты текстами подтверждают свои права на Святую Землю и оправдывают вражду с палестинцами. Сикхи убивают за применение к «Гуру Грантх Сахиб» современных приемов текстуальной критики; они же цитатами из писания утверждают мысль о своей исключительности, решительно противоречащую изначальным взглядам гуру Нанака. Неудивительно, что все это создает писанию дурную славу. Кроме того, наша ментальность, в которой господствует логос, затрудняет мышление в рамках мифа и делает писание для нас чрезвычайно спорным. Многие готовы молчаливо согласиться с персонажем романа миссис Хамфри Уорд «Роберт Элсмир»: «Если Евангелия неверны как факт, как история, не понимаю, в каком смысле они могут быть верны и какая в них ценность».

Такое буквалистическое мышление подрывает традиционное искусство писания. С особенно болезненной ясностью проявляется это в попытках создать исламскую науку, основанную на Коране. Мусульмане остро сознают, что именно технические и научные достижения европейцев позволили им колонизовать мир, как военной силой, так и интеллектуально; с современной западной наукой они впервые встретились, живя под колониальной властью, так что это знакомство сопровождалось стыдом и унижением. Некоторые мусульманские реформаторы справились с этим чувством неполноценности, приписав «отсталость» исламских стран отсутствию научных знаний; но другие утверждали, что научные открытия, не соответствующие откровениям Корана, не могут быть верны[1683]. Мусульмане знают, что современный рационализм, основанный на принципе картезианского сомнения, резко расходится с их традиционным пониманием Корана как полного и окончательного откровения Божьего[1684]. Поэтому некоторые из них разрабатывают исламскую версию христианского «креационизма», по-новому перетолковывая коранические описания чудес творения[1685].

Эти стихи известны как «аяты» (стихи-знамения), поскольку указывают на существование трансцендентной Реальности, образующей весь мир. С точки зрения Корана, регулярное чередование дня и ночи, движения солнца и луны – не просто космические процессы, но «знамения», привлекающие наше внимание к сострадательной и милосердной силе, установившей эти космические законы ради блага человека.

Скажи: подумай, если бы Богу угодно было опустить на землю вечную ночь до дня Воскресения, какой иной бог принес бы тебе свет? Ты не слушаешь? Скажи: подумай, если бы Богу угодно было опустить на землю вечный день до дня Воскресения, какой иной бог дал бы тебе день и ночь для отдыха? Ты не видишь? По милости Своей Он дал тебе день и ночь, чтобы мог ты отдыхать, и искать награды Его, и быть Ему благодарен[1686].

Эти стихи призваны навести на размышления («подумай») и, как и аналогичные стихи в других писаниях, вызвать чувство благоговейного удивления перед вселенной. Но они и призывают к действию. Следующий абзац велит мусульманам «творить другим добро, как Бог творит добро вам»[1687]. Они должны быть так же внимательны, щедры и великодушны в отношении к собратьям-людям, как Бог, когда творил мир. Но к концу XIX века некоторые мусульманские ученые начали перетолковывать этот и другие стихи, желая показать, что Коран предвосхитил открытия западной науки.

Бади аль Заман Саид аль-Бурси (ум. 1960), например, доказывал, что мистический «Стих о свете» в Коране, прославляющий вездесущее просвещение Божье, не ограниченное какой-либо одной религиозной традицией, предсказывает изобретение электричества и ламп накаливания:

Бог есть Свет неба и земли. Вот каков Его свет: есть ниша, и в нише лампа, лампа в стекле, словно сверкающая звезда, питаемая блаженной оливой не с востока и не с запада, масло коей дает свет без прикосновения огня – свет от света[1688].

Больно читать такое опошление смысла Корана. В более близкие к нам времена большой ажиотаж в мусульманском мире вызвало заявление других таких же «естественнонаучных» экзегетов о том, что Коран предвосхитил теорию Большого взрыва. В одном из стихов-«знамений» Аллах словно бы бросает вызов современным скептикам: «Или не ведают неверующие, что небо и земля прежде были соединены вместе (ратк), и Мы их разорвали (фатк)?»[1689] Изначально, говорят экзегеты, соединенные небо и земля представляли собой «единый ком плотной материи» (ратк), но Бог разорвал ее взрывом (фатк), создав упорядоченную вселенную. Однако арабский текст просто не поддерживает такую интерпретацию[1690]. Другие доказывают, что Коран предвидел достижения современной эмбриологии. Например, канадский эмбриолог Кит Мур был потрясен «точностью» коранического рассказа о формировании человеческого зародыша[1691]:

Мы создали человека из материи глиняной, затем поместили его, как каплю жидкости, в безопасном месте, затем дали этой капле прирасти и образовали из нее комок плоти, затем из этого комка создали кости, затем кости одели мясом, затем создали и все иное – слава Богу, лучшему из творцов[1692].

Но, разумеется, стихи-«знамения» не дают мусульманам никаких фактических сведений: их цель – вызвать рефлексию («подумай») и помочь человеку, воззрев на мир природных феноменов, разглядеть в нем невыразимое трансцендентное Присутствие.

Здесь мы имеем дело с путаницей жанров. Писание – форма искусства, призванная инициировать духовное и нравственное преображение индивида; если оно не внушает человеку нормы этичного или альтруистичного поведения, то остается незавершенным. «Искусство» естественных наук совершенно иное: оно нравственно нейтрально. В сущности, в этом одна из причин его успеха. Науке нечего сказать о том, что нам следует делать и почему. Она не берется предписывать или даже предлагать, как лучше использовать ее открытия. Наука и писание – как мел и сыр; попытки применить принципы одной дисциплины к другой только все запутывают.

Давайте вспомним все, что мы узнали об искусстве писания. Прежде всего, мы видели, что писание всегда звучало в контексте ритуала, который драматизировал его и помогал участникам воспринять его не только душевно, но и телесно. Музыка, продукт правого мозгового полушария, останавливала аналитическое мышление левой половины мозга и помогала участникам ощутить иное, более таинственное измерение реальности, превосходящее их повседневный опыт. Она вызывала чувства изумления, трепета и благоговения перед вселенной и другими человеческими существами. Вне богослужебного контекста писание теряет нечто принципиально важное. Рассматривать писание вне ритуала – как читать либретто оперы. В Индии и в Китае сложные обрядовые церемонии придавали сухой науке «Брахманов» и «Классической книги ритуалов» эмоциональное и чувственное измерение. Ритуал также вызывал чувства изумления, трепета и благоговения перед вселенной и другими человеческими существами. Когда Эзра принес народу Иудеи свою тору, он гуманизировал ее, помог людям принять ее новизну, соединив ее с ритуалом праздника Суккот. Без домашних ритуалов, тщательно разработанных раввинами с целью заменить величественное храмовое богослужение, темная и запутанная духовность Мишны никогда не пустила бы корни в народе.

С самых ранних лет, еще до появления у них собственных писаний, первые христиане вспоминали страшную смерть Иисуса на церемониальной трапезе. Позднее величие византийской литургии преобразило понимание участниками как Христа, так и самих себя. В Западной Европе бенедиктинские монахи каждую неделю пропевали всю Псалтирь, перемежая ее чтениями из писания: упражнение, требовавшее контроля дыхания, ритуальных коленопреклонений и поклонов, физических действий, внушавших чувства благоговения и почтения не только на мозговом, но и на более глубоком телесном уровне. Монотонные, повторяющиеся каденции грегорианских распевов также ограничивали и «связывали» рациональную, дискурсивную активность левого мозгового полушария, так что монахи открывались интуитивному видению правого. Lectio divina также представляла собой не только ментальный, но и физический ритуал, во время которого монах бормотал читаемые слова и, так сказать, жевал их, словно жвачку.

Коран, разумеется, и есть «Чтение вслух» – таков смысл его названия. С самого начала Пророк опирался на восточную традицию священного звучания, и в Коране отражен экстраординарный эффект, который оказывала его декламация на первых слушателей. Чтение Корана сделалось в исламской мире важнейшей формой искусства. Оно вызывает состояние, известное как хузн — предназначенное специально для того, чтобы дать слушателям то, что у христиан именуется «даром слезным». Это слово часто переводится как «скорбь», «печаль» или «грусть». Музыка, как и поэзия – об этом мы уже говорили – по сути своей грустна, тесно связана с жаждой справедливости и с эмпатией к ближним, к которой призывает Коран. Но хузн представляет собой более сложное отношение:

Хузн – это осознание состояния человека, предстоящего перед Творцом. Вместе с хузн приходит истинное смирение, трепет перед божественным, сознание человеческой слабости и смертности. Это осознание и те чувства, которые оно вызывает у чтеца, через его голос и искусство чтения сообщаются слушателям, повышая их чувствительность и подвигая их к слезам[1693].

Западные люди, говорящие, что «читают» Коран, разумеется, ничего подобного не испытывают.

Писание никогда не излагает ясно и однозначно четкие, неоспоримые учения. Напротив, до Нового времени писание воспринималось как «указание», то, что указывает на нечто неизреченное. От риши в ритуале брахмодья до мудрецов Упанишад индийские толкователи писания понимали, что пытаются выразить «нечто», лежащее за пределами человеческого языка, о чем можно лишь повторять: «Нети… нети». Постичь эти истины возможно, лишь тщательно взращивая в себе иное состояние сознания путем физических упражнений, ритуалов и сложных психотехник. Даже в еврейских писаниях, персонифицирующих божество, Яхве остается туманным, загадочным и непоследовательным. Важно, что образом Бога, запечатленным в сознании иудеев, стало загадочное Иезекиилево видение божественной кавод, не поддающейся никакой категоризации. Оно вдохновило иудейских философов и мистиков настаивать на том, что непостижимая сущность Бога, называемая каббалистами Эн-Соф («Без конца»), даже не упомянута ни в Библии, ни в Талмуде. В христианстве каппадокийцы, Дионисий, Фома Аквинский – все они настаивали, что писание ничего не может сообщить нам о том, чем на самом деле является Бог. В Коране Аллаху дано девяносто девять имен, которые мусульмане повторяют, как мантру, но эти имена противоречивы, одно отрицает другое – следовательно, они лишь указывают на реальность, лежащую за пределами речи.

Следовательно, писание лишено однозначного смысла и не имеет ничего общего с ясными, четко определенными идеями, характеризующими sola ratio. Иногда оно даже заставляет нас испытать шок полного неведения. Это очевидно в «Махабхарате», вызывающей духовное и интеллектуальное головокружение – и тем не менее ставшей одним из самых популярных индийских писаний. Буддисты Махаяны сознательно избавлялись от эссенциализма и создавали многоликий канон, настойчиво демонстрирующий, что все наши базовые представления о мире не выдерживают проверки. Даосисты в своих писаниях восставали против догматизма и жажды определенности, заставляющей людей «влюбляться» в собственные мнения, ибо «дао, которое может быть познано – не вечное Дао». «Изречения» Конфуция внушают китайцам глубокую подозрительность относительно ясных догм и жестких формулировок. В Еврейской Библии невозможно отыскать четко выраженную вероучительную систему; в Новом Завете мы встречаемся не с одним Евангелием, а с четырьмя, и в каждом Иисус выглядит очень по-разному. Коран тоже не предлагает нам ясного учения, например, по такому вопросу, как ведение войны – так что исламским юристам, разрабатывавшим фикх (мусульманскую юриспруденцию), приходилось полагаться на собственное «независимое рассуждение». Открытие протестантских реформаторов, что на основе писания невозможно вывести единое мнение даже по самому базовому вопросу – что такое евхаристия? – раскололо движение на враждующие друг с другом секты. Впрочем, это не остановило монотеистов последующих веков от догматичных, нередко даже агрессивных утверждений о том, что говорит писание на самом деле.

Писания отвергали подобный догматизм, поскольку до относительно недавнего времени они никогда не рассматривались как Последнее Слово; как мы уже видели, работа над писаниями постоянно продолжалась. Начиная с Ригведы, к древнейшим писаниям присоединялись новые тексты, предлагавшие совсем иное видение, поскольку и обращались они к новым проблемам. Писание всегда опиралось на прошлое, чтобы понять смысл настоящего. Его послание никогда не было отлито в граните. В Китае конфуцианцы вчитывали в слова Конфуция собственные идеи; он стал почвой, на которой они выращивали собственные взгляды и размышления. В Индии мудрецы Упанишад радикально переосмысливали мистический опыт древних риши, а в новых писаниях Веданты этот процесс продолжается и по сей день. Во время вавилонского изгнания редактор или группа редакторов полностью «перетасовала» древние предания Израиля и Иудеи таким образом, что теперь они обращались напрямую к нынешнему положению изгнанников – и это оставило свой отпечаток почти на всех книгах Еврейской Библии. Позже, после катастрофического разрушения храма, раввины создали искусство мидраша, сознательно уводящее прочь от Писаной Торы. Они соединяли разрозненные цитаты, образуя хороз, придававший изначальному тексту совершенно новое значение, и даже меняли слова Торы, чтобы в них звучало больше сострадания. Авторы Нового Завета ограбили Писаную Тору, чтобы создать свою экзегезу-пешер, в которой интерпретировали древние законы и пророчества так, что теперь они предсказывали жизнь, смерть и воскресение Иисуса. На протяжении почти тысячелетия и восточные, и западные христиане применяли к каждому стиху писания в отдельности теорию «четырех смыслов», придавая Библии значение, которое и в голову не пришло бы ее оригинальным авторам. Хотя некоторые мусульманские улемы, как Ибн Таймия, пытались толковать Коран буквально, шииты с первых лет вчитывали в некоторые стихи собственные эзотерические верования, а влиятельные мистики, такие как выдающийся ученый Ибн Араби, настаивали на том, что каждый раз, когда мусульманин читает строку из Корана, она должна означать для него нечто новое.

В отличие от науки, писание всегда обладало моральным измерением; главная его задача – побуждать к сострадательным, альтруистическим действиям. Цель его не в том, чтобы подтвердить читателю или слушателю правоту его устоявшихся мнений, но чтобы полностью их преобразить. Как говорил своим ученикам Чжу Си, неверно вчитывать в священные тексты свои собственные идеи, да и вообще не следует ожидать от писаний ясного выражения каких-либо догматических учений. Искусство писания требовало как своего продолжения активных практических действий; иначе писание оказывалось оборванным на середине, лишенным естественной динамики. В ведической Индии действием, к которому побуждало писание, был ритуал жертвоприношения, призванный поддержать хрупкий мировой порядок. В Китае Мандат Неба настаивал, что правитель должен проявлять сострадание к «малым сим». Конфуцианцы сделали следующий шаг и придали Мандату глобальное значение. Ритуалы, поощряющие чжун-цзы проявлять эмпатию по отношению к членам семьи, должны расширять их сознание так, чтобы их забота распространялась концентрическими кругами, пока не охватит весь мир. Буддисты разработали разновидность йоги, в которой практикующий простирает свою сострадательную любовь во все части света, пока не достигнет состояния полной беспристрастности и равной любви ко всем живым существам. Более того, Будда отправлял своих монахов странствовать по свету, чтобы помогать страдающим людям справляться с болью. Махаяна в конце концов порвала с арахантами, поскольку они, удалившись в затвор собственного спокойствия, пренебрегали долгом деятельного сострадания к миру. Для джайнов их ритуалы, выражавшие любовь, заботу и почтение ко всем существам, одушевленным и неодушевленным, были намного важнее собственных канонических писаний.

Монотеистические традиции с самого начала были преданы идеалу социальной справедливости. Пророки Израиля гневно осуждали правителей, что наслаждались своим богатством и пренебрегали горестями бедняков. Иисус настаивал, что его последователи должны служить нуждающимся и презираемым, кормить голодных, заботиться о больных, посещать заключенных в темницах. Семь подлинных посланий Павла направлены на искоренение неравенства, поскольку во Христе нет больше ни иудея, ни эллина, ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины. Важнейшая добродетель, настаивает Павел – милосердие или любовь:

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы[1694].

Позднейшие христиане, писавшие от имени Павла, уже когда стало понятно, что Иисус в ближайшее время не вернется на землю устанавливать новый мир, пытались его «приручить». Как мы уже видели, они отвергли радикальный взгляд Павла на равенство полов и призвали собратьев-христиан соблюдать правила греко-римского домостроя; однако «подрывной» смысл христианства так и не был забыт и проявился позднее у Франциска Ассизского и так называемых «еретиков»-катаров. Писание, настаивал Августин, не учит ничему, кроме милосердия; к этому он добавлял, что если вы живете сострадательной жизнью, посвященной добрым делам, то писание вам вовсе не нужно.

Наконец, Коран дал мусульманам «задание» от Бога создать справедливое и милосердное общество, в котором богатство будут распределять справедливо, а с бедными и уязвимыми обойдутся по совести. Таким образом, для искусства писания чрезвычайно важно то, что средневековые монахи называли intentio: сосредоточенность или «интенсивность» ума, побуждающая читателя изменять мир при помощи практических альтруистических действий. По знаменитому замечанию Августина: «Любовью я называю движение ума к [цели] плодотворно наслаждаться Богом ради него и себя, а ближним – ради Бога»[1695]. Быть может, самым запоминающимся образом выразил этот идеал Чжан Цзай в «Западной надписи»: «Покажи любовь к сироте и к слабому… Даже те, кто устал и немощен, болен или искалечен, те, у кого нет братьев, детей, жен и мужей – все страдающие мои братья».

В последние годы «принцип любви» определенно выветрился: это проявляется не только в салафитском терроризме, но и в таких движениях, как христианский премиллениаризм, который, эксплуатируя нездоровое Schadenfreude [злорадство] Книги Откровения, с нетерпением ожидает конца света, после которого вновь рожденные христиане будут наслаждаться мучениями своих врагов с безопасных зрительских мест на небесах. Попытки раннего Нового времени вернуться «к источникам» (ad fontes) веры поставили под подозрение творческое начало, характерное для традиционного искусства писания, и вдохновили извращенный библейский буквализм. Например, Движение Реконструкции, основанное в 1980-х годах техасским бизнесменом Гэри Нортом, поставило своей целью исполнять абсолютно все библейские законы: вновь ввести рабство, казнить гомосексуалов и побивать камнями непослушных детей[1696]. То же рабское возвращение в прошлое очевидно и в идеологии саудовских ваххабитов: они не только восстановили исламские наказания VII века, но и преследуют шиитов и суфиев, поскольку эти течения возникли уже после смерти Пророка[1697]. Неудивительно, что подобные практики создают дурную славу и религии, и писанию.

Но не меньше тревожит и уход веры в частную жизнь, полностью противоречащий динамическому intentio жанра писания. Секуляризация – отделение религии от политики – возможно, сослужила религии добрую службу, «отвязав» ее от неизбежной для государства несправедливости, однако вовсе не повлекла за собой пророческую критику общества. Сведение религии к «личному поиску», по-видимому, субъективизировало ее и даже опошлило. Искусство писания было призвано помочь людям достичь радикального духовного преображения. Люди стремились достичь мудрости, обожения или стать буддами; теперь же мы всего-навсего сидим на диетах, выбираем себе стиль одежды, ходим по магазинам. В обществе потребления, как заметил один социолог: «Мы творим себя через вещи. И, меняя свои вещи, меняем себя»[1698]. Вместо того, чтобы очищать душу от эгоцентризма, йога превратилась в набор упражнений типа аэробики, в способ сбросить напряжение или развить физическую гибкость. Осознанность, призванная научить буддистов понятию анатта («не-я») – тому, что столь дорогое нам «я» иллюзорно, что его не существует – теперь используется, чтобы помочь людям сосредоточиться на себе и чувствовать себя более комфортно. Старинная идея кенозиса, похоже, совсем забыта. Глубинные интервью, проведенные в 2002–2003 годах, показали, что господствующей верой подростков и многих их родителей в США является нечто, что социологи называют «моралистическим психотерапевтическим деизмом». Цель религии – помочь человеку «хорошо себя чувствовать, быть в мире с собой и жить счастливо», а задача Бога – «решать наши проблемы и помогать людям чувствовать себя хорошо». Бог здесь – своего рода «космический психотерапевт»: всегда на проводе, решает все наши проблемы, помогает людям примиряться с собой и находить счастье[1699]. Сурового евангельского Христа заменил Иисус – «мой личный спаситель», нечто вроде личного тренера, сосредоточенного на моем индивидуальном благополучии.

Как показал британский психиатр Иэн Макгилкрист в своей важнейшей книге «Господин и его посланник: разделенный мозг и создание Западного мира» (2009), современный Запад столь рьяно культивирует рациональную активность левого мозгового полушария, что важнейшие прозрения правого полушария оказываются маргинализированы[1700]. Следовательно, трансцендентное – ключевое понятие в искусстве писания – мы больше не ищем в традиционных кенотических дисциплинах; оно свелось к мелочному и блеклому «самосовершенствованию» или к тому типу истерического благочестия, что проявился в Первом Великом Пробуждении, с нездоровой сосредоточенностью на своем «я». Ключевым в традиционном подходе к писанию было требование сострадания и альтруизма, чувств, базирующихся в правом мозговом полушарии. И сейчас, в современном мире, эти качества нужны нам как никогда.

В основе многих наших проблем, как национальных, так и международных, лежит неравенство, которого современное общество, несмотря на все наши благие намерения, не в силах преодолеть. Это стало очевидно в кошмарном зрелище: тысячи мигрантов плывут на утлых суденышках из Африки или с Ближнего Востока и буквально гибнут за возможность попасть в Европу. В июне 2017 года в Лондоне семьдесят два человека, многие из них мусульмане, сгорели заживо в Гренфелл-Тауэр, муниципальном многоквартирном доме, поскольку Совет Кенсингтона и Челси, богатейшего района города, отделал этот дом дешевой, но легковоспламеняемой облицовкой и не снабдил адекватными средствами противопожарной безопасности. В США, богатейшей стране мира, все больше людей не могут позволить себе достойную медицину. В аграрном обществе, как мы уже видели, аристократия зачастую считает крестьян низшим родом людей; однако аристократы хотя бы видят, как крестьяне гнут спины у них на полях. Мы на современном Западе, как правило, никогда не видим рабочих, производящих те товары, которые нас призывают покупать – и не задумываемся о том, что они рабски трудятся в условиях, не отвечающих никаким стандартам, за мизерную плату, в далеких бедных странах[1701]. Теперь мы отлично умеем забывать о неудобных истинах и избавляться от чувства моральной ответственности за других. Такое отношение привело к значительному падению политической сознательности и стремления к равенству со времен 1960-х[1702]. От дикторов теленовостей теперь, похоже, требуют предупреждений, что кадры на экране могут быть неприятны – и у зрителя появляется шанс зажмуриться или переключиться на другой канал, увидев документальные съемки из воюющей Сирии или Йемена. В умении отгораживаться от страдающего мира и прятаться в своем коконе мы сделались настоящими экспертами!

Социальная справедливость была для монотеистических писаний чрезвычайно важна; как и все писания, они настаивали, что сострадание нельзя ограничивать только «своими», что нам необходимо то, что Мо-цзы называл чжян ай — «забота обо всех»; нужно любить и незнакомца, и чужеземца, и даже врага, распространять свою любовь на все страны и народы. Созданный нами международный рынок теперь сделал нас более независимыми, чем когда-либо; однако люди запираются в национальных гетто и закрывают глаза на проблемы остального мира. Это ярко проявилось во время голосования по вопросу о Брексите в Соединенном Королевстве: в первую неделю после голосования 2016 года количество преступлений ненависти против иностранцев в Лондоне увеличилось на сорок восемь процентов. Очевидно это было и в инаугурационной речи президента Трампа 2017 года, где он пообещал «ставить Америку на первое место». В 1989 году, когда рухнула Берлинская стена, люди обнимались и плясали на улицах – а во время избирательной кампании Трампа громко радовались перспективе новой стены, которая отделит Соединенные Штаты от Мексики.

Как видно, sola ratio не в силах разрешить эти проблемы; чисто рациональное обоснование прав человека нами так и не найдено. Несмотря на почти невероятные общественные и культурные достижения, двадцатый век стал свидетелем множества массовых убийств: от геноцида армян во время Первой мировой войны до нацистского Холокоста и резни в Боснии. Мы на Западе гордимся своей человечностью; однако во время войн в Ираке и Афганистане, справедливо оплакивая собственных солдат, погибших в боях, мы почти не упоминали о неприемлемо многочисленных жертвах среди мирных жителей – обычных людей, виновных лишь в том, что оказались не в то время не в том месте. Складывается впечатление, что одни жизни для нас ценнее других. Учитывая рост насилия и терроризма, показывающий, что государство утратило монополию на насилие, такое отношение больше неприемлемо.

То, что во всех рассмотренных нами традициях, несмотря на поразительные и весьма любопытные различия между ними, искусство писания столь сходно, сообщает нам нечто важное о природе и положении человека. Ни одна из традиций писания, о которых мы вели речь, не смогла искоренить систематическое насилие аграрного государства, однако они предлагали альтернативный идеал и служили постоянным напоминанием (дхикр) о том, как следует жить. Идея сострадания встроена в наш мозг, однако писания, которые мы исследовали здесь, сознавали, что благоговейное почтение к миру или уважение даже к чужакам и врагам нелегко достигаются; их необходимо старательно воспитывать при помощи ритуалов и практик, которые мы тоже рассматривали в этой книге. Все писания, каждое по-своему, настаивают на том, что в глубине каждого человека сокрыта божественная суть, все гласят, что даже человек с улицы может достичь «обожения» или стать мудрецом, подобным Яо и Шуню. Если светская идеология не может предложить нам обоснования прав человека, нам следует вернуться к идеалу писания, решительно переформулировав его таким образом, чтобы его голос стал внятен современному миру. В прошлом писание не возвращалось рабски ad fontes, но всегда творчески двигалось вперед, вместе с миром, отвечая на новые вопросы и вызовы времени. Пока наши традиции не ответят на эту неотложную потребность, писание останется для нас непонятным и почти бессмысленным – неспособным говорить о проблемах сегодняшнего дня.

Некоторые выдающиеся богословы, разумеется, пытаются изменить эту ситуацию. Иудейский философ Мартин Бубер (1878–1965), испытавший глубокое влияние хасидской духовности и ритуалов, в своих богословских трудах всегда подчеркивал непосредственность божественного присутствия в писании[1703]. Он настаивал на том, что Библия – в сущности, не книга, а живой голос. Вот почему на протяжении столетий иудеи называли свое писание микра («зов»). Задача экзегета, следовательно, состоит в том, чтобы проникнуть в письменный текст Библии и прислушаться к тому, что Бубер называл ее «речностью» (Gesprochenheit); в конце концов, Библия состоит из череды встреч человека с божественным. Когда Бог призывал Авраама, Моисея или кого-то из пророков, те часто отвечали: «Hinneni!» («Вот я!»), тем самым объявляя, что они полностью здесь, внимательно слушают и готовы действовать. И в наше время читатели должны так же сосредоточиться, быть внимательными к повторяющимся словам и фразам, чтобы не упустить ритм божественной речи. Тогда и они смогут осознать Присутствие, которое в каждый миг открывает себя людям по-новому. Бубер отвергал мысль, что божественное откровение произошло раз навсегда в далеком прошлом или состояло просто в передаче неких теоретических учений. Говоря из Неопалимой Купины, Бог открыл нам свое божественное имя: ehyeh asher ehyeh – Он есть «Тот, кто был, есть и будет здесь». И на Синае, продолжал Бубер, Бог открыл людям свое присутствие, а не закон.

После Холокоста Бубер призывал евреев учиться постоянно сознавать значение этого Присутствия, как оно описано в Библии, чтобы даже после такого ужаса научиться вновь узнавать в мире Бога, источника всего – и зла, и добра. Такого Бога невозможно познать когнитивно, в стиле левого мозгового полушария; его восприятие требует холистического правополушарного мышления, в котором хорошее и дурное могут быть каким-то неописуемым образом сплетены и слиты. Бубер отличал то, что называл библейским гуманизмом, от его современного западного «тезки»: библейский гуманизм не пытался «возвысить индивида над его текущими проблемами». Вместо этого он стремился «научить его твердо стоять в своих бедах – ими доказывать себя». Евреи, настаивал он, не должны пытаться «бежать в мир логоса, в мир совершенных форм!»[1704]

Бубер указывал, что во время странствий по пустыне главное противоречие между Моисеем и его народом, все еще жаждущим мясных котлов египетских, коренилось в их желании иметь более предсказуемого Бога. «Израиль» служил Богу открытого будущего, «Египет» же был более консервативен – поклонялся идолам, которых творил по образу и подобию человеческому. Писание не дает догматической определенности; но в годы событий трагических и ужасных оно может помочь читателю достичь нового понимания присутствия Бога в истории и вдохновить науку, более заинтересованную в задачах и вызовах своего времени. Бубер был убежден, что борьба за открытие в ужасах истории божественного начала приведет к личному преображению. Его экзегеза, как и всякий великий мидраш, выводила читателей за пределы текста, прямиком в темные загадки жизни. Как гласит старое раввинистическое изречение: «Главное – не абстрактное мидрашистское исследование текстов, а превращение их через мидраш в источники силы для обновления личной и межличностной жизни»[1705].

Ганс Фрей (1922–1988), обращенный из иудаизма, ставший епископальным священником и профессором богословия в Йеле, указывал, что в докритическом мире, хотя писания и рассматривались – в досовременном смысле – как исторические, читатели всегда старались смотреть сквозь текст и видеть в нем то, что относится к дню сегодняшнему[1706]. Ориген, Августин и Фома Аквинский негативно или позитивно оценивали современные им события, сравнивая их с образцами в писании. Но в эпоху Просвещения библейские повествования начали читаться как «история» в современном смысле слова. Люди забыли, что эти рассказы писались как «историеподобные» художественные произведения, и начали воспринимать их как фактологическую истину – ничего удивительного, что многим эти рассказы показались невероятными. Однако, продолжает Фрей, норма, согласно которой христиане должны судить о мире и о текущих событиях, дана нам в личности Иисуса. Он, несомненно, был исторической фигурой, однако религиозную ценность обрел не потому, что существовал когда-то во времени; он стал «фактической истиной», лишь когда воплотился в нашей повседневной жизни.

Таким образом, перед христианами стоит двоякая задача. Они должны читать Евангелия с их историеподобными сюжетами, вооруженные всем доступным критическим, историческим и филологическим инструментарием. В то же время им следует, вооружившись историческими, социологическими и культурологическими знаниями, «читать» собственную современность. Как и Бубер, Фрей полагал, что Библию следует читать в сочетании с критической интерпретацией текущих событий. Это не значит, что библеистика должна превращаться в сложную и темную герменевтическую дисциплину. Это означает, что, попросту говоря, Библия и газета должны лежать бок о бок.

Политика и Библия, говорит Фрей, должны существовать в симбиозе: это не позволит писаниям превратиться в удобный инструмент для достижения клерикальных и политических целей. Вместо того чтобы отказываться от своих требований, писание должно неустанно призывать истеблишмент к ответу – ведь для этого и написаны Евангелия. Учения Иисуса вызывали у толпы, следовавшей за ним, надежды и большие ожидания; эти надежды были разбиты – а затем восстановлены воскресением. «Диссидентские» идеи Евангелий – о Боге, справедливости, равенстве, сострадании и страдании – необходимо перенести к нам, в наши повседневные обстоятельства. Разумеется, при одноразовом и поверхностном чтении это недостижимо; это может стать лишь результатом долгого процесса, в котором читатели день ото дня преображают свое понимание себя и мира, в котором живут – и соответственно действуют.

К схожему заключению пришел и американский богослов Джордж Линдбек (1923–2018)[1707]. В монотеистических традициях – «религиях Книги» – священный текст парадигматичен; однако, продолжает он, проблема в том, чтобы радикально отличить его от других Классических книг. Со времен революции печатного станка и распространения грамотности наш внутренний мир создают отрывки из множества разных текстов; все они сосуществуют в нашем сознании, уточняя друг друга. Так, нашу нравственную вселенную создают, наряду с Библией, «Король Лир», «Мидлмарч» и «Война и мир». Эти же классические тексты формируют и наше воображение, и способ восприятия мира; и потому, во что бы мы ни верили, мы обречены воспринимать реальность сквозь мультитекстовые очки. Но для тех, кто действительно дорожит своими священными текстами, Библия или Коран составляют общую и авторитетную интерпретативную рамку. Августин, например, старался (не всегда успешно) рассматривать с библейской точки зрения и сочинения Платона, и политические катастрофы вроде падения Рима. Фома Аквинский пытался проделать нечто похожее с аристотелианством, доказывая, что задача истолкователя – расширять значение писания так, чтобы оно охватывало всю реальность[1708]. Схожие процессы происходили и в исламской, индуистской и буддистской традициях.

Однако христианство, опираясь на специфическую традицию библейской «типологии», пошло дальше. Христиане не только попытались включить еврейские писания в Новый Завет, но и расширили их смысл так, чтобы он покрывал и последующие события. Так, царь Давид сделался не только прообразом Христа, но и прототипом Карла Великого, который, в свою очередь, стал ролевой моделью для такого европейского государя, как Карл V. Таким образом, вместо того чтобы переводить учения писания на язык внетекстовых реальностей, богословие перетолковывает реальность, согласовывая ее с категориями писания. Однако со временем Запад начал все более отходить от аллегоризации и все более полагаться на буквальный смысл Библии, а также уделять все больше внимания интертекстуальности – тому, как тот или иной отрывок из писания толкуется в других библейских пассажах. По мере возобладания просвещенческого этоса старая типологическая экзегеза отступала и рушилась под натиском рационалистического, научного, пиетистского и историко-критического методов; писание перестало быть линзой, сквозь которую богословы видели и интерпретировали повседневность. Уже не Библия освещала мир – мир начал объяснять Библию. Само писание сделалось предметом изучения, а традиционные методы интерпретации уступили место экзегезе, в которой на первом месте стояли факты. Это не только породило нездоровый фундаменталистский буквализм, но и привело к широкому распространению скептицизма.

Вместо этого, заключал Линдбек, Библию следовало бы читать как литературное произведение, интерпретируя каждый текст сообразно его жанру. Например, в первой главе Книги Бытия нельзя видеть научный доклад о происхождении жизни; Книга Левит, юридический текст, не поддается мистической интерпретации; Евангелие от Иоанна не претендует на строгую историческую достоверность. Христианам стоит подражать в жизни не Христу, реконструируемому историко-критическим методом, но Иисусу, каким он показан в каждом Евангелии, соответственно его жанру. Всю Библию объединяет то, что мы именуем «Богом»; однако она и не пытается дать нам метафизическое описание сущности Бога так, как это делает современное богословие. Библию, объяснял Фрей, следует читать «как историю», даже если она и не пытается выглядеть «историчной».

Наше прочтение писания, продолжает Линдбек, должно быть творческим. В прошлом, как мы уже видели, писания и серьезно изменялись, и подвергались новым толкованиям, чтобы отвечать изменившимся обстоятельствам. Линдбек был убежден, что мы должны продолжить эту традицию; однако она требует интеллектуальных навыков, идущих поперек современному академическому почтению к неприкосновенности оригинального текста. Пока писание не обращается творчески к нашей текущей ситуации, оно не проходит проверку временем. Здесь необходимо задать нелегкие вопросы. Как традиционный христианский взгляд на Ветхий Завет как простое преддверие Нового влияет на иудейско-христианские отношения? Как утверждение, что Христос есть предельное и окончательное откровение Божье, препятствует пониманию христианами Корана? Что могут сказать Синай или Голгофа перед лицом Холокоста, армянского геноцида или боснийской резни? Возможно ли воплощать библейские нормы в современном мире так же, как в прошлом? «Условие жизнеспособности этих традиций, – заключает Линдбек, – в том, что они описывают на собственном специфическом языке те социальные и интеллектуальные миры, в которых в действительности живут их приверженцы и к которым сейчас движется человечество как целое»[1709].

С тем, что писание должно обращаться к современному миру, был согласен и немецкий романист Томас Манн (1875–1955). Его ответом на торжество Гитлера и на Вторую мировую войну стала серия из четырех романов, основанных на библейской истории Иосифа, правнука Авраама, опубликованных между 1934 и 1944 годами. «Былое Иакова» и большую часть «Юного Иосифа» он написал в Германии, «Иосифа в Египте» в Швейцарии, а «Иосифа-кормильца» – в эмиграции в Калифорнии. Манн понимал, что религия – форма искусства; поэтому Иосифа он изображает человеком творческим и глубоко религиозным, но в то же время политически и социально ангажированным. В лекции, прочитанной в Вашингтоне, в Библиотеке Конгресса, незадолго до конца войны, Манн говорил, что в прошлом еще было допустимо отделять «чисто эстетическую», «чисто философскую» и «чисто религиозную» сферы от политической жизни, но теперь это уже невозможно, ибо после страшных войн последних пятидесяти лет человечества жаждет «целостности, духовного единства и коллективной ответственности». Мир, был убежден он, «хочет стать единым во всем, во всей своей практической реальности, вплоть до экономических вопросов»[1710].

История Иосифа – один из самых известных библейских сюжетов, хотя бы благодаря знаменитому мюзиклу. В Книге Бытия юный Иосиф, сын Иакова от любимой жены Рахили, был отцовским любимчиком – и из-за этого столкнулся с ненавистью десятерых старших братьев, рожденных от нелюбимой жены Лии и от наложниц. Сам Иосиф обостряет ситуацию, бестактно похваляясь снами о своем будущем величии – и братья решают от него избавиться. Уйдя вместе со стадами далеко от дома, они раздирают знаменитую многоцветную ризу Иосифа, бросают его в пересохший колодец и там оставляют, а убитому горем Иакову говорят, что его любимого сына растерзал дикий зверь[1711]. Рувим, старший сын Иакова, возвращается, чтобы спасти Иосифа – но колодец уже пуст: его вытащили арабские купцы и увезли в Египет, где продали Потифару, одному из приближенных фараона. Благодаря природному обаянию Иосиф занимает в доме Потифара важное положение и отвергает домогательства его жены, а она из мести отправляет его в темницу. Но и там он завоевывает доверие тюремщиков и обретает свободу, умело истолковав сны фараона. Выйдя из тюрьмы, он находит мудрое решение проблемы угрожающего Египту голода и становится великим визирем фараона. А много лет спустя, когда неурожай вынуждает его братьев отправиться за хлебом в Египет, организует воссоединение с ними.

Пока некоторые богословы и фундаменталисты читали Библию с невиданным прежде буквализмом, писатель Манн уловил привлекательность ее мифа. На разных стадиях жизни, полагал он, мы сосредотачиваемся на разном – и по мере наступления старости «человек, вечно возвращающийся, безвременный – коротко говоря, мифический – обращается к своему началу»[1712]. Прославленный роман Манна «Волшебная гора» (1924), действие которого происходит в швейцарском санатории, представлял собой, как он сам признавал, современную версию архетипического мифа о путешествии героя[1713]. Ганс Касторп, герой романа, в сущности, ищет Святой Грааль, символ «знания, мудрости, освящения», придающий жизни смысл; а санаторий – это «святилище, в котором проводятся обряды инициации, место приключений, помогающих постичь загадку жизни». Однако, если традиционный мифический герой проходит испытания, чтобы принести пользу обществу, Касторп вовлечен в солипсический, паразитический и, в конечном счете, бесцельный поиск[1714]. Историю Иосифа Манн тоже рассматривал как миф, отражающий современные заботы и тревоги. Монотеистический Бог всегда являл себя в исторических событиях, так что для Манна – как и для Бубера, Фрея и Линдбека, как и для Фазлура Рахмана или Халеда Абу эль-Фадля – «религиозность» требовала обостренного внимания к переменам в обществе, поскольку «озабоченность Богом» есть не частный поиск божественного, а скорее «разумное вслушивание в то, чего хочет мировой дух»[1715].

К этому времени, однако, миф не только воспринимался как чистый вымысел, но и вызывал глубокое подозрение, связанное с книгой Альфреда Розенберга «Миф двадцатого века» (1930), где излагалась радикальная нацистская идеология, впоследствии воплощенная на практике в Восточной Европе. Пока Манн писал свою тетралогию, ведущие христианские богословы стремились очистить писание от мифа; в своем «Новом Завете и мифологии» (1931) Рудольф Бультман предложил проект демифологизации писания, доказывая, что для людей, которые пользуются электричеством и современной медициной, просто невозможно верить в мир иной. Манна вдохновляло и интриговало творческое использование мифов Зигмундом Фрейдом в его новой науке – психоанализе; однако в 1939 году Фрейд опубликовал книгу «Моисей и единобожие», пересказ библейской истории Исхода, действие которой, как и у Манна, частично происходило в Древнем Египте. Фрейд сделал спорное предположение, что Моисей был по происхождению не евреем, а египтянином, последователем фараона Аменхотепа IV, известного как Эхнатон (ок. 1352–1338 гг. до н. э.), пытавшегося вести в качестве единственной египетской религии монотеистический культ бога Атона-Ра. После смерти Эхнатона, по Фрейду, Моисей вывел небольшой отряд его последователей в пустыню, однако там они взбунтовались и убили его, передав унаследованную вину за этот «первородный грех» всем последующим монотеистам.

Миф Манна более позитивен. В третьем томе своей тетралогии он рассказывает, как Иосиф появляется в Египте в царствование Эхнатона, в период жестокого политического и религиозного конфликта, связанного с масштабным сопротивлением религиозным реформам фараона. Оппозицию Эхнатону Манн описывает как зеркальное отражение нацистов. Подобно современной ему Германии, Египет – сразу и прогрессивное, и глубоко реакционное государство. Богословие первосвященника Бекнехонса, вождя оппозиции, консервативно на грани архаики. Он даже носит леопардовую шкуру – одеяние, в котором выражается и фанатичное преклонение перед славой прошлого, и ненасытная жажда власти. Подобно нацистам, он держится за романтизацию прошлого, ныне уже неприемлемую; его идеология вырастает из страстного национализма, пропитанного неприкрытым расизмом. Он требует беспрекословно исполнять ритуалы старых культов, однако игнорирует их нравственные требования. Бекнехонс представляет аристократическую версию этого гибельного национализма. Вместо того, чтобы прислушиваться к «мировому духу», он пытается насильно возродить прошлое. Карлик Дуду представляет популистское течение фашизма – излагает те же идеи, но грубее, например, требует, чтобы Иосиф ел отдельно от других слуг Потифара, египтян. Недавние исследования показывают, насколько точно роман Манна отражает реакцию нацистов против Веймарской республики[1716].

Однако Манн не только критикует политику своей эпохи; важное место в романах об Иосифе занимает и тема личного преображения, прослеживающая переход Иосифа от архаического сознания к современному ощущению «я». Фиктивный рассказчик тетралогии, комментирующий все происходящее, объясняет, что в древних обществах, где правил миф, человеческая индивидуальность подчинялась коллективному и тонула в нем. Вместо того, чтобы добиваться чего-то для себя, люди стремились повторить мифическую историю и полностью определяли себя через исполнение той или иной мифической роли. Подобную архаическую ментальность мы видим у Елеазара, учителя юного Иосифа: вспоминая деяния Авраама, относящиеся к далекому прошлому, он, сам того не замечая, начинает говорить о них в первом лице единственного числа, как будто сам был участником тех событий – для него не отдаленных исторических сюжетов, а живой, присутствующей реальности. Слушая истории Елеазара, Иосиф понимает, что старику не хватает четкого ощущения собственного «я»:

Коротко говоря, он был институцией… и, когда юный Иосиф сидел в урочный час… и мальчик… всматривался в лицо своего старого учителя, «так похожего на Авраама», умевшего столь широко и величественно распространять собственное «я», странные мысли и чувства должны были мелькать в его юном сознании… Прекрасные глаза его смотрели на фигуру рассказчика – но сквозь него видел он бесконечную череду Елеазаров, которые все говорили «я» устами Елеазара нынешнего… и эта цепь идентичностей терялась не во тьме, но в свете[1717].

На этой более ранней ступени развития аналитические способности нашего левого мозгового полушария, по-видимому, развились еще не вполне, и люди обладали холистическим, мифическим взглядом на мир, в котором события прошлого продолжали происходить все время. Роман требует от нас понять и примерить на себя этот былой образ мышления, и в первой части тетралогии, «Сказаниях Иакова», Манн показывает, как этот архаический этос действовал в жизни Авраама, Исаака, Исава, Иакова и его дяди Лавана, у которых собственное «я» было релятивизировано множественной идентичностью мифического сознания[1718].

Юный Иосиф, разумеется, разделяет эту ментальность; но он – будущий поэт, об этом говорят сложные истории, которые он рассказывает своим братьям. Насильно вырванный из коллектива, он оказывается грубо вброшен в пробуждение самосознания – и, сидя в колодце, всеми покинутый, впервые говорит о себе «я». Путешествуя с арабами в Египет, он начинает ощущать себя «новорожденным», и мы с беспокойством видим, как он становится добычей самопревозношения – начинает сравнивать себя с богом Осирисом/Адонисом, египетским повелителем подземного мира. Все больше наслаждается он своей романтической ролью, и сам себя видит мифическим героем разворачивающихся событий. Потифару он с обаятельным самодовольством представляется как «спаситель» – в этом месте рассказчик даже сравнивает его с Христом. Такой безумный нарциссизм опасен; он явно ведет Иосифа к падению. Заигрывания Мут-Эм-энет, жены Пентефрия, раздувают его эго, и он надменно пренебрегает советом мудрого карлика Готлиба, предупреждающего, что даже великий Гильгамеш не смог устоять перед чарами богини Иштар. По-прежнему упрямо воображая себя спасителем, Иосиф соглашается на тайное свидание с Мут, рассчитывая вернуть ее на правильный путь. Однако он отзывается на ее ласки, страсть оказывается слишком сильна, и добродетель Иосифа оказывается спасена лишь «в одиннадцатый час», когда

Он увидел лицо своего отца. Не знакомый набор устоявшихся личных черт, какой можно было бы увидеть где-то в комнате. Скорее, перед его мысленным взором предстал Отец в широком, общем смысле[1719].

В отличие от отцовской фигуры во фрейдизме, Иаков – не кастрирующий тиран, а сочувствующий спаситель идентичности Иосифа, важная часть его собственного «я»[1720]. Развивающееся эго не может отринуть культурное наследство мифа, символизируемое Иаковом – оно укоренено глубоко в человеческой личности.

Иосиф усвоил этот урок. Брошенный в египетскую темницу, он претерпевает вторую символическую смерть – но уже не воображает себя непобедимым спасителем, не принимает архетипические роли, призванные сделать его чем-то большим, чем он кажется. Он проходит через кенозис. Иосиф по-прежнему поэт – это очевидно в его творческой интерпретации снов фараона, благодаря которой он получил свободу – но, став великим визирем Египта, он сплавляет миф с логосом: становится грамотным экономистом и умело поддерживает общественное равновесие. Он способен ассимилировать египетскую культуру, сохранив свое еврейское мифическое наследие. Он женится на египтянке и даже становится жрецом Атона-Ра, и оправдывает это перед собой, подчеркивая универсальность иудейского монотеизма – его Бог присутствует во всех богах – а не его эксклюзивность.

В своей тетралогии Манн рассказывает много историй, но среди них нет рассказов о Боге, ибо, как ясно дает понять рассказчик, Бог – не существо[1721]: Бог в огне – но Он не огонь; «Он был пространством, в котором существовал мир; но мир не был пространством, в котором существовал он»[1722]. Он имманентен и трансцендентен, он вне любых человеческих категорий. Авраам, говорят нам, открыл Бога, все более сознавая ограниченность традиционных божеств и настаивая, что готов служить только высочайшему. Так, объясняет рассказчик, Авраам изобрел человеческую идею Бога, которая не исчерпывается ничем в реальности:

В каком-то смысле Авраам был отцом Бога. Он воспринял его и вмыслил в бытие. Те могущественные свойства, что он приписывал ему, возможно, изначально принадлежали Богу, и Авраам не был их создателем – но нельзя ли сказать, что в определенном смысле и он стоял за ними, раз их узнал, проповедал и своей мыслью воплотил?[1723]

Мы уже знаем: богословы и философы давно настаивали, что наша идея Бога решительно отличается от самой его непознаваемой реальности и имеет к ней мало отношения. Мы знаем лишь того «Бога», которого сами себе сотворили, и должны постоянно себе напоминать: то, что мы называем «Богом», всегда больше того, что мы способны помыслить. Манн изображает Бога как часть глубинного измерения человеческого сознания[1724]. Могущественные свойства и способности Бога в самом деле существуют вне Авраама – но в то же время в каком-то смысле из него исходят и ему принадлежат. Сила его собственной души в определенные моменты едва отличима от них[1725]. Наш мозг, как мы теперь знаем, способен представить нам лишь репрезентацию окружающей нас реальности – не саму реальность; то же верно и для божества. Как писал Беда Гриффитс, человек – это микрокосм, в котором, как голограмма, присутствует макрокосм. Романист Манн понял то, о чем, кажется, забыли многие современные богословы. Авраам, объясняет рассказчик читателю, совершил благое дело – для Бога, для себя и для тех, кто его слушал. Он «приготовил путь для Его реализации в человеческом уме… Он вмыслил Бога в бытие в сознании человека»[1726].

В 1944 году Манн был убежден, что после всех трагедий, которым он стал свидетелем, люди жаждут целостности – единства, изображенного в примирении Иосифа с братьями. Здесь он довольно точно следует библейской истории, однако последовательно рисует Иосифа творцом, сочинившим и сознательно разыгрывающим психодраму: он проводит братьев, пораженных и испуганных, не узнавших в величественном царедворце своего младшего братца, через серию испытаний. Их обвиняют в воровстве, бросают в тюрьму; одни из них становятся заложниками, другие принуждены ездить из Ханаана в Египет и обратно. Это ритуализованная мистерия, которая, подобно элевсинским таинствам, должна ввести инициируемых, мистов, в иной режим мышления и восприятия. Иосиф создает ритуализованную драму, которая должна заставить его братьев полностью осознать свои преступления и таким образом выйти в новое состояние сознания; его цель – преображение, глубокое и непреходящее. Снова и снова Иосиф предстает перед читателем как «поэт»: он тщательно, до последней детали продумывает драму, вовлекает в свою священную игру даже слуг – вплоть до последнего акта, где в «сцене преображения» раскрывает изумленным мистам свою истинную личность.

В библейской истории, узнав наконец, кто перед ними, братья Иосифа поражены до потери дара речи. Здесь нет криков радости, узнавания, облегчения. Потрясенное молчание братьев в библейском повествовании, где диалоги всегда имеют очень большое значение, не случайно. Авторы Книги Бытия оставляют нас с отчетливым впечатлением, что примирение состоялось лишь с одной стороны. Внешне семья воссоединилась, и Иакова убедили переселиться в Египет; однако семнадцать лет спустя, когда отец их умирает, братья все еще опасаются: «Что, если Иосиф возненавидит нас и захочет отомстить нам за все зло, которое мы ему сделали?»[1727] То же верно и для романов об Иосифе. Манн был реалистом. Сейчас, когда война близится к концу, «мировая душа», быть может, жаждет мира; но он понимал, что после десятилетий ужаса, ненависти и массовых убийств не так-то легко будет достичь примирения.

В тетралогии Иаков на смертном одре благословляет каждого из своих сыновей. Как и в Книге Бытия, несмотря на любовь Иакова к Иосифу, своим наследником и вождем избранного народа он назначает сына Иуду: читатели Манна знают, что одним из потомков Иуды станет царь Давид, предок Иисуса. Однако Иосиф остается для Иакова любимцем, хоть он и признает, что художественный дар Иосифа – не высший из возможных даров: «Прекрасное благословение – но не высочайшее, не суровейшее… Что это? – лишь игра, знакомая, дружеская, притягательная, приближение к спасению – но, говоря серьезно, не призвание, не дар». Но слова Иакова, когда он благословляет Иосифа, призывают к тому единению, какого желает Манн для мира: «Будь благословен, как ты благословен – благословением небес вверху, благословением бездны внизу, благословениями, исходящими из груди неба и из чрева земли!»[1728] Это намеренное возвращение к первым страницам тетралогии, где, обсуждая древний гностический миф о падении человечества, рассказчик заключает, что искупление может состоять во взаимопроникновении неба и земли, в том, чтобы они освятили друг друга собою[1729]. В конце тетралогии именно творец Иосиф воплощает в себе это благословение. Иосиф – любимец не только Иакова, но и самого Манна, поскольку он был убежден, что лишь через посредство искусства религия – которую Манн определял как эмоциональную, эмпатическую заботу о состоянии мира – может открыться человеку и лечь в основу культуры[1730].

Как и в Книге Бытия, после смерти Иакова братья Иосифа все еще опасаются его; но Иосиф объясняет, что все они – и он сам, и его братья – просто участвуют в «пьесе Бога», и каждый играет предписанную ему роль в разворачивающемся мифе. Теперь же им следует смотреть в будущее. «Так сказал он им – и они засмеялись и заплакали разом, и простерли к нему руки свои, и он стоял среди них, и касался их, и так же ласкал их руками своими»[1731]. Тетралогия кончается очень человечным образом, полным надежды – образом окончательного примирения; но, как нам ныне пришлось узнать дорогой ценой, надежды Манна на единение мира не оправдались.

Совсем недавно израильский романист Давид Гроссман опубликовал эссе под названием «Мед изо льва: миф о Самсоне» (2005) – текст, посвященный одному из самых неразрешимых конфликтов нашего времени, на первый взгляд мрачный и ничего доброго не обещающий. История Самсона, датируемая очень ранней эпохой истории Израиля, когда племена израильтян еще жили на высотах Ханаана, занимает всего три главы Книги Судей. Самсон был чудесным образом, по воле Божьей зачат бесплодной женщиной, чтобы спасти израильтян от филистимлян, которые, пользуясь преимуществом в вооружении, безжалостно разоряли их поселения. Назорей от рождения – т. е. человек, воздерживающийся от употребления вина и стрижки волос, – Самсон отличается огромной физической силой и в самом деле наносит филистимлянам серьезный ущерб; но в то же время его таинственно влечет к ним. Он даже гоняется за филистимлянками вместо того, чтобы завести семью с какой-нибудь порядочной израильтянкой. Одной из его возлюбленных становится знаменитая искусительница Далила; она во сне остригает ему волосы, с которыми была связана его сила. Филистимляне связывают обессиленного Самсона, ослепляют и отправляют работать на мельницу в Газе; однако волосы его потихоньку отрастают, сила возвращается, и однажды ему удается обрушить храм бога Дагона, где собрались вражеские военные вожди. Он опирается на одну из несущих колонн и с возгласом: «Пусть умру и я вместе с филистимлянами!» – налегает на нее всей своей мощью; колонна рушится, и здание падает, давя всех, кто был в храме. И в смерти своей, добавляет писание, Самсон погубил больше людей, чем при жизни[1732].

Самсон – герой непривлекательный, мало похожий на героя. Его действия выглядят случайными, остаются необъясненными; сам он олицетворяет поговорку «сила есть – ума не надо», а порой почти походит на аутиста. Но Гроссман с удивительным искусством – куда удачнее, чем Мильтон в «Самсоне-борце» – превращает его в трагического героя потрясающей мощи и высоты. Образованный и умелый мидрашист, Гроссман задает вопросы почти к каждому стиху сжатого библейского повествования, читает между строк, точь-в-точь как раввины. Подробно и сочувственно описывает он ужас потрясенных родителей Самсона, которым пугающий с виду «ангел Господень» возвещает будущее рождение героя – и заключает пронзительной мыслью, что, возможно, их страх – «еще и страх перед этим нерожденным ребенком, которого они ждали, о котором молились, который даже теперь окружен не одной лишь амниотической жидкостью, но и непроницаемой пленкой загадки и угрозы»[1733].

Это трагедия человека, которому – здесь Гроссман не дает Богу сорваться с крючка – попросту не хватает духовных сил выполнить задачу, ради которой он был создан. Гроссман отмечает: Библия ничего не говорит нам о воспитании Самсона, о его внутреннем мире, о «полном одиночестве»[1734] человека, которого сам его рост и сила отделяют от сверстников, на которого даже собственные родители смотрят как на пугающую загадку. Он растет в одинокой пустоте, формируя идентичность, которая «ускользает, борется с любыми определениями, полна противоречий, загадочна, чудесна». Быть может, предполагает Гроссман, поэтому он снова и снова отправляется за женщинами в Газу – «чтобы соприкоснуться с иным и совершенно чуждым существом»[1735].

Гроссман цитирует других авторов, заинтригованных загадкой Самсона, от знаменитых художников (Рембрандт, Доре и ван Дейк) и писателей (Иосиф Флавий, Жаботинский и Рильке) до психиатров. Но это не просто исследование прошлого: Гроссман показывает, как это древнее писание прямо обращается к нашему миру. Он отмечает, например, амбивалентный образ Самсона в иудейской традиции, которая порой осуждала его за агрессивность, «дурачества» и связи с гойками, но и почитала как национального героя. Быть может, спрашивает себя Гроссман, Самсон «заранее» воплотил в себе основные качества еврейского народа, выкованные столетиями отчуждения и преследований: «Одиночество и изоляция, сильнейшее желание сохранить свою отдельность и тайну, однако и беспредельное стремление смешиваться и ассимилироваться с язычниками»[1736]. Столетия навязанной слабости научили евреев гордиться физической силой Самсона, его отвагой и мужской мощью, а также способностью «применять силу без какого-либо стеснения или нравственных ограничений»[1737]. Однако Гроссман спрашивает, верно ли, что «в отношениях Самсона с собственной силой воплощено и некое проблематическое свойство независимости Израиля», и предполагает, что «значительная военная мощь Израиля представляет собой и уязвимость… которая пока еще не осознана израильтянами»[1738]. Дело не только в том, продолжает Гроссман, что сила и власть могут сделаться самоцелью, но и в «тенденции автоматически обращаться к применению силы, не рассматривая все прочие возможности» – поведение типично «самсоновское»[1739].

Разбирая героическую смерть Самсона, в заключение Гроссман отмечает, что «в эхо-камере нашего собственного времени и места не убежать от мысли, что Самсон стал, в сущности, первым шахидом». Хотя обстоятельства его гибели совсем не те, что у нынешних террористов, совершающих зверские убийства ценою своей жизни, продолжает Гроссман, «возможно, именно это деяние оправдало в человеческом сознании тот вид убийства и мести, направленной на невинных жертв, который сделался столь популярен в наше время»[1740]. Слишком очевидно, что личная история отчуждения Самсона – жизнь в глубоко небезопасном обществе, унижение, символическая кастрация, жажда мести, мучения и порабощение – и массовое убийство, которым все это закончилось – прямо указывает на одно из тяжелейших проклятий нашего времени.

Однако мидраш Гроссмана имеет самое прямое отношение и к вопросу, проходящему через всю нашу книгу: искусству интерпретации писания. В жизнеописании Самсона есть очень странная история, многие поколения читателей поражавшая своей несообразностью. Влюбившись в первую свою филистимлянку, Самсон вместе с родителями отправляется к ее семье свататься. Он проходит мимо виноградников Тимны, и здесь навстречу ему с рычанием выпрыгивает молодой лев. Дух Яхве придает Самсону сил; он разрывает льва на части голыми руками и идет обольщать девицу. Около года спустя[1741], возвращаясь в Тимну, уже на собственную свадьбу, он сворачивает со своего пути, чтобы взглянуть на труп льва, и видит, что в его скелете пчелы устроили улей, сочащийся медом. Не обращая внимания на пчел, Самсон набирает в обе руки мед – и, вместо того чтобы идти дальше, возвращается в дом своих родителей, ест мед по дороге, делится медом и с ними, и только после этого отправляется жениться. Каков же здесь удивительный контраст, замечает Гроссман, между ростом, статью, огромной силой Самсона – и детскостью его души: «Он идет и ест, идет и лижет, приходит домой к маме и папе, дает им – и “ели и они”, как видно, прямо из его рук». Однако, как считает Гроссман, при находке этого меда что-то произошло с Самсоном: этот странный улей «стал для него личным откровением… новой, почти пророческой интуицией». Он «вдруг постигает, как смотрит на мир художник»[1742].

Очевидно, под наши привычные представления о творческих натурах Самсон не подпадает; однако Гроссман полагает, что, когда он увидел останки дохлого льва и попробовал мед, да еще и связал свои ощущения с чувствами к женщине, на которой собирался жениться – быть может, внутри него родилось нечто новое: «Что-то в нем связалось и срослось совершенно новым образом – новое восприятие, новый взгляд на реальность, быть может, нечто сродни новому мировоззрению»[1743]. Он понял, что сам он, убив льва, создал – хоть и ненамеренно – этот удивительный феномен: побелевшие и почерневшие кости, сочащийся мед, непрестанное жужжание пчел. Своею силою он сотворил это «мощное зрелище, странно прекрасное, совершенно уникальное, излучающее чувство глубокого, сокрытого символического значения»[1744]. Быть может, когда он, с капающим с рук медом, спешил домой к родителям – этим хотел сказать: «Хоть раз загляните внутрь меня – и вы наконец увидите, что “из сильного вышло сладкое”»[1745]. Позже, во время свадьбы, Самсон предложил своим «спутникам» – быть может, охранникам, которых из понятной подозрительности приставили к нему филистимляне – разгадать загадку:

Из ядущего вышло ядомое,

И из сильного вышло сладкое[1746].

С тех самых пор, отмечает Гроссман – с того мига, как он открыл в себе душу творца – почти все, что говорит Самсон, поэтично. «Спутники» наседают на его молодую жену, требуют, чтобы она выведала у Самсона разгадку, а узнав ее, насмехаются над загадкой – высмеивают преображающее видение Самсона. В отместку Самсон придумает для них сложное наказание – само по себе вид искусства, то, что мы сейчас назвали бы «перформансом», также несущее глубокий символический смысл. Он ловит триста лисиц – не меньше! – связывает их попарно, между ними привязывает зажженные факелы, и в таком виде выпускает на поля филистимлян[1747]. Как объясняет Гроссман, такой необыкновенно сложный замысел демонстрирует новую «художественную потребность Самсона все, что он делает, делать по-особенному, и во всем выражать себя»; лисы с факелами отражают «его двойственность, горящее в нем пламя ярости, мощные стремления, рвущие его на части, пары конфликтующих сил, вечно воюющих в нем… тело богатыря – душу художника»[1748].

Быть может, только художник способен понять творческую суть истории Самсона и различить ее остроту в писании, которое на первый взгляд поражает, как кажется, отсутствием какой бы то ни было внутренней жизни. Такой творческий дух требуется от любого экзегета: он должен проникнуть сквозь поверхность текста и открыть внутри «мед изо льва» – найти нечто новое, незамеченное мириадами прежних толкователей, прежде изучавших тот же текст, говорящий не только о каких-то их внутренних потребностях, но и о дилеммах, стоящих перед обществом. Вспомним Ибн Араби – того, что говорил: каждый раз, когда ты читаешь текст писания, он должен означать нечто иное. Быть может, видение меда изо льва, представшее Самсону, следует понять как продукт правого мозгового полушария, умеющего видеть и ощущать единство и взаимосвязь всех вещей – coincidentia oppositorum [совпадение противоположностей (лат.) – Прим. пер.]. Быть может, в неустанном жужжании и суетливом труде пчел, нашедших себе жилище в скелете льва, он увидел неразрывность жизни и смерти, или же точку, где сходятся насилие и нежность. Немедленная его реакция на это – погрузить руки глубоко в разложившийся труп льва, извлечь оттуда эту чудную сладость, сделать ее частью себя и поделиться ею с другими. Так и экзегеза не может оставаться на поверхности текста, довольствуясь его буквальным значением: экзегету стоит быть готовым к тому, что его толкование схлестнется с окостенелой ортодоксией, устоявшимися обычаями или интересами богатых и влиятельных. Наконец, истолкователи писания не могут оставлять свои открытия при себе, подпитывая ими свою личную веру; они должны делиться ими с другими и применять к проблемам своего времени.

И Манн, и Гроссман заставляют древние сюжеты писания говорить о политических вопросах наших дней; в фокусе их внимания – общество. Но мы уже видели, что с самого начала еще одной важной заботой писания было состояние космоса. В 2017 году мы узнали, что уровень углекислого газа в воздухе достиг высочайшего известного значения – и сейчас, летом 2018 года, когда я пишу эти слова, Европа переживает беспрецедентную жару, вызвавшую наводнения и лесные пожары в Норвегии, за Полярным кругом. Несомненно, и об этом должны говорить экзегеты.

От нападения светского модернизма жестоко пострадало и конфуцианство[1749]. Видный социолог Джозеф Ливенсон объявил его отжившим, феодальным, безнадежно анахронистичным мировоззрением. Но это суждение оказалось преждевременным. Начиная с 1920-х годов, группа под названием «Новые конфуцианцы» занялась систематическим герменевтическим пересмотром и переоценкой своих текстов. Эти ученые были наследниками европейского Просвещения и привнесли в свою экзегезу прозрения Платона, Декарта, Лейбница, Канта, Гегеля, Дьюи и Деррида, преображая традицию таким образом, чтобы она обращалась к современному миру. Они понимали, например, что должны взять на борт феминистскую и марксистскую критики колониализма. В последние тридцать лет три ведущих мыслителя – Цянь Му, Тан Чжунь-и и Фэн Юлань – пришли к выводу, что самым значительным вкладом конфуцианства в современный мир может стать его идеал «единения Неба и человечества» (тяньжэньхэй)[1750]. Отвергая утверждение Мао Цзэдуна о способности человека властвовать над природой, Фэн привлекал внимание к «Западной надписи» Чжан Цзая, а Тан указывал, что конфуцианский идеал жэнь включает в себя не только рациональный ум, но и теплое сердце. Все они соглашались, что современная одержимость властью и контролем над окружающей обстановкой сделала современного человека глухим к вопросам экологии.

Именно такой творческий пересмотр своих священных текстов могут и должны произвести все религиозные люди в наши времена экологического и социального кризиса. Цитируя «Учение о смысле», «новые конфуцианцы» подчеркивают, что люди происходят от «Неба» и полны той же жизненной энергии, что и камни, растения и животные:

Небо над нами – лишь яркое сияющее полотно; но, узрев его во всей его шири, мы видим, что солнце, луна, звезды и созвездия подвешены на нем, и все им покрыто. Земля под нами – лишь пригоршня грязи; но во всей своей широте и глубине она поддерживает горы Хуа и Юэ, не ощущая их тяжести, содержит в себе реки и моря, не позволяя им вытечь, и все поддерживает. Гора перед нами – лишь пучок травинок; но, узрев ее во всей огромности, мы видим, что на ней растут травы и цветы, на ней обитают звери и птицы, в ней скрываются горы драгоценностей [минералов]. Вода перед нами – лишь ложечка жидкости; но во всей ее неисследимой глубине обитают чудовища, драконы, рыбы и черепахи и скрываются несметные сокровища[1751].

Однако эта мысль требует большего, чем теоретическое согласие. «Новые конфуцианцы» настаивают, что отказ от современной привычки воспринимать землю как «мебель» для нашего удобства потребует от нас самопознания, интроспекции и глубокой рефлексии. Они совершенно согласны с Хартией Земли, декларацией ценностей XXI века, принятой независимым международным сообществом 29 июня 2000 года. В ней говорится, что мы можем достичь справедливого, стабильного и мирного глобального общества, только если будем «заботиться о жизни сообщества с пониманием, состраданием и любовью» – добродетелями, требующими интенсивного самовоспитания, которое достигается, в том числе, и искусством писания.

Синхронность экологической и религиозной мысли ясно проявилась и на прошедшей в Москве конференции Глобального форума (1990), во время которой ученые обратились к религиозным лидерам с призывом пересмотреть взаимоотношения человечества с Землей:

Многие из нас как ученые пережили глубокий опыт благоговения и трепета перед вселенной. Мы понимаем, что то, что считается священным, скорее всего, вызывает еще большую заботу и уважение. Именно так следует воспринимать наш общий дом – нашу планету. Стремление охранять и сберегать окружающую среду должно быть наполнено видением священного[1752].

Вместо использования коранических стихов-«знамений» в попытках доказать, что они предвосхитили открытия современной науки, мусульманские экзегеты могли бы показать, как они говорят о сакральности природного мира. Таким же образом и ведические ученые могли бы вывести на первый план ведическое почитание космоса, заботу о нем, поиск новых путей собрать вместе разбитый мир Праджапати. И все мы можем многому научиться из мировоззрения джайнов – из их видения мира, охваченного болью. В Книге Бытия Элохим ставит человеческой свободе эксплуатировать планету четкое ограничение. Когда Адам преступает границу и съедает запретный плод, плодородная земля зарастает терном и волчцами, и из господина Эдема Адам становится на земле рабом.

Часто можно услышать, что для современного мира и его проблем религия не имеет значения. Однако, каковы бы ни были наши «верования», чрезвычайно важно для выживания человека найти способ заново открыть сакральность каждой человеческой жизни и вновь сакрализовать мир. Быть может, стоит завершить книгу древним текстом, рассказывающим о том, что произойдет, когда мир «состарится» и люди перестанут видеть обитающую повсюду в нем святость, воспринимать ее, истолковывать и воплощать на языке ритуала, помогающего создать чувство сакральности внутри нас:

Это целое, столь благое, что подобного ему никогда не было, нет и не будет, окажется в смертельной опасности; люди начнут видеть в нем бремя и презирать его… Никто уже не будет поднимать взор к небесам. Благочестивых будут считать безумными, безбожных – мудрыми, порочных – добрыми. Боги оставят людей – о, горестное прощание…

В те дни земля не будет более твердой, по морю станет нельзя плавать на кораблях, звезды на небе прекратят ходить путями своими; каждый набожный голос неизбежно умолкнет. Плоды земные сгниют, почва станет неплодородной, и сам воздух – тяжелым и спертым. Такова будет старость мира: отсутствие религии [irreligio], порядка [inordinatio] и понимания [inrationabilitas][1753].

Благодарности

Как и всегда, я не смогла бы написать эту книгу, если бы не помощь многих, очень многих людей. Прежде всего благодарю своих агентов: это Фелисити Брайан (ей и посвящена эта книга), Питер Гинзберг и Эндрю Нюрнберг: в самые черные дни моей жизни они волновались за меня, верили в меня и придавали мне сил, и их поддержка и любовь для меня незаменимы вот уже тридцать лет. Также огромное, огромное спасибо Мишель Топхэм и Кэрол Робинсон, помощницам Фелисити Брайан, за их непрестанную доброту, дружбу и дельные советы.

В этот раз я особенно признательна своим редакторам – это Стюарт Уильямс и, главным образом, Йорг Хенсген (Bodley Head) и Дэн Фрэнк (Knopf) – за их энтузиазм, их способность подбодрить и их вдохновляющие предложения, благодаря которым редактура стала не просто волнительным делом, но и превратилась в откровение – как само Священное Писание. Невероятно важными были и кропотливая работа и поощрительные комментарии литературного редактора Дэвида Милнера; тщательная корректура Элисон Рэй; превосходный указатель Вики Робинсон и непревзойденная обложка, над которой работали Люк Бёрд, Джулия Коннолли и Лили Ричардс – это первая книга на моей памяти, которая одинаково хороша и без обложки, и с ней!

И, наконец, сердечно благодарю своего пресс-агента Джо Пикеринга за неустанные старания и деликатность в продвижении книги, а также спешу выразить признательность Нэнси Робертс, моему ассистенту, которая прекрасно справилась с моей обширной корреспонденцией и сделала все для того, чтобы у меня было время на исследования и написание книги.

Словарь

Примечание к китайским терминам: китайский язык не основан на алфавите, состоящем из букв, не имеющих собственного значения. Китайский иероглиф указывает на определенное сочетание звуков, но и имеет собственный смысл. Читателям стоит учитывать, что некоторые слова, имеющие различные, расходящиеся значения – например ши или у, – при транслитерации передаются одинаково.

Абидхарма (санскрит): третья и последняя часть буддистского канона, сосредоточена в основном на вопросах философии и психологии. Окончательная редакция относится к I в. до н. э. Однако буддисты-тхеравадины видят в ней учения, которые передал Будда своему ученику Сарипутте во время ежегодного отдыха монахов в сезон дождей.

Аггада, мн. Аггадот (иврит): рассказы и предания, поясняющие учения и правила раввинов.

Адхарма (санскрит): катастрофический недостаток дхармы, исполнения каждым из четырех классов ведического общества своего морального и духовного долга, необходимого для благосостояния общества.

Акусала (пали): «неполезные» действия, такие как насилие, воровство, ложь, опьянение и секс – то, что запрещено индийским «отреченным», ищущим просветления. Будда сделал следующий шаг и начал культивировать положительные, «полезные» (кусала) действия, противоположные этим ограничениям. Например, ахимсы для достижения просветления недостаточно; необходимо также проявлять доброту и мягкость ко всем и вся.

Алам аль-Митхаль (арабский): «мир чистых образов», термин иранских мусульманских мистиков. Описывает психологическое состояние между областями чувственного восприятия и рациональных абстракций – мир воображения или подсознательного, которое считается важнейшей частью человеческой природы.

Аллегория (греческий): повествование, в конкретных образах или событиях выражающее отвлеченные идеи. Греческие теоретики аллегоризировали гомеровский эпос, придавая ему иное значение, а иудейские и христианские экзегеты по-разному применяли ту же практику к Библии. Аллегорический смысл – высочайший из трех смыслов Писания, сформулированных Оригеном.

Анатта (пали): буквально «не-я». Учение Будды, отрицающее существование постоянной, стабильной и дискретной личности.

Анналы Весны и Осени (по-китайски «Чунь-цю»): в древности эта сжатая хроника являлась Храмовой летописью княжества Лю; ритуалисты отмечали важные события – битвы, голод, стихийные бедствия – и ежедневно посылали о них «донесения» предкам. Эти анналы – основной наш источник по периоду с 722 по 481 г. до н. э., который так и называют «Весны и Осени» (времена года, перечисленные в начале каждого раздела хроники). Благодаря комментариям, созданным в IV в. до н. э. (Гунъян, Гульян и Цзо-чжуань) хроника стала одной из китайских Классических книг.

Анналы: см. Анналы Весны и Осени.

Апокалипсис (греческий): буквально «раскрытие», на латынь переводится как revelatio — «откровение», сообщение о каких-то вечных истинах, которые раньше оставались сокрытыми, но внезапно сделались ясны.

Апофатический (из греческого): «бессловесный», «безмолвный», «молчаливый»: богословие, подчеркивающее невыразимость божества.

Арахант (санскрит): «достигший», «достойный». Буддистский монах, достигший нирваны.

Асура (санскрит): демон; асуры первоначально были божествами, но затем превратились в демонов, ведущих вечную борьбу с дэвами.

Атман (санскрит): подлинное или истинное «я». В Упанишадах определяется как жизненная сила, присутствующая и действующая на глубочайшем уровне в любой форме жизни, идентичная с Брахманом.

АУМ (санскрит): самый священный слог в индуистской традиции. Считается, что в нем заключена сущность всех вещей, священных и профанных, и «семя» всех мантр. Воспринимается как «отзвук» пения и наступающее затем молчание, в котором выражается достижение невыразимого Брахмана/атмана.

Ахимса (санскрит): буквально «нет вреда» или «безвредность»; ненасилие.

Ахль аль-Байт (арабский): «люди Дома», т. е. семья Пророка Мухаммеда.

Ахль аль-Китаб (арабский): «люди книги» или «люди писания»: кораническое обозначение иудеев и христиан, получивших от Бога предыдущие откровения. После смерти Пророка в эту категорию также были включены зороастрийцы, буддисты и индуисты.

Ая, мн. аят (арабский): «знамение» присутствия и власти Бога в мире природы и в различных чудесах. Величайшее «знамение» божественного присутствия – Коран; следовательно, аятом называют каждую его строфу.

Бавли (иврит): Вавилонский Талмуд, законченный около 500 г. н. э.

Бака (арабский): «возрождение», пиковое переживание суфийского мистицизма; осознание, что Бог во всем.

Бандху (санскрит): «связь», «соответствие» или «подобие» между небесной и земной реальностями. Согласно ритуальной науке Брахман, участники жертвоприношения должны сознавать, что каждое богослужебное действие, прошение или мантра в ходе обряда связаны с космической реальностью, что боги сопряжены с людьми, животными, растениями и ритуальной утварью.

Батин (арабский): «скрытая» мудрость, присутствующая в каждом стихе Корана, которую открывают в духовной экзегезе суфии и шииты.

Бин (китайский): ритуал «угощения», во время которого царственные семьи Шан и Чжоу церемониально принимали богов, духов и усопших предков и устраивали им роскошный пир. Умерших родственников изображали младшие члены семьи, причем считалось, что в них на время обряда вселяются духи покойников.

Бодхисаттва (санскрит): «просветленный». В тхеравада-буддизме это название применяется только к историческим Буддам в предыдущих жизнях, до достижения ими нирваны; буддизм Махаяны называет этим титулом любое сострадательное существо, которое принесло обет достичь просветления и стать Буддой с целью помогать другим достигать освобождения от тягот и скорбей жизни.

Брамин (санскрит): член класса жрецов, высшего класса в ведическом обществе.

Брахман (санскрит): слово происходит от корня БРМХ (расти, увеличиваться). Сначала было частью «словесной формулы», которая, как ощущали риши, вырастала из глубин их существа и обладала священной силой, и использовалось в ведических ритуалах. Позже применялось к браминам, наблюдающим за ходом ритуала. Наконец стало обозначать безличный источник силы, «Все», сущность бытия, основу всего существующего, силу, которая удерживает вместе космос и позволяет ему и всем его элементам расти и процветать.

Брахмана (санскрит): «объяснение священной силы» (Брахман), содержащейся в мантрах, распеваемых во время ритуала жертвоприношения. Более узкое значение – жанр текстов, датируемых 1000–800 гг. до н. э., в которых содержатся описания и объяснения ведической ритуальной науки, мифов, а также философских постулатов, на которых основаны ритуалы.

Брахмодья (санскрит): ритуализованное состязание, сложилось в Индии в X в. до н. э.; соперники старались найти словесную формулу, описывающую несказанную реальность Брахмана, поочередно задавая друг другу вопросы без ответов, пока, исчерпав все вопросы, не погружались в благоговейное безмолвие – в этом безмолвии и присутствовал Брахман.

Будда (санскрит): «просветленный», «пробудившийся» к истине нирваны. В Тхеравада-буддизме этот термин обычно применяется к Гаутаме Будде (ум. ок. 400 г. до н. э.). В буддизме Махаяны идея Будды стала универсальным принципом: все живые существа обладают прирожденной им «природой Будды», а значит, способны достичь просветления.

Буддавакана (санскрит): «слово Будды», собирательное название буддистских писаний, хотя значительные части Абидхармы в Палийском каноне и множество писаний Махаяны составлены через много лет после смерти Гаутамы Будды. Но, поскольку слово «Будда» означает просто «Просветленный», Буддавакана может значить «учения просветленных», то есть арахантов или бодхисаттв.

Будданасмрти (санскрит): «воспоминание о Будде», практика медитации как в Тхераваде, так и в Махаяне. Практикующие вызывают в памяти свойства и физические черты Будды с такой отчетливостью, что переходят в иное состояние сознания: они ощущают, что Будда здесь, и сами они достигли реальности Будды. Многие писания Махаяны – результат опыта, пережитого в такой медитации.

Бхакти (санскрит): «преданность». Индуистская духовная практика, состоит в любви и обожании какого-либо божества – Вишну, Шивы или Дэви – которого бхакта («преданный») выбирает как наиболее близкое ему проявление трансцендентной божественной реальности в целом.

Бхугу, мн. бхгавас (санскрит): «испорченный» брамин, не соблюдающий дхарму своего класса. Бхгавас женятся на дочерях кшатриев, практикуют черную магию и вместо соблюдения ахимсы упражняются в боевых искусствах. Почти все брамины в «Махабхарате» – бхгавас.

Вайшья (санскрит): «член племени», третий класс ведического общества, чьей функцией было умножать благосостояние общины, сперва земледелием и скотоводством, позже торговлей и коммерцией.

Вак (санскрит): «Речь», индуистский дэва, воплощавший в себе речь, имел особое значение в ранневедические времена из-за внимания к вечному священному звучанию, которое слышали риши. Вак как источник творения отчасти напоминает Слово/Премудрость/Логос еврейской и христианской традиций. Как священный звук, Вак также является «матерью» Вед и всех священных мантр.

Вассалы: в досовременном аграрном государстве небогатая аристократия, принадлежащая к обслуживающему классу; вассалы служили в армии, были управляющими, писцами, юристами, жрецами и т. п., поддерживали правящий класс и несли в народ его идеологию.

Веда (санскрит): «знание». Четыре сборника (самхиты), формирующие основу индуистского писания: Ригведа, Самаведа, Яджурведа и Атхарваведа, вместе составляют базу шрути — писаний, открытых свыше. Брахманы предлагают прозаические пояснения к мантрам в ключевых текстах, а завершают ведический корпус Упанишады.

Винайя (пали): «то, что отделяет»; правила, по которым живет буддистский монашеский орден.

Вульгата (латынь): «простонародная». Латинский перевод еврейских писаний и греческого Нового Завета, сделанный Иеронимом.

Вэнь (китайский): стандартизованный порядок государственного управления и ведения дел в имперском Китае, поддерживаемый чиновниками-конфуцианцами, в идеале основанный на благоволении (жэнь), культуре и рациональном убеждении.

Газу (арабский): «рейд», традиционный в доисламской Аравии способ перераспределения хронически скудных ресурсов, воспринимался почти как национальный вид спорта. Члены племени нападали на другое племя, уводили верблюдов и скот, забирали еду, однако старались никого не убивать, чтобы избежать кровной мести. Пророк Мухаммед прибег к этой практике после Хиджры, чтобы эмигранты из Мекки не стали экономическим бременем для мединской общины.

Галаха (иврит): от древнееврейского «галак» – «пошел», термин, обозначающий какой-либо закон или всю иудейскую юридическую систему, традиционно возводимую к Моисею. Галаха состоит из Писаного Закона (Еврейской Библии) и Устного Закона, разработанного раввинами и сохраненного в Мишне и в Талмуде.

Гексаграмма (по-китайски гуа): в И-цзин гексаграмма – фигура, состоящая из шести горизонтальных линий, прямых (ян) или прерывистых (инь); фигуры создаются путем комбинации оригинальных восьми триграмм шестьюдесятью четырьмя разными способами. Символизм И-цзин происходит от древней формы гадания, во время которого бросали на землю палочки из тысячелистника. Возможно, гексаграммы ведут свое происхождение от фигур, образованных брошенными палочками. Со временем к каждой гексаграмме добавилось загадочное однострочное изречение (в наше время все они практически непонятны), а к каждой линии гексаграммы – подобное же описание.

Гемара (иврит): «завершение»; раввинистические дискуссии о Мишне, сохраненные в Иерусалимском и Вавилонском Талмудах.

Гимнасий (греческий): учебное заведение для воспитания греческой молодежи и членов туземной элиты в греческих колониях. Ученики заучивали наизусть поэмы Гомера, однако основное внимание уделялось физической культуре, позволяющей ученикам развить силу, ловкость, выносливость и добиться идеального владения телом.

Гола (иврит): община евреев-изгнанников, в начале VI в. до н. э. переселенных в Вавилон.

Государства Гази: после вторжений монголов в XIII веке; государства на окраинах территорий, контролируемых монголами. Управлялись мусульманскими военными вождями, склонными к интерпретации шиитского богословия в духе гхулувв (досл. «чрезмерный», «преувеличенный»).

Гу-и (китайский): «истолкование по аналогии». Экзегетический метод, сложившийся в IV–III вв. до н. э., в ходе перевода буддистских текстов на китайский язык. Прояснение буддистских идей путем отождествления их с философскими категориями даосизма.

Гульян (китайский): комментарий на «Анналы Весны и Осени», составленный и передававшийся устно, начиная с IV в. до н. э.

Гунъян (китайский): комментарий на «Анналы Весны и Осени», составленный и передававшийся устно, начиная с IV в. до н. э.

Гуру (санскрит): в индуизме учитель, воспринимаемый как канал-передатчик божественной мудрости. Сообщает ученикам знание священной реальности как словесными наставлениями, так и личным примером. В сикхизме этот термин поначалу применялся к гуру Нанаку и его девяти преемникам, позже начал применяться к Духу, вдохновлявшему десятерых гуру: во всех них являлся один и тот же божественный свет. Теперь этот Дух заключен в «Ади Грантх», сикхском писании, хранящемся в Золотом Храме в Амритсаре.

Гхулувв (арабский): «крайний»; радикальная идеология, созданная в государствах Гази теоретиками-шиитами, которые были позже названы гулат, то есть «преувеличители». Под влиянием христианской, иудейской и зороастрийской мифологии они почитали Али как воплощение божества и верили, что их вожди не умерли, а скрываются («в отсутствии»), но однажды вернутся и поведут своих последователей к победе. Также их завораживала идея Духа Святого, снисходящего на человека и делящегося с ним божественной мудростью.

Гэ-у (китайский): «исследование вещей», рекомендованное в «Великом учении» как необходимое для просветления человека и исправления мира. Некоторые китайские философы отождествляли его с внутренним поиском ли, божественного принципа в человеческом сознании, другие сосредотачивались на исследовании материальных и эмпирических феноменов.

Дао (китайский): «Путь», верный курс или дорога. Многие китайские ритуалы и моральные наставления направлены на удостоверение, что дела человеческие соответствуют Пути Неба (см. Тянь), тому Пути, которым все должно идти. В даосизме Дао становится предельной, невыразимой реальностью, таинственным источником бытия, тем, что не порождено, но само порождает все существующее, что гарантирует нашему миру безопасность и порядок.

Дар аль-Ислам (арабский): «Обитель ислама». Ключевой термин в имперской идеологии государства Аббасидов. Сформулирован Мухаммадом Идрисом аш-Шафии (ум. 820), разделившим человечество на Дар аль-Ислам и Дар аль-Харб («Обитель войны»). Между ними не может быть прочного мира, поскольку исламская умма — лишь одна из множества руководимых Богом общин – получила от Бога задание расширять свои политические владения силой оружия, дабы освободить как можно больше людей от тирании безбожного государства. Это учение стало классической доктриной о джихаде. Однако оно не имеет оснований в Коране. Скорее, это типичная досовременная имперская идеология.

Дасас (санскрит): «варвары». Ведический термин, обозначающий коренные народы Индии.

Двенадцатеричный шиизм: крупнейшая группа шиитов, принимающая легитимность всех двенадцати имамов, происходивших от Али.

Девекут (иврит): «концентрация», единство с Богом, достигаемое техниками медитации.

Джатарка (пали): «рассказы о рождении». История предыдущих жизней Будды. Во всем множестве существований Будды как различных бодхисаттв проявляются его положительные качества.

Джахилийя (арабский): часто неверно переводится как «Время Невежества» и применяется к доисламскому периоду Аравии. Однако из мусульманских источников ясно, что первоначальное значение слова джахилийя — жестокость, вспыльчивость, гневливость, надменность и племенной шовинизм.

Джива (санскрит): «душа»; живое существо, светлое и разумное. Джайны верят, что все создания – люди, растения, животные, деревья и даже камни – обладают дживой, способной испытывать боль и страх, которую, следовательно, необходимо защищать и уважать.

Джина (санскрит): духовный «победитель», тот, кто достиг просветления неустанным воспитанием в себе ахимсы.

Джихад (арабский): «борьба», «усилие», «стремление». Это слово не означает «священная война». В Коране оно встречается всего сорок один раз, и лишь десять из этих случаев однозначно относятся к войне в буквальном смысле. Подавать милостыню, если ты сам беден – тоже джихад. Слово «джихад» чаще всего встречается вместе с выражением «фи сабиль Аллах» («путем Бога»), когда речь идет об отказе от насилия и возмездия в ответ на преследования курайшитов на ранней стадии деятельности Пророка.

Дин (арабский): «образ жизни», «обычная практика», «обязанность». Часто переводится как «религия»; однако, как и большинство досовременных традиций, Коран не рассматривает религию как отдельную область жизни, отличную от светской деятельности. Дин — это, скорее, образ жизни в целом. Судный День в Коране именуется Яум ад-Дин — «момент истины», то, что происходит, когда человек полностью понимает, что действительно важно.

Догма (греческий и латынь): грекоязычные христиане проводили различие между догмой и керигмой Церкви. Догма представляла собой более глубокий уровень религиозной истины, который нельзя выразить словами, а можно лишь интуитивно уловить из символических богослужебных жестов и постичь в молчаливом апофатическом созерцании. Догму христианства можно понять лишь спустя годы духовной и литургической практики. На Западе догма со временем приняла значение авторитетно и категорически заявляемого мнения.

Дуккха (санскрит): часто переводится просто как «страдание», но более точный смысл – «неправильное», «искаженное». Первая благородная истина в буддизме – признание, что жизнь по существу своему неправильна и наша цель – освободиться от страданий, достигнув нирваны.

Дхарма (санскрит): многослойное слово. Изначально относилось к естественному положению вещей, их сущности, фундаментальному закону бытия. Позднее дхармой начали называть законы и обязанности для каждого класса ведического общества. Со временем начало относиться к религиозной истине, описывать религиозные учения или традицию.

Дхи (санскрит): «внутреннее видение», которого достигали риши.

Дхикр (арабский): «напоминание», «напоминающий». Одно из ключевых понятий Корана: он послан, чтобы напомнить людям, слишком часто забывающим о вопросах жизни и смерти, об их долге и обязанностях. В суфизме дхикр — ритуал совместного распевания имени Божьего, в сопровождении особого дыхания, повторения определенных фраз и стилизованных движений; он переживается как глубокое воспоминание об Аллахе и о долге человека.

Дхимми (арабский): «защищаемые подданные» в исламской империи, где ислам был религией правящего класса, однако, согласно стандартам досовременных империй, дхимми — иудеи, христиане, зороастрийцы, индусы и т. п. – получали позволение исповедовать свою веру, до некоторой степени пользовались самоуправлением и платили налог в обмен на военную защиту.

Дэ (китайский): «сила», «добродетель». Интеллектуальная, моральная, даже физическая мощь, вытекающая из соответствия человеческого поведения Дао Неба. Царь или князь, правящий с Дао-дэ («силой Пути»), обладает почти магической нравственной властью над окружающими. О древних Мудрых Царях Яо и Шуне рассказывали, что они приносили в мир гармонию и порядок не суровыми распоряжениями и наказаниями, а «недеянием» (увэй), поскольку были прочно связаны с Небесным Путем, которым должно идти все в мире.

Дэва (санскрит): «сияющий». Неверно переводить это слово как «бог», поскольку практически все – гора, река, галлюциногенное растение сома, мудрый человек, – отражающее в себе лучезарную тайну Брахмана, в Индии почиталось и до сих пор почитается как дэва. Арии выражали ощущение близости к этим природным силам, награждая их человеческими характеристиками.

Дэви (санскрит): Богиня-Мать в Индии.

Жан (китайский): «уступчивость». Отношение, которое воспитывает соблюдение обрядов, ли; вместо того, чтобы агрессивно соперничать за первое место, чжун-цзы должен уступать окружающим в духе кенозиса.

Жу (китайский): «ритуалисты», «ученые». Термин относится в основном к последователям традиции, на Западе называемой «конфуцианством».

Жэнь (китайский): изначально «человек». Конфуций дал этому слову новое значение, однако отказался его определять, поскольку оно превосходило все интеллектуальные категории его времени, однако содержало в себе коннотации «человечности»: мягкосердечность, сострадание, любовь или альтруизм. Все это понималось как результаты ли, обрядов, направленных на развитие вежливости и заботы о других. Жэнь наполнял человека беспристрастием, спокойствием и безмятежностью. Мэн-цзы сузил значение этого термина до «благоволения» и сделал его одной из четырех ключевых добродетелей своей системы.

Зимзум (иврит): в лурианской Каббале кенотический (см. Кенозис) «уход» Эн-Соф в себя, чтобы освободить пространство для мира.

Золотое правило: максима, существующая почти в каждой религиозной традиции как парадигма любого нравственного действия. Выражается либо негативно: «Не делай другим того, чего себе не желаешь», либо позитивно: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

И (китайский): «праведность», «этичное поведение», справедливое, корректное и в согласии с традиционными моральными принципами. Укорененное в ранней конфуцианской мысли, и включает в себя намерение, вдохновляющее как корректное поведение, так и добрые дела.

Иджтихад (арабский): «независимое рассуждение» образованного специалиста, приводящее к суждению о законодательном или богословском вопросе, которое включает в себя новое истолкование Корана или Сунны (а не просто следование установленной норме) для разрешения новой проблемы, вставшей перед общиной.

Ильм (арабский): «эзотерическое» знание Корана, которое, согласно шиизму, Мухаммед сообщил Али, своему единственному выжившему родственнику-мужчине, а тот передал его своим сыновьям Хасану и Хусейну, второму и третьему шиитским имамам соответственно; далее оно передавалось потомкам Хусейна. Однако между шиитами нет согласия в том, оканчивается ли линия передачи на седьмом или на двенадцатом имаме (см. Исмаилиты и Двенадцатеричный шиизм).

Имам (арабский): «лидер» мусульманской общей молитвы; им может быть любой человек с добрым именем, но, как правило, он имеет богословское образование. Однако в шиизме имам стал альтернативой суннитскому халифу, которого большинство мусульман воспринимали как законного лидера всей уммы. Шииты же считали, что лишь потомки Пророка Мухаммеда по линии Али ибн Абу Талиба, его двоюродного брата и зятя, обладают эзотерическим знанием (ильм) Корана, позволяющим творчески интерпретировать писание и безошибочно отвечать на новые вызовы.

Инь и ян (китайский): две противоположные крайности бесконечного Дао, из которых исходит флюктуация и взаимодействие вечно изменчивой вселенной во всем множестве ее форм. В китайской космологии из смешения инь и ян происходят пять стихий, а также процессы времени и истории. На противопоставлении инь и ян основано древнее китайское гадание (см. Гексаграммы и Триграммы) – не что иное, как попытка создать протонауку для исследования процесса перемен. Инь и ян – источник всех противоположностей, однако они взаимозависимы, и каждый хранит в себе семя другого. Инь представляет женский аспект реальности: оно уступчиво, задумчиво, отвечает за луну, воду, облака и даже за числа. Его время года – зима; активность скрыта и протекает в темных, закрытых местах. Ян – источник всего мужественного: оно твердо, ассоциируется с солнцем и нечетными числами, активно летом и при дневном свете; это внешняя сила, деятельная и настойчиво стремящаяся к зримым результатам.

Ипостась (греческий): «индивидуальная реальность», «личность»; термин, используемый в формулировке христианского учения о Троице как «трех ипостасях и одной усии».

Ислам (арабский): покорность эго служению Богу и другим, требуемая Кораном; ее символ – простирание ниц в мусульманской молитве.

Исмаилиты: шестой имам Джафар ас-Садик (ум. 765) передал ильм — эзотерическое знание Корана — своему старшему сыну Исмаилу, но тот умер раньше отца. Исмаилиты верят, что с ним и окончилась линия передачи. Они развили собственные мистические и метафизические традиции. Двенадцатеричные шииты, в отличие от них, верят, что после смерти Исмаила наследование перешло ко второму сыну Джафара Мусе аль-Казиму.

Истигна (арабский): «гордость», высокомерная самонадеянность, агрессивная уверенность в своей независимости и самодостаточности.

И-цзин (китайский): «Классическая книга перемен», возникшая из древней системы гаданий путем подбрасывания палочек тысячелистника. Из древних «однострочников», традиционно сопровождающих шестьдесят четыре гексаграммы, невозможно вывести никаких ясных философских умозаключений. Однако в III и II вв. до н. э. комментарии на эти утверждения (приписываемые Конфуцию и известные как «Крылья») развили позитивное, рационализированное представление об упорядоченной вселенной, в которой все находится в постоянном изменении – и все, что ни делается, к лучшему (см. Инь и ян).

Йерушалми (иврит): Иерусалимский Талмуд.

Йога (санскрит): «запрягание» сил сознания; медитативная техника, разработанная для устранения эгоцентризма, мешающего нам достичь мокши и нирваны.

Кааба (арабский): «куб», очень древнее святилище кубической формы, сердце мекканского харама. Местное предание гласит, что Каабу возвел Адам, чтобы обозначить центр мира, а позже восстановил Авраам, когда навещал в Аравийской пустыне своего сына Исмаила. Во времена Мухаммеда Кааба служила местом паломничества для всех арабов, как язычников, так и христиан. В 630 году Мухаммед посвятил Каабу Аллаху (Коран 2:125; 22:126). Она считается самым священным местом в мусульманском мире.

Каббала (иврит): «унаследованное предание»; чрезвычайно влиятельная форма иудейской мистической духовности, возникшая в Средневековье в Испании; ее практиковали иудейские файласуфы и мистики. В Каббале погружается все глубже в текст писания, слой за слоем открывает его мистическое значение и понимает, что это погружение есть не что иное, как восхождение к неисповедимому источнику бытия.

Кавод (иврит): «слава» Яхве; лучезарный отблеск или отражение божественного, который может укрепить, но может и испугать или даже навредить. Сам Бог для человечества недостижим, и его «слава» – самое близкое к Богу, что мы можем увидеть.

Каддош (иврит): обычно переводится как «святой», буквальное значение – «другой», «отдельный»; выражает абсолютную трансцендентность божественного.

Канон (от греческого «канон» – правило): собрание писаний, имеющих авторитет в той или иной религиозной традиции. В иудаизме, христианстве и исламе тексты имеют канонический статус, поскольку предполагается, что они были вдохновлены или в каком-то смысле «открыты» Богом. Термин «канон» часто применяется к собраниям авторитетных священных текстов и в других традициях, хотя они и не считаются богооткровенными в том же смысле. Ведические писания вечны (см. Веда, Шрути, Смрти), буддистские писания содержат учение Будды (см. Буддавакана), достигшего нирваны собственными усилиями, так что они не исходят от божества.

Карбала: равнина близ Куфы в Ираке, где в 680 году внук Пророка Мухаммеда Хусейн, его семья и сторонники были вырезаны солдатами Омейядов. Все мусульмане оплакивают эту трагедию, но для шиитов она символизирует хроническую несправедливость жизни и очевидную несовместимость религиозного императива с безжалостным миром политики.

Карма (санскрит): «действия»; термин относится к причинно-следственному закону, вдохновившему учение о перевоплощении и перерождении в индийской религии. Вначале возникла мысль, что «накопление» ритуальных действий может привести после смерти к перерождению в мире богов; позднее этот термин приобрел более общий характер и начал обозначать все действия, священные и мирские, физические и духовные. У каждого действия есть последствия: добрые дела ведут к благому перерождению, злые – к дурной реинкарнации. Цель – полностью освободиться от сансары, бесконечного цикла перерождений и смертей.

Кафир (арабский): часто переводится как «неверующий», однако более точное значение – тот, кто грубо и неблагодарно отвергает дар, предложенный ему с великой добротой. Кафир — тот, кто агрессивно отвергает Аллаха и отказывается признавать свою зависимость от Творца.

Кевала (санскрит): «всеведение». В джайнизме просветление, достигнутое путем ахимсы, позволяет святому взойти на вершину вселенной, где, избавившись от всякого пристрастия к себе и своему эго, он пребывает в полноте, совершенстве и полной отделенности от прочих живых существ.

Кенозис (греческий): «опустошение» ума и сердца, освобождение их от занятости собой; преодоление эгоцентризма, важнейший элемент духовного роста во всех традициях.

Керигма (греческий): открытая, публичная, легко доступная проповедь Евангелия, его очевидный и буквальный смысл – в отличие от догмы, которую нельзя ни уразуметь ясно, ни выразить словами.

Кибла (арабский): «направление» молитвы. После хиджры Мухаммед получил откровение, приказывающее мусульманам молиться, обращаясь лицом не к Иерусалиму, как было в обычае до того, а к Каабе в Мекке. Этот жест символизировал их желание вернуться к ханифийя, чистой религии Авраама, который восстановил Каабу задолго до того, как изначальная монотеистическая вера распалась на соперничающие друг с другом секты – иудаизм и христианство. Поэтому, читая канонические молитвы (салат), мусульмане по всему миру поворачиваются лицом к Мекке. В мечети кибла отмечена михрабом.

Коран (арабский): «чтение вслух». Слово, возможно, происходит от сирийского керьяна — «чтение писания», однако в самом Коране слово коран означает прежде всего сам процесс чтения, ключевое действие для исламского восприятия писания, со временем ставшее настоящим искусством. Считается, что Коран взят из Умм аль-Китаб, предвечного писания, вечно существующего на небесах. В своей окончательной форме Коран состоит из ста четырнадцати глав, или сур, расположенных от более длинных к более коротким. В целом можно сказать, что более ранние суры короче и, таким образом, находятся в конце писания.

Кришна: в индуистских традициях составная фигура; сперва появляется как персонаж «Махабхараты», однако в «Бхагавад-Гите» открывается как аватар Вишну и объект бхакти. В его преображении, по-видимому, выражается стремление сдвинуть фокус с суровых философских изысканий, сделать религию более личной и эмоциональной.

Курайшиты: племя Мухаммеда, сделавшее Мекку торговым и паломническим центром. После хиджры курайшиты, оставшиеся в Мекке, хотели стереть умму с лица земли, но после прекращения вражды большинство из них приняли ислам.

Кусала (санскрит): «полезный», «здоровый». Так характеризуются позитивные действия и отношения, ведущие к просветлению. См. Акусала.

Кшатрий (санскрит): «наделенный силой». В ведическом обществе член воинского сословия, ответственный за военную защиту, политическую экспансию и обогащение общины.

Кью (от немецкого Quelle, «источник»): символ, используемый учеными для обозначения гипотетического документа, не дошедшего до нас, но представлявшего собой собрание речений Иисуса, составленного, возможно, в 50-х годах н. э. Его использовали как источник евангелисты, известные нам как Матфей и Лука.

Лакшаны (санскрит): пять «тем» Пуран, составляющих мировоззрение текста: творение, генеалогия богов и риши, царства Ману (праотцев-полубогов, правивших миром в древние времена), уничтожение и новое творение миров, история человечества.

Легизм (по-китайски фачжя): часто переводится как «школа Закона». Термин «фа» обычно означал орудие, например плотничий угольник, с помощью которого необработанному материалу придается определенная форма. Легисты стремились навязать государству прагматичную политику, поддерживаемую драконовскими наказаниями и суровым уголовным кодексом, работающим механически, совершенно беспристрастно. Если конфуцианцы верили, что лишь Мудрый Царь способен реформировать общество, легисты полагали, что нравственность правителя для блага государства неважна.

Ли (китайский): 1) ритуальный кодекс правильного поведения, регулирующий жизнь чжун-цзы; физические ритуалы, призванные воспитывать в человеке внутреннее отношение кенозиса (альтруизма) и жан (уступчивости); 2) «принцип»: предельная реальность, лежащая в сердце всех вещей и неотъемлемо присущая человеческому сознанию, которую стремились раскрыть конфуцианцы.

Ли-ци фэн-шу (китайский): «единство принципа и разнообразие его осуществлений». Сам божественный принцип (ли) тождествен сам себе и всегда один, однако его открытие в сознании может происходить в каждом случае по-разному, поскольку проходит через уникальные обстоятельства жизни, ответственность и обязанности каждого человека.

Логос (греческий): 1) «разум». Рациональная, прагматическая и аналитическая активность левого мозгового полушария, позволяющая человеку практично функционировать в мире. Чтобы действовать эффективно, логос должен тщательно сверяться с фактами и соотносить себя с внешними реалиями; мы полагаемся на логос, когда хотим чего-то добиться, или же убедить людей принять ту или иную политику или курс действий. В отличие от мифа, логос ориентирован на будущее, его цели – достичь большего контроля над окружающим миром или изобрести что-то новое; 2) «слово». В раннем христианстве Логосом называли Христа, на основе популярной стоической идеи логоса или «универсального разума», пронизывающего весь мировой порядок, а также еврейской концепции Слова Божьего или Премудрости Божьей. Пролог к Евангелию от Иоанна описывает Иисуса как воплощенное Слово Божье.

Мантра (санскрит): «инструмент мысли». Стих, слог или последовательность слогов, которым приписывается божественное происхождение; они используются в ритуалах или медитациях. Звук в Древней Индии был священен, так что сама мантра есть дэва; она черпает свою силу из изначального звука, источника творения (см. Вак). Когда верующий постоянно распевает мантру, ее звуковые вибрации внутри его тела получают преображающую силу: например, бхакта становится един со своим дэва и с гуру, сообщившим ему мантру. Можно сказать, что монотонность этого упражнения заглушает аналитическую активность левого полушария и усиливает правополушарное осознание единства всех вещей.

Марраны (испанский): «свиньи». Уничижительное название испанских евреев, насильно обращенных в христианство, и их потомков; conversos носили его с гордостью, как знак отличия.

Махаяна (санскрит): «Великая Колесница», направление буддизма, разделяемое большинством буддистов, в отличие от Хинаяны («Малой Колесницы») тхеравадинов. Разница в том, что, если конечная цель тхеравадина — достижение нирваны и освобождение от сансары, Махаяна подчеркивает важность сострадания. Вместо того чтобы после просветления уйти из мира, бодхисаттва, идеальный последователь Махаяны, остается в миру, чтобы помогать всем разумным существам освободиться от дуккха жизни.

Мессия (иврит): человек, ритуально «помазанный» для определенной цели. См. Христос. Изначально термин относился к любому, кто получал божественный мандат, например к царю, помазанному во время венчания на царство и ставшему «сыном Божьим». В I в. н. э. некоторые иудеи надеялись на явление Мессии – помазанника Божьего, который освободит Израиль от иноземного угнетения. Христиане верили, что их Мессия – Иисус.

Метафора: происходит от греческих слов мета («через») и ферейн («нести»). Метафора переносит говорящего и его слушателей через некую подразумеваемую пропасть, соединяет вещи, которые кажутся далекими друг от друга. Это язык правого мозгового полушария, указывающий на сокровенное единство всего сущего, а следовательно, язык поэзии и религии.

Мидраш (иврит): происходит от слова дараш, «исследовать», «выискивать». После утраты Храма это название получил вид экзегезы, впервые разработанный раввинами, предполагающий, что значение священного текста не всегда самоочевидно. Мидраш был поиском чего-то нового, поскольку прежние ритуалы и смыслы в рухнувшем мире иудеев утратили свое значение.

Минь (китайский): «маленькие люди», «малые сии», т. е. крестьянский класс в досовременном аграрном обществе – те, кто жили на положении рабов и почти не воспринимались как люди.

Мистерия (греческий): «тайна», от глагола мюэйн («закрывать глаза или рот»); относится к таинственному опыту, скрытому от обычного взора, лежащему за пределами мира логоса и определений. Мистерия связана также с однокоренными словами миэйн («посвящать») и миэзис («посвящение»). Мистериальные культы, сложившиеся в греческом мире, особенно в Элевсине, в течение VI в. до н. э., вовлекали участников во всеобъемлющее переживание священного. Христиане позже применяли это слово к таинствам Крещения и Евхаристии. Ориген считал мистерией — процессом инициации и преображения – экзегезу писания.

Мистицизм (английский, но от греческих глаголов мюэйн и миэйн — см. Мистерия): поиск трансцендентного, лежащего за пределами речи, зрения и привычных категорий мышления с помощью физических, психических и духовных упражнений и дисциплин. Все религиозные традиции, как теистические, так и нетеистические, создают каждая свою мистическую традицию, которая обращается к реальности, лежащей за пределами пространственно-временного континуума, а также в нас самих.

Мисты (греческий): «посвящаемые», люди, проходящие через интенсивную психодраму греческой мистерии, дающей им интенсивное личное, часто невыразимое переживание божественного.

Миф (греческий): сюжетный рассказ, который не обязательно историчен или фактически точен, но указывает на значение события или повествования и выражает его вечное, вневременное измерение. В каком-то смысле события мифа уже произошли, но в то же время происходят снова и снова. Миф можно рассматривать и как раннюю форму психологии, описание темных лабиринтов психики; слово «миф» также связано с глаголами мюэйн и миэйн (см. Мистерия) и относится к убеждениям и переживаниям, которые нелегко выразить и описать словами, которые ускользают от ясности логоса и отличаются от дискурсивных и мыслительных привычек обычной, повседневной реальности.

Мицва (иврит): заповедь, ритуальная обязанность или доброе дело.

Мишна (иврит): «обучение через повторение». Изначально термин применялся к устному законодательству, разработанному в конце I–II вв. н. э. первыми раввинами, которых мы знаем под именем таннаим, «повторители». Со временем этот устный материал был отредактирован и собран в письменной форме Иехудой ха-Наси, который разделил Мишну на шесть седарим («порядков»). Этот письменный текст лег в основу двух Талмудов, Бавли и Йерушалми.

Моизм: китайская философская школа, основанная Учителем Мо (ок. 480–390 гг. до н. э.), с ярко эгалитарным этосом, противостоящим аристократической философии Конфуция. См. Чжян-ай. Последователи Мо силой останавливали войны и защищали самые слабые города в период Сражающихся царств.

Мокша (санскрит): «освобождение» от бесконечного цикла смертей и перерождений сансары и последующее пробуждение истинного «я».

Мусульманин (арабский): человек, совершающий акт экзистенциальной «покорности» (ислам) Богу, как предписывает Коран.

Наклонность ко злу (на иврите йецер гара): раввины учили, что йецер гара — неотъемлемый признак человека. Бог, сотворив его, объявил, что это «хорошо весьма», поскольку наклонность ко злу неразрывно связана с нашими самыми творческими достижениями.

Небо: см. Тянь.

Нирвана (санскрит): «угасание», «задувание»; в буддизме – угасание эго, которое приносит просветление и освобождение от боли и страданий. Переживается как некое священное прибежище мира в глубинах своего «я», неописуемая реальность, поскольку она не соответствует никаким понятиям и непостижима для тех, кто все еще вязнет в болоте эгоизма и эгоцентризма.

Палийский канон: древнейшие буддистские писания, составленные на пали, диалекте северной Индии, возможно, родном языке Будды; их передача началась вскоре после смерти Будды, однако канон продолжал развиваться до I в. до н. э. (см. Абидхарма, Буддавакана). Канон часто называют Трипитака («Три корзины»), поскольку изначальные рукописи были разложены на три корзины по содержанию: Винайя («Монашеская дисциплина»), Сутта («Речи Будды») и Паривара, позднее ставшая Абидхармой («Дальнейшие учения»).

Пардес (персидский): «сад»; возможно, тот же корень, что и в слове «парадиз» (из греч.). В XIII веке иудейские мистики, создатели Каббалы, использовали это слово как акроним четырех основных методов истолкования Библии; пешат (буквальный), ремез (аллегорический), дараш (нравственный) и сод (эзотерический или мистический).

Пешер (иврит): «расшифровка»; форма экзегезы, принятая у кумранских сектантов и у ранних христиан, которые читали Еврейскую Библию как зашифрованный текст и объявляли, что древние библейские сюжеты и пророчества предсказывают деятельность их собственных общин в Последние Дни.

Пирке Авот (иврит): «речения отцов», очень популярный текст, составленный около 220 г. н. э., прослеживает историю раввинистического движения начиная с Гиллеля и Шаммая и сохраняет максимы, описывающие духовные блага от изучения Торы.

Полис (греческий): демократический город-государство в Греции.

Постиллы (латынь): построчные комментарии к писанию, составленные францисканцами в течение XIII века. Послужили появлению Glossa Ordinaria, которые подняли средневековую христианскую экзегетику на более философский уровень.

Праджапати (санскрит): «Все»; дэва, олицетворяющий Брахмана в поздних гимнах Ригведы. Позже, в «Брахманах», появляется как Бог-Творец и сливается с Пурушей.

Премудрость (на иврите хокма, «различение»): понятие, выражающее нравственное качество жизни. Создало особую литературную форму на древнем Ближнем Востоке, затем сделалось специфической культурной традицией в рамках иудаизма. Премудрость воспринималась как дар свыше, была персонифицирована как сотрудница Яхве при сотворении мира (Притч 8); идентична с божественным Словом или Логосом, приведшим мир в бытие (Быт 1). Ранние христиане считали Иисуса воплощением этого творческого Логоса (Ин 1).

Принцип аккомодации: экзегетический принцип, сформулированный Августином и утвержденный Кальвином, которому следовали на Западе вплоть до раннего Нового времени. Августин указывал, что библейская космология не соответствует современным данным об устройстве мира. Бог приспособил откровение к мировоззрению древних израильтян, чтобы они смогли его понять. Бог наставлял Израиль в нравственности и богословии, а не в естественных науках, так что очень важно уважать научный прогресс – иначе писание подвергнется поруганию.

Пророк (по-гречески «профетес»: про = «за», фетес = «говорящий»): «тот, кто говорит за другого» (т. е. за божество), но вовсе не обязательно предсказывает будущее – как понимается это слово сейчас. На всем древнем Ближнем Востоке пророки исполняли культовую функцию – сообщали то, что иначе осталось бы непознаваемым; большинство еврейских пророков, возможно, также были служителями культа; некоторым из них Бог являлся в обстановке храма. Позднее Мухаммед утверждал, что говорит по существу то же, что и древние пророки, однако их пророчества пострадали от времени. Но он стал «Печатью Пророков» и восстановил их первоначальное послание.

Психе (греческий): в греческой психологии психе означает естественные силы ума и сердца; это понятие отличается от пневма — души.

Пурана (санскрит): «древнее сказание». Пураны считаются смрти, хотя в некоторых Пуранах и утверждается, что они были созданы прежде Вед. По-видимому, они составлялись между 500 и 1500 гг. н. э., хотя включают в себя и гораздо более ранние материалы. Возможно, они ведут свое происхождение от текстов, в которых истины Вед сообщались женщинам и шудрам, для которых знание Вед было под запретом, но позже стали ассоциироваться с культами бхакти Вишну/Кришны и Шивы. Предполагается, что каждая Пурана излагает некую лакшану; они представлены как откровения, имеют форму диалогов и подчеркивают важность преданной любви (бхакти); индуистские реформаторы нападали на богословие Пуран, однако и поныне Пураны остаются господствующей формой индийской духовности.

Пуруша (санскрит): «человек/личность», представленный в знаменитом «Гимне Пуруши» (РВ 10.90) как изначальный Человек, добровольно позволивший богам принести себя в жертву; из его расчлененного тела была сотворена вся вселенная. Жертвоприношение Пуруши стало образцом для всех ведических жертвоприношений, породило ведические гимны, стихи и социально-экономические классы арийского общества. В «Брахманах» Пуруша сливается с фигурой Праджапати.

Пустота (на санскрите суньята): центральное понятие буддизма Махаяны, доводящее учение Будды об анатта («не-я») до логического заключения. Отрицает, что хоть что-либо обладает реальным бытием. Все – даже нирвана, к которой стремятся все буддисты – по сути иллюзорно, от всего следует отречься, поскольку иначе поиск просветления рискует выродиться в жажду утверждения и прославления своего «я».

Пятикнижие: первые пять книг Еврейской Библии: Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие.

Религия (латынь): «связь», «почитание». В досовременном мире слово «религия» не обозначало системы обязательных верований и практик, отделенных от всех «светских» занятий. Слова, которые мы сейчас переводим как «религия», например арабское дин, всегда указывают на нечто более расплывчатое и всеобъемлющее – на целый образ жизни. Наше современное западное понятие «религии» сложилось лишь в XVII–XVIII веках. Латинское religio имеет расплывчатые коннотации «обязанности», которая может быть как юридической или профессиональной, так и долгом перед богами. Для христианских богословов religio стала означать преклонение перед Богом и вселенной; для Августина это связь, соединяющая нас с божественным и друг с другом; в средневековой Европе religio стали называть монашескую жизнь, то, что отличало монаха от «светского» священника, живущего и трудящегося «в миру» (saeculum).

Ритуал (от латинского ritus — «структура», «церемония»): неотделим от мифа и, в досовременном мире, от исполнения писания. Обычно определяется как разновидность драматургии, способ выражения содержаний коллективного сознания и его освобождения от напряжения. Особенно полезно определение профессора Джонатана Смита: «Ритуал – способ изображения вещей такими, какими они должны быть, и постоянного конфликта с теми, каковы они есть, таким образом, что это ритуализированное совершенство мира затем вспоминается и воспроизводится в обычном, неконтролируемом течении жизни».

Риши (санскрит): «видящий»; риши – авторы-визионеры ведических гимнов, которые они неким непостижимым образом «видели» и «слышали» в глубинах своего бытия. Первые риши были предками семи великих родов арийской общины; о них рассказывают, что они обладали сверхъестественными силами.

Рта (санскрит): «фиксированный порядок», «правило». Фундаментальный порядок и равновесие, которое наблюдали во вселенной древние арии. Рта необходимо поддерживать с помощью ритуала жертвоприношений. Дэвы, такие как Варуна или Митра, были «хранителями» рта, но не создавали его и им не управляли. Рта, более фундаментальный, чем боги, предвосхищает другие безличные силы в индуистской мифологии – карму, дхарму и Брахман.

Сабр (арабский): «терпение», «выдержка», «стойкость».

Сама (арабский): «слышание», «слушание». Суфийская практика сочинения или слушания музыки, вызывающей повышенную эмоциональность и вводящей в транс, в котором человек ощущает божественное присутствие.

Сангха (санскрит): изначально племенное объединение арийских кланов. В дальнейшем это слово стало применяться к религиозным орденам «отреченных», например, буддистскому.

Сансара (санскрит): «продолжение». Бесконечный цикл смертей и перерождений, отправляющий живых существ из одной жизни в другую, в зависимости от накопленной ими кармы. Это же слово применяется к беспокойному и преходящему человеческому существованию.

Святой: см. Каддош.

Се (китайский): «обучение» – в конфуцианстве совместное занятие, неотделимое от нравственного воспитания.

Сефер (иврит): «свиток», в особенности Сефер Тора, открытая в Иерусалимском Храме в 622 году, в царствование Иосии.

Сефира (иврит): «нумерация». В Каббале этот термин применяется к десяти эманациям, исходящим из Эн-Соф. Каждая сефира указывает на определенный аспект творческой природы Бога, как он проявляется в Цепи Бытия. Вместе они образуют динамическое единство, иногда изображаемое как дерево, в котором открывается деятельность Бога. Это попытка объяснить, каким образом совершенно трансцендентный и невыразимый Бог взаимодействует с несовершенным физическим миром.

Смрти (санскрит): «воспоминание», «то, что вспомнилось»; постведические индуистские писания, считаются вторичными и подчиненными шрути, которые «вспоминают» и развивают устно. Это писание также священно и имеет божественное происхождение, однако непрямое. Смрти состоят из сутр, кодексов, «Махабхараты», «Рамаяны» и Пуран.

Смыслы писания: христианская форма истолкования Библии, в которой экзегеты совершают духовное восхождение к божественному. Впервые разработана Оригеном. Сперва экзегет изучает буквальный смысл текста; затем применяет текст к собственной жизни и ситуациям, извлекая нравственный смысл, позднее названный топологическим. Наконец самые продвинутые экзегеты, погрузившись в интенсивную медитацию, доходят до духовного смысла, постигаемого с помощью аллегории. Без аллегорий, как был убежден Ориген, в Библии не было бы смысла вовсе. Экзегеза Оригена была перенесена на Запад, где к трем смыслам добавился четвертый: анагогический или мистический смысл, открывающий эсхатологическое значение текста. В Западной Европе такой способ чтения писания главенствовал вплоть до Реформации.

Сокрытие (по-арабски гайбах): к IX веку династия Аббасидов пришла в упадок, и халифы почувствовали, что в эти смутные времена нельзя позволять шиитским имамам, молчаливо оспаривающим легитимность халифата, сохранять власть и влияние. Одиннадцатый имам умер (предположительно, был отравлен) в тюрьме, а о двенадцатом рассказывали, что он скрылся, чтобы спасти свою жизнь; в 934 году, когда его уже не могло быть в живых, шиитская община получила известие, что имам чудесным образом сокрыт Богом. Он остается непогрешимым руководителем шиитов и вернется незадолго до Судного Дня, чтобы установить царство справедливости. Миф о сокрытии имама выражает ощущение священного как неуловимого, дразнящего и ускользающего, присутствующего в мире, но неотмирного.

Столпы ислама (по-арабски аркан ад-дин): пять обязательных практик ислама – шахада (исповедание веры), салат (обязательная молитва), закят (десятина для бедных), хадж (паломничество в Мекку) и Савм (пост в Рамадан); все они берут свое начало из Корана.

Суккот (иврит): «кущи». Осенний праздник сбора урожая, введенный Эзрой; адаптация старого храмового ритуала. Новый обряд требовал от израильтян строить хижины из «пальмовых ветвей, веток лиственных деревьев и камышей с речных берегов» и жить в них семь дней, в память о кочевой жизни предков после Исхода из Египта (Лев 23:39–43).

Сунна (арабский): «обычай», «обычная практика», основанная на том, как жили и вели себя, согласно Корану и хадисам, Пророк Мухаммед и его спутники (сахаба). Подражая их внешним практикам, мусульмане надеялись уподобиться им и внутренне. Таким образом, Сунна – один из важных источников фикха. Мусульмане, приверженные Корану и Сунне, известны как сунниты. Шииты также соблюдают большую часть Сунны, но подчеркивают роль и практики шиитских имамов.

Сутра (санскрит): «нить». В индуизме литература сутр, написанная сжатой, эллиптической прозой, рассказывает о совершении жертвоприношений, домашних обрядах, а также ритуалах и мантрах, практикуемых в доме гуру или в ашраме. В буддизме сутры (на пали «сутты») – это собрания учений Будды (см. Палийский канон). В Махаяне сохраняются дополнительные сутры (например, «Лотосовая сутра»); некоторые сутры, изначально написанные на санскрите, дошли до нас лишь в китайских или тибетских переводах.

Суфии, суфизм: слово арабского происхождения, от тасаввуф — простая шерстяная одежда, какую носил Пророк Мухаммед и приняли ранние суфии, чтобы подчеркнуть свое отличие от роскоши имперского двора; термин, обозначающий мистическую традицию в исламе.

Тавиль (арабский): комментарий на Коран с использованием аллегорической экзегезы.

Таинство (по-латыни sacramentum, «клятва»): обычный перевод греческого «мистерия» в латинском Новом Завете. Августин так определял понимание этого слова в западном христианстве: «Видимая форма невидимой благодати». К XII веку термин начал применяться к таинствам Крещения и Евхаристии, значение которых выражается физическими, невербальными символами, такими как вода, елей, хлеб и вино. В этом же смысле слово «таинство» применяется к схожим ритуалам нехристианских религий.

Танах (иврит): Еврейская Библия. Акроним: Тора (Пятикнижие), Невиим (Пророки) и Кетувим (Писания).

Танна, мн. Таннаим (иврит): «читающий вслух». Древние раввины, составившие в Явне Мишну, которые развивали и передавали свои учения устно.

Тапас (санскрит): «жар». В индийской религии аскетизм – дисциплина духовных и физических упражнений – понимается как испускание энергии творческого жара, которое дает практикующему возможность получить духовную силу и достичь мокши. Праджапати, аскетически возгревая себя, создал вселенную; огненное жертвоприношение также создает тапас, поэтому в начале ритуала «хозяин» должен сидеть, обливаясь потом, подле Агни, священного огня.

Тарика (арабский): «дорога», «путь». Суфийский термин для классификации различных орденов, предлагавших адептам путь к святости, а также системы, правила и ритуалы, позволяющие достичь фана и бака.

Татхагата (пали): титул, который, как рассказывают, избрал для себя Будда; «ушедший» – т. е. достигший нирваны, угасивший свое эго – свою самость.

Теозис (греческий): «обожение», причастие божественному, которое для восточных христиан является целью человеческого существования. Человек призван причаститься обоженной человечности Христа, став, подобно ему, «целым человеком, душою и телом, по природе, и целым Богом, душою и телом, по благодати» (Максим Исповедник, ок. 580–662).

Теология (латынь): «рассуждение о Боге». Более философский подход к божественному, нежели традиционный библейский подход; на западе его впервые применил французский философ Пьер Абеляр (1079–1142).

Теория (греческий): «созерцание»; на современном Западе – ментальная конструкция или гипотеза.

Тиккун (иврит): в Каббале Исаака Лурии тиккун — это «восстановление», возвращение Шхины к Божеству, которое верующие могут приблизить ритуалами и этичным поведением, восстанавливающим разбитый космос.

Тора (иврит): изначально просто «учение»; в Танахе термин «Тора» стал синонимом Пятикнижия; в раввинистическом иудаизме проводилось различие между Писаной Торой (Еврейской Библией) и Устной Торой. Позже иудейские мыслители придали Торе космическое измерение, уравняв ее с фигурой Премудрости в Книге Притч, Божьей «главной художницы» творения.

Триграмма (по-китайски гуа): триграмма – символ, состоящий из трех параллельных линий, прямых (ян), прерывистых (инь) или образующих различные сочетания; они представляют собой древнюю форму гадания, происхождение которого нам неясно (см. Гексаграмма). Со временем открытие триграмм было приписано древнему Мудрому Царю Фу Си, который узрел эти образы в небе и связал их со схожими узорами, которые видел на земле. На протяжении III–II вв. до н. э. десять ученых комментариев превратили И-цзин в книгу премудрости, описывающую взаимоотношения в священной триаде Неба, Земли и Человека. Каждая триграмма отражает динамическое взаимодействие этих сил.

Тхеравада (пали): Учение «Старейшин» буддистского ордена (Сангхи). Ранняя форма буддизма, основанная на Палийском каноне, в отличие от Махаяны, создавшей собственный канон писания.

Тянь (китайский): «небо». Изначально – верховный бог династии Чжоу. Хотя Небо обладало человекоподобными характеристиками, это наименование относилось скорее к всеобъемлющей реальности, чем к личному Богу; Тянь можно также перевести как «Природа», высший источник власти и порядка, с очень ранних времен связанный с человеческой нравственностью. Таким образом, цель жизни состояла в том, чтобы жить в согласии с Путем (Дао) Неба. Тянь воплощало ян, Земля – инь. Человечество вместе с Небом-и-Землей составляло священную триаду.

Тянь-ли (китайский): неоконфуцианский термин, означающий «принцип» (ли) Неба, присутствующий в человеческом сознании.

У (китайский): военное дело в имперском Китае.

У-вэй (китайский): «недеяние». В даосизме вид деятельности, не означающий полной пассивности; скорее, это ограниченная активность, направленная лишь на то, что действительно необходимо, и избегание крайностей. Такие ограничения позволяют Дао течь своим естественным путем без вмешательства человека: «Следуя по Пути, день ото дня делаешь все меньше… Не суетой империя выигрывает битвы» («Дао дэ цзин», 48; в переводе Лао).

Умма (арабский): мусульманская «община». Коран призвал Мухаммеда создать из разрозненных и постоянно воюющих друг с другом арабских племен единую умму, отражающую единственность Бога.

Упайя (санскрит): «мастерство смыслов», приспособление буддистского учения к обстоятельствам, потребностям и духовному развитию слушателей. Особенно важно это в буддизме Махаяны. Упайя укоренена в идее, что все учения Будды прагматичны и могут варьироваться; что подходит в одно время или одной группе слушателей, может оказаться неподходящим или вредным (акусала) для другой.

Упанишады (санскрит): «эзотерическое учение», от упа-ни-шад – «сидеть вблизи», о близости, необходимой для передачи такого знания; альтернативный перевод и этимология – «связь», поскольку эти новые писания развивали ритуальную науку бандхус. Эти мистические тексты завершают корпус Вед, почему и именуются Веданта – «конец Вед».

Усия (греческий): «сущность», «то, что делает вещь тем, что она есть»; личность или предмет при взгляде изнутри. Греческие отцы Церкви придерживались взгляда, что применительно к тому, что мы называем «Богом», этот термин обозначает сущность, природу или суть Божества, вечно ускользающую от человеческого понимания или восприятия. Мы можем увидеть отблески божественного лишь частично, через ипостаси Бога.

Устная Тора: в III веке раввины заключили, что устные предания, развивавшиеся со времени разрушения Храма (см. Мидраш, Мишна), представляют собой продолжение процесса откровения, начатого на Синае: «Две торы даны Израилю. Одна – устами, другая – в рукописи» (Сифре на Книгу Второзакония, 351). Откровение не ограничено далеким прошлым; этот процесс возобновляется каждый раз, когда иудей вместе с учителем изучает священные тексты прошлого.

Уступчивость: см. Жан.

Фальсафа (арабский): «философия»; попытка мусульманских файласуфов («философов») интерпретировать Коран согласно аристотелевой науке, но также и целый образ жизни или дин, поскольку эти мусульмане старались организовать свою жизнь в соответствии с рациональными законами, управляющими вселенной.

Фана (арабский): «уничтожение», «растворение». Состояние совершенства, достигнутое суфийским мистиком, когда он понимает, что Бог есть «все во всем», а сам он – ничто, ничем не обладает и не обладаем ничем, кроме Бога. Это означает «умереть прежде смерти» и войти в состояние бака.

Фарисеи: происхождение этой иудейской секты неясно. По-видимому, изначально фарисеи были писцами, специалистами по «преданиям старцев» (Иосиф Флавий). В Евангелиях они выступают как вассалы иудейской священнической аристократии, правившей провинцией Иудея под верховной властью римлян.

Фетва (арабский): юридическое суждение, высказанное квалифицированным исламским должностным лицом относительно пункта исламского закона, вызывающего сомнение, или случая, о котором в законе нет четких указаний. Фетва может быть оспорена ссылкой на существующий прецедент, не считается ни вечной, ни непогрешимой.

Фикх (арабский): «разумность», «знание» закона Божьего; термин, обозначающий исламскую юриспруденцию.

Философия (греческий): «любовь к Мудрости». В Древней Греции философия была не просто абстрактной умственной дисциплиной; она представляла собой миэзис («посвящение») в новое видение жизни, которое должно было выражаться и на практике, в повседневности.

Хадис (арабский): «повествования», «вести» или «сообщения»; предания, сохранившие слова, изречения или рассказы о деяниях и обычаях пророка Мухаммеда и его спутников. По-английски термин «хадис» используется для обозначения как всех «повествований» вкупе, так и какого-либо одного предания. Хадис состоит из двух частей: матх (текст) и иснад, цепочка передавших это предание, по которой судят о его достоверности. Сборники самых достоверных хадисов созданы в IX в. Мухаммадом ибн Исмаилом аль-Бухари и Муслимом ибн аль-Хаджжаджем.

Ханифийя (арабский): монотеистическая вера, которую разделяли некоторые арабы в доисламский период. В Коране этим словом называется «чистая религия» Авраама, жившего задолго до Торы и Евангелий, а значит, и до того, как вера разделилась на соперничающие друг с другом секты.

Харам (арабский): то, что в Коране «запрещено»; также применяется к священным местам, таким как Мекка, предназначенным для паломничества и поклонения, в которых из-за их святости запрещены некоторые виды деятельности (в Мекке – насилие).

Харб (арабский): «борьба», «война». В Коране это слово встречается всего четыре раза.

Хесед (иврит): часто переводится как «любовь», базовое значение – «лояльность».

Хиджра (арабский): переселение первой мусульманской общины из Мекки в Медину в 622 г. н. э.

Хильм (арабский): «милосердие», «долготерпение»; ключевой термин в ранних сурах Корана.

Хомоусиос (греческий): «единосущный». Термин Никейского Символа веры (325), выражающий отношение божественности между Отцом и Сыном и противостоящий арианской вере, что Сын был создан Отцом. Использовался также на Халкидонском Соборе (451) для выражения отношения Христа к его человеческой природе, а также в IV веке был распространен на отношения Духа Святого с Отцом и Сыном.

Хороз (еврейский): «цепь», которой раввинистические и раннехристианские экзегеты связывали вместе разрозненные стихи из писания, придавая им совершенно новый смысл.

Христос (греческий): человек, «помазанный» для какой-то особой задачи. В Новом Завете, применительно к Иисусу из Назарета, перевод еврейского слова мессия.

Худайбия (арабский): относится к договору, заключенному Пророком Мухаммедом и курайшитами у колодца Худайбия в Мекке в 628 году. В сопровождении тысячи мусульманских паломников Мухаммед, рискуя жизнью, в разгар войны между Меккой и Мединой вошел в Харам практически невооруженным. Он поразил и разочаровал своих спутников, согласившись на все требования курайшитов, спокойно отказавшись от многих приобретений, добытых мусульманами в этой войне. Однако Коран объявил, что Худайбия – «славная победа» (48:1–13), а два года спустя мекканцы добровольно открыли ворота и впустили мусульманскую армию.

Цуожуань (китайский): комментарий IV в. до н. э. на «Анналы Весны и Осени»: изначально, возможно, представлял собой историческое сочинение о периоде Весны и Осени, но позже, с ростом престижа герменевтики, был переработан так, чтобы соответствовать событиям, указанным в «Анналах».

Чань (китайская версия санскритского дхьяна, «медитация»; на японский чань был переведен как дзен-но и позднее дзен): эта традиция буддизма, сложившаяся в Китае, опирается не на писание, а на прямую передачу учения, «не основанную на словах и буквах», от просветленного учителя к ученику. В отличие от индийского буддизма, здесь просветление не требует сознательных усилий, поскольку нирвана изначально присуща нашей человеческой природе.

Чэн (китайский): «подлинность», «искренность»; процесс становления вполне самим собой; активная сила, дающая нам возможность не только совершенствоваться самим, но одновременно совершенствовать других и преображать мир.

Четыре Учителя: группа текстов, составляющих круг чтения для студентов-конфуцианцев, составлена Чжу Си в период Сун. Читаются в следующем порядке: «Великое учение», «Изречения», «Мэн-цзы» и «Учение о смысле».

Чжин (китайский): 1) «классический текст», книга уникального духовного значения, позволяющая читателю приблизиться к трансцендентному и выражающая универсальную истину. Изначально термин чжин использовался в ткачестве: это основа, укрепляющая структуру ткани так же, как литература укрепляет общество; 2) духовное отношение, которое неустанно воспитывали в себе неоконфуцианцы: чувство глубокого благоговения и трепета, рождающееся из практик гэ-у и чжин-цуо.

Чжин-цуо (китайский): «тихое сидение», китайская адаптация йоги: сидя неподвижно, в расслабленной позе, практикующий вызывал в себе внутреннее внимание и воспитывал чжин.

Чжоу: династия, правившая Китаем с 1044 г. до н. э., после победы над Шан и до тех пор, пока Первый Император Цинь не объединил Китай в 221 г. до н. э., положив конец периоду Сражающихся царств.

Чжун-цзы (китайский): изначально «аристократ» или «дворянин»; Конфуций демократизировал этот термин, и далее он начал применяться к любому, кто настойчиво воспитывал в себе жэнь и тем возвысился над обыкновенными людьми.

Чжян ай (китайский): основная добродетель школы Моизма, часто переводится как «любовь ко всем», но более точный перевод – «забота обо всех», принципиальная беспристрастность.

Шан: первая историческая династия Китая (ок. 1600–1045 гг. до н. э.)

Шань: второй добродетельный Мудрый Царь из династии Ся. Сын бедняка, обращавшегося с ним дурно, он стал наследником Яо, который выбрал его, поскольку его родной сын был раздражителен и жесток.

Шахада (арабский): «свидетельство», первый Столп ислама; исповедание веры: «Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его». Провозглашает уникальность Аллаха и центральную роль пророчеств Мухаммеда.

Шень (китайский): божественный потенциал, присутствующий в каждом человеке.

Ши (китайский): см. Вассалы.

Шиа (арабский): «партия»; Шиа-и-Али, «Сторонники Али», были убеждены, что Али – законный наследник (халифа) Мухаммеда, поэтому не приняли халифат первых трех рашидун («верно руководимых»), калифов, принятых большинством мусульман: Абу Бакра, Омара и Османа. Они также верили, что сыновья Али Хасан и Хусейн были неправедно лишены законного права наследовать отцу. См. Имам, Ильм, Исмаилиты, Сокрытие, Двенадцатеричный шиизм.

Шива (санскрит): «пророческий»; дэва, в Ведах упоминаемый лишь мельком, однако его культ, возможно, восходит к доведическому периоду. Его влияние развивалось и нарастало очень постепенно. Великий йогин и аскет, Шива ассоциируется с порождением и разрушением. Он – один из дэва, почитаемых в бхакти.

Шрути (санскрит): «услышанное»; священная и вечная истина, которую «видели» и «слышали» риши в мифическом прошлом, а в историческом времени передают брамины. Этим словом обозначается корпус индуистских писаний. Синонимичен Ведам. Шрути заканчиваются Упанишадами.

Шу (китайский): «взаимность», отношение к людям, которого требует Золотое Правило; конфуцианская добродетель, важный компонент жэнь.

Шудра (санскрит): «слуги»; низший из четырех классов в ведическом обществе.

Шхина (иврит): «место обитания», от древнееврейского шакан — «ставить шатер». Божественное «Присутствие», обитающее в Святая святых Иерусалимского Храма; то же, что слава Божья (кавод), отблески которой видели пророки; после разрушения Храма раввины учили иудеев переживать Шхину во время совместных занятий мидрашем. Христиане из иудеев также испытывали Шхину, которую отождествляли с личностью Иисуса, когда изучали вместе еврейские писания или совершали Евхаристию. Каббалисты верили, что Шхина, десятая и последняя сефира, представляет собой женский принцип в Божестве.

Экстаз (греческий): буквально «выход за пределы» – здесь за пределы своего «я» и повседневного опыта, переживание трансцендентного.

Элохим (иврит): часто переводится как «Бог». Но, точнее сказать, это сумма всего, что означает для человека божественное.

Энергии (греческий): «действия» Бога, совершенно отличные от сущности Бога (усия), которая, как Эн-Соф, для человека остается непостижимой. Мы можем увидеть «проблески» недоступного для нас божества лишь через «проявления» Бога в мире.

Эн-Соф (иврит): «Без конца». В Каббале Эн-Соф представляет вечно сокрытую сущность Бога, непостижимую, невыразимую и безличную. Эн-Соф даже не упоминается ни в Библии, ни в Талмуде, поскольку не может быть предметом откровения человечеству.

Ю: герой мифического периода Ся, разработал технику предотвращения наводнений, регулярно угрожавших Великой Равнине.

Ю-вэй (китайский): дисциплинированное, целеустремленное действие.

Янисты: последователи Учителя Яна (даты жизни неизвестны), который в опасные времена Сражающихся царств бежал из общества, чтобы сохранить свою жизнь, которую считал величайшей и священной ценностью.

Яо: первый Мудрый Царь из династии Ся; о нем рассказывают, что он принес мир на землю, просто культивируя в себе человечность (жэнь).

Ad fontes (латынь): возвращение «к источникам» веры с целью вновь открыть ее изначальный дух и инициировать реформу. Например, Лютер нападал на средневековых схоластических богословов, стремясь восстановить «чистое христианство» Библии и ранних отцов Церкви.

Converso (испанский): «обращенный»; иудей, принужденный инквизицией перейти в христианство.

Cuius regio, eius religio (латынь): «чья власть, того и вера». Практический вывод из Религиозных войн XVI–XVII вв.: правило, позволяющее суверену устанавливать государственную религию на своей территории.

Disciplina (латынь): ежедневные ритуалы, предписанные бенедиктинским Уставом, тщательно разработанные с целью реструктуризировать интеллектуальную жизнь монахов; привычные телесные движения, предписанные Уставом, помогали воспитывать в себе смиренное и благоговейное отношение.

Ex nihilo (латынь): «из ничего». Учение, что Бог создал мир «из ничего», было впервые утверждено на Никейском Соборе в 325 г. н. э. До этого считалось, что мир постоянно исходит из Божества.

Glossa Ordinaria (латынь): синтез святоотеческой и каролингской экзегезы всей Библии. Впервые составленный французскими учеными в XII веке, быстро стал стандартным учебным пособием в университетах. «Глосса», краткое пояснение, вписывалась между строк библейского текста, более подробные пояснения выносились на поля.

Intentio (латынь): «сосредоточенность» на Lectio divina, в которой экзегет энергично фокусируется на каждом слове писания, стараясь извлечь из него новые значения. Intentio подразумевает также направление мыслей, чувств и воли от себя к окружающим и твердую решимость трудиться над приумножением в мире сострадания.

Lectio divina (латынь): «святое чтение». Важнейшая практика бенедиктинского ордена, при которой монахи «жевали» писания; в отличие от экзегезы, определяющей значение священного текста, она призвана культивировать благоговейное внимание к молитве и божественному присутствию.

Memoria (латынь): «память». В средневековой Европе под этим понималась не только ретроспективная психическая активность; в это понятие включалась и творческая, изобретательская деятельность в поисках преображения себя.

Sola ratio (латынь): «одним лишь разумом»; просвещенческое убеждение, что рассудок или логос — единственный путь к истине.

Sola scriptura (латынь): «одним лишь писанием»; протестантское убеждение, что истины христианской веры и практики могут и должны основываться лишь на писании, без добавлений из священного предания (западный эквивалент индийского смрти).

Избранная библиография

ABDEL-HALEEM, M. A. S., trans., The Qur’an: A New Translation (Oxford, 2004)

ABOU EL FADL, Khaled, And God Knows the Soldiers: The Authoritative and Authoritarian in Islamic Discourses (Lanham, 2001).

The Great Theft: Wrestling Islam from the Extremists (New York, 2007).

AESCHYLUS, The Oresteia, trans. Robert Fagles (London, 1966).

Prometheus Bound and Other Plays, trans. Philip Vellacott (London, 1991).

AFSARUDDIN, Asma, Striving in the Path of God: Jihad and Martyrdom in Islamic Thought (Oxford, 2013).

Contemporary Issues in Islam (Edinburgh, 2015).

AHLSTRÖM, Gösta W., The History of Ancient Palestine (Minneapolis, 1993).

AITKEN, Ellen, Jesus’ Death in Early Christian Memory: The Poetics of the Passion (Fribourg, 2004).

AKENSON, Donald Harman, Surpassing Wonder: The Invention of the Bible and the Talmuds (New York, 1998).

ALON, Gedaliah, The Jews in their Land in the Talmudic Age (70–64 °CE), trans. Gershon Levi (Cambridge, MA, 1989).

ALPER, Harvey P., ed., Understanding Mantras (Delhi, 2012 edn).

ALTER, Robert and Frank KERMODE, eds., The Literary Guide to the Bible (London, 1987).

AQUINAS, Thomas, Thomas Aquinas, Summa Theologiae: A Concise Translation, ed. and trans. Timothy McDermott (London, 1989).

Thomas Aquinas: Selected Writings, ed. and trans. Ralph McInerny (Harmondsworth, 1998).

ASAD, Talal, Genealogies of Religion: Discipline and Reasons of Power in Christianity and Islam (Baltimore, MD, 1993).

ASLAN, Reza, No God but God: The Origins, Evolution and Future of Islam (London, 2005).

ASSMANN, Jan, Religion and Cultural Memory, trans. Rodney Livingstone (Stanford, 2006).

Cultural Memory and Early Civilization: Writing, Remembrance and Political Imagination (Cambridge, 2011).

ATHANASIUS, Life of St Anthony of Egypt, ed. and trans. Philip Schaff and Henry Wace, n.p., n.d.

AUERBACH, Erich, Mimesis: The Representation of Reality in Western Literature, trans. Willard Trask (Princeton, 1953).

AUGUSTINE, The Confessions, trans. Philip Barton (London, 2001).

On Christian Doctrine, trans. D. R. Robinson (Indianapolis, 1958).

City of God, trans. Henry Bettenson (London, 1972).

AUNE, David E., The Cultic Setting of Realized Eschatology in Early Christianity (Leiden, 1972).

AWN, Peter, ‘Classical Sufi Approaches to Scripture’, in Steven T. Katz, ed., Mysticism and Sacred Scripture (Oxford, 2000).

AYOUB, Mahmoud, The Qur’ān and Its Interpreters (Albany, 1984).

‘The Speaking Qur’ān and the Silent Qur’ān: A Study of the Principles and Development of Immi Shī‘ī tafsīr’, in Andrew Rippin, ed., Approaches to the History of the Interpretation of the Qur’ān (Oxford, 1988).

BAINTON, Roland H., Here I Stand: A Life of Martin Luther (New York, 1950).

BAMMEL, F. and C. F. D. MOULE, eds., Jesus and the Politics of His Day (Cambridge, 1981).

BAMYEH, Mohammed A., The Social Origins of Islam: Mind, Economy, Discourse (Minneapolis, 1999).

BARNARD, John H., ed. and trans., The Pilgrimage of St Sylvia of Aquitania to the Holy Places (London, 1971).

BARR, David, The Reality of Apocalypse: Rhetoric and Politics in the Book of Revelation (Atlanta, 2006).

BAUMAN, Zygmunt, Does Ethics Have a Chance in a World of Consumers? (Cambridge, MA, 2008).

BAYLY, C. A., ‘India, the Bhagavad Gita and the World’, in Kapila Shruti and Faisal Devji, eds., Political Thought in Action: The Bhagavad Gita and Modern India (Cambridge, 2013).

BECKMAN, Gary and Theodore J. LEWIS, eds., Texts, Artifact, and Image: Revealing Ancient Israelite Religion (Providence, 2006).

BELL, Catherine, Ritual Theory, Ritual Practice (Oxford, 1992, 2009).

BERLINERBLAU, Jacques, The Secular Bible: Why Nonbelievers Must Take Religion Seriously (Cambridge, 2005).

BERRY, Thomas, ‘Individualism and Holism in Chinese Tradition: The Religious-Cultural Context’, in Tu Weiming and Mary Evelyn Tucker, eds., Confucian Spirituality I (New York, 2003).

BEYER, Stephan, The Buddhist Experience: Sources and Interpretations (Belmont, 1974).

BIARDEAU, Madeleine, ‘The Salvation of the king in the Mahabharata’, Contributions to Indian Sociology, New Series, 15:1–2 (1981).

BICKERMAN, Elias J., From Ezra to the Last of the Maccabees (New York, 1962).

The Jews in the Greek Age (Cambridge, MA, 1990).

BLAKE, William, A Selection of Poems and Letters, ed. J. Bronowski (London, 1958).

BLOCH, Ruth H., Visionary Republic: Millennial Themes in American Thought, 1756–1800 (Cambridge, 1985).

BONAVENTURE, The Works of Saint Bonaventure, 2 vols., ed. and trans. Philotheus Boehner and M. Frances Laughlin (New York, 1958).

BONNER, Michael, Jihad in Islamic History (Princeton, 2006).

BOODBERG, Peter, ‘The Semasiology of Some Primary Confucian Concepts’, Philosophy East and West, 2, No. 4 (October 1953).

BOSSY, John, Christianity in the West, 1400 to 1700 (Oxford, 1985).

‘The Counter-Reformation and the People of Catholic Europe’, Past and Present, 47 (May 1970).

BOTHA, Pieter J. J., Orality and Literacy in Early Christianity (Eugene, 2012).

BOURDIEU, Pierre, Outline of a Theory of Practice, trans. Richard Nice (Cambridge, 1977).

BOUSTAN, Ra’anan S., Alex P. JASSEN and Calvin J. ROETZEL, eds., Violence, Scripture and Textual Practice in Early Judaism and Christianity (Leiden, 2010).

BOYER, Paul, When Time Shall Be No More: Prophecy and Belief in Modern American Culture (Cambridge, MA, 1992).

BOYNTON, Susan and Diane J. REILLY, eds., The Practice of the Bible in the Middle Ages: Production, Reception, and Performance in Western Christianity (New York, 2011).

BRAKKE, David, Athanasius and Asceticism (Baltimore, 1995).

BRAKKE, David, Michael L. SATLOW and Steven WEITZMAN, eds., Religion and the Self in Antiquity (Bloomington, 2005).

BROCKINGTON, John L., The Sanskrit Epics (Leiden, 1998).

BROKAW, Cynthia, ‘Tai Chen and Learning in the Confucian Tradition’, in Benjamin A. Elman and Alexander Woodside, eds., Education and Society in Late Imperial China, 1600–1900 (Berkeley, 1994).

BROWN, C. Mackenzie, ‘The Origin and Transmission of the Two Bhagavata Puranas: A Canonical and Theological Dilemma’, Journal of the American Academy of Religion, 51 (1983).

‘Purana as Scripture: From Sound to Image of the Holy Word’, History of Religions (August 1986).

BROWN, Daniel, Rethinking Tradition in Modern Islamic Thought (Cambridge, 1996).

BROWN, Peter, Society and the Holy in Late Antiquity (Berkeley, 1982).

The Body and Society: Men, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity (London, 1988).

The Rise of Western Christendom: Triumph and Diversity, ad 200–1000 (Oxford, 1996).

BUBER, Martin, On Judaism, ed. Nahum Glatzer (New York, 1967).

Moses, the Revelation and the Covenant, with Introduction by Michael Fishbane (New York, 1988 edn).

On the Bible: Eighteen Studies (Syracuse, 2000).

BUCKLEY, Michael J., At the Origins of Modern Atheism (New Haven, 1987).

BRUNS, Gerald L., ‘Midrash and Allegory: The Beginnings of Scriptural Interpretation’, in Robert Alter and Frank Kermode, eds., The Literary Guide to the Bible (London, 1987).

BUDDHAGHOSA, The Path of Purification (Visuddhimagga)., trans. Bhikku Nanamoli (Kandy, 1975).

BULTMANN, Rudolf, Kerygma and Myth, Vol. I, ed. H. W. Bartsch (London, 1957).

Jesus Christ and Mythology (New York, 1958).

BURKE, Jason, The New Threat from Islamic Militancy (London, 2015).

BURTON, John, The Collection of the Qur’ān (Cambridge, 1977).

BUTTERWORTH, G. W., trans., Origen: On First Principles (Gloucester, MA, 1973).

CALVIN, John, Institutes of the Christian Religion, 1536 edn, trans. Ford Lewis (Grand Rapids, 1975).

CAMERON, Euan, The European Reformation, 2nd edn (Oxford, 2012).

CAMPBELL, Joseph, The Hero with a Thousand Faces (Princeton, 1949).

Oriental Mythology: The Masks of God (New York, 1982).

CARPENTER, David, ‘The Mastery of Speech, Canonicity and Control in the Vedas’, in Lorie, L. Patton, ed., Authority, Anxiety and Canon: Essays in Vedic Interpretation (Albany, 1994).

CARR, David M., Writing on the Tablet of the Heart: Origins of Scripture and Literature (Oxford, 2005).

Holy Resilience: The Bible’s Traumatic Origins (New Haven, 2014).

CARRUTHERS, Mary J., The Book of Memory: A Study of Memory in Medieval Culture (Cambridge, 1990).

The Craft of Thought: Meditation, Rhetoric, and the Making of Images, 400–1200 (Cambridge, 1998).

CHAN, Wing-tsit, ed. and trans., A Source Book in Chinese Philosophy (Princeton, 1969).

ed. and trans., Reflections on Things at Hand: The Neo-Confucian Anthology Compiled by Chu Hsi and Lu Tsu-chien (New York, 1967).

‘Chu Hsi’s Completion of Neo-Confucianism’, in Franзoise Aubin, ed., Song Studies: In Memoriam Etienne Balazs, 11.1 (1973).

CHANG, Garma C. C., ed., A Treasury of Mahayana Sutras (University Park, 1983).

CHANG, Kwang-chih, Shang Civilization (New Haven, 1980).

CHARLESWORTH, James H., ed., The Old Testament Pseudepigrapha, 2 vols. (Peabody, 1983).

CHELKOWSKI, Peter J., ed., Taziyeh: Ritual and Drama in Iran (New York, 1979).

CH’IEN, Edward T., ‘Chiao Hung and the Revolt against Ch’eng-Chu Orthodoxy’, in Wm. Theodore de Bary, ed., The Unfolding of Neo-Confucianism (New York, 1975).

CHITTICK, William C., ed. and trans., The Sufi Path of Knowledge: Ibn al-’Arabi’s Metaphysics of Imagination (Albany, 1994).

Imaginal Worlds: Ibn al-’Arabi and the Problem of Religious Diversity (Albany, 1994).

CHODKIEWICZ, Michel, An Ocean Without Shore: Ibn al-’Arabi, the Book and the Law (Albany, 1993).

CLIFFORD, Richard R., The Cosmic Mountain in Canaan and the Old Testament (Cambridge, MA, 1972).

COBURN, Thomas B., ‘Scripture in India: Towards a Typology of the Word in Hindu Life’, in Miriam Levering, ed., Rethinking Scripture: Essays from a Comparative Perspective (Albany, 1989).

COCHELIN, Isabelle, ‘When Monks Were the Book: The Bible and Monasticism (6th – 11th Centuries)’, in Susan Boynton and Diane J. Reilly, eds., The Practice of the Bible in the Middle Ages: Production, Reception, and Performance in Western Christianity (New York, 2011).

COHEN, Abraham, The Teachings of Maimonides (London, 1927).

COHEN, Boaz, ed., Everyman’s Talmud (New York, 1975).

COHN, Norman, The Pursuit of the Millennium: Revolutionary Millenarians and Mystical Anarchists in the Middle Ages (London, 1984 edn).

COLE, W. Owen, The Guru in Sikhism (London, 1982).

COLLINS, Steven, Selfless Persons: Imagery and Thought in Theravada Buddhism (Cambridge, 1992).

‘On the Very Idea of the Pali Canon’, Journal of the Pali Text Society, 15 (1960).

COLLINS, John J. and Michael FISHBANE, eds., Death, Ecstasy and Other Worldly Journeys (Albany, 1995).

CONZE, Edward, Buddhist Scriptures (London, 1959).

The Prajnaparamita Literature (Gravenhage, 1960).

trans., Selected Sayings from the Perfection of Wisdom (London, 1968).

trans., The Perfection of Wisdom in Eight Thousand Lines and its Verse Summary (Bolinas, 1973).

CONZE, Edward, I. B. HORNER, D. SNELLGROVE and A. WALEY, eds., Buddhist Texts Through the Ages (New York, 1964).

CORBIN, Henry, Spiritual Body and Celestial Earth: From Mazdean Iran to Shı̄‘ı̄te Iran, trans. Nancy Pearson (Princeton, 1977).

History of Islamic Philosophy, trans. Liadain Sherrard and Philip Sherrard (London, 1993).

COWARD, Harold, Sacred Word and Sacred Text: Scripture in World Religions (Delhi, 1988).

ed., Experiencing Scripture in World Religions (Eugene, 2000).

COWARD, Harold and Krishna SIVARAMAN, eds., Revelation in Indian Thought: A Festschrift in Honour of Professor T. R. V. Murti (Emeryville, 1977).

CRECELIUS, Daniel, ‘Non-Ideological Response of the Ulema to Modernization’, in Nikki R. Keddie, ed., Scholars, Saints and Sufis: Muslim Religious Institutions in the Middle East since 1500 (Berkeley, 1972).

CROOKE, Alastair, Resistance: The Essence of the Islamist Revolution (London, 2009).

CROSS, Frank Moore, Canaanite Myth and Hebrew Epic: Essays in the History of the Religion of Israel (Cambridge, MA, 1973).

From Epic to Canon: History and Literature in Ancient Israel (Baltimore, 1998).

CROSSAN, John Dominic, Jesus: A Revolutionary Biography (San Francisco, 1987).

DAMROSCH, David, The Narrative Covenant: Transformations of Genre in the Growth of Biblical Literature (San Francisco, 1987).

‘Leviticus’, in Robert Alter and Frank Kermode, eds., The Literary Guide to the Bible (London, 1987).

DANIELSON, Dennis, ed., The Cambridge Companion to Milton, 2nd edn (Cambridge, 1999).

DE BARY, Wm. Theodore, Self and Society in Ming Thought (New York, 1970).

ed., The Buddhist Tradition in India, China and Japan (New York, 1969).

ed., The Unfolding of Neo-Confucianism (New York, 1975).

Learning for One’s Self: Essays on the Individual in Neo-Confucian Thought (New York, 1991).

‘Zhu Xi’s Neo-Confucian Spirituality’, in Tu Weiming and Mary Evelyn Tucker, eds., Confucian Spirituality, vol. II (New York, 2004).

DE BARY, Wm. Theodore and Irene BLOOM, eds., Sources of Chinese Tradition:

From Earliest Times to 1600, 2nd edn (New York, 1999).

eds., Eastern Canons: Approaches to the Asian Classics (New York, 1990).

DE BARY, Wm. Theodore, Wing-tsit CHAN and Burton WATSON, eds., Sources of Chinese Tradition (New York, 1960).

DELONG-BAS, Natana J., Wahhabi Islam: From Revival and Reform to Global Jihad (Cairo, 2005).

DENNY, Frederick M. and Rodney L. TAYLOR, eds., The Holy Book in Comparative Perspective (Columbia, 1993).

DENYS the Areopagite, Pseudo-Dionysius: The Complete Works, ed. and trans. Colm Luibheid and Paul Rorem (Mahwah, 1967).

DEOL, Jeevan, ‘Text and Lineage in Early Sikh History: Issues in the Study of the Adi Granth’, Bulletin of the School of Oriental and African Studies, 64.1 (2001).

DESCARTES, René, Descartes: Key Philosophical Writings, trans. Elizabeth S. Haldane and G. R. T. Ross, ed. Enrique Chávez-Arvizo (Ware, 1997).

Discourse on Method, Optics, Geometry, and Meteorology, trans. Paul J. Olscamp (Indianapolis, 1965).

DEVER, William G., What Did the Biblical Writers Know and When Did They Know It? What Archaeology Can Tell Us About the Reality of Ancient Israel (Grand Rapids, 2001).

DEWEY, Arthur J., Inventing the Passion: How the Death of Jesus Was Remembered (Salem, 2017).

DEWEY, Joanna, The Oral Ethos of the Early Church: Speaking, Writing, and the Gospel of Mark (Eugene, 2013).

DINUR, Benzion, ‘The Origins of Hasidism and Its Social and Messianic Foundations’, in Gershon David Hundert, ed., Essential Papers on Hasidism: Origins to Present (New York, 1991).

‘The Messianic-Prophetic Role of the Baal Shem Tov (Besht)’, in Marc Saperstein, ed., Essential Papers on Messianic Movements and Personalities in Jewish History (New York, 1992).

DONIGER, Wendy, ed., Hindu Myths: A Sourcebook translated from the Sanskrit (London, 1979).

ed., The Critical Study of Sacred Texts (Berkeley, 1979).

ed. and trans., The Rig Veda: An Anthology (London, 1981).

trans., The Rig Veda (London, 1982).

ed., Purana Perennis: Reciprocity and Transformation in Hindu and Jaina Texts (Albany, 1993).

The Hindus: An Alternative History (Oxford, 2009).

DONNER, Frederick M., Narratives of Islamic Origins: The Beginnings of Islamic Historical Writing (Princeton, 1998).

DUBNOW, Simon, ‘The Maggid of Miedzyrzecz, His Associates and the Center in Volhynia (1760–1772)’, in Gershom David Hundert, ed., Essential Papers on Hasidism: Origins to Present (New York, 1991).

DUDERIJA, Adis, ‘Evolution in the Concept of Sunnah During the First Four Generations of Muslims in Relation to the Development of the Concept of an Authentic Hadith as Based on Recent Western Scholarship’, Arab Law Quarterly, 26 (2012).

DUNDAS, Paul, The Jains, 2nd edn (London, 2001).

‘Somnolent Sutras: Scriptural Commentary in Svetambara Jainism’, Journal of Indian Philosophy, 224, No. 1 (March 1996).

DUNN, James D. G., The Cambridge Companion to St Paul (Cambridge, 1969).

DUPRÉ, Louis, ‘The Mystical Experience of the Self and Its Philosophical Significance’, in Richard Woods, ed., Understanding Mysticism (Garden City, 1980).

DUPRÉ, Louis and Don E. Saliers, eds., Christian Spirituality, vol. III: Post Reformation and Modern (New York, 1989).

DUSENBERY, Verne A., ‘The Word as Guru: Sikh Scripture and the Translation Controversy’, History of Religions, Vol. 31.4 (May 1992).

EARL, James W., Beginning the Mahabharata: A Reader’s Guide to the Frame Stories (Woodland Hills, 2011).

ECK, Diana L., Darśan: Seeing the Divine Image in India (New York, 1998).

EISENSTADT, S. N., ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, 1986).

ELIADE, Mircea, Yoga, Immortality and Freedom, trans. Willard J. Trask (London, 1958).

ELIOR, Rachel, ‘HaBaD: The Contemplative Ascent to God’, in Arthur Green, ed., Jewish Spirituality, vol. II (London, 1988).

ELIZARENKOVA, Tatyana J., Language and Style of the Vedic is (Albany, 1995).

ELMAN, Benjamin A., From Philosophy to Philology: Intellectual and Social Aspects of Change in Late Imperial China (Cambridge, MA, 1984).

with Alexander Woodside, eds., Education and Society in Late Imperial China, 1600–1900 (Berkeley, 1994).

ELVIN, Mark, Another History: Essays on China from a European Perspective (Canberra, 1996).

‘Was There a Transcendental Breakthrough in China?’, in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, 1986).

EMBREE, Ainslie T., ed., Sources of Indian Tradition, Volume One: From the Beginning to 1800, 2nd edn (New York, 1998).

ESPOSITO, John L., ed., Voices of Resurgent Islam (New York, 1983).

Unholy War: Terror in the Name of Islam (Oxford, 2002).

with Dalia Mogahed, Who Speaks for Islam? What a Billion Muslims Really Think (New York, 2007).

ETTINGER, Shmuel, ‘The Hasidic Movement – Reality and Ideals’, in Gershom David Hundert, ed., Essential Papers on Hasidism: Origins to Present (New York, 1991).

EVANS, G. R., The Language and Logic of the Bible: The Earlier Middle Ages (Cambridge, 1984).

FAIRBANK, John King and Merle GOLDMAN, China: A New History, 2nd edn (Cambridge, MA, 2006).

FENSHAM, F. Charles, ‘Widow, Orphan and the Poor in Ancient Near Eastern Literature’, in Frederick E. Greenspahn, ed., Essential Papers on Israel and the Ancient Near East (New York, 1991).

FINDLY, Ellison Banks, ‘Mantra Kavisasta: Speech as Performative in the RgVeda’, in Harvey P. Alper, ed., Understanding Mantras (Delhi, 2012 edn).

FINGARETTE, Herbert, Confucius: The Secular as Sacred (New York, 1972).

FINKELSTEIN, Israel and Neil Asher SILBERMAN, The Bible Unearthed: Archaeology’s New Vision of Ancient Israel and the Origins of Its Sacred Texts (New York, 2001).

FIRESTONE, Reuven, Jihad: The Origin of Holy War in Islam (New York, 1999).

Holy War in Judaism: The Fall and Rise of a Controversial Idea (Oxford, 1999).

FISCHER, Michael, Iran: From Religious Dispute to Revolution (Cambridge, MA and London, 1980).

FISHBANE, Michael, Text and Texture: Close Readings of Selected Biblical Texts (New York, 1979).

Biblical Interpretation in Ancient Israel (Oxford, 1985).

The Garments of Torah: Essays in Biblical Hermeneutics (Bloomington, 1989).

The Exegetical Imagination: On Jewish Thought and Theology (Cambridge, MA, 1998).

with John J. Collins, eds., Death, Ecstasy, and Other Worldly Journeys (Albany, 1995).

FITZGERALD, Allen D., ed., Augustine Through the Ages: An Encyclopedia (Grand Rapids, 1999).

FLOOD, Gavin, An Introduction to Hinduism (Cambridge, 1996).

The Ascetic Self: Subjectivity, Memory and Tradition (Cambridge, 2004).

ed., The Blackwell Companion to Hinduism (Oxford, 2003).

FOLEY, John Miles, How to Read an Oral Poem (Urbana, 2002).

FOLKERT, Kendall W., ‘The “Canons” of “Scripture”’, in Miriam Levering, ed., Rethinking Scripture: Essays from a Comparative Perspective (Albany, 1989).

FORD, Amanda, Retail Therapy: Life Lessons Learned While Shopping (York Beach, 2002).

FOX, Everett, trans., The Five Books of Moses (New York, 1990).

The Early Prophets: Joshua, Judges, Samuel, and Kings (New York, 2014).

FREDRIKSEN, Paula and Adele REINHARTZ, eds., Jesus, Judaism, and Christian Anti-Judaism: Reading the New Testament after the Holocaust (Louisville, 2002).

FREI, Hans, The Eclipse of Biblical Narrative: A Study in Eighteenth and Nineteenth Century Hermeneutics (New Haven, 1974).

FRIEDMAN, Menachem, ‘Habad as Messianic Fundamentalism: From Local Particularism to Universal Jewish Mission’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements (Chicago, 1994).

FRIEDMAN, Richard Elliott, Who Wrote the Bible? (San Francisco, 1987).

FRYKENBERG, Robert E., ‘Hindu Fundamentalism and the Structural Stability of India’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Fundamentalisms and the State (Chicago, 1993).

FULLER, Robert C., Naming the Antichrist: The History of an American Obsession (Oxford, 1995).

FUNG Yu-lan, A Short History of Chinese Philosophy, ed. Derk Bodde (New York, 1976).

FUNKENSTEIN, Amos, Theology and the Scientific Imagination: From the Middle Ages to the Seventeenth Century (Princeton, 1986).

FUTRELL, Alison, Blood in the Arena: The Spectacle of Roman Power (Austin, 1997).

GALLAGHER, Shaun, How the Body Shapes the Mind (Oxford, 2005).

GARDNER, Daniel K., ed. and trans., Learning to Be a Sage: Selections from the Conversations of Master Chu, Arranged Topically (Berkeley, Los Angeles and Oxford, 1990).

ed. and trans., The Four Books: The Basic Teachings of the Later Confucian Tradition (Indianapolis, 2001).

‘Attentiveness and Meditative Reading in Cheng – Zhu Confucianism’, in Tu Weiming and Mary Evelyn Tucker, eds., Confucian Spirituality, vol. II (New York, 2004).

GÄTJE, Helmut, The Qur’ān and Its Exegesis: Selected Texts with Classical and Modern Muslim Interpretations, ed. and trans. Alford T. Welch (Oxford, 2008 edn).

GAUKROGER, S., The Emergence of a Scientific Culture: Science and the Shaping of Modernity, 1210–1685 (Oxford, 2006).

GELLNER, Ernest, Postmodernism, Reason and Religion (London, 1992).

GEMES, Ken and John RICHARDSON, eds., The Oxford Handbook of Nietzsche (Oxford, 2013).

GERNET, Jacques, Ancient China: From the Beginnings to the Empire, trans. Raymond Rudorff (London, 1968).

A History of Chinese Civilization, trans. J. R. Foster and Charles Hartman, 2nd edn (Cambridge, 1996).

GETHIN, Rupert, The Foundations of Buddhism (Oxford, 1996).

GHOSE, Aurobindo, The Secret of the Veda (Pondicherry, 1971).

Essays on the Gita (Pondicherry, 1972).

GIMELLO, Robert M., ‘The Civil Status of Li in Classical Confucianism’, Philosophy East and West, 22 (1972).

GOLD, Daniel, ‘Organized Hinduisms: From Vedic Truth to Hindu Nation’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Fundamentalisms Observed (Chicago, 1991).

GOMBRICH, Richard F., How Buddhism Began: The Conditioned Genesis of the Early Teachings (London, 1996).

Theravada Buddhism: A Social History from Ancient Benares to Modern Colombo, 2nd edn (London, 2008).

GONDA, Jan, Notes on Brahman (Utrecht, 1950).

‘The Vedic Concept of Amhas’, Indo-Iranian Journal, 1 (1957).

‘The Indian Mantra’, Oriens, 16 (1964).

Vedic Literature (Wiesbaden, 1975).

The Vision of the Vedic Poets (New Delhi, 1984).

Change and Continuity in Indian Religion (The Hague, 1985).

GOODY, Jack, The Interface Between the Written and the Oral (Oxford, 1979).

GORFINKLE, Joseph I., trans., Pirke Avot: Traditional Text; Sayings of the Jewish Fathers (New York, 2013).

GOTTWALD, Norman K., The Hebrew Bible in Its Social World and Ours (Atlanta, 1993).

The Politics of Ancient Israel (Louisville, 2001).

GRAHAM, A. C., Disputers of the Tao: Philosophical Argument in Ancient China (La Salle, 1989).

Divisions in Early Mohism Reflected in the Core Chapters of Mo-tzu (Singapore, 1985).

Two Chinese Philosophers: The Metaphysics of the Brothers Ch’eng (La Salle, 1992).

GRAHAM, William A., Divine Word and Prophetic Word in Early Islam: A Reconsideration of the Sources, with Special Reference to the Divine Saying or Hadith Qudsī (The Hague, 1977).

Beyond the Written Word: Oral Aspects of Scripture in the History of Religion (Cambridge, 1987).

GRANET, Marcel, Chinese Civilization, trans. Kathleen Innes and Mabel Brailsford (London and New York, 1951).

The Religion of the Chinese People, ed. and trans. Maurice Freedman (Oxford, 1975).

GREEN, Arthur, ed., Jewish Spirituality, 2 vols. (New York, 1986, 1988).

GREENBERG, Moshe, ‘The Stabilization of the Text of the Hebrew Bible’, Journal of the American Oriental Society, 76 (1971).

GREENSPAHN, Frederick E., Essential Papers on Israel and the Ancient Near East (New York, 1991).

GREGORY, Brad S., The Unintended Reformation: How a Religious Revolution Secularized Society (Cambridge, MA, 2012).

GRIFFITH, Ralph T. H., trans., The Rig Veda (New York, 1992).

GRIFFITHS, Bede, A New Vision of Reality: Western Science, Eastern Mysticism and Christian Faith, ed. Felicity Edwards (London, 1992 edn).

GROSSMAN, David, Lion’s Honey: The Myth of Samson, trans. Stuart Schoffman (Edinburgh, 2006).

GÜTTMANN, Julius, Philosophies of Judaism: The History of Jewish Philosophy from Biblical Times to Franz Rosenzweig (London, 1964).

HADOT, Pierre, Philosophy as a Way of Life, ed. Arnold I. Davidson, trans. Michael Chase (Oxford, 1995).

HALBERTAL, Moshe, People of the Book: Canon, Meaning and Authority (Cambridge, MA, 1997).

HALBFASS, Wilhelm, Tradition and Reflection: Explorations in Indian Thought (Albany, 1991).

HALBWACHS, Maurice, On Collective Memory (Chicago, 1992).

HARDY, Friedhelm, ‘Information and Transformation: The Two Faces of Puranas’, in Wendy Doniger, ed., Purana Perennis: Reciprocity and Transformation in Hindu and Jaina Texts (Albany, 1993).

HARRIS, William, Ancient Literacy (Cambridge, MA, 1989).

HARRISON, Paul M., ‘Buddhanusmrti in the Pratyutpanna-buddhasammukhavasthita-samadhi-sutra’, Journal of Indian Philosophy, 9 (1978).

HARTWICH, Wolf-Daniel, ‘Religion and Culture: Joseph and his Brothers’, trans. Ritchie Robertson, in Robertson, ed., The Cambridge Companion to Thomas Mann (Cambridge, 2002).

HARVEY, Susan Ashbrook, Scenting Salvation: Ancient Christianity and the Olfactory Imagination (Berkeley, 2006).

‘Locating the Sensing Body: Perception and Religious Identity in Late Antiquity’, in David Brakke, Michael L. Satlow and Steven Weitzman, eds., Religion and the Self in Antiquity (Bloomington, 2005).

HATCH, Nathan, The Democratization of American Christianity (New Haven, 1989).

HAVELOCK, Eric A., Preface to Plato (Cambridge, 1963).

HAZONY, Yoram, The Philosophy of Hebrew Scripture (Cambridge, 2012).

HECK, Paul L., ‘“Jihad” Revisited’, Journal of Religious Ethics, 32, 1 (2004).

HEESTERMAN, J. C., The Inner Conflict of Tradition: Essays in Indian Ritual, Kinship and Society (Chicago, 1985).

The Broken World of Sacrifice: An Essay in Ancient Indian Ritual (Chicago, 1993).

‘Ritual, Revelation and the Axial Age’, in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, 1986).

HEILMAN, Samuel C. and Menachem FRIEDMAN, ‘Religious Fundamentalism and Religious Jews: The Case of the Haredim’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Fundamentalisms Observed (Chicago, 1991).

HEIMERT, Alan, Religion and the American Mind: From the Great Awakening to the Revolution (Cambridge, MA, 1968).

HENDERSON, John B., Scripture, Canon and Commentary: A Comparison of Confucian and Western Exegesis (Princeton, 1991).

HENGEL, Martin, Judaism and Hellenism: Studies in Their Encounter in Palestine During the Early Hellenistic Period, trans. John Bowden, 2 vols. (London, 1974).

Crucifixion in the Ancient World and the Folly of the Message of the Cross, trans. John Bowden (London, 1977).

Between Jesus and Paul: Studies in the Earliest History of Christianity, trans. John Bowden (Philadelphia, 1983).

The Pre-Christian Paul, trans. John Bowden (Philadelphia, 1991).

The Charismatic Leader and His Followers, trans. James Greig, 2nd edn (Eugene, 2005).

HERVIEU-LÉGER, Danièle, Religion as a Chain of Memory, trans. Simon Lee (New Brunswick, 1993).

HEZSER, Catherine, Jewish Literacy in Roman Palestine (Tübingen, 2001).

HILLENBRAND, Carole, The Crusades: Islamic Perspectives (Edinburgh, 1999).

HILTEBEITEL, Alf, The Ritual of Battle: Krishna in the Mahābhārata (Ithaca, 1976).

Rethinking the Mahābhārata: A Reader’s Guide to the Education of the Dharma King (Chicago, 2001).

Dharma (Honolulu, 2010).

HOBBES, Thomas, Leviathan, ed. Richard Tuck (Cambridge, 1991).

HODGE, Charles, What Is Darwinism? (Princeton, 1974).

HODGSON, Marshall G. S., The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization, 3 vols. (Chicago, 1974).

HOLCOMB, Justin S., ed., Christian Theologies of Scripture: A Comparative Introduction (New York, 2006).

HOLDREGE, Barbara A., Veda and Torah: Transcending the Textuality of Scripture (Albany, 1996).

HOPKINS, D. H., The Highlands of Canaan (Sheffield, 1985).

HOPKINS, Thomas J., The Hindu Religious Tradition (Belmont, 1971).

HORSLEY, Richard A., Jesus and the Spiral of Violence: Popular Jewish Resistance in Roman Palestine (Minneapolis, 1993).

Text and Tradition in Performance and Writing (Eugene, 2013).

ed., Oral Performance, Popular Tradition, and Hidden Transcript in Q (Atlanta, 2006).

HUDSON, Emily T., Disorienting Dharma: Ethics and the Aesthetics of Suffering in the Mahābhārata (Oxford, 2013).

HUME, David, Of the Standard of Taste and Other Essays, ed. John W. Lenz (Indianapolis, 1961).

A Treatise on Human Nature, eds. L. A. Selby-Bigge and P. H. Nidditch (Oxford, 1978).

HUNDERT, Gershon David, ed., Essential Papers on Hasidism: Origins to Present (New York, 1991).

HURTADO, Larry W., One God, One Lord: Early Christian Devotion and Ancient Jewish Monotheism, 2nd edn (London, 1998).

Lord Jesus Christ: Devotion to Jesus in Earliest Christianity (Grand Rapids, 2003).

How on Earth Did Jesus Become a God? Historical Questions about Earliest Devotion to Jesus (Grand Rapids, 2005).

IBN ISHAQ, Muhammad, The Life of Muhammad: A Translation of Ibn Ishaq’s Sirat Rasul Allah, trans. Alfred Guillaume (Oxford, 1955).

IQBAL, Muzaffar, ‘Scientific Commentary on the Qur’an’, in S. H. Nasr, ed., The Study Qur’ān: A New Translation and Commentary (New York, 2015).

IRENAEUS, The Works of Irenaeus, eds. and trans. Alexander Roberts and W. H. Rambant (Edinburgh, 1884).

IZUTSU, Toshihiko, God and Man in the Koran: Semantics of the Koranic Weltanschauung (Tokyo, 1964).

Ethico-Religious Concepts in the Qur’ān (Montreal, 2002).

JAFFEE, Martin S., Torah in the Mouth: Writing and Oral Tradition in Palestinian Judaism 200 BCE – 40 °CE (Oxford, 2001).

JAMES, William, The Varieties of Religious Experience: A Study in Human Nature (London, 1982 edn).

JEFFERSON, Thomas, The Life and Selected Writings of Thomas Jefferson, eds. Adrienne Koch and William Peden (New York, 1998).

The Writings of Thomas Jefferson, Vol. XI, eds. A. A. Lipscomb and E. E. Burgh (Washington DC, 1911).

JOHN of the Cross, The Complete Works of John of the Cross, trans. E. Allison Peers (London, 1953).

JOHNSON, James William, The Formation of English Neo-Classical Thought (Princeton, 1970).

JOHNSON, Luke Timothy, ‘The New Testament’s Anti-Jewish Slander and the Conventions of Ancient Polemic’, Journal of Biblical Literature, 108 (1989).

JOHNSON, Mark, The Meaning of the Body: Aesthetics of Human Understanding (Chicago, 2007).

JOHNSON, Paul, A History of the Jews (London, 1987).

JOHNSTON, William, Silent Music: The Science of Meditation (London, 1977 edn).

JORDENS, J. T. F., Dayananda Sarasvati: His Life and Ideas (Delhi, 1978).

JOSEPHUS, Flavius, The Antiquities of the Jews, trans. William Whiston (Marston Gale, n.d.).

The Jewish War, trans. G. A. Williamson (Harmondsworth, 1967).

Against Apion, trans. H. St J. Thackeray, Loeb Classical Library, No. 186 (London, 1926).

JUERGENSMEYER, Mark and N. Gerald BARRIER, eds., Sikh Studies: Comparative Perspectives on a Changing Tradition (Berkeley, 1979).

KAISER, Christopher Barina, Seeing the Lord’s Glory: Kyriocentric Visions and the Dilemma of Early Christology (Minneapolis, 2014).

KANT, Immanuel, On History, ed. Lewis White Beck (Indianapolis, 1963).

KAPILA, Shruti and Faisal DEVJI, Political Thought in Action: The Bhagavad Gita and Modern India (Cambridge, 2013).

KARLGREN, Bernhard, trans., The Book of Odes (Stockholm, 1950).

KATZ, Steven T., ed., Mysticism and Sacred Scripture (Oxford, 2000).

KAUTSKY, John, H., The Political Consequences of Modernization (New York, 1972).

The Politics of Aristocratic Empires, 2nd edn (New Brunswick, 1997).

KEATS, John, The Letters of John Keats, ed. H. E. Rollins (Cambridge, MA, 1958).

KEDDIE, Nikki R., ed., Scholars, Saints and Sufis: Muslim Religious Institutions in the Middle East Since 1500 (Berkeley, 1972).

ed., Religion and Politics in Iran: Shī‘īsm from Quietism to Revolution (New Haven, 1974).

KEIGHTLEY, David N., ‘The Religious Commitment: Shang Theology and the Genesis of Chinese Political Culture’, History of Religions, 17, 3/4 (February – May 1978).

‘Late Shang Divination: The Magico-Religious Legacy’, in Henry Rosemont, ed., Explorations in Early Chinese Cosmology (Chico, 1984).

‘Shamanism, Death and the Ancestors: Religious Mediation in Neolithic and Shang China (c. 5000–1000 BC).’, Asiatische Studien 52, 3 (1998).

KEPEL, Gilles, The Prophet and Pharaoh: Muslim Extremism in Egypt, trans. Jon Rothschild (London, 1985).

Jihad: The Trail of Political Islam, trans. Antony F. Roberts, 4th edn (London, 2009).

KINSLEY, David R., The Sword and the Flute: Kālī and Ka: Dark Visions of the Terrible and the Sublime in Hindu Mythology, 2nd edn (Berkeley, 2000).

KLOSTERMAIER, Klaus K., A Survey of Hinduism, 2nd edn (Albany, 1994).

Hinduism: A Short History (Oxford, 2000).

KOPF, David, The Brahmo Samaj and the Shaping of the Modern Indian Mind (Princeton, 1979).

KRAELING, Emil G., The Old Testament Since the Reformation (London, 1955).

KRAEMER, David, The Mind of the Talmud: An Intellectual History of the Bavli (New York, 1990).

KRAMER, Samuel N., Sumerian Mythology: A Study of Spiritual and Literary Achievement in the Third Millennium BC (Philadelphia, 1944).

KRAUSS, Hans-Joachim, Worship in Israel: A Cultic History of the Old Testament (Oxford, 1966).

KUGEL, James L., The Bible As It Was (Cambridge, MA, 1997).

LAJPAT RAI, Lala, The Arya Samaj: An Account of Its Origin, Doctrines and Activities, with a Biographical Sketch of the Founder (London, 1915).

LAKOFF, George and Mark JOHNSON, Philosophy in the Flesh: The Embodied Mind and Its Challenge to Western Thought (New York, 1999).

LAL, Ramji, ed., Communal Problems in India – A Symposium (Gwalior, 1988).

LAMBERT, W. G., Babylonian Wisdom Literature (London, 1960).

LaMOTTE, Etienne, ‘La critique d’interprétation dans le bouddhisme’, Annuaire de l’Institut de philologie et histoire orientales et slaves, Brussels, no. 9 (1949).

Histoire du Bouddhisme indien (Louvain, 1958).

LANG, Jeffrey D., ‘Religion and Violence in Hindu Traditions’, in Richard Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, 2011).

LAU, D. C., ed. and trans., Lao-tzu: Tao Te Ching (London, 1963).

ed. and trans., Mencius (London, 1970).

ed. and trans., Confucius: The Analects (Lun yu). (London, 1979).

LEGGE, James, trans. The She King, or, The Book of Poetry (Oxford, 1893).

trans., Li Ji: The Book of Rites, ed. Dai Sheng (Beijing, 2013).

LIENHARD, Marc, ‘Luther and the Beginnings of the Reformation’, in Jill Raitt, Bernard McGinn and John Meyendorff, eds., Christian Spirituality, vol. II: High Middle Ages and Reformation (New York, 1988).

LENSKI, Gerhard E., Power and Privilege: A Theory of Social Stratification (Chapel Hill, 1966).

LEVERING, Miriam, ed., Rethinking Scripture: Essays from a Comparative Perspective (Albany, 1989).

LEWIS, Mark Edward, Writing and Authority in Early China (Albany, 1999).

LIGHT, Laura, ‘The Bible and the Individual: The Thirteenth-Century Paris Bible’, in Susan Boynton and Diane J. Reilly, eds., The Practice of the Bible in the Middle Ages: Production, Reception, and Performance in Western Christianity (New York, 2011).

LINCOLN, Bruce, Holy Terrors: Thinking about Religion after September 11, 2nd edn (Chicago, 2006).

LINDBERG, David C. and Ronald L. NUMBERS, eds., God and Nature: Historical Essays on the Encounter between Christianity and Science (Berkeley, 1986).

LOCKE, John, A Letter Concerning Toleration (Indianapolis, 1955).

An Essay Concerning Human Understanding (Oxford, 1975).

Two Treatises of Government, ed. Peter Laslett (Cambridge, 1988).

LOEWE, Michael, Faith, Myth and Reason in Han China (Indianapolis, 2005).

LOEWE, Michael and Edward L. SHAUGHNESSY, eds., The Cambridge History of Ancient China: From the Origins of Civilization to 221 BC (Cambridge, 1999).

LOPEZ, Donald S., ed., Buddhist Hermeneutics (Honolulu, 1992).

ed., Buddhist Scriptures (London, 2004).

LORD, A. B., The Singer of Tales (Cambridge, MA, 1960).

LOSSKY, Vladimir, The Mystical Theology of the Eastern Church (London, 1957).

‘Theology and Mysticism in the Traditions of the Eastern Church’, in Richard Woods, ed., Understanding Mysticism (Garden City, 1980).

LOUTH, Andrew, Discerning the Mystery: An Essay on the Nature of Theology (Oxford, 1983).

The Origins of the Christian Mystical Tradition: From Plato to Denys (Oxford, 1981).

Maximus the Confessor (London, 1996).

LOVELACE, R. C., ‘Puritan Spirituality: The Search for a Rightly Reformed Church’, in Louis Dupré and Don E. Saliers, eds., Christian Spirituality, vol. III: Post Reformation and Modern (New York, 1989).

LUTHER, Martin, Luther’s Works, ed. Jaroslav Pelikan and Helmut T. Lehmann, 55 vols. (Philadelphia, 1955–1986).

MADAN, T. N., ‘The Double-Edged Sword: Fundamentalism and the Sikh Religious Tradition’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Fundamentalisms Observed (Chicago, 1991).

MAGNUS, Bernd and Kathleen M. HIGGINS, eds., The Cambridge Companion to Nietzsche (Cambridge, 1996).

MAHONY, William K., The Artful Universe: An Introduction to the Vedic Religious Imagination (Albany, 1998).

MANDAIR, Arvind-Pal Singh, ‘Sikh Philosophy’, in Pashaura Singh and Louis E. Fenech, eds., The Oxford Handbook of Sikh Studies (Oxford, 2014).

McAULIFFE, Jane Dammen, ed., The Cambridge Companion to the Qur’ān (Cambridge, 2006).

ed., Encyclopaedia of the Qur’ān, 5 vols. (Leiden, 2001–2006).

McGILCHRIST, Iain, The Master and his Emissary: The Divided Brain and the Making of the Western World (New Haven and London, 2009).

McGRATH, Alister, E., Reformation Thought: An Introduction, 4th edn (Oxford, 2012).

A Life of John Calvin: A Study in the Shaping of Western Culture (Oxford, 1990).

McLEOD, W. H., The Evolution of the Sikh Community: Five Essays (Oxford, 1976).

McNEILL, D., Hand and Mind: What Gestures Reveal About Thought (Chicago, 1992).

McVEY, Kathleen, Ephrem the Syrian: Hymns 259–468 (Mahwah, 1989).

MANGUEL, Alberto, A History of Reading (London, 1996).

MANN, Gurinder Singh, The Making of Sikh Scriptures (Oxford, 2001).

MANN, Thomas, Joseph and His Brothers, trans. H. T. Lowe-Porter (London, 1978).

‘The Joseph Novels’, in Charles Neider, ed., The Stature of Thomas Mann (New York, 1947).

The Magic Mountain, trans. H. T. Lowe-Porter (London, 1999 edn).

‘The Making of The Magic Mountain’, in The Magic Mountain, trans. H. T. Lowe-Porter (London, 1999).

MARSDEN, George M., Fundamentalism and American Culture: The Shaping of Twentieth Century Evangelicalism, 1870–1925 (New York, 1980).

MARTY, Martin E. and R. Scott APPLEBY, eds., Fundamentalisms Observed (Chicago, 1991).

Fundamentalisms and Society: Reclaiming the Sciences, the Family, and Education (Chicago, 1993).

Fundamentalisms and the State: Remaking Polities, Economies, and Militance (Chicago, 1993).

Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements (Chicago, 1994).

Fundamentalisms Comprehended (Chicago, 1995).

MASPERO, Henri, China in Antiquity, trans. Frank A. Kierman Jr., 2nd edn (Folkestone, 1978).

MATCHETT, Freda, : Lord or Avatara? The Relationship between and (Richmond, 2001).

METZGER, Thomas, Escape from Predicament: Neo-Confucianism and China’s Evolving Political Culture (New York, 1977).

MEYENDORFF, John, Byzantine Theology: Historical Trends and Doctrinal Themes (New York, 1974).

Christ in Eastern Christian Thought, trans. Fr Yves Dubois (Baltimore, 1975).

MIGNE, Jean-Paul, ed., Patrologia Latina, 217 vols. (Paris, 1841–1855).

ed., Patrologia Graeca, 161 vols. (Paris, 1857–1866).

MILLER, Barbara Stoler, trans., The Bhagavad-Gita: Krishna’s Counsel in Time of War (New York, 1986).

MILLER, Robert D. II, SFO, Oral Tradition in Ancient Israel (Eugene, 2011).

MILTON, John, The Poetical Works of John Milton, Vol. I, Paradise Lost, ed. Helen Darbishire (Oxford, 1952).

Complete Prose Works of John Milton, 8 vols., ed. Don M. Wolfe (New Haven, 1953–1982).

The Complete Poetry and Essential Prose of John Milton, eds. William Kerrigan, John Rumrich and Stephen M. Fallon (New York, 2007).

MINFORD, John, trans., I Ching (Yijing): The Book of Change (London, 2004).

MITCHELL, Richard P., The Society of the Muslim Brothers (New York, 1969).

MOMEN, Moojan, An Introduction to Shi’i Islam: The History and Doctrines of Twelver Shi’ism (Oxford, 1985).

MONTEFIORE, C. G. and H. LOEWE, eds., A Rabbinic Anthology (New York, 1974).

MOORE, Charles A., ed., The Chinese Mind (Honolulu, 1967).

MURPHY, Andrew R., ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, 2011).

NANAMOLI, Bhikku, ed. and trans., The Life of the Buddha, According to the Pali Canon (Kandy, 1992 edn).

NASR, Sayyed Hossein, Ideas and Realities of Islam (London 1971).

ed., Islamic Spirituality: Foundations (New York, 1987).

NASR, Sayyed Hossein, with C. K. DAGLI, M. M. DAKANI, J. E. B. LUMBARD and M. RUSTOM, The Study Quran: A New Translation and Commentary (New York, 2015).

NEIDER, Charles, ed., The Stature of Thomas Mann (New York, 1947).

NELSON, Kristina, The Art of Reciting the Qur’ān (Cairo, 2001).

NEUSNER, Jacob, The Ecology of Religion: From Writing to Religion in the Study of Judaism (Nashville, 1989).

Judaism: The Evidence of the Mishnah (New York, 1998).

Medium and Message in Judaism (Atlanta, 1989).

‘The Use of the Mishnah for the History of Judaism prior to the time of the Mishnah’, Journal for the Study of Judaism, 11 (December 1980).

‘The Mishnah in Philosophical Context and Out of Canonical Bounds’, Journal of Biblical Literature 11 (Summer 1993).

NEWTON, Sir Isaac, Sir Isaac Newton’s Mathematical Principles of Natural Philosophy and His System of the World, trans. Andrew Motte; rev. Florian Cajori (Berkeley, 1962).

The Correspondence of Isaac Newton, 7 vols., eds. H. W. Turnbull, J. F. Scott, A. R. Hill and L. Tilling (Cambridge, 1954–1977).

NIDITCH, Susan, Oral World and Written Word: Ancient Israelite Literature (Louisville, 1996).

NIETZSCHE, Friedrich, Thus Spoke Zarathustra, trans. R. J. Hollingdale (London, 1961).

On the Genealogy of Morals, trans. Walter Kaufman and R. J. Hollingdale (New York, 1967).

Ecce Homo: How One Becomes What One Is, trans. R. J. Hollingdale (London, 1979).

The Birth of Tragedy, trans. Shaun Whiteside, ed. Michael Tanner (London, 1993).

The Genealogy of Memory, trans. C. Diethe (Cambridge, 1994).

NOLL, Mark A., ed., Religion and American Politics: From the Colonial Period to the 1980s (Oxford, 1990).

NOLTE, Charlotte, Being and Meaning in Thomas Mann’s Joseph Novels (London, 1996).

NORTH, Gary, In the Shadow of Plenty: The Biblical Blueprint for Welfare (Fort Worth, 1986).

The Sinai Strategy: Economics and the Ten Commandments (Tyler, 1986).

NOTH, Martin, The Laws of the Pentateuch and Other Studies (Edinburgh, 1966).

The Deuteronomistic History (Sheffield, 1981).

OBEROI, Harjot, ‘From Ritual to Counter-Ritual: Rethinking the Hindu – Sikh Question, 1884–1915’, in Joseph T. O’Connell, ed., Sikh History and Religion in the Twentieth Century (Toronto, 1988).

‘Sikh Fundamentalism: Translating History into Theory’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Fundamentalisms and the State:

Remaking Polities, Economies, and Militance (Chicago, 1993).

OCHS, Peter, ed., The Return to Scripture in Judaism and Christianity: Essays in Postcritical Scriptural Interpretation (Eugene, 1993).

O’FLAHERTY, Wendy (see also Wendy DONIGER)., ed., The Critical Study of Sacred Texts (Berkeley, 1979).

OLIVELLE, Patrick, ed. and trans., Samnyasa Upanisads: Hindu Scriptures on Asceticism and Renunciation (Oxford, 1992).

ed. and trans., Upanisads (Oxford, 1996).

‘The Renouncer Tradition’, in Gavin Flood, ed., The Blackwell Companion to Hinduism (Oxford, 2003).

OLLENBURGER, Ben C., Zion: The City of the Great King: A Theological Symbol of the Jerusalem Cult (Sheffield, 1987).

ONG, Walter J., Orality and Literacy: The Technologizing of the Word (London, 1982).

ORIGEN, Origen: Contra Celsum, ed. and trans. Henry Chadwick (Cambridge, 1965).

Origen: On First Principles, trans. G. W. Butterworth (New York, 1966).

Origen: The Song of Songs: Commentary and Homilies, trans. J. P. Lawson (New York, 1956).

ORNSTEIN, Robert E., ‘Two Sides of the Brain’, in Richard Woods, ed., Understanding Mysticism (Garden City, 1980).

OTTO, Rudolf, The Idea of the Holy: An Inquiry into the Non-Rational Factor in the Idea of the Divine and Its Relation to the Rational, trans. John W. Harvey (Oxford, London and New York, 1958).

PADOUX, André, ‘Mantras – What Are They?’, in Harvey P. Alper, ed., Understanding Mantras (Delhi, 2012 edn).

PALMER, Martin, trans., with Jay RAMSAY and Victoria FINLAY, The Most Venerable Book [Shang Shu] (London, 2014).

trans., with Elizabeth BREUILLY, The Book of Chuang Tzu (London, 1996).

PANKSEPP, J., Affective Neuroscience: The Foundations of Human and Animal Emotions (Oxford, 1998).

PATTON, Lorie L., ed., Authority, Anxiety and Canon: Essays in Vedic Interpretation (Albany, 1994).

‘The Failure of Allegory: Notes on Textual Violence in the Bhagavad Gita’, in John Renard, ed., Fighting Words: Religion, Violence and the Interpretation of Sacred Texts (Berkeley, 2012).

PELIKAN, Jaroslav, The Christian Tradition: A History of the Development of Doctrine, 5 vols. (Chicago, 1971–1989).

Whose Bible Is It? A History of the Scriptures Through the Ages (New York, 2005).

ed., The World Treasury of Modern Religious Thought (Boston, MA, 1990).

PETERSON, Willard J., ‘Fang-chih: Western Learning and the “Investigation of Things”’, in Wm. Theodore de Bary, ed., The Unfolding of Neo-Confucianism (New York, 1975).

PHILO, Philo in Ten Volumes, ed. and trans. F. H. Colson and G. H. Whitaker (Cambridge, MA, 1950).

PLATO, Complete Works, ed. John M. Cooper (Indianapolis, 1997).

PORTER, J. M., ed., Luther: Selected Political Writings (Eugene, 2003).

PORTER, Roy, ‘The Scientific Revolution and Universities’, in Hilde de Ridder-Symoens, ed., Universities in Early Modern Europe (1500–1800) (Cambridge, 1986).

POWERS, John, A Bull of a Man: Images of Masculinity, Sex and the Body in Indian Buddhism (Cambridge, 2009).

PUETT, Michael J., To Become a God: Cosmology, Sacrifice and Self-Divinization in Early China (Cambridge, MA, 2002).

QUEEN, Sarah A., From Chronicle to Canon: The Hermeneutics of the Spring and Autumn According to Tung Chung-shu (Cambridge, 1996).

trans., with John A. MAJOR, Luxuriant Gems of the Spring and Autumn (New York, 2016).

QUTB, Said, This Religion of Islam (Gary, n.d.).

Milestones (Delhi, 1998).

RAHMAN, Fazlur, The Philosophy of Mulla Sadra (Albany, 1973).

Islam (Chicago, 1979).

Major Themes of the Qur’ān, 2nd edn (Chicago, 2009 edn).

‘Sunnah and Hadith’, Islamic Studies, I (1962).

RAITT, Jill, ed., with Bernard MCGINN and John MEYENDORFF, Christian Spirituality, vol. II: High Middle Ages and Reformation (New York, 1988).

RENARD, John, ed., Fighting Words: Religion, Violence and the Interpretation of Sacred Texts (Berkeley, 2012).

RENOU, Louis, Religions of Ancient India (London, 1953).

‘Sur la notion de brahman’, Journal Asiatique, 237 (1949).

RHYS DAVIDS, T. W., Dialogues of the Buddha, 2 vols. (London, 1899).

RIPPIN, Andrew, ed., Approaches to the History of the Interpretation of the Qur’ān (Oxford, 1988).

ed., The Blackwell Companion to the Qur’ān (Oxford, 2006).

ROBERTSON, Ritchie, ed., The Cambridge Companion to Thomas Mann (Cambridge, 2002).

ROUSSEAU, Jean-Jacques, Discourse on the Origin of Inequality, ed. Greg Boroson (Minneola, 2004).

RUDAVSKY, David, Modern Jewish Religious Movements: A History of Emancipation and Adjustment, rev. edn (New York, 1967).

RUMI, Jalal ad-Din, The Masnavi, trans. Jawid Mojaddedi, 3 vols. (Oxford, 2004, 2007, 2013).

RUTHVEN, Malise, A Satanic Affair: Salman Rushdie and the Rage of Islam (London, 1990).

SACHEDINA, Abdulaziz Abdulhussein, Islamic Messianism: The Idea of the Mahdi in Twelver Shi’ism (Albany, 1981).

SACKS, Jonathan, The Dignity of Difference: How to Avoid the Clash of Civilizations, rev. edn (London, 2003).

SAEED, Abdullah, Reading the Qur’ān in the Twenty-First Century: A Contextualist Approach (London, 2014).

SAID, Labib as-, The Recited Koran: A History of the First Recorded Version (Princeton, 1975).

SА´NCHEZ, Francisco, Opera Philosophica, ed. Joachim de Carvalho (Coimbra, 1955).

SANDS, Kristin Zahra, Sufi Commentaries on the Qur’ān in Classical Islam (London, 2006).

SAPERSTEIN, Marc, ed., Essential Papers on Messianic Movements and Personalities in Jewish History (London, 1992).

SARASWATI, Swami Dayananda, Light of Truth, or, An English Translation of the Stayarth Prakaś, trans. Dr Chiranjiva Bharaddvaja (New Delhi, 1975).

SARTRE, Jean-Paul, The Imaginary: A Phenomenological Psychology of the Imagination, trans. Kenneth Williford and David Rudrauf (London, 2012).

SCHIMMEL, Annemarie, Deciphering the Signs of God: A Phenomenological Approach to Islam (Edinburgh, 1994).

SCHNIEDEWIND, William M., How the Bible Became a Book (Cambridge, 2004).

SCHOLEM, Gershom, Major Trends in Jewish Mysticism (New York, 1955 edn).

ed., Zohar: The Book of Splendor: Basic Readings from the Kabbalah (New York, 1959).

On the Kabbalah and Its Symbolism, trans. Ralph Manheim (New York, 1965).

The Messianic Idea in Judaism and Other Essays on Jewish Spirituality (New York, 1971).

SCHWARTZ, Benjamin I., The World of Thought in Ancient China (Cambridge, MA, 1985).

SCHWARTZ, Louis, ed., The Cambridge Companion to Paradise Lost (Cambridge, 2014).

SCHWARTZ, Seth, Imperialism and Jewish Society, 200 BCE to 64 °CE (Princeton, 2001).

‘Language, Power and Identity in Ancient Palestine’, Past and Present, 148 (1995).

SEGAL, Charles, ‘Catharsis, Audience and Closure in Greek Tragedy’, in M. S. Silk, ed., Tragedy and the Tragic: Greek Theatre and Beyond (Oxford, 1996).

SEGAL, M. H., ‘The Promulgation of the Authoritative Text of the Hebrew Bible’, Journal of Biblical Literature, 72 (1963).

SELENGUT, Charles, ‘By Torah Alone: Yeshiva Fundamentalism in Jewish Life’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements (Chicago, 1994).

SELLS, Michael, ed. and trans., Early Islamic Mysticism: Sufi, Qur’ān, Mi‘rāj, Poetic and Theological Writings (New York, 1996).

ed. and trans., Approaching the Qur’ān: The Earliest Revelations (Ashland, 1999).

‘Sound, Spirit and Gender in Surāt al-Qadra’, Journal of the American Oriental Society, 3, 2 (April/May 1991).

‘Sound and Meaning in Surāt al-Qari‘a’, Arabica, 40, 3 (1993).

SELORAN, Thomas W., ‘Forming One Body: The Cheng Brothers and Their Circle’, in Tu Weiming and Mary Evelyn Tucker, eds., Confucian Spirituality, vol. II (New York, 2004).

SHACKLE, Christopher, ‘Repackaging the Ineffable: Changing Styles of Sikh Scriptural Commentary’, Bulletin of the School of Oriental and African Studies, 71, 2 (2008).

SHACKLE, Christopher and Arvind-Pal Singh MANDAIR, eds. and trans., Teachings of the Sikh Gurus: Selections from the Sikh Scriptures (Oxford and New York, 2005).

SHAUGHNESSY, Edward L., Before Confucius: Studies in the Creation of the Chinese Classics (Albany, 1997).

‘Western Zhou History’, in Michael Loewe and Edward L. Shaughnessy, eds., The Cambridge History of Ancient China: From the Origins of Civilization to 221 BCE (Cambridge, 1999).

SHEA, William M. and Peter A. HUFF, eds., Knowledge and Belief in America: Enlightenment Traditions and Modern Religious Thought (New York, 1995).

SHEEHAN, Jonathan, The Enlightenment Bible: Translation, Scholarship, Culture (Princeton, 2005).

SHULMAN, David, ‘Toward a Historical Poetics of the Sanskrit Epics’, International Folklore Review, 8 (1991).

SILK, M. S., ed., Tragedy and the Tragic: Greek Theatre and Beyond (Oxford, 1996).

SINGER, Milton, ed., Krishna: Myths, Rites and Attitudes (Honolulu, 1966).

SINGH, Pashaura, The Guru Granth Sahib: Canon, Meaning and Authority (New Delhi, 2000).

Life and Work of Guru Arjan: History, Memory and Biography in the Sikh Tradition (New Delhi, 2006).

‘Competing Views of Canon Formation in the Sikh Tradition: A Focus on Recent Controversy’, Religious Studies Review, 28, 1 (2002).

‘Scripture as Guru in the Sikh Tradition’, Religion Compass, 2/4 (2008).

‘An Overview of Sikh History’, in Pashaura Singh and Louis E. Fenech, eds., The Oxford Handbook of Sikh Studies (Oxford, 2014).

SINGH, Pashaura and Louis E. FENECH, eds., The Oxford Handbook of Sikh Studies (Oxford, 2014).

SLINGERLAND, Edward, trans., Confucius: Analects, with Selections from Traditional Commentaries (Indianapolis, 2003).

SLOEK, Johannes, Devotional Language, trans. Henrik Mossin (Berlin, 1996).

SMALLEY, Beryl, The Study of the Bible in the Middle Ages (Oxford, 1941).

Studies in Medieval Thought and Learning (Oxford, 1979).

SMITH, Brian K., Reflections on Resemblance, Ritual and Religion (Oxford, 1992).

SMITH, Christian and Melinda Lundquist DENTON, Soul Searching: The Religious and Spiritual Lives of American Teenagers (New York, 2005).

SMITH, Frederick M., ‘Puraveda’, in Lorie L. Patton, ed., Authority, Anxiety, and Canon: Essays in Vedic Interpretation (Albany, 1994).

SMITH, John D., ed. and trans., The Mahabharata: An Abridged Translation (London, 2009).

‘The Two Sanskrit Epics’, in A. T. Hatto, ed., Traditions of Heroic and Epic Poetry (London, 1981).

SMITH, Jonathan Z., Map Is Not Territory: Studies in the History of Religions (Chicago, 1978).

Imagining Religion: From Babylon to Jonestown (Chicago, 1982).

SMITH, Kidder, ‘Zhou yi Interpretation from Accounts in the Zuozhuan’, Harvard Journal of Asiatic Studies, 48 (1989).

‘The Difficulty of the Yijing’, Chinese Literature: Essays, Articles, Reviews (CLEAR), 15 (December 1993).

SMITH, Mark S., The Early History of God: Yahweh and the Other Deities in Ancient Israel (San Francisco, 1987).

The Origins of Biblical Monotheism: Israel’s Polytheistic Background and the Ugaritic Texts (New York, 2001).

SMITH, Wilfred Cantwell, Islam in Modern History (Princeton, 1957).

The Meaning and End of Religion: A New Approach to the Religious Traditions of Mankind (New York, 1962).

Belief and History (Charlottesville, 1985).

Faith and Belief: The Difference Between Them (Princeton, 1987).

What Is Scripture? A Comparative Approach (London, 1993).

SPELLBERG, Denise A., Thomas Jefferson’s Qur’ān: Islam and the Founders (New York, 2013).

SPERLING, David S., The Original Torah: The Political Intent of the Bible’s Writers (New York, 1998).

SPILKA, B., with R. W. HEAD, B. HUNDSBERGER and R. GORSUCH, The Psychology of Religion, 3rd edn (Guilford, NY, 2003).

SPINOZA, Benedict de, Tractatus Thelogico-Politicus, trans. R. H. M. Elwes (London, 1895).

STAAL, Frits, ‘Oriental Ideas on the Origin of Language’, Journal of the American Oriental Society, 99 (1979).

‘Vedic Mantras’, in Harvey P. Alper, ed., Understanding Mantras (Delhi, 2012 edn).

STEINER, George, Real Presences: Is There Anything in What We Say? (Cambridge, 2004).

STEVENSON, Margaret Sinclair, The Heart of Jainism (London, 1915).

STORR, Anthony, Music and the Mind (London, 1992).

STRENG, Frederick J., Understanding Religious Life, 3rd edn (Belmont, 1985).

TABARI, Abu Jafar Muhammad ibn Jarir al-, The Commentary on the Qur’ān, trans. and abridged J. Cooper (Oxford, 1987).

TAGORE, G. V., The Bhagavata Purana (Delhi, 1979).

TAYLOR, Rodney L., The Confucian Way of Contemplation: Okada Takehiko and the Tradition of Quiet-Sitting (Columbia, 1988).

The Religious Dimensions of Confucianism (Albany, 1990).

‘Confucian Spirituality and Qing Thought’, in Tu Weiming and Mary Evelyn Tucker, eds., Confucian Spirituality, vol. II (New York, 2004).

TERESA of Avila, The Interior Castle, trans. E. Allison Peers (New York, 1964).

THAPAR, Romila, Aśoka and the Decline of the Mauryas (Oxford, 1961).

Early India: From the Origins to AD 1300 (Berkeley, 2002).

‘Genealogical Patterns as Perceptions of the Past’, Studies in History, 7, 1 (1991).

‘Historical Realities’, in Ramji Lal, ed., Communal Problems in India – A Symposium (Gwalior, 1988).

THOMAS, Rosalind, Literacy and Orality in Ancient Greece (Cambridge, 1992).

THURMAN, Robert A. F., trans., The Holy Teaching of Vimalakirti (University Park, 1976).

‘Buddhist Hermeneutics’, Journal of the American Academy of Religion, 46, 1 (January 1978).

‘The Teaching of Vimalakirti’, in Wm. Theodore de Bary and Irene Bloom, eds., Eastern Canons: Approaches to the Asian Classics (New York, 1990).

TIBI, Bassam, ‘The Worldview of Sunni Arab Fundamentalists: Attitudes toward Modern Science and Technology’, in Martin E. Marty and R.

Scott Appleby, eds., Fundamentalisms and Society: Reclaiming the Sciences, the Family, and Education (Chicago, 1993).

TOULMIN, Stephen, Cosmopolis: The Hidden Agenda of Modernity (Chicago, 1990).

TRIMBLE, Michael R., The Soul in the Brain: The Cerebral Basis of Language, Art, and Belief (Baltimore, 2007).

TSUKAMOTO, Z., A History of Early Chinese Buddhism, trans. L. Hurvitz (Tokyo, 1985).

TU Weiming, Confucian Thought: Selfhood as Creative Transformation (Albany, 1985).

Way, Learning and Politics: Essays on the Confucian Intellectual (Albany, 1993).

‘Toward a Third Epoch of Confucianism: A Background Understanding’, in Irene Eber, ed., Confucianism: The Dynamics of Tradition (New York, 1986).

‘The Confucian Sage: Exemplar of Personal Knowledge’, in John Stratton Hawley, ed., Saints and Virtues (Berkeley, 1987).

‘The Search for Roots in Industrial East Asia: The Case of Confucian Revival’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds., Fundamentalisms Observed (Chicago, 1991).

‘Perceptions of Learning (Hsueh). in Early Ch’ing Thought’, in Tu Weiming, ed., Way, Learning and Politics: Essays on the Confucian Intellectual (Albany, 1993).

‘The Ecological Turn in New Confucian Humanism: Implications for China and the World’, in Tu Weiming and Mary Evelyn Tucker, eds., Confucian Spirituality, vol. II (New York, 2004).

TU Weiming and Mary Evelyn TUCKER, eds., Confucian Spirituality, 2 vols. (New York, 2003, 2004).

TURNER, Denys, The Darkness of God: Negativity in Christian Mysticism (Cambridge, 1995).

Faith, Reason and the Existence of God (Cambridge, 2004).

TURNER, Denys and Oliver DAVIES, eds., Silence and the Word: Negative Theology and Incarnation (Cambridge, 2002).

TURNER, James, Without God, Without Creed: The Origins of Unbelief in America (Baltimore, MD, 1985).

TWITCHELL, James, ‘Two Cheers for Materialism’, in Juliet B. Schor and Douglas B. Holt, eds., The Consumer Society Reader (New York, 2000).

ULRICH, Eugene, The Dead Sea Scrolls and the Origins of the Bible (Grand Rapids, 1999).

VAN BUITENEN, J. A. B., ed. and trans., The Mahabharata, 5 vols (Chicago, 1973–1981).

VAN LANCKER, Diana, ‘Personal Relevance and the Human Right Hemisphere’, Brain and Cognition, 17 (1991).

VAN LIERE, Frans, An Introduction to the Medieval Bible (Cambridge, 2014).

VAN NORDEN, Bryan W., ed., Confucius and the Analects: New Essays (Oxford, 2002).

VAN SETERS, John, In Search of History: Historiography in the Ancient World and the Origins of Biblical History (New Haven, 1983).

VERMES, Geza, ed. and trans., The Complete Dead Sea Scrolls in English (London, 1997).

VON RAD, Gerard, The Problem of the Hexateuch and Other Essays, trans. E. W. Trueman (Edinburgh, 1966 edn).

VON TEVENAR, Gudrun, ‘Zarathustra: “That Malicious Dionysian”’, in Ken Gemes and John Richardson, eds., The Oxford Handbook of Nietzsche (Oxford, 2013).

WALEY, Arthur, trans., The Book of Songs (London, 1937).

trans., The Analects of Confucius (New York, 1992 edn).

WARD, Benedicta, ed. and trans., The Prayers and Meditations of St Anselm and the Proslogion (London, 1973).

WARD, Mrs Humphrey, Robert Elsmere (Lincoln, NB, 1969 edn).

WARFIELD, B. B., The Inspiration and Authority of the Bible (Philadelphia, 1948 edn).

WATSON, Burton, ed. and trans., Records of the Grand Historian (New York, 1961).

ed. and trans., Han Fei Tzu: Basic Writings (New York, 1964).

ed. and trans., Xunzi: Basic Writings (New York, 2003).

ed. and trans., Mozi: Basic Writings (New York, 2003).

WATT, W. Montgomery, Muhammad’s Mecca: History and the Qur’ān (Edinburgh, 1988).

WEBER, Max, The Religion of China, trans. H. Gerth (New York, 1951).

The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism and Other Writings, ed. and trans. Peter Baehr and Gordon C. Wells (Harmondsworth, 2005).

WEINFELD, Moshe, Deuteronomy and the Deuteronomic School (Oxford, 1972).

WHITAKER, Jarrod L., Strong Arms and Drinking Strength: Masculinity, Violence and the Body in Ancient India (Oxford, 2011).

WHYBRAY, R. N., The Making of the Pentateuch: A Methodological Study (Sheffield, 1987).

WILLIAMS, Paul, Mahayana Buddhism: The Doctrinal Foundations (London, 1989).

WILLIAMS, Rowan, Arius: Heresy and Tradition (London, 1987).

WILSON, Stephen G., Related Strangers: Jews and Christians, 70–17 °CE (Minneapolis, 1995).

WIRT, Sherwood Eliot, ed., Spiritual Awakening: Classic Writings of the Eighteenth Century to Inspire and Help the Twentieth Century Reader (Tring, 1988).

WOODS, Richard, ed., Understanding Mysticism (Garden City, 1980).

YAO, Xinzhong, An Introduction to Confucianism (Cambridge, 2000).

YATES, Frances A., The Art of Memory (London, 1966).

YOVEL, Yirmiyahu, Spinoza and Other Heretics, vol. I: The Marrano of Reason (Princeton, 1989).

ZHU Xi, Chu-tsu yu-lei, ed. Li Cheng-to (Peking, 1986).

Learning to be a Sage: Selections from the ‘Conversations of Master Chu’, Arranged Topically, trans. and commentary Daniel K. Gardner (Berkeley, 1990).

ZÜRCHER, E., The Buddhist Conquest of China: The Spread and Adaptation of Buddhism in Early Medieval China (Leiden, 1959).

Примечания

1

Sartre.

2

Trimble, 204–205; Spilka et al., 150, 209.

3

Griffiths, 31 (курсив авт.).

4

Van Lancker; McGilchrist, 40–54; Ornstein.

5

McGilchrist, 78–93.

6

James.

7

Steiner, 217.

8

Streng, 2 (курсив авт.).

9

Там же, 3.

10

Уильям Вордсворт. Строки, написанные на расстоянии нескольких миль от Тинтернского аббатства при повторном путешествии на берега реки Уай (в переводе В. Рогова. – Прим. пер.).

11

Там же.

12

Kautsky, Aristocratic Empires.

13

Mark Johnson, The Body in the Mind: The Bodily Basis of Meaning, Imagination, and Reason (Chicago, 1987).

14

Sloek, 53–96.

15

Быт 2:9. (Все цитаты из Ветхого и Нового Заветов, если не оговорено обратное, приводятся по Синодальному переводу. – Прим. пер.)

16

Быт 2:17.

17

Carr, Tablet of the Heart, 60–61.

18

Lenski, 227–228; A. L. Oppenheim, Ancient Mesopotamia: Portrait of a Dead Civilization (Chicago, 1977), 88–89.

19

Kramer, 118.

20

Gottwald, Politics of Ancient Israel, 118–119.

21

Быт 3:1–7.

22

Цит. по: Carr, Tablet of the Heart, 17.

23

Быт 3:21.

24

Быт 3:1.

25

Weinfeld, 59–157.

26

Fensham, 176–182.

27

Lambert, 134–135.

28

Assmann, Cultural Memory and Early Civilization, 208–212, 231.

29

Jan Assmann, ‘Remembering in Order to Belong: Writing, Memory, and Identity’, in Assmann, Religion and Cultural Memory, 86–95.

30

Carr, Tablet of the Heart, 11–12.

31

Там же, 4–6; Thomas, 91–92.

32

William A. Graham, Beyond the Written Word, 60.

33

Carr, Tablet of the Heart, 8, 6–11.

34

Там же, 31.

35

Harris, 12–20.

36

Carr, Tablet of the Heart, 11.

37

Там же, 32.

38

Там же, 32–36.

39

Притч 22:17–19, 22–24.

40

Finkelstein and Silberman, 89–92.

41

D. H. Hopkins.

42

Kautsky, Aristocratic Empires, 275.

43

Нав 9:15; 1 Цар 27:10; 30:23; 2 Цар 21; Суд 1:16; 4:11.

44

Cross, Canaanite Myth, 52.

45

Быт 4.

46

Finkelstein and Silberman, 103–107; Dever, 110–118.

47

Втор 32:8–9.

48

Mark S. Smith, Origins of Biblical Monotheism, 93–96.

49

Пс 81:1–4 (в Син. пер.).

50

Лев 23:23–28, 33–53; Втор 24:19–22; Gottwald, Hebrew Bible, 162.

51

Пс 88:10–13; 92:1–4; Иов 7:12; 9:8; 26:12; 40:15–24.

52

Втор 33:2; ср. Исх 15:1–8, Ав 3:3–15.

53

Cross, From Epic to Canon, 24–40.

54

Исх 15:8, 10.

55

Исх 15:16–18.

56

Исх 15:14–15.

57

Cross, From Epic to Canon, 47.

58

Быт 28:10–19.

59

Быт 32:23–32.

60

Gottwald, Politics of Ancient Israel, 177–179.

61

3 Цар 7:15–26.

62

Dever, 267–269.

63

2 Цар 8:17; 20:25; 3 Цар 4:3.

64

3 Цар 4:3.

65

Притч 22:17–19; см. также Carr, Tablet of the Heart, 126.

66

Притч 2:2; Пс 77:1; 3 Цар 3:9; Притч 3:3, ср. 6:21.

67

Притч 13:24; 22:15; 26:3; 29:17.

68

Притч 5:12–14.

69

Carr, Tablet of the Heart, 127–131.

70

Пс 109:1.

71

Пс 2:7.

72

Втор 31:19–22; 32:1.

73

Исх 31:18; 32:16.

74

Niditch, 79–80.

75

Ис 4:3; Втор 12:1; Исх 32:32; Пс 68:28–29; 139:6.

76

2 Цар 7:10–11.

77

Clifford, 57–68; ср. Пс 47.

78

Там же, 68.

79

Clifford, passim; R. E. Clements, God and Temple (Oxford, 1965), 47; Kraus, 201–204.

80

Пс 71:7.

81

Пс 45:6–11; 47:13–14.

82

Цилиндр из Дур-Шаррукина, в пер. Schniedewind, 65.

83

Там же, 65–66.

84

Niditch, 339–377.

85

Втор 17:9–12; 31:2–13; Чис 5:23; Ос 4:6.

86

1 Пар 25:2–6; 2 Пар 5:12.

87

Пс 1:2; Carr, Tablet of the Heart, 152–153.

88

4 Цар 2:1–18; 4:38.

89

Ис 29:13–14.

90

Ис 8:16; 30:8; Иер 36:1–3; Ав 2:2–3.

91

Carr, Tablet of the Heart, 143–144.

92

Ам 7:14.

93

Finkelstein and Silberman, 206–212.

94

Ам 2:6–7.

95

Ам 5:21–24.

96

Ам 1:3; 2:3; 6:14; 2:4–16.

97

Ам 7:17.

98

A. Kirk Grayson, ‘Assyrian Rule of Conquered Territory in Ancient Western Asia’, in Jack Sasson, ed., Civilizations of the Near East (New York, 1995), 959–968.

99

Ам 3:8.

100

Ам 7:15.

101

Ам 9:1.

102

Иер 1:9.

103

Иер 20:9.

104

Ос 1:2; Abraham Heschel, The Prophets, 2 vols. (New York, 1962), I, 52–57.

105

Ос 3:1–5.

106

Ос 14:1.

107

Carr, Holy Resilience, 25.

108

Ос 6:6 (исправление перевода мое. – Прим. пер.).

109

Carr, Holy Resilience, 25, 35–36.

110

Ос 12:3–5.

111

Ос 12:13.

112

Ос 11:4.

113

Ос 11:5.

114

Ис 6.

115

Ис 2:2–3.

116

Ис 7:14; Септуагинта, греческий перевод Еврейской Библии, передает «альма» как «партенос» (дева).

117

Ис 9:2.

118

Ис 9:6.

119

Ис 9:6.

120

4 Цар 21:1–18; 2 Пар 33:1–10.

121

Ahlström, 734.

122

Richard Eliot Friedman, 87–88.

123

4 Цар 22.

124

Втор 27.

125

Втор 17:14–20.

126

4 Цар 22:17.

127

4 Цар 23:4–20.

128

Jan Assmann, ‘What is “Cultural Memory”?’, in Assmann, Religion and Cultural Memory, 3.

129

Bernard M. Levinson, Deuteronomy and the Hermeneutics of Legal Innovation (Oxford, 1997), 148–149.

130

Втор 11:21; 12:5.

131

Втор 17:18–20.

132

Иер 44:15–19; Иез 8.

133

Втор 7:22–26.

134

Carr, Tablet of the Heart, 134–146.

135

Втор 4:4–9, 44.

136

Niditch, 100.

137

Втор 6:4–9.

138

Нав 1:8.

139

Jan Assmann, ‘What is “Cultural Memory”?’, in Assmann, Religion and Cultural Memory, 19–20.

140

Втор 8:3.

141

Втор 6:10–12.

142

Assmann, Cultural Memory, 191–193.

143

Иер 36:29.

144

Niditch, 104–105.

145

Edwin Bryant, The Quest for the Origins of Vedic Culture: The Indo-Aryan Debate (Oxford, 2001); S. C. Kak, ‘On the Chronology of Ancient India’, Indian Journal of History and Science, 22, 3 (1987); Colin Renfrew, Archaeology and Language: The Puzzle of Indo-European Origins (London, 1987).

146

Holdrege, 229–230.

147

Klostermaier, Survey of Hinduism, 68.

148

«Аитерейя Араньяка» 5.5.3, в пер. J. G. Staal, ‘The Concept of Scripture in Indian Tradition’, in Juergensmeyer and Barrier, eds., 122–123; Coburn, 104.

149

Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 139.

150

Carpenter, 20.

151

Brian K. Smith, 20–26.

152

Kautsky, Aristocratic Empires.

153

Doniger, The Hindus, 114.

154

Whitaker, 24–28.

155

Ригведа (РВ) 4.22.9; 8.100.1.

156

РВ 4.1.15.

157

РВ 1.166.7; 6.66.10.

158

РВ 9.111.3; 8.66.9; 2.25.24.

159

Renou, Religions of Ancient India, 65–66.

160

Там же, 19.

161

РВ 10.4.3–5.

162

РВ 3.7.2; 8.18.10; 8.91.5–6.

163

Mahony, 11–13.

164

РВ 10.90; 1.164.41.

165

Heesterman, ‘Ritual, Revelation and the Axial Age’, 403.

166

Heesterman, Broken World, 126.

167

Klostermaier, Survey of Hinduism, 130.

168

Griffiths, 58–59.

169

Elizarenkova, 19.

170

РВ 8.48.3, 11; пер. Doniger.

171

РВ 3.59.1.

172

РВ 8.48.9; 3.5.3; 1.26.2–4; пер. Doniger.

173

РВ 1.164.46; пер. Doniger.

174

РВ 1.11.9; 5.41.17; 6.74.2; Mahony, 102–104.

175

РВ 10.125.1, 7–8; пер. Doniger. Ашвины – божественные близнецы, священные хранители плодородия.

176

Ин 1:1–2.

177

Sloek, 63–67.

178

Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 234.

179

Johannes Ruysbroek, De Spiegel dar Ensige Sulichpichest, цит. по Dupré, 454 (курсив автора).

180

Johnston, 33, 55–57.

181

РВ 6.9.6; пер. Doniger.

182

РВ 1.139.2; пер. Gonda, Vision, 69; ср. 1.18.5; 1.139.2; 1.22.

183

Elizarenkova, 16–17.

184

Gonda, ‘The Indian Mantra’.

185

Michael Witzel, ‘Vedas and Upanisads’, in Flood, ed., Blackwell, Companion to Hinduism, 69, 71; Holdrege, 278; Gonda, Vision, 39, 42–50.

186

РВ 5.29.15; пер. Griffith.

187

Mahony, 216–218.

188

Elizarenkova, 15–16.

189

Gonda, Vision, 27–34, 56–57.

190

Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 138.

191

РВ 4.13.2–3.

192

РВ 6.70.1.

193

Elizarenkova, 17–18.

194

РВ 10.54.2.

195

Renou, Religions of Ancient India, 5, 11.

196

Elizarenkova, 26–28.

197

РВ 7.23.

198

Findly, 32–44.

199

РВ 6.9.1; пер. Findly.

200

РВ 6.9.3; пер. Findly (пояснение в скобках мое. – Прим. пер.).

201

Там же.

202

РВ 3.53.15–16.

203

РВ 10.71.1–2; пер. Doniger.

204

Там же, ст. 4.

205

Там же, ст. 5.

206

Там же, ст. 6.

207

Gonda, Change and Continuity, 200.

208

Renou, ‘Sur la notion de brahman’.

209

Heesterman, Inner Conflict, 70–72, 73.

210

РВ 10.129.6–7; пер. Doniger.

211

Flood, Introduction to Hinduism, 39; Klostermaier, Survey of Hinduism, 68; Jan Gonda, Samhitas and Brahmanas (Wiesbaden, 1974).

212

Klostermaier, Survey of Hinduism, 68.

213

Flood, Introduction to Hinduism, 37.

214

Mahony, 121.

215

Каушитики Брахмана (КБ) 6.11; Heesterman, Broken World, 150.

216

Padoux, 297–298.

217

Как правило, хозяина сопровождала его жена, хотя тексты сосредотачиваются на действиях мужа.

218

Thomas J. Hopkins, 31–32.

219

Brian K. Smith, 30–34, 72–82; Renou, Religions of Ancient India, 18.

220

Шатапата Брахмана (ШБ) 1.8.1.4; пер. Heesterman, Broken World, 57.

221

ШБ 11.2.2.5; пер. Brian K. Smith, 103.

222

Тайттирийя Брахмана (ТБ) 1.5.9.4; пер. Brian K. Smith, 103.

223

Айтерейя Брахмана (АБ) 4.21.

224

Thomas J. Hopkins, 34.

225

РВ 121; пер. Doniger.

226

Albert Einstein, ‘Strange Is Our Situation Here on Earth’, in Pelikan, ed., The World Treasury of Modern Religious Thought, 225.

227

Цит. по: Huston Smith, Beyond the Post-Modern Mind, rev. edn (Wheaton, 1989), 8.

228

РВ 10.9.12–14; пер. Doniger.

229

Там же, 9; пер. Doniger.

230

Кол 1:15–20.

231

АБ 5.32; пер. Brian K. Smith, 57.

232

ТБ 1.23.8; пер. Brian K. Smith, 58.

233

Джаминийя Брахмана (ДБ) 1.111; ТБ 1.1.3.5; 7.1.4.

234

Панчавимса Брахмана (ПБ) 24.11.2.

235

СБ 6.1.2.17; пер. Brian K. Smith, 65.

236

СБ 11.1.6.3.

237

ПБ 7.5.1; ДБ 1.116, 117, 128.

238

АБ 5.32; КБ 7.10.

239

Holdrege, 46–60.

240

Gonda, ‘The Indian Mantra’; Findly, 15–44; Holdrege, 237–238.

241

Gonda, Vision, 63–64.

242

Harvey P. Alper, ‘Introduction’, in Alper, ed., 3–4.

243

Staal, ‘Vedic Mantras’, in Alper, ed., 73–81.

244

Staal, ‘Oriental Ideas’.

245

Coburn.

246

Ямвлих, «О мистериях», 6.6, 7.4; Jan Assmann ‘Text and Ritual: The Meaning of the Media for the History of Religions’, in Assmann, Religion and Cultural Memory, 131–133.

247

Johnston, 56–69.

248

Gonda, Vision, 63–64.

249

Там же, 318–348.

250

Jan Assmann, ‘Cultural Texts Suspended Between Writing and Speech’, in Assmann, Religion and Cultural Memory, 109.

251

СБ 5.1.3.11; пер. Mahony, 132.

252

СБ 7.1.2.9–11; пер. Mahony, 135.

253

СБ 1.2.5.14; пер. Mahony, 135.

254

Апострамба Шантра Сутра 15.1.16.10.

255

СБ 7.1.2.11; пер. Mahony, 135.

256

Brian K. Smith, 65.

257

СБ 7.1.2.7–8; пер. Mahony, 134.

258

Gernet, Ancient China, 37–65; Gernet, History, 39–40; de Bary and Bloom, Sources, 3–25.

259

Fairbank and Goldman, 45.

260

K. C. Chang, Art, Myth and Ritual: The Path to Political Authority in Ancient China (Cambridge, MA, 1985), 42–44.

261

Jiaguwen heiji (HJ) 24146, and 24140, in de Bary and Bloom, Sources, 6.

262

HJ 13636, in de Bary and Bloom, Sources, 8.

263

Gernet, History, 45–47.

264

HJ 6047, in de Bary and Bloom, Sources, 18.

265

Mark Edward Lewis, Writing and Authority in Early China (Albany, NY, 1999), 14–15.

266

David H. Keightley, ‘The Religious Commitment: Shang Theology and the Genesis of Chinese Political Culture’, History of Religions, 17, 3/4 (Feb. – May 1978).

267

Michael J. Puett, To Become a God: Cosmology, Sacrifice, and Self-Divinization in Early China (Cambridge, MA, 2002), 44.

268

HJ 10124; de Bary and Bloom, Sources, 12.

269

HJ 39912; de Bary and Bloom, Sources, 12.

270

Gernet, History, 51–52.

271

Там же, 85; de Bary and Bloom, Sources, 24–25.

272

Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 176–180.

273

Цитаты из «И-цзин» приводятся по: Minford. Истолкование: Palmer et al., xl – xlv.

274

Яо, 49.

275

‘The Shao Announcement’, Shujing, пер. de Bary and Bloom, Sources, 37–38. Некоторые исследователи полагают, что эту речь произнес князь Шао, но де Бари и Блум, как и многие другие, атрибутируют ее князю Чжоу.

276

The Counsel of Gaoyao’, Shujing, 4; пер. Palmer et al., 21.

277

Например, Chan.

278

Benjamin I. Schwartz, 53.

279

C. Lévi-Strauss, The Savage Mind (Oxford, 1966), 233–234.

280

Assmann, Cultural Memory, 2–61.

281

Jan Assmann, ‘Text and Ritual: The Meaning of the Media for the History of Religion’, in Assman, Religion and Cultural Memory, 125.

282

В Древнем Китае музыканты обычно были слепыми.

283

Песнопение 271 согласно стандартному изданию Мао. Если не оговорено другое, все тексты из «Книги Песнопений» приводятся по: Waley, Book of Songs.

284

Mao 267.

285

Liji Zhengshu, 11.21.a – b; Maspero, 149–157; Edward L. Shaughnessy, ‘From Liturgy to Literature: The Ritual Contexts of the Earliest Poems in the Book of Poetry’, in Shaughnessy, Before Confucius, 166–169.

286

Песнопение 295: ‘Ратная песнь’.

287

Zuozhuan, 12; пер. Shaughnessy, ‘From Liturgy to Literature’, 167.

288

Chow Tse-tung, ‘The Early History of the Chinese Word Shih (Poetry)’, in Wen-lin, ed., Studies in the Chinese Humanities (Madison, 1968), 151–209.

289

Steven Mithen, The Singing Neanderthals: The Origin of Music, Language, Mind and Body (Cambridge, MA, 2007).

290

Storr, 24.

291

I. A. Richards, Principles of Literary Criticism (London, 1976), 103, 112.

292

Documents 50–51; Shaughnessy, ‘From Liturgy to Literature’, 169–174.

293

Там же.

294

Мао, 286.

295

Мао, 288.

296

Там же.

297

Mark Johnson, 19.

298

Flood, Ascetic Self, 218–225.

299

Mao, 209.

300

Там же.

301

Benjamin I. Schwartz, 48–49.

302

Jessica Rawson, ‘Statesmen or Barbarians? The Western Zhou as Seen through their Bronzes’, Proceedings of the British Academy, 75 (1989); Shaughnessy, ‘Western Zhou History’, 332–333; Shaughnessy, ‘From Liturgy to Literature’, 183–187.

303

Mao, 280.

304

Mao, 282.

305

Там же.

306

Mao, 214, trans. Karlgren.

307

Gernet, History, 53.

308

Там же, 84.

309

Elvin, ‘Was There a Transcendental Breakthrough in China?’, 229–331.

310

Huston Smith, The World’s Religions: Our Great Wisdom Traditions (San Francisco, 1991), 161–162.

311

Gernet, History, 58–64; Granet, Religion.

312

Gernet, Ancient China, 71–75; замечания: Jacques Gernet, по источнику: Jean-Pierre Vernant, Myth and Society in Ancient Greece, trans. Janet Lloyd, 3rd edn (New York, 1996), 80–82.

313

Granet, Chinese Civilization, 258–260, 284–357; Granet, Religion, 97–100.

314

Liji 1.96. Если не оговорено иное, цитаты из «Ли-чжи» приводятся по: Li Ji, The Book of Rites, ed. Dai Sheng.

315

Там же, 1.104.

316

Там же, 1.704.

317

Там же, 1.685.

318

Там же, 1.715, 719.

319

Там же, 1.720.

320

Fung, 32–37.

321

Canon of Yao, Shujing, trans. de Bary and Bloom, Sources, 29.

322

Canon of Yao, trans. Palmer et al., 5.

323

Canon of Shun; trans. Palmer et al., ibid.

324

Canon of Shun, 9–10; trans. Palmer et al., ibid.

325

Liji 2.636.

326

Там же, 2.359.

327

Flood, Ascetic Self, 226–227.

328

McNeil, 245.

329

Gallagher; Mark Johnson, The Body in the Mind: The Bodily Basis of Meaning, Imagination and Reason (Chicago, 1987); Maxine Sheets-Johnstone, The Primacy of Movement (Amsterdam, 1999).

330

Granet, Chinese Civilization, 328–343.

331

McGilchrist, 363.

332

Gernet, Ancient China, 75.

333

Granet, Chinese Civilization, 261–279; ср. мою книгу Fields of Blood: Religion and the History of Violence (London, 2014), 86–87.

334

Kidder Smith.

335

Lewis,155–156; ср. Zuozhuan, Xiang, 29.

336

Lewis, 163.

337

Там же, 148, 158.

338

Там же, 159–163.

339

Mao 181; Zuozhuan, Xiang, 16.

340

Zuozhuan, Wen, 4.

341

Zuozhuan, Xiang, 9, пер. Lewis, 246–248; Kidder Smith.

342

Zuozhuan, Xi, 15; пер. Lewis.

343

Иез 1.

344

Иез 3:14.

345

Otto, 31.

346

4 Цар 25:27–30.

347

Jonathan Z. Smith, ‘Earth and Gods’, in Jonathan Z. Smith, Map Is Not Territory, 119.

348

Carole Beebe Tarantelli, ‘Life Within Death: Toward a Metapsychology of Catastrophic Psychic Trauma’, International Journal of Psychoanalysis, 84 (2003).

349

Cathy Carruth, Trauma: Explorations in Memory (Baltimore, 1995), 153.

350

Carr, Holy Resilience, 5.

351

Эсхил, «Агамемнон», 176–182, в: Aeschylus, Oresteia.

352

Carr, Holy Resilience, 76.

353

Иез 4:1–11.

354

Иез 24:15–24.

355

Hazony, 39–40.

356

Пс 136.

357

Akenson, 25–29; Gerhad von Rad, ‘The Form-Critical Problem of the Hexateuch’, in von Rad; Noth, Deuteronomic History.

358

Akenson, 47–58; Hazony, 43–45.

359

Hazony, 43–45.

360

Carr, Holy Resilience, 91–120.

361

Иез 33:24.

362

Halbertal, 42.

363

Быт 12:1–2.

364

Иер 24:8.

365

Быт 12:3.

366

Быт 15:18.

367

Быт 12:10–20; 15:2; 17:17.

368

Быт 22:2.

369

Быт 22:1–18.

370

Carr, Holy Resilience, 107–116.

371

Исх 4:24.

372

Быт 32:30; см. Fox, Five Books.

373

Быт 25:20–28.

374

Быт 32:29–30.

375

Исх 3:14.

376

Исх 4:10; пер. Fox, Five Books.

377

Исх 4:14.

378

Исх 32:1–10.

379

Иер 28.

380

Исх 23:14–17.

381

Исх 12:25–27.

382

Исх 14:11; 16:3; 17:3; 32:9; 38:3.

383

Подробное описание скинии см. в Исх 25–40.

384

Лев 26:12; пер. Cross, Canaanite Myth, 298.

385

Cross, Canaanite Myth, 298–300.

386

Damrosch, ‘Leviticus’.

387

Лев 25.

388

Лев 19:34.

389

«Второисаию» называют так потому, что его прорицания были включены в тот же свиток, что и прорицания Исаии Иерусалимского.

390

Ис 45:1.

391

Ис 53:2–3.

392

Ис 52:13–15; 53:4–5.

393

Ис 40:5.

394

Очень сложно определить точные датировки этого периода, и разные ученые датируют деятельность Неемии и Эзры по-разному. Ahlström, 880–883; Bickerman, Jews in the Greek Age, 29–32.

395

1 Езд (Ezra) 7:6; пер. Michael Fishbane, ‘From Scribalism to Rabbinism: Perspectives on the Emergence of Classical Judaism’, in Fishbane, Garments of Torah, 65.

396

3 Цар 22:8.

397

1 Езд (Ezra) 7:6–9; пер. trans. Fishbane, ‘From Scribalism to Rabbinism’, in Fishbane, Garments of Torah, 65; ср. Иез 1:3.

398

Неем 8:8.

399

Неем 8:7.

400

Неем 8:9–12.

401

Неем 8:17.

402

Неем 8:16–17.

403

Bruns, 626–627.

404

T. Bava Metziah 5:8; 3 Езд (4 Ezdras) 14:37–48.

405

Lewis, 53–56.

406

Например, «Изречения» 3.8; 4.15.

407

«Изречения» 2.5–8.

408

Lewis, 54–59, 83.

409

«Изречения» 1.1; пер. Slingerland.

410

«Изречения» 6.3.

411

«Изречения» 2.18.

412

«Изречения» 5.27.

413

«Изречения» 1.4.

414

Последний текст, «Музыка», до нас не дошел; однако он был тесно связан с «Песнопениями», которые, разумеется, полагалось петь.

415

«Изречения» 6.30; пер. Tu, Confucian Thought, 68.

416

Tu, Confucian Thought, 113–116.

417

«Изречения» 12.3.

418

«Изречения» 12.1; пер. Benjamin I. Schwartz, 77.

419

«Изречения» 12.2; пер. Lau.

420

Там же.

421

«Изречения» 15.24; пер. Slingerland.

422

«Изречения» 4.15; пер. Lau.

423

«Изречения» 15.23; пер. Waley.

424

«Изречения» 9.11; пер. Slingerland.

425

«Изречения» 2.4.

426

«Изречения» 7.1; пер. Slingerland.

427

«Изречения» 3.8.

428

Benjamin I. Schwartz, 62–66.

429

Lewis, 85–87.

430

«Изречения» 12.3; пер. Slingerland. Схожие высказывания о речи можно найти в «Изречениях» 1.3; 5.5; 2.5, 25; 15.11; 16.4.

431

«Изречения» 1.12–14.

432

«Изречения» 2.5–8.

433

«Изречения» 17.19; пер. Lau. Эта последняя глава содержит более ранний материал, который может быть точными словами самого Конфуция. См. Robert Eno, The Confucian Creation of Heaven: Philosophy and the Defence of Ritual Mastery, 2 vols. (Albany, 1990), 242, note 6.

434

«Изречения» 8.19.

435

Tu, Confucian Thought, 115–116.

436

«Чхандогья Упанишада» (ЧУ), 3.5.4; если не оговорено иное, все Упанишады цитируются по: Olivelle, Upanisads.

437

M. Witzel, ‘Vedas and Upanisads’, in Flood, ed., Blackwell, Companion to Hinduism, 85–86.

438

Olivelle, Upanisads, xxxiv – xxxvi.

439

Там же, lii.

440

«Брихадараньяка Упанишада» (БУ), 1.1.1.

441

ЧУ 1.1.2.

442

Mahony, 152–153; Coward, Sacred Word, 123–124; Flood, Introduction to Hinduism, 83–84.

443

Ghose, Secret of the Veda, 12.

444

РВ 10.168.4; пер. Griffiths.

445

РВ 3.54.8; пер. Griffiths.

446

БУ 1.5.3.

447

Klostermaier, Survey of Hinduism, 200–201. Некоторые мистики ранних Упанишад были женщинами.

448

БУ 2.5.19.

449

БУ 3.4.

450

БУ 4.5.15.

451

Duprй, 459–462.

452

Meister Eckhart, Sermon: ‘Qui audit me, non confundetur’, in Meister Eckhart, ed. and trans. Raymond Bernard Blackney (New York, 1957), 205.

453

БУ 4.4.5–7.

454

Klostermaier, Survey of Hinduism, 200–203.

455

Heesterman, Broken World, 164–174; Gonda, Change and Continuity, 228–235, 285–294.

456

Coward, Sacred Word, 126.

457

ЧУ 8.1.1–6; 8.3.3–5.

458

БУ 4.4.23–25.

459

ЧУ 6.7

460

ЧУ 6.8.7 (курсив авт.).

461

ЧУ 6.10 (курсив авт.).

462

Holdrege, 346–352.

463

БУ 6.2.15.

464

БУ 2.5.19.

465

«Айтарея Упанишада» 3.1.13.

466

«Мандукья Упанишада» 3.1.7.

467

БУ 2.4.4–5.

468

A. C. Graham, Disputers, 54–62; Benjamin I. Schwartz, 137–157; Fung, 50–52; Lewis, 59–60.

469

A. C. Graham, Divisions.

470

«Мо-цзы» 26.4.

471

«Мо-цзы» 3.25.

472

Mao, 24; пер. Watson.

473

«Мо-цзы» 3.31; пер. Watson, 101.

474

Lewis, 112–113.

475

«Мо-цзы» 1.26; пер. Watson, 92.

476

Graham, Disputers of the Tao, 41.

477

«Мо-цзы» 3.16; trans. Fung, 55.

478

«Мо-цзы» 3.16; пер. Watson, Mozi, 46.

479

Там же.

480

Watson, Mozi, 48; в дошедших до нас «Песнопениях» этих строк нет, но они появляются в разделе «Документов» «Хан-фан».

481

Gernet, Ancient China, 67–81; Gernet, History, 89–114.

482

A. C. Graham, Disputers, 299–399.

483

Там же, 64–74.

484

«Изречения» 14.37, 39.

485

«Мэн-цзы» 3Б.9. Если не оговорено другое, цитаты из Мэн-цзы приводятся по изданию: Lau, Mencius.

486

Там же, 7А.26.

487

Lu-shi Chunqiu, 17.7; Hanfeizi, 50; Huainanzi, 13; Fung, 60–62.

488

«Лао-цзы» 13; «Чжуан-цзы» 3.

489

A. C. Graham, Disputers, 300.

490

Shangiunshu, 20; пер. Benjamin I. Schwartz, 328.

491

A. C. Graham, Disputers, 111–132; Benjamin I. Schwartz, 255–290; Fung, 68–69; Tu, Confucian Thought, 61–109.

492

«Мэн-цзы» 2А.1.

493

Benjamin I. Schwartz, 255.

494

«Мэн-цзы» 3А.4.

495

«Мэн-цзы» 3Б.9.

496

«Мэн-цзы» 2А.6.

497

Там же.

498

«Мэн-цзы» 7А.13.

499

«Мэн-цзы» 6Б.2.

500

«Мэн-цзы» 7А.4, в изложении Tu, Confucian Thought, 61.

501

«Мэн-цзы» 6А.11.

502

Tu, Confucian Thought, 96.

503

«Мэн-цзы» 7А.16.

504

«Мэн-цзы» 7А.21.

505

«Мэн-цзы» 7А.40; ср. 4Б.22.

506

«Мэн-цзы» 7Б.26.

507

«Мэн-цзы» 3Б.9.

508

Queen, 16–21.

509

«Мэн-цзы» 3Б.9.

510

Thomas J. Hopkins, 50–51.

511

Gonda, Change and Continuity, 380–384.

512

Там же, 381–382; Olivelle, ‘The Renouncer Tradition’, 281–282.

513

Dundas, Jains; Steven Collins, 48–49, 64; Flood, Introduction to Hinduism, 87–88; Heesterman, Inner Conflict.

514

Dundas, Jains, 22–44; Stevenson, 8–55.

515

Dundas, Jains, 27; Thomas J. Hopkins, 54–55.

516

«Акаранга Сутра» (АС) 1.4.1.1–2; пер. Dundas, Jains, 41–42.

517

Dundas, Jains, 43–44.

518

АС 1.5.6.3–4; пер. Dundas, Jains, 43.

519

Stevenson, 5–6.

520

Dundas, Jains, 234–235.

521

АС 1.2.3.

522

Dundas, Jains, 171–172.

523

Там же, 60–62; Dundas, ‘Somnolent Sutras’.

524

Stevenson, 16.

525

AvNiry 92; пер. Dundas, Jains, 61.

526

Dundas, ‘Somnolent Scriptures’.

527

Dundas, Jains, 167.

528

Dundas, ‘Somnolent Scriptures’.

529

Folkert, 175–176.

530

Eliade, 53–84.

531

Campbell, Oriental Mythology, 263.

532

«Винайя Махавагга» 1.4. Я обращаюсь ко многим переводам буддийских писаний, но все их перефразирую и создаю собственные версии, более доступные для западного читателя.

533

Там же, 1.11.

534

«Самьютта Никайя» (СН) 3.120.

535

Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 166.

536

Louis R. Lancaster, ‘Buddhist Literature: Its Canons, Scribes and Editors’, in O’Flaherty, ed., 217; Coward, Sacred Word, 141–142.

537

Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 169–171.

538

«Дигха Никайя» (ДН) 16; «Ангуттара Никайя» (АН) 76.

539

АН 7.9.2.

540

Coward, Sacred Word, 151.

541

«Винайя Махавагга» 1.21; СН 35.28.

542

АН 6.63.

543

Gombrich, Theravada Buddhism, 14–17.

544

«Маджджима Никайя» (МН) 1; СН 22.59.

545

«Винайя Махавагга» 1.6.

546

Gombrich, Theravada Buddhism, 59–61.

547

ДН 9.

548

Gombrich, Theravada Buddhism, 17–20; T. W. Rhys Davids, ‘Introduction to the Kassapa-Sihananda Sutta’, in Rhys Davids, II, 206–207.

549

Gethin, 44.

550

Flood, Ascetic Self, 119–138.

551

Powers, 120–124.

552

СН 4.211–213; МН 1.181; ДН 1.70–71; пер. Powers, 121.

553

Walter Burkert, Greek Religion, trans. John Raffan (Cambridge, MA, 1985), 114, 152; Seth L. Schein, The Mortal Hero: An Introduction to Homer’s Iliad (Berkeley, 1984), 57–58.

554

Charles Segal, 149–166.

555

Эсхил, «Агамемнон», 176–184, в Aeschylus, Oresteia.

556

Эсхил, «Персы» 179–184, в Aeschylus, Prometheus Bound and Other Plays.

557

Burkert, Greek Religion, 65–67; Roland Parker, Athenian Religion: A History (Oxford, 1996), 34–41.

558

Jean-Pierre Vernant, ‘The Historical Moment of Tragedy’, in Jean-Pierre Vernant and Pierre Vidal-Naquet, Myth and Tragedy in Ancient Greece, trans. Janet Lloyd (New York, 1990), 7–26.

559

Jean-Pierre Vernant, ‘Tensions and Ambiguities in Greek Tragedy’, in Vernant and Vidal-Naquet, цит. соч.

560

Jean-Pierre Vernant, ‘Oedipus without the Complex’, in Vernant and Vidal-Naquet, цит. соч., 88–89.

561

Jean-Pierre Vernant, ‘Intimations of the Will in Greek Tragedy’, in Vernant and Vidal-Naquet, цит. соч., 49–84.

562

Louis Gernet, Récherches sur de dйvelopment de la pensйe juridique et morale en Gréce (Paris, 1917), 305.

563

André Rivier, ‘Remarques sur le “nécessaire” et la “nécessité” chez Eschyle’, Revue des Études Greques, 81 (1968).

564

Vernant, ‘Tensions and Ambiguities’, 29–48.

565

Vernant, ‘Historical Moment’, 27–28.

566

Софокл, «Царь Эдип» (ЦЭ), 1002. Если не оговорено обратное, все цитаты приводятся по: The Three Theban Plays: Antigone, Oedipus the King, Oedipus at Colonus, пер. Robert Fagles (New York, 1982).

567

Гомер, «Одиссея» XI, 275–276.

568

ЦЭ 135.

569

ЦЭ 112, 362, 450, 688, 659.

570

ЦЭ 1293, 1387–1388, 1395.

571

ЦЭ 33, 1433.

572

ЦЭ 58–59, 84, 105, 397.

573

Jean-Pierre Vernant, ‘Ambiguity and Reversal: On the Enigmatic Structure of Oedipus Rex’, in Vernant and Vidal-Naquet, цит. соч., 124.

574

ЦЭ 469, 479.

575

ЦЭ 1255, 1265.

576

ЦЭ 1451.

577

ЦЭ 131–141.

578

ЦЭ 551.

579

Vernant, ‘Ambiguity and Reversal’, 117.

580

ЦЭ 816, 818.

581

ЦЭ 1230–1231.

582

ЦЭ 1298–1302.

583

ЦЭ 1311.

584

ЦЭ 125–196.

585

ЦЭ 1320–1323.

586

Charles Segal, 166–168; Claude Calame, ‘Vision, Blindness and Mask: The Radicalization of the Emotions’, in Silk, ed., 19–31; Richard Buxton, ‘What Can You Rely On in Oedipus Rex?’, in Silk, ed., 38–49.

587

ЦЭ 127, 1312, 1299, 1321.

588

Платон, «Апология Сократа», пер. G. M. A. Grube, in John M. Cooper, ed., Plato: Complete Works (Indianapolis, 1997), 40–41.

589

Thapar, Early India, 174–178.

590

Thapar, ‘Genealogical Patterns’.

591

H. H. Wilson, trans., The Vishnu Purana (Calcutta, 1840, 1972), 374.

592

Эдикт Ашоки, по источнику: Thapar, Aśoka, 254.

593

B. B. Lai, ‘Mahabharata and Archaeology’, in S. P. Gupta and K. S. Ramachandran, eds., Mahabharata: Myth and Reality (New Delhi, 1985), 57–59; John Keay, India: A History (New York, 2000), 42.

594

Doniger, The Hindus, 254.

595

Barbara Stoler Miller, ‘The Mahabharata as Theatre’, in de Bary and Bloom, Eastern Canons, 136–137.

596

John D. Smith, ‘The Two Sanskrit Epics’, 48.

597

Brockington, 246–47; Thomas J. Hopkins, 88–89.

598

Hiltebeitel, Rethinking the Mahabharata, 18–29; Brockington, 20–21.

599

Earl, Beginning the Mahabharata,13–20.

600

«Махабхарата» 1.1.1–26.

601

Hiltebeitel, Rethinking the Mahabharata, 112–115; Earl, 11.

602

Hiltebeitel, Rethinking the Mahabharata, 114–115; Earl, 26–35.

603

Van Buitenen, II, 29; ср. Hudson, 22–23.

604

Hiltebeitel, Rethinking the Mahabharata, 316.

605

Там же, 72; Shulman.

606

Shulman.

607

Hudson, 30–31.

608

Hiltebeitel, Rethinking the Mahabharata, 177–214.

609

«Махабхарата» 6.44.36–38; пер. Hudson, 172.

610

«Махабхарата» 19.3.33, в: John D. Smith, The Mahabharata.

611

«Махабхарата» 5.36.42–45; пер. van Buitenen, том III.

612

Hudson, 95–96.

613

«Махабхарата» 5.46–66; 5.70.46–66; 7.70.74; пер. van Buitenen.

614

Hudson, 74–105.

615

«Махабхарата» 2.60.5; пер. van Buitenen.

616

«Махабхарата» 2.27.9; пер. van Buitenen, незначительно изменено.

617

«Махабхарата» 7.164.100; пер. John D. Smith.

618

«Махабхарата» 7.164.

619

«Махабхарата» 11.26.

620

Hudson, 206–216.

621

«Махабхарата» 17.3.20; пер. John D. Smith.

622

«Махабхарата» 18.1.6; пер. John D. Smith.

623

«Махабхарата» 18.3.10; пер. John D. Smith.

624

Michael La Fargue, Tao and Method: A Reasoned Approach to the Tao Te Jing (Albany, 1994).

625

Lewis, 297–300.

626

«Дао дэ цзин» 1. Если не оговорено иное, цитаты из «Дао дэ цзин» приводятся по: Lau, Lao-tzu: Tao Te Ching.

627

«Дао дэ цзин» 25.

628

Fung, 95–96.

629

«Дао дэ цзин» 3.

630

A. C. Graham, Disputers, 220–230.

631

Fung, 97.

632

«Дао дэ цзин» 40.

633

«Дао дэ цзин» 23.

634

«Дао дэ цзин» 9.

635

«Дао дэ цзин» 29.

636

«Дао дэ цзин» 7.

637

«Дао дэ цзин» 22.

638

«Дао дэ цзин» 13; пер. de Bary and Bloom, Sources, 83–84.

639

A. C. Graham, Disputers, 172–203; Benjamin I. Schwartz, 213–236; Fung, 104–117.

640

«Книга Чжуан-цзы» 20.61–68.

641

«Чжуан-цзы» 18.15–19. Если не оговорено иное, цитаты из «Чжуан-цзы» приводятся по изданию Palmer and Breuilly.

642

«Чжуан-цзы» 2.78–80.

643

«Чжуан-цзы» 6.93; пер. и ред. David Hinton, Chuang Tzu: The Inner Chapters (Washington DC, 1998); текст немного изменен.

644

«Чжуан-цзы» 2.50–53.

645

«Чжуан-цзы» 6.31.

646

«Чжуан-цзы» 1.21.

647

«Чжуан-цзы» 6.11.

648

Изначально Классических книг было шесть, но одна из них, «Классическая книга музыки», была утрачена в бурях и гражданских смутах конца периода Сражающихся царств.

649

Xunzi, ‘Encouraging Learning’; trans. Burton Watson, Hsun Tsu: Basic Writings (New York, 1963), 19.

650

Xunzi, ‘Man’s Nature is Evil’, in Watson, Hsun Tsu, 166.

651

Xunzi, ‘A Discussion of Rites’, in Watson, Hsun Tsu, 93.

652

Xunzi, ‘Encouraging Learning’, in Watson, Hsun Tsu, 19–20. Заметим, что «И-цзин» («Книга перемен») еще не была включена в состав классических писаний.

653

Там же, 21.

654

Там же, 20.

655

Там же.

656

Там же, 21, 28–30.

657

Xunzi, ‘A Discussion of Rites’, in Watson, Hsun Tsu, 100.

658

Xunzi, ‘Encouraging Learning’, in Watson, Hsun Tsu, 21.

659

Там же, 20–21.

660

Xunzi, ‘Dispelling Obsession’, in Watson, Hsun Tsu, 127–128.

661

Там же, 129.

662

Там же.

663

Chan, Source Book, 262–265.

664

Там же, 265, прим. 1.4.

665

Там же.

666

«Великое Приложение» 1.5; Z. N. Sung, ed. and trans., The Text of the Yi King (New York, 1969), 279.

667

Zhou yi Zheng yi (‘The Great Tradition’), 8, trans. Lewis, 197.

668

Там же, 198.

669

Lewis, 195–198.

670

Queen, 115. Квин называет и еще два комментария, Цзоу и Чжя; оба они были утрачены из-за потери текстов или людей, знающих их наизусть.

671

Henderson, 64.

672

David Keightley, ‘Late Shang Divination’, 23.

673

Henderson, 75; Loewe, Faith, 186.

674

Henderson, 88.

675

Комментарий к «Дуке Ай» 41; пер. trans. Queen, 122.

676

Queen, 119–122; Lewis, 130–132.

677

«Чжан» 4; пер. Lewis.

678

Chan, Source Book, 262–270; Queen, 125, 230–232; Lewis, 139–144.

679

Carr, Tablet of the Heart, 178–186.

680

Там же, 199–200.

681

Там же, 207–212; Richard A. Horsley, ‘The Origins of Hebrew Scripture Under Imperial Rule: Oral-Written Scribal Cultivation of Torah – Not “Re-Written Bible”’ and ‘Oral Composition-and-Performance of the Instructional Speeches of Ben Sirah’, in Horsley, Text and Tradition.

682

Сир 24:36–37; часто эту же книгу именуют «Экклезиастик».

683

Holdrege, 136.

684

Сир 24:36.

685

Там же, 24:3, 8, 30–32.

686

Holdrege, 133.

687

Притч 8:22, 30–31.

688

Lewis, 61–62.

689

Sima Qian, Shiji, in Records of the Grand Historian, ed. and trans. Burton Watson (New York, 1961), 6.239; Fairbank and Goldman, 56.

690

Lewis, 339–340; Henderson, 40.

691

Benjamin I. Schwartz, 237–253.

692

Лу Синь, «Хань-шу» (История государства Хань), 130, в A. C. Graham, Disputers, 379–380.

693

Hanfeizi 5, in Watson, Han Fei Tzu.

694

Loewe, Faith, 6–7.

695

Fingarette.

696

Sima Qian, Shiji, 8.1, цит. по Fung, 215.

697

A. C. Graham, Disputers, 313–377; Benjamin I. Schwartz, 383–406.

698

Henderson, 40–43.

699

Queen, 4–10, 20–36, 111–112, 227–240.

700

Queen and Major, 8/12a/1/19–12a.3.15.

701

Там же, 11/66/3/1–1b.7.1.

702

Shiji, 121; Lewis, 348.

703

Lewis, 349–350.

704

Loewe, Faith, 182–183.

705

Там же, 12–15.

706

Lewis, 218–235.

707

Shiji, 47; пер. Lewis, 234.

708

Там же, 237.

709

Benjamin I. Schwartz, 383–404.

710

LaMotte, ‘La critique d’interpretation dans le bouddhisme’.

711

A. L. Basham, ‘Ashoka and Buddhism: A Re-examination’, Journal of the International Association of Buddhist Studies, 5, 1 (1982).

712

LaMotte, Histoire du Bouddhisme indien, 300.

713

Paul Williams, 4.

714

«Маджджима Никайя» 143.

715

Paul Williams, 9.

716

Там же, 19–20, 25–28, 168–170.

717

Lopez, Buddhist Hermeneutics, 47.

718

Paul Williams, 3.

719

Coward, Sacred Word, 160.

720

Там же, 219–220.

721

Там же, 217–222.

722

«Сутта Нипата», 1147; пер. Paul Williams.

723

Buddhaghosa, The Path of Purification (Visuddhimagga), trans. Bhikku Nanamoli (Kandy, 1975), 230.

724

Satashakti Prajnaparamiter; trans. from the Chinese in Garma C. C. Chang, 110 (курсив авт.).

725

Paul Williams, 29.

726

Там же, 40–74.

727

Stephen Beyer, The Buddhist Experience: Sources and Interpretations (Belmont, CA, 1974), 340.

728

Conze, Perfection of Wisdom, 300.

729

Там же, 9–10.

730

Там же, 9, 84.

731

Там же, 99.

732

Там же, 238–239.

733

Там же, 25.

734

Paul Williams, 141–152; Wing-tsit Chan, ‘The Lotus Sutra’, in de Bary and Bloom, Eastern Canons; перевод текста «Лотосовой сутры» см. у Chang, A Treasury of Mahayana Sutras.

735

«Лотосовая сутра», глава 5.

736

Там же, глава 7.

737

Там же, глава 16.

738

Пер. Chang, A Treasury of Mahayana Sutras, 174.

739

«Лотосовая сутра», глава 14.

740

Paul Williams, 152.

741

Thurman, Holy Teaching; Thurman, ‘The Teaching of Vimilakirti’.

742

Экакшари-праджняпарамита (‘Совершенство мудрости в единой букве’).

743

Lopez, Buddhist Hermeneutics, 47–48.

744

Nagarjuna, Mulamadhhyamaka-kavita, 23–24; trans. Lopez, Buddhist Hermeneutics, 48.

745

Там же.

746

Предисловие к книге Иисуса, сына Сирахова (курсив авт.).

747

Сир 24:35–37.

748

Carr, Holy Resilience, 142–143.

749

Hengel, Judaism and Hellenism, I, 294–300; Bickerman, From Ezra to the Last of the Maccabees, 286–289; The Jews in the Greek Age, 294–296.

750

Carr, Tablet of the Heart, 200; Shaye Cohen, The Beginnings of Jewishness: Boundaries, Varieties, Uncertainties (Berkeley, 1999), 132–135.

751

M. H. Segal; Greenberg, ‘The Stabilization of the Text of the Hebrew Bible’, 76; Carr, Holy Resilience, 146–155.

752

Kugel, 3.

753

Быт 5:21–24.

754

1 Ен 12–16.

755

1 Ен 15:1; пер. E. Isaac in Charlesworth.

756

Weinfeld, 200–201.

757

Дан 7:9–10.

758

Дан 7:13–14.

759

Филон 6.476.

760

1 Мак 3:46–66.

761

2 Мак 15:9.

762

1 Мак 9:27; ср. 4:44–46, 14:41.

763

Richard A. Horsley, ‘The Origins of the Hebrew Scripture Under Imperial Rule’ and ‘Contesting Authority: Popular vs. Scribal Tradition in Continuing Performance’, in Horsley, Text and Tradition; Carr, Tablet of the Heart, 215–239; Jaffee, 31–37.

764

Alex P. Jassen, ‘The Dead Sea Scrolls and Violence: Sectarian Formation and Eschatological Imagination’, in Boustan et al., eds.

765

Устав Кумранской общины (1QS.6.45), по Vermes.

766

Jaffee, 37.

767

Seth Schwartz, Imperialism, 40–47.

768

Иосиф, «Иудейские Древности», 13.288–298, 408–410.

769

Jaffee, 38–61.

770

Иосиф, «Против Апиона», 1.8; пер. Thackeray, Loeb Classical Library.

771

Иосиф, «Иудейская война», 2.260–262.

772

Firestone, Holy War, 46–47.

773

Akenson, 319–325.

774

Jaffee, 1–10.

775

Там же, 83.

776

Пс 25:14.

777

M. Yadayin 4.3, пер. Jaffee, 80.

778

Там же, 80–81; Akenson, 315–317; Neusner, ‘The Use of the Mishnah’.

779

Pesikta Rabbati 3.2, в William G. Braude, ed. and trans., Pesikta Rabbati Discourses for Feasts, Fasts and Special Sabbaths, 2 vols. (New Haven, 1988).

780

Halbertal, 45–46, 50–54.

781

B. Gittin 66; B. Baba Metzia 36a.

782

Pesikta Rabbati 21; M. Tehilim 12.4; пер. Halbertal, 53–54.

783

Akenson, 319–21; Neusner, Judaism, 48–121.

784

M. Middoth 5.4; 2.5.

785

M. Tamid 1.2.

786

B. Menahoth 29b.

787

«Сифре» на Лев 13:47.

788

Jaffee, 100–102.

789

Bruns, ‘Midrash and Allegory’, 634.

790

Neusner, Medium and Message, 3; ‘Mishnah in Philosophical Context’; Akenson, 305–320.

791

Neusner, Evidence of the Mishnah, 229.

792

M. Pirke Avot 3.3.7; пер. Gorfinkle.

793

M. Pirke Avot 6.1; пер. Fishbane, Garments of Torah, 77.

794

M. Song of Songs Rabbah 1.102; пер. Bruns, ‘Midrash and Allegory’, 627.

795

Fishbane, Garments of Torah, 22.

796

Втор 21:23.

797

M. Sanhedrin 6.4–5; пер. Fishbane, Garments of Torah, 30.

798

M. Pirke Avot; пер. Gorfinkle.

799

Пс 88:3; Avot de R. Nathan; пер. Montefiore and Loewe.

800

«Сифре» на Втор 306; пер. Jaffee, 90.

801

Там же, 351; пер. Jaffee, 90.

802

Braude, trans., Pesikta Rabbati, 2.2

803

Richard A. Horsley, ‘Contesting Authority: Popular vs. Scribal Tradition in Continuing Performance’, in Horsley, Text and Tradition, 102–105, 113–116.

804

Иосиф, «Иудейские древности» 18.36–38; A. N. Sherman White, Roman Laws and Roman Society in the New Testament (Oxford, 1963), 139.

805

Мк 1:15.

806

Лк 6:20–38; Мф 20:16; Horsley, Spiral of Violence, 167–168.

807

Мф 25:34–40.

808

Мк 12:13–17.

809

Horsley, Spiral of Violence, 306–316; F. F. Bruce, ‘Render to Caesar’, in Bammel and Moule, eds., 258.

810

Мф 21:12–13.

811

Horsley, Spiral of Violence, 286–289; Sean Frayne, Galilee: From Alexander the Great to Hadrian, 323 bce to 135 ce: A Study of Second Temple Judaism (Notre Dame, 1980), 283–286.

812

Иосиф, «Иудейская война», 2.75; Hengel, Crucifixion, 76.

813

Crossan, 163.

814

1 Кор 15:3–4.

815

Пс 109:1.

816

Пс 2:7.

817

Пс 8:5–6.

818

Дан 7:13–14.

819

Martin Hengel, ‘Christology and New Testament Chronology’ and ‘“Christos” in Paul’, in Hengel, Between Jesus and Paul.

820

Иоил 2:28–29.

821

1 Кор 11:23–26.

822

Гал 3:27–28.

823

Arthur J. Dewey, 49–61.

824

Joanna Dewey, ‘Our Text of Mark: How Similar to First Century Versions?’, in Joanna Dewey, 176–178; Pieter J. J. Botha, ‘Mark’s Story as Oral Traditional Literature’, in Botha, 166–168.

825

Мк 8:31–33; 9:30–32; 10:32–34.

826

Иосиф, «Иудейская война», 5.449–451.

827

Arthur J. Dewey, 79–81.

828

Пс 21:7–9.

829

Мк 15:31.

830

Мк 15:2–4; Пс 21:19.

831

Пс 21:2.

832

Мк 14:18; Пс 40:10.

833

Мк 14:34; Пс 41:7, 12; 42:5.

834

Мк 15:36; Пс 68:22.

835

Мк 15:37.

836

Мк 8:34–36; Мф 16:24–25; Лк 9:23–34.

837

Мк 13:9–10, 13.

838

Мк 13:24–27.

839

Мф 1:23.

840

Мих 5:1; Мф 2:6.

841

Мф 5:33.

842

Исх 20:7; Мф 5:38–39.

843

Лев 19:18; Мф 5:44.

844

Мф 5:20.

845

Лк 1:46–56; цитируются следующие тексты из Еврейской Библии: 1 Цар 1:1; Пс 102:17; Пс 110:9; Иов 5:11; 12:19; Пс 97:3; Пс 106:9; Ис 41:8–9.

846

Лк 24:15–27.

847

Лк 24:32.

848

Мф 17:2.

849

Мф 17:5.

850

Hurtado, How on Earth, 200.

851

Hurtado, Lord Jesus Christ, 383–389.

852

Ин 1:1–3.

853

Ин 1:14.

854

Aune.

855

1 Кор 12:4–11.

856

Ис 53:3; 49:13.

857

Фил 2:6–7.

858

Фил 2:9–11.

859

Фил 2:3–5.

860

Рим 13:1–2, 4.

861

Richard A. Horsley and Neil Asher Silberman, The Message and the Kingdom (Minneapolis, 1997), 191; Neil Elliott, ‘Romans 13:1–7 in the Context of Imperial Propaganda’, in Richard A. Horsley, ed., Paul and Empire: Religion and Power in Roman Imperial Society (Harrisburg, 1997); Neil Elliott, ‘Paul and the Politics of Empire’, in Richard A. Horsley, ed., Paul and Politics: Ekklesia, Israel, Imperium, Interpretation (Harrisburg, 2000). Той же политикой, возможно, объясняется и кажущееся принятие Павлом рабства в Послании к Филимону.

862

Рим 13:9–10.

863

Подлинными посланиями Павла консенсус ученых считает: Первое и Второе Послания к Коринфянам, Послание к Римлянам, Послание к Филиппийцам, Послание к Галатам, Первое послание к Фессалоникийцам и Послание к Филимону.

864

Еф 1:11, 21; Кол 3:18–25; ср. 1 Пет 2:18–3:7; James D. G. Dunn, ‘The Household Rules in the New Testament’, in Stephen C. Barton, ed., The Family in Theological Perspective (Edinburgh, 1996).

865

1 Тим 2:9–15; ср. Тит 2:3–5; Arland J. Hultgren, ‘The Pastoral Epistles’, in Dunn, ed.; Calvin J. Retzel, ‘Paul in the Second Century’, in Dunn, ed.; Dunn, ‘Household Rules’; Ernst Käsemann, ‘Paul and Early Catholicism’, in Ernst Käsemann, New Testament Questions of Today (Philadelphia, 1969), 249.

866

Leo D. Lefebure, ‘Violence in the New Testament and the History of Interpretation’, in Renard, ed., 75–100.

867

Мф 12:33; 15:3–9; 16:5–12; 23:16; Мк 7:1–8.

868

Мф 27:25.

869

Lefebure, ‘Violence in the New Testament’, in Renard, 77–81.

870

Luke Timothy Johnson.

871

Amy-Jill Levine, ‘Matthew, Mark and Luke; Good News or Bad?’, in Fredriksen and Reinhartz, eds., 78.

872

Ин 10:30; 5:30; 8:16, 33–58; 5:18; 6:38; 8:26; 10:18.

873

Ин 8:33–58.

874

Hurtado, Lord Jesus Christ, 402–407.

875

1 Ин 3:10–24; 4:7; ср. Ин 15:12–13, 18–27.

876

Ин 6:60–66; ср. 1 Ин 4:5–6.

877

Kimberly B. Stratton, ‘The Eschatological Arena: Reinscribing Roman Violence in Fantasies of the End Times’, in Boustan et al., eds., 45–76; Barr, 208; Futrell.

878

Pesikta de R. Kahane, 283; trans. Stratton, ‘Eschatological Arena’, 58.

879

Откр 14:10–11.

880

Ин 1:30.

881

Откр 19:11–16.

882

Sacks, 207–208.

883

«Бхагавад-Гита» 1.25. Все цитаты приведены по Barbara Stoler Miller.

884

Там же, 1.39.

885

Там же, 7.1,5.

886

Там же, 7.6–7.

887

Там же, 10.34–35.

888

Там же, 11.6.

889

Там же, 11.14.

890

Там же, 4.6–7.

891

Там же, 11.55.

892

Там же, 9.32.

893

Там же, 13.7.

894

Там же, 13.6–9.

895

Ориген, «О началах», 1.3.8.

896

Ориген, «Диалог с Гераклидом», 150, у H. E. Chadwick, ed. and trans., Alexandrian Christianity (London, 1954), 446.

897

Ориген, «О началах», 4.2.7.

898

Там же, 4.1.6.

899

Ориген, «Комментарий на Песнь Песней», в Origen: The Song of Songs Commentary and Homilies, 61.

900

Ориген, «Комментарий на Иоанна»; R. R. Reno, trans., ‘Origen’, in Holcomb, ed., 28.

901

Hadot.

902

James B. Rives, Religion in the Roman Empire (Oxford, 2007), 207–208.

903

Pelikan, Christian Tradition, I, 194–210; Robert C. Gregg and Dennis E. Groh, Early Arianism – A View of Salvation (London, 1981), 146–156; Rowan Williams; Louth, Origins, 76–77.

904

Притч 8:22.

905

Арий, «Послание к Александру», 2; Pelikan, Christian Tradition, I, 194.

906

Rowan Williams, 96.

907

Пс 44:8.

908

Фил 2:9–10.

909

Арий, «Послание к Александру»; Pelikan, Christian Tradition, I, 194.

910

Rowan Williams, 111–112.

911

Мф 19:21.

912

Деян 4:32, 34–35.

913

Rowan Williams, 85–91.

914

Никейский Символ веры, используемый в наше время, фактически был сформулирован на Соборе 380 года в Константинополе.

915

Афанасий, «Против ариан», 2.23–34.

916

Pelikan, Christian Tradition, I, 203–205.

917

Афанасий, «О воплощении», 54, пер. Andrew Louth, The Origins of Christian Mysticism: From Plato to Denys (Oxford, 1981), 78.

918

Harvey, Scenting Salvation, 58–59.

919

Philip Schaff and Henry Ware, eds. and trans., Life of St Anthony of Egypt by St Athanasius of Alexandria, n.d.; n.p. Paragraph 18.

920

Peter Brown, Body and Society, 236.

921

Гимн 35.2, у McVey.

922

Ефрем, «О рождестве», 4.144–145; пер. Harvey, ‘Locating the Sensing Body’, 157.

923

Harvey, ‘Locating the Sensing Body’, 146.

924

Lossky, ‘Theology and Mysticism’, 170.

925

Максим, «Амбигвы», 42; пер. Meyendorff, Byzantine Theology, 164.

926

Максим, «Амбигвы», 5.

927

Григорий Нисский, «О том, что не “три Бога”», 42–43; пер. Pelikan, Christian Tradition, I, 222.

928

Определения «Оксфордского словаря».

929

Василий, «О Духе Святом», 28.66.

930

Walter Burkert, Ancient Mystery Cults (Cambridge, MA, 1986), 7–9.

931

Григорий Нисский, «О том, что не “три Бога”».

932

Григорий Назианзин, «Речь» 40, 41; пер. Lossky, Mystical Theology, 45–46.

933

Rowan Williams, 236.

934

Пс 117:22.

935

The Breviary or Short Description of Jerusalem, пер. Aubrey Stewart, с примечаниями C. W. Wilson (London, 1890), 14–15.

936

Carruthers, Craft of Thought, 42–44.

937

Иероним, Послание 46:5; Migne, Patrologia Latina 22.486; ср. Ин 20:5–12.

938

Barnard.

939

Smalley, Study of the Bible, 8–9.

940

Там же, 11.

941

Августин, «О христианском учении», 30.

942

Bruns, 635–636.

943

Мф 13:38.

944

Alexander Roberts and W. H. Rambant, eds. and trans., The Writings of Irenaeus (Edinburgh, 1884), 461; текст немного изменен.

945

Августин, «О Псалме 97:1», пер. Michael Cameron, ‘Enerrationes in Psalmos’, in Fitzgerald, ed., 292.

946

Августин, «О христианском учении», 30.

947

Там же, 88.

948

Pamela Bright, ‘Augustine’, in Holcomb, ed., 42–50.

949

Августин, «Исповедь», 13.15.18.

950

Августин, «О псалмах», 103.4.1.

951

Там же, 12.35.33.

952

Там же, 12.25.34.

953

Там же.

954

Там же, 13.15.18.

955

Пс 103:2.

956

Августин, «Буквальный смысл Книги Бытия», 1.18, 19, 21.

957

Августин, «Град Божий», 12.14.

958

Там же.

959

Максим, «Об аскетической жизни», Migne, Patrologia Graeca. 90.905A; 953B.

960

Рим 5:12.

961

Феодорит, Migne, Patrologia Graeca 83.512; Meyendorff, Byzantine Theology, 143–149.

962

Быт 6:1, 15–16.

963

Genesis Rabbah, Bereshit 9:7.

964

Michael Avi-Yonah, The Jews of Palestine: A Political History from the Bar Kokhbah War to the Arab Conquest (Oxford, 1976), 160–176.

965

Y. Peah 2.6, 17a; пер. Jaffee, 143.

966

Там же, 2:6.

967

Втор 9:10; пер. Jaffee, 149.

968

Y. Peah 2.6, 17a; пер. Jaffee, 143.

969

Ср. Песн 7:10.

970

Пс 38:8; Y. Sheqalim 2.7; 47a.6–8; пер. Jaffee.

971

Jaffee, 150–152.

972

B. Baba Batria 12a.

973

B. Baba Metzia 49b; Втор 39:12; Cohen, 40–41.

974

Akenson, 379.

975

Paul Williams, 118–119.

976

David W. Chappell, ‘Hermeneutic Phases in Chinese Buddhism’, in Lopez, eds., Buddhist Hermeneutics, 175–184.

977

Fung, 246–254.

978

Sengzhou, ‘The Treasure House’, 3, in Fung, 252. Существуют сомнения в подлинности этого трактата.

979

Коран 50:15.

980

Быт 21:8–21.

981

Коран 10:22–24; 2:61; 39:38.

982

Bamyeh, 38.

983

Bamyeh, 25–27.

984

Там же, 79–80.

985

Например, Коран 56:78; 43:1–4.

986

Gätje, 2.

987

Frederick M. Denny, ‘Islam: Qur’an and Hadith’, in Denny and Taylor, eds., 87–88.

988

Поэтому неверно переводить слово «джахилийя» так, как переводят обычно – «невежество»: Izutsu, Ethico-Religious Concepts, 28–45.

989

Michael Sells, Approaching the Quran, xvi.

990

Izutsu, God and Man in the Koran, 148.

991

Сура 96:1, 6–8; пер. Sells, Approaching the Quran.

992

Там же, 21.

993

William A. Graham, Beyond the Written Word; Nelson, 3; Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 52.

994

Коран 3:84–85; пер. Abdel-Haleem.

995

Коран 5:48; пер. Abdel-Haleem.

996

Коран 5:35; пер. Abdel-Haleem.

997

Коран 113:1; пер. Sells, Approaching the Quran; Bamyeh, 123–129.

998

Sells, Approaching the Quran, xliii.

999

Коран 99:6–9; пер. Sells, Approaching the Quran.

1000

Коран 90:13–16; пер. Sells, Approaching the Quran.

1001

Коран 81:36; пер. Sells, Approaching the Quran.

1002

Коран 88:20; пер. Sells, Approaching the Quran.

1003

Izutsu, Ethico-Religious Concepts, 66.

1004

Коран 15:94–96; 21:36; 18:106; 40:4–5; 68:56; 22:8–9.

1005

Коран 107:1–3, 6–7; пер. Sells, Approaching the Quran.

1006

Izutsu, Ethico-Religious Concepts, 28.

1007

Коран 2:144.

1008

Коран 6:35.

1009

Коран 5:73.

1010

Коран 2:116; 19:88–92; 10:68; 5:73–77, 116–118.

1011

Watt, 101–106.

1012

Коран 33:10–11; пер. Abdel-Haleem.

1013

Hodgson, I, 367.

1014

Коран 75:16–18; пер. Abdel-Haleem.

1015

Коран 7:205.

1016

Коран 19:58; 39:23; 5:83; пер. Abdel-Haleem.

1017

Ибн Исхак, 158.

1018

Горгий, «Энкомий», 9, у McGilchrist, 73.

1019

Suzanne Langer, Philosophy in a New Key: A Study in the Symbolism of Reason, Rite and Art (Cambridge, MA, 1942), 222.

1020

McGilchrist, 73–74.

1021

William A. Graham, Beyond the Written Word, 85–88, 110–114; Nelson, 3–13; Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 69–74.

1022

Denny, ‘Islam: Qur’an and Hadith’, 90–91.

1023

Coward, Sacred Word, 81.

1024

Sells, Early Islamic Mysticism, 11–17.

1025

Зороастр – греческая форма имени Заратустра.

1026

Denny, ‘Islam: Qur’an and Hadith’, 92–93; Coward, Sacred Word, 53; Gätje, 24–25.

1027

Gätje, 28–30; Coward, Sacred Word, 93–94; Donner, 32, 47.

1028

William A. Graham and David Kermani, ‘Recitation and Aesthetic Reception’, in McAuliffe, ed., Cambridge Companion to the Qur’an, 117–118.

1029

Bonner, 119–120.

1030

Коран 5:32–24; пер. Abdel-Haleem.

1031

Коран 5:39; пер. Abdel-Haleem.

1032

Коран 8:61–62; пер. Abdel-Haleem.

1033

Слово «хадис» – по-арабски единственное число, однако в английском [как и в русском. – Прим. пер.] принято использовать его во множественном числе, в значении «сообщения».

1034

Denny, ‘Islam: Qur’an and Hadith’, 97–103; Coward, Sacred Word, 94–95; Saeed, 76–78; Hodgson, I, 63–65.

1035

Awn, 143.

1036

Wilfred Cantwell Smith, What Is Scripture?, 46.

1037

Bonner, 21–22; Heck.

1038

Коран 2:279.

1039

Afsaruddin, Striving in the Path of God, 1–3, 269–271.

1040

Коран 3:200; пер. Abdel-Haleem.

1041

Afsaruddin, Striving in the Path of God, 271.

1042

Коран 22:39–40; пер. Abdel-Haleem.

1043

Коран 22:46; пер. Abdel-Haleem.

1044

Afsaruddin, Striving in the Path of God, 43–44.

1045

Коран 2:190; пер. Afsaruddin. Abdel-Haleem переводит: «Не переступайте границ!» и поясняет: фраза «ла та’ таду» имеет очень широкое значение, но комментаторы согласны друг с другом в том, что здесь она означает запрет на агрессию, нападения на мирных жителей, непропорциональный ответ на агрессию.

1046

Коран 2:191–193; пер. Abdel-Haleem.

1047

Коран 2:216; пер. Abdel-Haleem.

1048

Коран 9:5; пер. Abdel-Haleem.

1049

Afsaruddin, Striving in the Path of God, 276.

1050

Коран 9:5; пер. Abdel-Haleem.

1051

Afsaruddin, Striving in the Path of God, 25–29.

1052

Bonner, 46–54; David Cook, Understanding Jihad (Berkeley, 2005), 13–19; Firestone, Jihad, 93–99.

1053

Muhammad ibn Isa al-Tirmidhi, Al-jami al-sahih; цит. по: David Cook, ‘Jihad and Martyrdom in Islamic History’, in Murphy, ed., 283–284.

1054

Bonner, 92–93.

1055

Afsaruddin, Striving in the Path of God, 270.

1056

Klostermaier, Survey of Hinduism, 221–222.

1057

Там же, 94–96; Klostermaier, Hinduism: A Short History, 57–63.

1058

«Бхагавата-пурана» (БП), 2.92.32; пер. C. Mackenzie Brown, ‘Origin and Transmission’.

1059

«Дэви Бхагавата-пурана» (ДБП), 1.14.52; пер. C. Mackenzie Brown, ‘Origin and Transmission’.

1060

Matchett, 3.

1061

David Shulman, ‘Remaking a Purana: The Rescue of Gajendra in Potena’s Telegu Mahabhagavatamu’, in Doniger, ed., Purana Perennis, 124.

1062

Klostermaier, Survey of Hinduism, 57.

1063

C. Mackenzie Brown, ‘Origin and Transmission’, 51.

1064

Hardy, 159–161, 182.

1065

C. Mackenzie Brown, ‘Purana as Scripture’.

1066

ДБП 12.14.15.

1067

C. Mackenzie Brown, ‘Purana as Scripture’.

1068

БП 195.56–65; пер. Tagore.

1069

Shulman, ‘Remaking a Purana’, 123.

1070

Версия «Бхагават-Гиты» на телугу, по источнику: Velcheru Narayana Roy, ‘Purana as Brahminic Ideology’, in Doniger, ed., Purana Perennis, 98–99.

1071

J. A. B. van Buitenen, ‘On the Archaism of the Bhagavata Purana’, in Singer, ed., 31.

1072

БП 9.14.48; в Halbfass, 4.

1073

БП 1.4.14–1.5.49; 1.7.3–8.

1074

Frederick M. Smith, 115–121.

1075

БП 6.4.46.

1076

БП 10.3.9–16.

1077

БП 10.3.14, 19.

1078

БП 10.1–23; 7.4–5, 15.

1079

БП 10.8.29–36.

1080

БП 10.42.22.

1081

БП 10.41.24–31.

1082

БП 10.22.

1083

БП 10.29.1.

1084

Kinsley, 13–65.

1085

«Дасюэ», «Великое учение»; пер. de Bary in de Bary and Bloom, eds., Sources, 330.

1086

Fung, 181.

1087

Berry, 47.

1088

«Великое учение», пер. de Bary, in de Bary and Bloom, eds., Sources, 330.

1089

Там же, 331.

1090

Chan, Source Book, 95–114; Fung, 166–177; Benjamin I. Schwartz, 405–406; Gardner, Four Books, 107–129.

1091

«Учение о смысле», 1; пер. Chan, Source Book, 98.

1092

«Учение о смысле», 1, 30; пер. Chan, Source Book, 112.

1093

«Учение о смысле», 1, 12; пер. Chan, Source Book, 98, 100.

1094

«Учение о смысле», 1, 20; пер. Chan, Source Book, 106.

1095

«Учение о смысле», 1, 20; пер. Chan, Source Book, 107.

1096

Там же.

1097

«Учение о смысле», 1, 25; пер. Chan, Source Book, 108.

1098

Там же.

1099

Чжоу Дуньи, «Проницая Книгу перемен», 30; пер. Chan, Source Book, 477.

1100

Чжоу Дуньи, «Проницая Книгу перемен», 39.2; пер. Chan, Source Book, 479.

1101

Чжан Цзай, «Си Мин» (Западная надпись), пер. Wing-tsit Chan, in de Bary and Bloom, eds., Sources, 683–684.

1102

Чань, «Размышления», 14.6а.

1103

Yi chuan wenji («Собрание трудов Чэн И»), 7.6а.

1104

Xi Zhu, Literary Remains of the Two Chengs, 2a; trans. de Bary, Learning for One’s Self, 283.

1105

Cheng Yi, Er-Cheng chuanshu, 7.6b, in Wm. Theodore de Bary, Neo-Confucian Orthodoxy and the Learning of the Mind and Heart (New York, 1981), 4.

1106

Zhu Xi, Reflections, 2.16; trans. Wm. Theodore de Bary, ‘Neo-Confucian Cultivation and the Seventeenth Century Enlightenment’, in de Bary, ed., Unfolding of Neo-Confucianism.

1107

Воспоминания Чжу Цзана для Гао-цзуна, императора Сун (прав. 1127–1162) в 1136 году, in Seloran, 56.

1108

«Документы», 4.8b; пер. Gardner, ‘Attentiveness and Meditative Reading’, 99.

1109

«Учение о смысле», 1; пер. Chan, Source Book, 98.

1110

Cheng Yi, Er-Cheng Yishu, 223.9, in Gardner, ‘Attentiveness’, 103.

1111

Cheng Yi, Er-Cheng Yishu, 188.31; Gardner, там же.

1112

Там же.

1113

Cheng Hao, Shi ren pian, in Chan, Source Book, 523–524.

1114

Пер. A. C. Graham, Two Chinese Philosophers, 98.

1115

Zhu Xi, Reflections, 2.2a; пер. Chan, Reflections, 40.

1116

De Bary, ‘Neo-Confucian Cultivation’, 165–166.

1117

Cheng Yi, Er-Cheng Yishu, 209.7; пер. A. C. Graham, Two Chinese Philosophers, 76.

1118

Zhu Xi, Reflections, 3.31; пер. Chan, Reflections, 93.

1119

Seloran, 59–68.

1120

Zhu Xi, Reflections, 3.44; пер. Chan, Reflections, 105.

1121

Cheng Yi, Er-Cheng Yishu, 22a, 279; пер. Chan, Reflections, 103.

1122

Cheng Yi, Er-Cheng Yishu, 3.30; пер. Chan, Reflections, 100.

1123

Cheng Yi, Er-Cheng Yishu, 3.2; пер. Chan, Reflections, 92.

1124

De Bary, ‘Neo-Confucian Cultivation’, 171–174.

1125

Zhu Xi, Reflections 14.21; пер. Chan, Reflections, 304.

1126

Zhu Xi, Reflections 14.2b; пер. Chan, Reflections, 299.

1127

Zhu Xi, Reflections 14.5a; пер. Chan, Reflections, 305–306.

1128

Carruthers, Book of Memory; Craft of Thought.

1129

1 Кор 3:10–13.

1130

1 Кор 3:16 (курсив авт.).

1131

Gregory, Moralia in Job, ‘Prologue’; пер. Carruthers, Craft of Thought, 18.

1132

Gregory, Moralia in Job, ‘Prologue’, 1.33; пер. Carruthers, Craft of Thought, 19.

1133

Gregory, Moralia in Job, ‘Prologue’, 2.1–5; Augustine, On the Psalms, 103; пер. Carruthers, Craft of Thought, 210.

1134

Peter Chrysologus, Sermon 98.22–23; ср. Лк 13:18–19; in Carruthers, Craft of Thought, 64.

1135

Talal Asad, ‘On Discipline and Humility in Medieval Christian Monasticism’, in Asad, Genealogies of Religion, 148.

1136

Light, ‘The Bible and the Individual’, 228–230.

1137

Richard Gyug, ‘Early Medieval Bibles, Biblical Books, and the Monastic Liturgy in the Beneventan Region’, in Boynton and Reilly, eds., 36–37.

1138

Christopher A. Jones, ed. and trans., Aelfric’s Letter to the Monks of Eynsham (Cambridge, 1998).

1139

Бенедикт, Устав, 19.1–7.

1140

Там же, 43.

1141

Isabelle Cochelin, ‘When Monks Were the Book: The Bible and Monasticism (6th–11th Centuries)’, in Boynton and Reilly, eds., 61–73.

1142

Johnston, 59.

1143

The Monastic Agreement of the Monks and Nuns of the English Nation, пер. Thomas Symons (London, 1953), 37.

1144

Cochalan, ‘When Monks Were the Book’, 67.

1145

Устав 53.12–15.

1146

Flood, Ascetic Self, 164–172.

1147

Ewart Cousins, ‘The Humanity and Passion of Christ’, in Raitt et al., eds., 377–383.

1148

Carruthers, Book of Memory, 183–184, 285.

1149

Gregory, Regula Pastoralis, 3.12.

1150

Hugh of Fouilloy, De claustro animi, 4.33; Migne, Patrologia Latina 176.1171D.

1151

Песн 2:10; 2 Цар 19:12.

1152

Carruthers, Book of Memory, 215–216.

1153

Августин, «Исповедь» 6.3.3; пер. Carruthers, Book of Memory, 215.

1154

Августин, «О христианском учении» 3.10.37; в R. P. H. Green, пер.; Saint Augustine: On Christian Teaching (Oxford, 2008); Carruthers, Book of Memory, 15–16.

1155

Hugh, De modo dicendi 8; Migne, Patrologia Latina 176.879; Carruthers, Craft of Thought, 99.

1156

Hugh, ‘The Three Best Memory-Aids for Learning History’, in Carruthers, Book of Memory, Appendix A, 339–344; там же, 89–90.

1157

Smalley, Study of the Bible, 121–127; Pelikan, Whose Bible Is It?, 106.

1158

Smalley, Study of the Bible, 86–154; Van Liere, 133–134.

1159

«Прослогион» 2.161; перевод автора.

1160

Evans, 17–23.

1161

«Прослогион» 1.86–89; 91–95; в Benedicta Ward.

1162

Norman Cohn, 87–88.

1163

Georges Duby, The Chivalrous Society (London, 1977), 9–11.

1164

R. I. Moore, The Formation of a Persecuting Society: Power and Deviance in Western Europe 950–1250 (Oxford, 1987), 105–106.

1165

Цит. по: Carruthers, Book of Memory, 217.

1166

Кор 13; Мк 13:21.

1167

Gregory, 312–314.

1168

Van Liere, 98–103.

1169

Gregory, 315–316.

1170

«Сумма теологии», 8.46.2, in Thomas Aquinas, Summa Theologiae: A Concise Translation, ed. and trans. Timothy McDermott (London, 1989).

1171

Аквинат, «Сумма против язычников», 1.5.3, in Thomas Aquinas, Selected Writings, ed. and trans. R. McInerny (Harmondsworth, UK, 1998).

1172

Еф 1:21; Aquinas, Commentary on St Paul’s Epistle to the Ephesians, trans. M. L. Lamb (Albany, 1966), 73–79.

1173

Denys Turner, Faith, Reason and the Existence of God; Denys Turner, ‘Apophatism, Idolatry and the Claims of Reason’, in Turner and Davies, eds., Silence and the Word, 23–34; Pelikan, Christian Tradition, 3.78–79.

1174

Carruthers, Craft of Thought, 99–100; Book of Memory, 216.

1175

Деян 17:34.

1176

Дионисий, «Божественные имена» (БИ), 596А.

1177

Дионисий, Послание Девятое, 1104D–1105B, в Pseudo-Dionysius.

1178

Дионисий, «Мистическое богословие», 1033В.

1179

Там же, 1048А.

1180

БИ 872; пер. Luibheid and Rorem.

1181

Бонавентура, «Путешествие ума к Богу», 6.3; все цитаты приводятся по Boehner and Laughlin.

1182

Там же, 6.7.

1183

Ин 13:1.

1184

Бонавентура, «Путешествие ума к Богу», 7.6.

1185

Edward Grant, ‘Science and Theology in the Middle Ages’, in Lindberg and Numbers, eds., 61.

1186

Herbert McCabe, Appendix 3 to vol. III of the Blackfriars edition of Brian Davies, The Thought of Thomas Aquinas (Oxford, 1992), 41.

1187

Gregory, 317.

1188

Roy Porter, 531–562.

1189

Corbin, Spiritual Body, 51.

1190

Mahmoud Ayoub, ‘The Speaking Qur’an and the Silent Qur’an: A Study of the Principles and Development of Imami Shi’is Tafsir’, in Rippin, ed., Approaches, 181.

1191

Corbin, History of Islamic Philosophy, 45.

1192

Diana Steigerwald, ‘Twelver Shi’i Ta’wil’, in Rippin, ed., Blackwell Companion, 374–376. См. Коран 11:73; 21:73.

1193

Коран 24:35–36; пер. Abdel-Haleem.

1194

S. H. Nasr, Ideals and Realities of Islam (London, 1971), 59.

1195

Коран 17:1.

1196

Hodgson, I, 404–405.

1197

Коран 3:7; пер. Abdel-Haleem.

1198

Hodgson, I, 402–403; Sands, 7–8.

1199

Abu Talib al-Makki, Qut al-qulab, in Sands, 31.

1200

Там же, 32.

1201

Tabari, Jami al-bayan, 3.175.

1202

Ar-Razi, Al-Tafsir al-Kabir, 2.88; 4.155.

1203

«Маснави» означает просто «поэма в рифмованных строфах».

1204

Jawid Mojaddedi, ‘Rumi’, in Rippin, ed., Blackwell Companion, 364–367.

1205

Это выражение приписывается поэту и мистику XV века Абд аль-Рахману Джами; Mojaddedi, ‘Rumi’, in Rippin, ed., Blackwell Companion, 362, 371.

1206

Masnawi, 3.4248–4250; все переводы «Маснави» приводятся по Mojaddedi, Masnawi.

1207

Ibn al-Arabi, Al Futuhat al-Makkiya (‘The Meccan Openings’), 4.367.3.

1208

Там же, 3.128–129.

1209

Там же, 3.93–94; пер. Chodkiewicz, 25–26.

1210

Коран 20:133; 53:36; 87:18.

1211

Al-Futuhat, 4.367, 3; пер. Chittick, Sufi Path.

1212

Там же, 2.119.24.

1213

Коран 10:24; пер. Abdel-Haleem.

1214

Al Futuhat, 3.71.4.

1215

Там же, 2.581.11; пер. Chittick, Sufi Path.

1216

Chodkiewicz, 19–31.

1217

Там же, 193.

1218

Коран 107; пер. Abdel-Haleem.

1219

Chittick, ‘Hermeneutics of Mercy’, in Sufi Path of Knowledge, 153–167.

1220

Reynold A. Nicholson, ed. and trans., Eastern Poetry and Prose (Cambridge, 1922), 148.

1221

Robert the Monk, Historia Iherosolimitana; Recueil des historians des croisades, ed. Academie des Inscriptions et Belles Lettres (1841–1900), III, 741.

1222

Fulcher of Chartres, A History of the Expedition to Jerusalem, 1098–1127, ed. and trans. Frances Rita Ryan (Knoxville, 1969), 60–67; Jonathan Riley-Smith, The First Crusade and the Idea of Crusading (London, 1986), 143.

1223

Hillenbrand, 75–81; Bonner, 137–140.

1224

Коран 2:190–194.

1225

Afsaruddin, Striving in the Path of God, 42–99.

1226

B. Sukkot 28a.

1227

M. Avot 3.2; Pesikta de R. Kahana 15.9.

1228

Holdrege, 179–195, 254–260, 359–374.

1229

Быт 1:26; пер. Holdrege.

1230

Pirke de R. Eliezer 99, 44a; M. Avot 5.6. Сама эта мысль приписывалась равви Элиезеру бен Гиркану, мудрецу из Явне.

1231

B. Eruvim 13a.

1232

Henry Malter, Saadia Gaon: His Life and Work (Philadelphia, 1942).

1233

Abraham Cohen; David Yellin and Israel Abraham, Maimonides (London, 1927); Halbertal, 34–40; 54–62.

1234

Maimonides, The Guide of the Perplexed, trans. S. Pines (Chicago, 1974), 6–7.

1235

Там же, 8.

1236

J. Abelson, The Immanence of God in Rabbinic Literature (London, 1912), 257.

1237

Julius Guttmann, Philosophies of Judaism: The History of Jewish Philosophy from Biblical Times to Franz Rosensweig, trans. David W. Silverman (London, 1914), 179.

1238

I. Tweksy, Introduction to the Code of Maimonides (Mishneh Torah) (New Haven, 1980), 62–74.

1239

Moshe Idel, ‘PaRDeS: Some Reflections on Kabbalistic Hermeneutics’, in Fishbane and Collins, eds., 251–256; Fishbane, Garments of Torah, 113–120.

1240

Scholem, Major Trends, 1–79, 119–243; Fishbane, Exegetical Imagination; Fishbane, Garments of Torah, 34–63.

1241

Scholem, ed., Zohar, 87–91, 211–212.

1242

Gershom Scholem, ‘The Meaning of the Torah in Jewish Mysticism’, in Scholem, On the Kabbalah, 44.

1243

Gershom Scholem, ‘On the Ritual of the Kabbalists’, in Scholem, On the Kabbalah, 126.

1244

Gershom Scholem, ‘General Characteristics of Jewish Mysticism’, in Woods, ed., 158–159.

1245

Fishbane, Exegetical Imagination, 100, 101.

1246

Zohar II.94B, in Scholem, eds., Zohar, 90.

1247

Там же.

1248

Там же, 22.

1249

Zohar II.182a.

1250

Zhu Xi, Preface to the Zhongyong zhangju; trans. de Bary, Neo-Confucian Orthodoxy, 5–6.

1251

Taylor, Religious Dimensions, 79–80.

1252

De Bary, ‘Zhu Xi’s Neo-Confucian Spirituality’, in Tu and Tucker, eds., II, 72–95.

1253

Zhu Zi, Ren Shu, adapted by de Bary, ‘Zhu Xi’s Neo-Confucian Spirituality’, in Tu and Tucker, eds., II, 93, from Chan, Source Book, 596.

1254

Там же.

1255

Zhu Xi, Yenping dawen, 3.

1256

De Bary, ‘Zhu Xi’s Neo-Confucian Spirituality’, in Tu and Tucker, eds., II, 86–87.

1257

Henderson, 50–52.

1258

Chan, Reflections, 102.

1259

Wm. Theodore de Bary, ‘Introduction’, in de Bary, ed., Unfolding of Neo-Confucianism, 10.

1260

Gardner, Learning to be a Sage, 10–22.

1261

Denis Twitchett, Printing and Publishing in Medieval China (New York, 1983), 23–81; L. C. Goodrich, ‘The Development of Printing in China’, Journal of the Hong Kong Branch of the Royal Asiatic Society, 3 (1963).

1262

John W. Chaffee, ‘Chu Hsi and the Revival of the White Deer Grotto Academy’, 1179–1181, T’oung Pao, 71 (1985).

1263

Zhu Xi, Huian xiansheng yu lei (YL), 197.10, in Gardner, ‘Attentiveness’, 109.

1264

Zhu Xi, YL 4.33; пер. Gardner, Learning to be a Sage, 42.

1265

YL 4.32; пер. Gardner, Learning to be a Sage, 42.

1266

YL 16.46.45.

1267

YL 169.14.

1268

YL 162.9; пер. Gardner, ‘Attentiveness’, 112.

1269

YL 5.31; пер. Gardner, Learning to be a Sage, 46.

1270

YL 5.36; пер. Gardner, Learning to be a Sage, 46.

1271

YL 5.34; пер. Gardner, Learning to be a Sage, 48.

1272

YL 6.46.

1273

YL 4.31; пер. Gardner, Learning to be a Sage, 54.

1274

YL 3.28; пер. Gardner, ‘Attentiveness’, 114.

1275

Cole, 15.

1276

«Ади Грантх» (АГ) 150; пер. Singh, ‘An Overview of Sikh History’, 21.

1277

АГ 722.

1278

Цит. по: Marvin B. Becker, Florence in Transition: Studies in the Rise of the Territorial State (Baltimore, 1968), 6.

1279

Цит. по: Charles Trinkhaus, The Poet as Philosopher: Petrarch and the Formation of Renaissance Consciousness (New Haven, 1979), 126.

1280

Письмо брату Джерадо, 2 декабря 1348 года, цит. по: David Thompson, ed., Petrarch: Humanist among Princes: An Anthology of Petrarch’s Letters and Translations from his Works (New York, 1971), 90.

1281

McGrath, Reformation Thought, 32–34.

1282

Там же, 37–39.

1283

Hodgson, III, 179–195.

1284

Подробнее я обсуждаю эту тему в своей книге The Battle for God: A History of Fundamentalism (London, 2000), passim.

1285

Gregory, 84–87.

1286

Richard Marius, Martin Luther: The Christian between God and Death (Cambridge, MA, 1999), 73–74, 213–215, 486–487.

1287

Пс 70:2.

1288

Lienhard, ‘Luther and the Beginnings of the Reformation’, 22.

1289

Рим 1:16–17; Авв 2:4 (курсив авт.).

1290

McGrath, Reformation Thought, 74.

1291

Лютер, Труды Лютера (ТЛ), 25.188–189.

1292

ТЛ 10.239.

1293

Scott H. Hendrix, Luther and the Papacy: Stages in a Reformation Conflict (Philadelphia, 1981), 83; Bainton, 90.

1294

Norman Cohn, 107–116.

1295

Cameron, 169–170.

1296

Цвингли, «О ясности и определенности Слова Божьего» (1522), in McGrath, Reformation Thought, 107.

1297

Цвингли, «О ясности и определенности Слова Божьего», in Gregory, 87.

1298

Речи на Втором цюрихском диспуте (1523). Corpus Reformatum (CR), Vol. 88, 24–25, in Gregory, 87.

1299

Мф 26:26.

1300

McGrath, Reformation Thought, 105–107 (курсив авт.).

1301

McGilchrist, 314–323.

1302

Там же, 117–118.

1303

Там же, 180.

1304

Gregory, 88–89.

1305

Там же, 98.

1306

Philip S. Watson, Let God be God! An Interpretation of the Theology of Martin Luther (Philadelphia, 1947), 149.

1307

Иак 2:14–17.

1308

McGrath, Reformation Thought, 110.

1309

Мартин Лютер, «Увещевание к миру: ответ на двенадцать статей швабских крестьян», пер. J. J. Schindel, rev. Walther I. Brandt, in J. M. Porter, ed., 78.

1310

Мартин Лютер, «Против бесчинствующих крестьянских орд – грабителей и убийц», пер. Charles M. Jacobs, rev. Robert C. Schultz, in J. M. Porter, ed., 86.

1311

Мартин Лютер, «Временная власть: до каких пределов следует ей повиноваться», пер. J. J. Schindel, rev. Walther I. Brandt, in J. M. Porter, ed., 54.

1312

McGrath, Reformation Thought, 107–111.

1313

Кальвин, «Предисловие»; trans. McGrath, Reformation Thought, 108.

1314

McGrath, A Life of John Calvin, 131.

1315

Kraeling, 21–22; Randall C. Zachman, ‘John Calvin’, in Holcomb, ed., 117–129.

1316

John Bossy, ‘Counter-Reformation’.

1317

James Turner, 10–11, 19–20.

1318

Richard Tarnas, The Passion of the Western Mind: Understanding the Ideas That Have Shaped Our World View (London, 1991), 242.

1319

Иоанн Креста, «Темная ночь души», 1.9.7, in E. Allison Peers, пер., The Complete Works of John of the Cross (London, 1953) (курсив авт.).

1320

Тереза, «Откровения», 5, в: E. Allison Peers, ed. and trans., The Complete Works of St Teresa, 3 vols. (New York, 1957), I.328.

1321

Тереза, «Внутренний замок», 4, пер. E. Allison Peers (New York, 1964).

1322

Цит. по Dupré, 458.

1323

William T. Cavanaugh, The Myth of Religious Violence (Oxford, 2009), 142–155; и моя собственная книга Fields of Blood: Religion and the History of Violence (London, 2014), 225–232.

1324

Geoffrey Parker, The Thirty Years War (London, 1984).

1325

Buckley, 85–87.

1326

Декарт, «Рассуждение о методе», 4.32. Цитаты из трудов Декарта, если не оговорено иное, приводятся по изданию: Descartes: Key Philosophical Writings.

1327

Декарт, «Размышления», 5.67.

1328

Декарт, «Рассуждение о методе», 3.37.

1329

Там же, 3.11–19.

1330

McGilchrist, 332–333; Louis Sass, Madness and Modernism: Insanity in the Light of Modern Art, Literature and Thought (Cambridge, MA, 1992).

1331

Декарт, «Размышления», 2.32.

1332

Там же, 6.76.

1333

Там же, 2.81.

1334

1 Кор. 1:24.

1335

Мильтон, «О христианском учении» (ОХУ), 6.213. Прозаические произведения Мильтона, если не оговорено иное, цит. по: Complete Prose Works of John Milton, ed. Wolfe.

1336

Мильтон, «Ареопагитика», 2.549, 516.

1337

Мильтон, «Простой и понятный путь ко всеобщему благосостоянию», 7.443.

1338

Мильтон, «Потерянный рай» (ПР), The Poetical Works of John Milton, Vol. I, Paradise Lost, ed. Darbishire, 1.1–4.

1339

Там же (в рус. пер. А. Штейнберга. – Прим. пер.).

1340

Lovelace, 313.

1341

ОХУ 955.

1342

Иов 41:1; Ис 14:12; Иез 28.

1343

John Carey, ‘Milton’s Satan’, in Danielson, ed., 161–171.

1344

ПР 9.473.

1345

ПР 2.125–126.

1346

ПР 5.785–786, 794–797.

1347

Мильтон, «Ареопагитика», 2.524.

1348

ПР 4.333–335.

1349

ПР 5.860.

1350

William Shullenberger, ‘Imagining Eden’, in Louis Schwartz, ed., 134–136.

1351

ПР 9.782–784.

1352

ПР 12.586–587.

1353

Gregory Chaplin, ‘Beyond Sacrifice: Milton and the Atonement’, PMLA, 125 (2010).

1354

ПР 11.496.

1355

Kathleen Swain, Before and After the Fall: Contrasting Modes in ‘Paradise Lost’ (Amherst, 1992), 236.

1356

ПР 12.561–564.

1357

Shullenberger, ‘Imagining Eden’, 136; Mary C. Fenton, ‘Regeneration in Books 11 and 12’, in Louis Schwartz, ed., 190.

1358

ПР 12.582–583.

1359

ПР 3.95–99.

1360

ПР 3.117–123.

1361

ПР 2.558–559, 565.

1362

Paul Johnson, 229; Yovel, 17–18.

1363

«Шулхан Арух», Введение; пер. Halbertal, 76.

1364

«Торат Хатат» (Краков, 1569), Введение; пер. Halbertal, прим. 52.

1365

Цит. по: Responsa Roma (Jerusalem, 1971); пер. Halbertal, 78.

1366

Halbertal, 78–79.

1367

Там же, 80–81.

1368

J. Elboim, Petichut ve-Histagrut (Jerusalem, 1990); пер. Halbertal, 99.

1369

R. Shlomo b. Mordechai, Mizbach ha-Zehav 12a (Basel, 1604); пер. Halbertal, там же.

1370

Karo, Magid Mesharim 40a – b; пер. Halbertal, 123.

1371

Scholem, Major Trends, 246–249.

1372

Scholem, Messianic Idea, 43–48.

1373

Gershom Scholem, Sabbetai Sevi: The Mystical Messiah (London, 1973), 37–42.

1374

Там же, 23–35.

1375

R. J. Werblowsky, ‘The Safed Revival and Its Aftermath’, in Green, ed., 2.15–19, 21–24; Lawrence Fine, ‘The Contemplative Practice of Yehudin in Lurianic Kabbalah’, in Green, ed., 1.73–78, 89–90; Louis Jacobs, ‘The Uplifting of the Sparks in Later Jewish Mysticism’, in Green, ed., 2.108–111; Scholem, On the Kabbalah, 100.

1376

John Voll, ‘Renewal and Reform in Islamic History’, in Esposito, ed.

1377

Momen, 114–116.

1378

Magel Baklash, ‘Taziyeh and Its Philosophy’, in Chelkowski, ed., 105.

1379

Mary Hegland, ‘Two Images of Husain: Accommodations and Revolution in an Iranian Village’, in Keddie, ed., Religion and Politics, 221–225.

1380

Momen, 117–118.

1381

Nikki R. Keddie, ‘Ulema’s Power in Modern Iran’, in Keddie, ed., Scholars, Saints and Sufis, 223.

1382

Hodgson, III, 42–46; Mangol Bayat, Mysticism and Dissent: Socio-Religious Thought in Qajar Iran (Syracuse, 1982), 28–47.

1383

Rahman, Philosophy of Mulla Sadra, 12, 36–37, 115, 117, 206.

1384

Fischer, 239–242.

1385

Delong-Bas, 8–14.

1386

Там же, 14–40.

1387

Там же, 194–200.

1388

Там же, 212–234.

1389

McLeod, 60.

1390

В этом изложении многое мною почерпнуто из статьи Arvind-pal Singh Mandair, ‘Sikh Philosophy’, in Singh and Fenech, eds., 298–316.

1391

Ади Грантх (АГ), 4.3. Цитаты из сикхских писаний, если не оговорено иное, приводятся по Shackle and Mandair.

1392

АГ 1.1.

1393

АГ 4.6.

1394

АГ 8.9.

1395

Интервью с Гарольдом Кауардом в Калгари, 1985 г.

1396

Cole, 89.

1397

АГ 683.3, цит. по W. Owen Cole and Piara Singh Samdhi, The Sikhs: Their Religious Beliefs and Practices (New Delhi, 1978), 55.

1398

Coward, Sacred Word, 131–133.

1399

Harjot Oberoi, ‘Sikhism’, in Coward, ed., Experiencing Scripture, 135.

1400

De Bary, ‘Introduction’, 4–5; ‘Neo-Confucian Cultivation’, in de Bary, ed., Unfolding of Neo-Confucianism, 141–144, 153–190.

1401

«Учение о смысле», 1.20; пер. Chan, Source Book, 107.

1402

Zhu Xi, Zhongyong huowen, 20, 105b–196a; пер. Chan, Reflections, 69.

1403

Edward T. Ch’ien, ‘Chiao Hung and the Revolt against Ch’eng-Chu Orthodoxy’, in de Bary, ed., Unfolding of Neo-Confucianism, 276–296. Все цитаты из писаний Чжяо даются по этой статье.

1404

Jiao Hong, Danyuan, 22.36.

1405

Jiao Hong, Jinling Congshu, Preface, 1а.

1406

Danyuan, 12.18a.

1407

Jiao Hong, Bizheng xi, 2.169.

1408

Danyuan ji, 22.3b.

1409

Bizheng xi, 1.27.

1410

Там же.

1411

Jiao Hong, Jingli zhi, 2.20.

1412

Peterson, 370–401. Все цитаты из трудов Фана приводятся по этой статье.

1413

«Великое учение» 3; пер. A. C. Graham, Two Chinese Philosophers, 74 (курсив авт.).

1414

Там же, 79.

1415

Fang Yizhen, Wu li xiao, 1a.

1416

Там же.

1417

Там же.

1418

Там же, 7b.

1419

Fang Yizhen, Xiyu xin bi, 24b–25a.

1420

Fang Yizhen, Wu li xiao, 1.25а.

1421

Там же, 1.6.

1422

Там же, 12а.

1423

Там же, 1.22b.

1424

Yovel, 19–24.

1425

Там же, 75–76.

1426

José Faur, ‘Sanchez’ Critique of Authoritas: Converso Scepticism and the Emergence of Radical Hermeneutics’, in Ochs, ed.

1427

Sanchez, ‘Quod Nihil Scitur’, там же, 263–264.

1428

Yovel, 42–51, 57–63.

1429

Там же, 4–13, 172–174.

1430

Faur, ‘Sanchez’ Critique’, 268.

1431

Spinoza, 119.

1432

Там же, 91.

1433

Там же, 99.

1434

Newton, Mathematical Principles, 544.

1435

Там же, 546.

1436

Isaac Newton, Yehuda MS. 41, fol. 7, Jewish National University Library Jerusalem; Richard S. Westfall, ‘The Rise of Science and the Decline of Orthodox Christianity: A Study of Kepler, Descartes and Newton’, in Lindberg and Numbers, eds., 232–233. В оригинальной рукописи видно, что впоследствии Ньютон вписал между строк, после слов «познанию божества» – слова «без откровения».

1437

Isaac Newton, MS William Andreas Clark Memorial Library, UCLA, Los Angeles; Westfall, ‘Rise of Science’, 231.

1438

Newton, Yehuda MS. 41, fol. 6; Westfall, ‘Rise of Science’, 230.

1439

Newton, Yehuda MSS. 1.4, fol. 50, and 2, fol. 7; Westfall, ‘Rise of Science’, 231–232.

1440

Wilfred Cantwell Smith, Belief and History; Faith and Belief; and my own The Case for God (London, 2009).

1441

Newton to Bentley, 1691, in Newton, Correspondence, 3.233.

1442

Там же, 3.324, 326.

1443

Funkenstein, 357–360.

1444

Locke, An Essay Concerning Human Understanding, 4.18.3.

1445

Locke, A Letter Concerning Toleration, 31, 27.

1446

Frei, 109.

1447

Там же, 115.

1448

Там же, 85–92.

1449

Там же, 161–162.

1450

David Hume, ‘Of the Study of History’, in Hume, Of the Standard of Taste, 96.

1451

James William Johnson, 43–45.

1452

Frei, 157–60; Sheehan, 54–84, 95–136.

1453

Sheehan, 28–44.

1454

Frei, 136–156.

1455

Johann Gottfried Herder, Briefe das Studium der Theologie betreffend; Letter no. 2; trans. Frei, 185.

1456

Gregory, 377–380.

1457

Locke, Two Treatises of Government, 1.2.4.

1458

Hobbes, 1.13.61–63.

1459

Rousseau, Section 1.

1460

Hatch, 22.

1461

Kant, 3.

1462

Bauman, 111.

1463

Thomas Jefferson to Peter Carr, 10 August 1787, Life and Selected Writings, 400.

1464

Там же; Spellberg, 231–232.

1465

Spellberg, 235.

1466

Locke, A Letter Concerning Toleration, 17.

1467

Jefferson, Writings of Thomas Jefferson, XI.428.

1468

Locke, A Letter Concerning Toleration, 15.

1469

Locke, Two Treatises of Government, ‘Second Treatise’, 5.24; 5.120–21; 5.3.

1470

Hatch, 9.

1471

Я пишу об этом в книге «Битва за Бога: история фундаментализма» (The Battle for God: A History of Fundamentalism. London, 2000).

1472

Heimert, 43.

1473

Bloch, 14–15.

1474

Jonathan Edwards, ‘A Faithful Narrative of the Surprizing Work of God in Northampton’, in Sherwood Elio Witt, ed., Spiritual Awakening: Classic Writings of the Eighteenth Century to Inspire and Help the Twentieth Century Reader (Tring, 1988), 110–113.

1475

Hatch, 68–157.

1476

Daniel Walker Howe, ‘Religion and Politics in the Antebellum North’, in Noll, ed., 132–133; George Marsden, ‘Afterword’, там же, 382–383.

1477

Mark A. Noll, ‘The Rise and Long Life of the Protestant Enlightenment in America’, in Shea and Huff, eds.

1478

Boyer, 87–90; Marsden, 50–55; Charles B. Strozier, Apocalypse: On the Psychology of Fundamentalism (Boston, MA, 1994), 183–185.

1479

2 Фес 2:3–8. Это второпаулинианское послание, его авторство не принадлежит Павлу.

1480

Boyer, 83–85.

1481

1 Фес 4:16.

1482

Marsden, 57–63.

1483

Там же, 14–17; Nancy Ammerman, ‘North American Protestant Fundamentalism’, in Marty and Appleby, eds., Fundamentalisms Observed, 8–12.

1484

Pierson, Many Infallible Proofs (1895), quoted in Marsden, 55.

1485

Sloek, 83.

1486

Hodge, 142.

1487

James R. Moore, ‘Geologists and Interpreters of Genesis in the Nineteenth Century’, in Lindberg and Numbers, eds., 329–334.

1488

Mrs Humphrey Ward, 414.

1489

Marsden, 110–115.

1490

Archibald Hodge and Benjamin Warfield, ‘Inspiration’, Princeton Review, 2 (11 April 1881).

1491

New York Times, 5 April 1894.

1492

New York Times, 5 April 1899.

1493

Union Seminary Magazine, 19 (1907–1908).

1494

Armstrong, Battle for God.

1495

Martin E. Marty and R. Scott Appleby, ‘Conclusion: An Interim Report on a Hypothetical Family’, in Marty and Appleby, eds., Fundamentalisms Observed, 814–842.

1496

Armstrong, Battle for God, 176–178; Case for God, 272–274.

1497

Armstrong, Case for God, 217–315.

1498

Мэтью Арнольд, «Дуврский пляж», с. 14, 25, цит. по: Arnold: Poetical Works, eds. C. B. Tinker and H. F. Lowry (Oxford, 1945).

1499

Ницше, «Веселая наука» (ВН); Nietzsche, The Gay Science trans. Walter Kaufman (New York, 1974), 181.

1500

Там же, 279.

1501

Там же, 181.

1502

Ницше, «Ecce Homo» (EH); Nietzsche, Ecce Homo (EH), 102–103.

1503

Friedrich Nietzsche, Kritische Studienausgabe in 15 Einzelbänden, ed. G. Colli and M. Montinari (Berlin, 1988), том 15, 88.

1504

Jörg Salaquarda, ‘Nietzsche and the Judaeo-Christian Tradition’, in Magnus and Higgins, eds., 94.

1505

EH, 128.

1506

Trimble, 194–196.

1507

Von Tevenar, 272–295.

1508

ВН, предисловие, 1.

1509

R. J. Hollingdale, ‘Introduction’, in Nietzsche, Thus Spoke Zarathustra: A Book for Everyone and No One (ТГЗ), 16. Все цитаты, если не оговорено обратное, приводятся по этому изданию.

1510

Salaquarda, ‘Nietzsche and the Judaeo-Christian Tradition’, 90–104.

1511

ТГЗ, 98–99.

1512

Christopher Janaway, ‘The Gay Science’, in Gemes and Richardson, eds., 258–260.

1513

ВН, 338.

1514

Ницше, «К генеалогии морали», 2.25.

1515

ВН, 342.

1516

ТГЗ, 167.

1517

Там же, 331–332.

1518

Там же, 332; курсив переводчика.

1519

Там же, 43.

1520

Там же, 121.

1521

Там же.

1522

Там же, 336; курсив переводчика.

1523

ЕН, 99.

1524

Блейк, «Тигр», с. 4–5 [в рус. пер. С. Маршака. – Прим. пер.].

1525

Блейк, «Иерусалим», 33: с. 1–24; 96: с. 23–28.

1526

Блейк, «Песни опыта», Введение, с. 6–10 [в рус. пер. С. Степанова. – Прим. пер.].

1527

Блейк, «Образ Божий».

1528

Wordsworth, ‘Expostulation and Reply’ and ‘The Tables Turned’, in Wordsworth: Poetical Works, ed. Thomas Hutchinson; rev. Ernest de Selincourt (Oxford, 1904).

1529

Вордсворт, «Тинтернское аббатство» [в рус. пер. В. Рогова. – Прим. пер.].

1530

Aquinas, Summa Theologiae, 1a.q.3.1–5, 14–15.

1531

Вордсворт, «Тинтернское аббатство» [в рус. пер. В. Рогова. – Прим. пер.].

1532

John Keats to George and Georgiana Keats, 21 December 1817, Letters of John Keats.

1533

John Keats to George and Georgiana Keats, 19 March 1819, Letters of John Keats.

1534

Keats to Richard Woodhouse, 27 October 1818, Letters of John Keats.

1535

Benzion Dinur, ‘The Origins of Hasidism and Its Social and Messianic Foundations’, in Hundert, ed., 86–161; Simon Dubnow, ‘The Maggid of Miedzyryrzecz, His Associates and the Center in Volhynia’, in Hundert, ed., 58.

1536

Benjamin Dinur, ‘The Messianic Prophetic Role of the Baal Shem Tov’, in Saperstein, ed., 378–380.

1537

Shmuel Ettinger, ‘The Hasidic Movement: Reality and Ideals’, in Hundert, ed., 257.

1538

Gershom Scholem, ‘The Neutralization of Messianism in Early Hasidism’ in Scholem, Messianic Idea, 189–200; ‘“Devekut” or Communion with God’, in ibid., 203–237; Louis Jacobs, ‘The Uplifting of the Sparks in Later Jewish Mysticism’, in Green, ed., 2.116–125; Louis Jacobs, ‘Hasidic Prayer’, in Hundert, ed., 330–348.

1539

Scholem, ‘Neutralization of Messianism’, 196–198.

1540

Scholem, Major Trends, 334.

1541

Dubnow, 61.

1542

Там же, 62.

1543

Там же, 65.

1544

4 Цар 3:15 [в тексте Библии рука коснулась не музыканта, а Елисея. – Прим. пер.].

1545

Dubnow, 65 (курсив авт.).

1546

Rachel Eliot, ‘HaBaD: The Contemplative Ascent to God’, in Green, ed., 2.158–203.

1547

Jacobs, ‘Hasidic Prayer’, 340.

1548

Rudavsky, 157–164, 286–287.

1549

Там же, 290.

1550

Güttmann, 308–351.

1551

Rudavsky, 188, 194–195, 201–204.

1552

Samuel C. Heilman and Menachem Friedman, ‘Religious Fundamentalism and Religious Jews’, in Marty and Appleby, eds., Fundamentalisms Observed, 211–215; Charles Selengut, ‘By Torah Alone: Yeshiva Fundamentalism in Jewish Life’, in Marty and Appleby, eds., Accounting for Fundamentalisms, 239–241; Menachem Friedman, ‘Habad as Messianic Fundamentalism’, in ibid., 201.

1553

Rudavsky, 219–243.

1554

De Bary, ‘Introduction’, in de Bary, ed., Unfolding of Neo-Confucianism, 32.

1555

Taylor, Religious Dimensions, 58.

1556

Heinrich Bosch, ‘The Tung-Lin Academy and Its Political and Philosophical Significance’, MS. XIV (1949–1955), 119–129.

1557

De Bary, ‘Neo-Confucian Cultivation’, in de Bary, ed., Unfolding of Neo-Confucianism, 182–183.

1558

Там же, 191–194.

1559

Там же, 193–194.

1560

Там же, 203–204.

1561

Там же, 197–198.

1562

Taylor, ‘Confucian Spirituality and Qing Thought’, II.163–209.

1563

Elman, 28.

1564

Цит. по: Cynthia Brokaw, ‘Tai Chen and Learning in the Confucian Tradition’, in Elman and Woodside, eds., 290.

1565

Там же, 271.

1566

Tu, ‘Perceptions of Learning’, 120.

1567

Brokaw, 279–280.

1568

Metzger, 163.

1569

De Bary, ‘Introduction’, 32.

1570

Kautsky, Political Consequences of Modernization, 60–61.

1571

Wilfred Cantwell Smith, Meaning and End of Religion, 61–62.

1572

Thapar, ‘Historical Realities’.

1573

Там же, 83.

1574

Daniel Gold, ‘Organized Hinduisms: From Vedic Truth to Hindu Nation’, in Marty and Appleby, eds., Fundamentalisms, 533–577

1575

Kenneth W. Jones, ‘The Arya Samaj in British India, 1874–1947’, in Robert D. Baird, ed., Religion in Modern India (New Delhi, 1981), 36–39.

1576

Gold, ‘Organized Hinduisms’, 575–583.

1577

Robert E. Frykenberg, ‘Hindu Fundamentalism and the Structural Stability of India’, in Marty and Appleby, eds., Fundamentalisms and the State, 239.

1578

Kopf.

1579

Rai, 103–105.

1580

Brian K. Smith, 20.

1581

Jordens, 35–39.

1582

Gold, ‘Organized Hinduisms’, 544–546.

1583

Там же, 585, прим. 46.

1584

Jordens, 271.

1585

Dr Chiranjiva Bhara Awaja, trans., Swami Dayananda Saraswati, Light of Truth, or an English Translation of the Satyarthi Prakas (New Delhi, 1975), 332.

1586

Там же, 733.

1587

Jordens, 271.

1588

N. Gould Barrier, ‘Sikhs and Punjab Politics’, in Joseph T. O’Connell, ed., Sikh History and Religion in the Twentieth Century (Toronto, 1988).

1589

T. N. Madan, ‘The Double-Edged Sword: Fundamentalism and the Sikh Religious Tradition’, in Marty and Appleby, eds., Fundamentalisms Observed, 617.

1590

Armstrong, Battle for God.

1591

Oberoi, ‘From Ritual to Counter-Ritual’, 149.

1592

Oberoi, ‘Sikh Fundamentalism’, 258, 280.

1593

Ruthven, 29.

1594

Fay Weldon, Sacred Cows (London, 1989), 6, 12; Conor Cruise O’Brien, The Times, 11 May 1989.

1595

Gellner, 81.

1596

Shruti Kapila and Faisal Devji, ‘Introduction’, in Kapila and Devji, eds., xii – xiv.

1597

C. A. Bayly, ‘India, the Bhagavad Gita and the World’, in Kapila and Devji, eds., 1–7.

1598

Immanuel Kant, Grounding for the Metaphysics of Morals, trans. Christine M. Korsgaard (Cambridge, 1998), 34.

1599

Laurie E. Patton, ‘The Failure of Allegory: Notes on Textual Violence in the Bhagavad Gita’, in Renard, ed., 184–186.

1600

Там же, 186–188; Robert Minor, Modern Indian Interpreters of the Bhagavad Gita (New York, 1986), 11–34; Annie Besant, Hints on the Study of the Bhagavad Gita (Benares, 1906).

1601

Ghose, Essays on the Gita, 39; Jeffrey D. Long, ‘Religion and Violence in Hindu Traditions’, in Murphy, ed., Blackwell Companion, 204–208.

1602

Bhagavad Gita 2.37; trans. Barbara Stoler Miller.

1603

Там же, 2.64; trans. Barbara Stoler Miller.

1604

Patton, ‘Failure of Allegory’, 191–194.

1605

Там же, 195–196.

1606

Подробнее об этом см. в моей книге: Muhammad: A Biography of the Prophet (San Francisco, 1992), 22–44.

1607

Stefan Wild, ‘Political Interpretation of the Qur’ān’, in McAuliffe, ed., Cambridge Companion to the Qur’an, 276–279; Saeed, 180–182.

1608

Wilfred Cantwell Smith, Islam in Modern History, 95.

1609

Daniel Crecelius, ‘Non-Ideological Responses of the Ulema to Modernisation’, in Keddie, ed., Scholars, Saints and Sufis, 54–58.

1610

Afsaruddin, Contemporary Issues in Islam, 57.

1611

Fazlur Rahman, ‘The Living Sunnah and the al-Sunnah wa’l Jama’ah’, in P. K. Koga, ed., Hadith and Sunnah: Ideals and Realities – Selected Essays (Kuala Lumpur, 1996), 136.

1612

Fazlur Rahman, Islam and Modernity: Transformation of an Intellectual Tradition (Chicago, 1982), 147.

1613

Там же, 6–7.

1614

Al-Shafii, Al Risala fi usul al-fiqh (Cairo, 1940), 110.

1615

Saeed, 78.

1616

Rahman, Islam, 66.

1617

Afsaruddin, Contemporary Issues, 47–50.

1618

Например, Robert Piggott, ‘Turkey in Radical Revision of Islamic Texts’, BBC News, 26 February 2008.

1619

Коран 4.2–3; пер. Abdel-Haleem.

1620

Fazlur Rahman, Major Themes of the Qur’an, 2nd edn (Chicago, 1980, 2009), 95.

1621

Коран 4:127; пер. Abdel-Haleem.

1622

Rahman, Major Themes, 47–48.

1623

Там же, 47.

1624

Коран 2:256; пер. Muhammad Asad, The Message of the Qur’ān (Gibraltar, 1980).

1625

Коран 2:108, 217; 47:25; 16:109. За вероотступничество казнят, только если оно сочетается с другими преступлениями, такими как предательство или измена.

1626

Jamal al-Banna, Al-Awda ila l-qur’ān (‘Return to the Quran’) (Cairo, 1984); Afsaruddin, Contemporary Issues, 43–53.

1627

Коран 16:102; пер. Abdel-Haleem.

1628

Abdulaziz Sachedina, The Islamic Roots of Democratic Pluralism (Oxford, 2001); ‘The Qur’an and Other Religions’, in McAuliffe ed., Cambridge Companion to the Qur’an.

1629

Коран 5:48; пер. Asad, Message of the Qur’an.

1630

Коран 2:62; пер. Abdel-Haleem. Сабиане – монотеистическое племя в доисламской Аравии.

1631

Коран 33:35; пер. Abdel-Haleem.

1632

Fatima Mernissi, Women and Islam: An Historical and Theological Enquiry, trans. Mary Jo Lakeland (Oxford, 1991), 115–131; Asma Barlas, ‘Believing Women’ in Islam: Unreading Patriarchal Interpretations of the Qur’ān (Austin, 2002), 20.

1633

L. Marlow, Hierarchy and Egalitarianism in Islamic Thought (Cambridge, 1977), 93, 66; Leila Ahmed, Women and Gender in Islam (New Haven, 1992), 102–123.

1634

Коран 7:10–14; пер. Abdel-Haleem; Aziza al-Hibri, ‘An Introduction to Women’s Rights’, in G. Webb, ed., Windows of Faith: Muslim Women Scholar-Activists in North America (Syracuse, 2000), 52–54.

1635

Amina Wadud, Qur’an and Women: Rereading the Sacred Text from a Woman’s Perspective (Oxford, 1999).

1636

Коран 16:74; пер. Abdel-Haleem; Barlas, ‘Believing Women’, 11.

1637

Коран 4:37; пер. Abdel-Haleem.

1638

Коран 4:23; пер. Abdel-Haleem.

1639

Коран 2:225–240; 65:1–70; пер. Abdel-Haleem.

1640

Коран 4:19; пер. Abdel-Haleem; Tabari, Tafsir, 9.235; Mernissi, Women and Islam, 131–132; Ahmed, Women and Gender, 53.

1641

Коран 2:282; пер. Abdel-Haleem.

1642

В Коране слово «хиджаб» не означает «головное покрывало»; это скорее «занавеска», делящая помещение надвое (Коран 33:35).

1643

Коран 24:30–31; пер. Abdel-Haleem.

1644

Коран 33:59; пер. Abdel-Haleem.

1645

Wadud, ‘Believing Women’, 57 (курсив авт.).

1646

Коран 4:34; пер. Abdel-Haleem.

1647

Коран 4:128; пер. Abdel-Haleem; Afsaruddin, Contemporary Issues, 103.

1648

Muhammad ibn Sad, Kitab at-Tabaqat al Kabir, 8.205, in Mernissi, Women and Islam, 156–157.

1649

Afsaruddin, Contemporary Issues, 104.

1650

Коран 33:28–29; пер. Abdel-Haleem.

1651

Khaled Abou El Fadl, Speaking in God’s Name: Islamic Law, Authority and Women (Oxford, 2001), 264.

1652

Abou El Fadl, The Great Theft, 95.

1653

Там же, 97.

1654

Rahman, Major Themes, 31.

1655

Там же, 100.

1656

Abdulkarim Soroush, The Expansion of Prophetic Experience: Essays on Historicity, Contingency and Plurality in Religion, trans. Nilou Mobasser (Leiden, 2009), xxxvii.

1657

Там же.

1658

Ibn Ishaq, Sirah Rasul Allah, 151, in A. Guillaume, ed. and trans., The Life of Muhammad from the Earliest Sources (London, 1955), 105.

1659

Jalal al-Din Suyuti, al-itqan fi’ulum al-aqran, in Maxime Rodinson, Mohammed, trans. Anne Carter (London, 1971), 74.

1660

Bukhari 1.3, in Martin Lings, Muhammad: His Life Based on the Earliest Sources (London, 1983), 44–45.

1661

Mohammed Arkoun, ‘The Notion of Revelation: From Ahl al-Kitab to the Societies of the Book’, Die Welt des Islams, 28 (1988).

1662

Там же.

1663

Saeed, 53–61.

1664

Karen Armstrong, Fields of Blood: Religion and the History of Violence (London, 2014).

1665

Khurshid Ahmad and Zafar Ushaq Ansari, Islamic Perspectives (Leicester, 1979), 378–381.

1666

Qutb, Milestones, 81.

1667

Burke, 32–35.

1668

Коран 9:73–74, 63.1–3; пер. Abdel-Haleem; Firestone, Jihad, 42–45.

1669

Bonner, 99–106.

1670

‘The Covenant of the Islamic Resistance Movement, Section 1’, in Esposito, Unholy War, 96; David Cook, Understanding Jihad (Berkeley, 2005), 116.

1671

Beverly Milton-Edwards, Islamic Politics in Palestine (London, 1996), 73–116, 118.

1672

‘Final Instructions to the Hijackers of September 11’, Appendix A in Lincoln, 97–102.

1673

Там же, абзац 2, 97.

1674

Коран 8:26; пер. Abdel-Haleem.

1675

Коран 9:38; пер. Abdel-Haleem.

1676

‘Final Instructions’, Section 14, in Lincoln.

1677

Коран 3:173; Abdel-Haleem.

1678

‘Final Instructions’, Section 23, in Lincoln, 100.

1679

‘Final Instructions’, Sections 16, 29, in Lincoln, 101.

1680

‘Final Instructions’, Section 34, in Lincoln, 102.

1681

Коран 4:74–76; пер. Abdel-Haleem.

1682

Коран 49:13; пер. Abdel-Haleem.

1683

Sayyed Muhammad Naquib al-Attas, Islam, Secularism and the Philosophy of the Future (London, 1985), 138.

1684

Tibi, 73–78.

1685

Iqbal, 1682.

1686

Коран 28:71–73; пер. Abdel-Haleem.

1687

Коран 28:77; пер. Abdel-Haleem.

1688

Коран 24:35; пер. Abdel-Haleem.

1689

Коран 21:30; пер. Abdel-Haleem.

1690

Iqbal, 1689, 1691.

1691

Keith Moore, The Developing Human: Clinically Oriented Embryology, with Islamic Additions, 3rd edn (Jeddah, 1983).

1692

Коран 23:12–14; пер. Abdel-Haleem.

1693

Nelson, 99.

1694

1 Кор 13:2–3.

1695

Августин, «О христианском учении» 3.10.16; пер. Carruthers, Craft of Thought, 16.

1696

North, In the Shadow of Plenty, xiii; Sinai Strategy, 213–214.

1697

В то время, когда я пишу эти строки, в Саудовской Аравии заметны признаки приближения реформ.

1698

Twitchell, 282.

1699

Smith and Denton, 164–165.

1700

McGilchrist.

1701

Gregory, 235–239.

1702

Ford.

1703

Buber, On Judaism; On the Bible.

1704

Martin Buber, Biblical Humanism (London, 1968), 214.

1705

Изречение переформулировано Michael Fishbane, ‘Martin Buber’s Moses’, in Fishbane, Garments of Torah, 97–98.

1706

Frei, 8.

1707

George Lindbeck, ‘Toward a Post-Liberal Theology’, in Ochs, ed., 83–100.

1708

Aquinas, Summa Theologiae, 1.1.10.

1709

Lindbeck, ‘Toward a Post-Liberal Theology’, 100.

1710

Mann, ‘The Joseph Novels’, 218–219; курсив Т. Манна.

1711

Библейский рассказ об этом несколько запутан; он выглядит слиянием двух независимых преданий, и в нем сложно установить последовательность событий.

1712

Mann, ‘The Joseph Novels’, 221.

1713

Campbell.

1714

Thomas Mann, ‘The Making of The Magic Mountain’, 719–729.

1715

Mann, ‘The Joseph Novels’, 229.

1716

Maven Niehoff, The Figure of Joseph in Post-Biblical Jewish Literature (Leiden, 1992), 78–80; Nolte, 95–97.

1717

Mann, Joseph and His Brothers, 281.

1718

Hartwich, 154.

1719

Там же, 161; 161; Nolte, 116–119.

1720

Hartwich, 160–161.

1721

Nolte, 68–69.

1722

Mann, Joseph and His Brothers, 287.

1723

Там же, 285.

1724

Hartwich, 153.

1725

Mann, Joseph and His Brothers, 285.

1726

Там же, 284.

1727

Быт 50:15.

1728

Mann, Joseph and His Brothers, 1195.

1729

Там же, 29.

1730

Hartwich, 166.

1731

Mann, Joseph and His Brothers, 1207.

1732

Суд 15:30.

1733

Grossman, 31.

1734

Там же, 113.

1735

Там же, 101.

1736

Там же, 87.

1737

Там же.

1738

Там же, 113.

1739

Там же, 89.

1740

Там же, 142–143.

1741

Здесь в оригинале не совсем понятное выражение: обычно его переводят «через несколько дней», но можно перевести и «по прошествии определенного времени»; и комментаторы отмечают, что для полного разложения телу льва должно было потребоваться не меньше года.

1742

Grossman, 54–55 (курсив авт.).

1743

Там же, 55.

1744

Там же.

1745

Там же, 60.

1746

Суд 14:14.

1747

Суд 15:3–5.

1748

Grossman, 84–85.

1749

Elvin, Another History.

1750

Tu, ‘The Ecological Turn’.

1751

«Учение о смысле» 26.9; пер. Chan, Source Book.

1752

Цит. по: Tu, ‘The Ecological Turn’, 497.

1753

Гермес Трисмегист, «Герметический корпус», «Асклепий»: Hermès Trismégiste, Corpus Hermeticum, 4 vols., ed. A. D. Nock and A. J. Festugière (Paris, 1954); Vol. 2: Asclepius, 24–26; trans. in Jan Assmann, ‘Officium Memoriae: Ritual as the Medium of Thought’, in Assmann, Religion and Cultural Memory, 153.

Content

Карен Армстронг
Утраченные смыслы сакральных текстов. Библия, Коран, Веды, Пураны, Талмуд, Каббала

Введение

Часть первая Космос и общество

1. Израиль: помнить, чтобы принадлежать

2. Индия: звук и молчание

3. Китай: первенство ритуала

Часть вторая Миф

4. Новая история, новое Я

5. Эмпатия

6. Непостижимое

7. Канон

8. Мидраш

9. Воплощение

10. Декламация и Intentio

11. Неизреченность

Часть третья Логос

12. Sola Scriptura

13. Sola ratio

После Писания

Благодарности

Словарь

Избранная библиография

Примечания