Ник Хорнби

Совсем как ты

Мангертону, молодому и старому

Nick Hornby

JUST LIKE YOU

Copyright © Nick Hornby, 2020

All rights reserved

© Е. С. Петрова, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство ИНОСТРАНКА®

* * *

Узнаваемо, современно. Пронзительно, тонко и жизнеутверждающе.

Mail on Sunday

Мастерски рассказанная, глубокая, нежная, местами невероятно смешная история любви.

Scotsman

В романе Хорнби прекрасно подмечена трогательная осторожность и в то же время безрассудность зарождающегося взаимного притяжения.

The Times

Эта подкупающая и проницательная любовная история повествует о том, как зарождается чувство к человеку, диаметрально противоположному тебе во всех отношениях.

Sunday Telegraph

Порой комичная, от начала до конца увлекательная история, рассказанная с сердечной теплотой.

Observer

Новый роман Хорнби, веселый и вместе с тем задевающий душевные струны, исследует тему идеального совпадения характеров, которое может обернуться катастрофой, когда дело доходит до любви.

Woman and Home («Лучшие книги предстоящего лета»)

Талантливые, искристые диалоги, умело расцвеченные детскими голосами и отточенные многолетней работой автора над успешными экранизациями, способствуют непринужденному развертыванию драматического сюжета.

Financial Times

В романе исследуются истоки раскола и расизма, а также содержатся проницательные наблюдения над природой безоглядной любви к человеку совсем не такому, как ты сам.

Independent

Ник Хорнби так прекрасно описывает своих персонажей… самое увлекательное его произведение за последние несколько лет.

Sunday Express

Хорнби – всегда превосходный рассказчик, и безупречно выстроенный роман «Совсем как ты» отличается искрометными диалогами и точно выверенным комизмом.

Daily Mail

По-настоящему остроумно… роман динамичен, необычайно увлекателен, отмечен истинной проницательностью, а подчас просто уморителен.

Guardian

Блестящий текст, который демонстрирует фирменное авторское остроумие и способность проникать в самое сердце человеческой природы.

The Sun

Современная комедия.

Sunday Times

Великолепно.

Irish Times

Тонко и актуально.

Good Housekeeping

Действие доброго и остроумного романа Ника Хорнби разворачивается в 2016 году, на жестком фоне голосования по Брекзиту, и повествует о любви между белой женщиной средних лет и темнокожим молодым человеком. Здесь проводится мысль о том, что различия не всегда рождают противоречия: подчас они способствуют человеческому сближению.

Daily Mail

Не вызывает сомнений сверхъестественная способность Хорнби исследовать современные, подчас чрезвычайно серьезные темы – и преподносить результаты своих исследований легким, насмешливым языком. Своим искусным анализом хипстерской неуверенности в будущем писатель явно затронул больное место для многих современных людей.

Booklist

Веселый стиль повествования, очаровательные персонажи – все, что нужно, чтобы завоевать широкую аудиторию и принести книге несомненный успех.

Kirkus Reviews

Хорнби – писатель, который рискует одновременно быть остроумным, интеллигентным и щедрым на переживания.

The New York Times Book Review

Хорнби – признанный исследователь пограничных областей между высокой, но ханжеской, и низовой, но искренней культурами.

Лев Данилкин (Афиша)

В определенной степени британца можно было бы сравнить с Гришковцом: та же склонность к повторению одного и того же, объект внимания – простая жизнь и мелкие, вроде бы незначащие детали, повышенная рефлексия по любому поводу и вроде без. Оба автора объясняют нам, что всякая жизнь и каждый человек достойны внимания. Но разница между ними в том, что Хорнби пишет сюжетные книги, его герои действительно живые люди, а не вялые проекции, нареченные именами; его герои того самого внимания действительно стоят, персонажи последних книг Гришковца – вряд ли. Хорнби пишет, пытаясь «заполнить пустоту, зияющую между популярным чтивом и литературой для высоколобых». Признаем, попытки эти удаются ему блестяще.

FashionTime.ru

Часть первая. Весна 2016-го

1

Возможно ли с уверенностью сказать, что тебе ненавистно больше всего на свете? Естественно, все зависит от того, насколько близко маячит объект ненависти и чем тебе досаждает: требует ли, чтобы его разложили по полочкам, выслушали, съели? Вот она сама, например, содрогается от необходимости разбирать со старшеклассниками творчество Агаты Кристи, заведомо ненавидит любого министра просвещения в правительстве консерваторов, лезет на стенку от воя трубы, на которой учится играть младший сын, испытывает тошноту от любых блюд из печенки, от вида крови, от телевизионных реалити-шоу, от музыки грайм и от набивших оскомину затертых умозрительных штампов: глобальное обнищание, война, неминуемая гибель планеты и тому подобное. Последние, конечно, не имеют к ней прямого отношения, разве что неминуемая гибель планеты, да и та еще где-то далеко. Но в данный момент все эти раздражители отошли для нее на второй план. Сейчас, морозным субботним утром, в четверть двенадцатого, наибольшее отторжение вызывали бесконечные разглагольствования Эммы Бейкер на сексуальные темы в очереди за мясом.

В последнее время она предпринимала осторожные попытки сойти с той орбиты, на которой вращалась Эмма, но размежевание продвигалось незаметными темпами и, по мрачным прикидкам, могло затянуться лет на пять. Познакомились они давно – их дети еще ходили в прогулочную группу; одна сторона пригласила другую на ужин, другая из вежливости ответила тем же – и пошло-поехало. Дети в ту пору отличались мало. Они еще не сформировались как личности, а родители пока не решили, какими хотят их вырастить. Эмма с мужем определили своих отпрысков в частную школу, и в итоге сыновья Люси объявили их задаваками. Светское общение неизбежно угасло, но куда же деваться, если живешь по соседству и сталкиваешься в магазинах.

Очередь дошла до самого ненавистного предела, когда ты оказываешься прямо у входных дверей, которые зимой держат закрытыми, и должна принять решение: можно уже просочиться внутрь или еще нет. Поспешишь – и будешь жаться к чьей-нибудь спине под тревожными взглядами блюстителей очередности; замешкаешься – и сзади, образно говоря, тебя непременно обсигналят за нерешительность. Последует вежливое: «Может быть, вам уже…» или «Там, кажется, стало посвободней». Примерно то же самое происходит на перекрестке, где необходим навык агрессивного вождения. Впрочем, когда она садилась за руль, ей могли сигналить сколько угодно. Стекло и металл отделяли ее от других водителей: те пронесутся мимо – и с концами. Но здесь-то соседи. Их понукания и косые взгляды донимают ее каждую субботу. Можно, конечно, закупаться в супермаркете, но как тогда «Поддержать Малый Бизнес»?

Да к тому же владелец мясного магазина знал свое дело, а потому она готова была мириться с наценкой. От рыбы и овощей ее сыновья воротили нос, и она нехотя признала, что не стоит пичкать их антибиотиками, гормонами и прочими гадостями, которыми нашпиговано дешевое мясо, грозящее когда-нибудь превратить ее мальчиков в восточноевропейских чемпионов по тяжелой атлетике среди женщин (нет, она, конечно, готова понять и принять любое их решение. Но зачем же своими руками подталкивать их к такой судьбе?). Сыновья привыкли есть мясо, и этому содействовал Пол. Скупердяем он никогда не был. И признавал, что кругом виноват. Оставлял себе прожиточный минимум, если не меньше, а львиную долю средств отдавал ей.

До щекотливого момента входа-выхода оставалось еще минут десять. Привлеченные соотношением цены и качества, жители этого лондонского пригорода выстраивались в длиннющие очереди к частникам, а дорвавшись до прилавка, не спешили с выбором. И в этой обстановке Эмму Бейкер, как назло, тянуло на интимные разговоры.

– А знаешь что? Я тебе завидую, – изрекла она.

Люси не ответила. Единственным ее оружием оставалось немногословие. Со стороны оно могло показаться безрезультатным, поскольку этот словесный поток не иссякал, но стоило дать слабину – и ручеек превращался в неудержимую лавину.

– Для тебя нынче возможен секс с теми, кого ты раньше даже представить не могла в своей постели.

Люси не считала подобную перспективу слишком уж завидной: если в ее жизни такое произойдет, вряд ли можно будет расценивать это как достижение. В конце-то концов, такая возможность открыта для любого дееспособного человека, стремится он к ней или нет. Но статус Люси как свободной женщины не давал Эмме покоя: раз за разом ее будто тянули за язык. Для Эммы, которая за долгие годы супружества ни разу не попыталась ни скрыть, ни оправдать полную несостоятельность своего мужа как в спальне, так и в любом другом пространстве, развод означал только одно – секс, а Люси думала: вот ведь парадокс и/или глупость, ведь ее собственный опыт доказывал, что развод – это как раз отсутствие секса. Иными словами, одиночество Люси служило экраном, на который Эмма проецировала свои бесконечные фантазии.

– Чего ты ищешь? В мужчине?

Очередь притихла: то ли в действительности, то ли в воображении Люси.

– Ничего я не ищу. Ничего.

– Тогда зачем сближаться?

– Абсолютно незачем.

В этих ответах крылся лишь небольшой фрагмент очень длинной истории. А из любой длинной истории можно наугад выдернуть слова «ничего», «не», «зачем» и наделить их таким смыслом, который иронически перевернет все задумки рассказчика.

– Опрятности, – неожиданно вырвалось у Люси.

– То есть?

– Ты спросила, чего я ищу.

– Брось, подруга. Ты достойна большего.

– Опрятность – важное качество.

– Разве для тебя не важно, чтобы он был привлекателен? Остроумен? Без материальных проблем? Хорош в постели? Чтобы не сдувался в решающий момент? Чтобы любил оральный секс?

Сзади кто-то прыснул. Поскольку очередь к этому времени полностью умолкла, хохоток, по всей вероятности, вызвала Эмма.

– Нет.

И вновь лапидарный ответ не сказал всей правды, даже малой толики.

– А я бы искала именно такого.

– Я узнаю́ про Дэвида больше, чем хотелось бы.

– Ну, он аккуратист, этого не отнимешь. Благоухает, как Джеймс Бонд.

– Вот смотри. У него ведь нет ни одного из тех достоинств, на которые ты меня нацелила, однако сама его не бросаешь.

Если вдуматься – а она, вообще говоря, впервые задумалась об этом только в начале недели, – опрятность действительно важнее чуть ли не всех качеств, приходивших ей в голову. Допустим, Эмма сумеет найти для нее потенциального партнера, отвечающего чертами характера и личности самым высоким требованиям или – как минимум – тем, что Люси, вконец растерявшись, могла бы с ходу назвать в очереди за мясом. Допустим, скоро выяснится, что этот фантастический мужчина любит живые цветы и фильмы Асгара Фархади[1], предпочитает городскую жизнь загородной, читает книги – нормальную литературу, а не романы про террористов и подводные лодки, умеет – да, умеет! – доставлять и получать удовольствие от орального секса, по-доброму относится к ее сыновьям, что этот рослый, красивый, платежеспособный брюнет исповедует либеральные взгляды, наделен чувством юмора и мужским обаянием.

И вот в один прекрасный день он пригласит ее на ужин в какое-нибудь неброское, шикарное, модное заведение, и при встрече она сразу почувствует, что от него дурно пахнет. Понятно же, правда, что на этом история закончится. Неопрятность перечеркивает все остальное. Равно как и злоба, и судимость (даже предполагаемая) за домашнее насилие, и расовая нетерпимость. Не говоря уж об алкоголизме и наркомании, но это само собой разумеется, особенно после всего, что выпало на ее долю. Отсутствие негатива куда важнее любого позитива.

Люси мрачно подумала, что испытание уже совсем близко. За дверью, как она успела заметить, царил хаос. Там очередь раздваивалась, и оба хвоста упирались в дальний торец мясной лавки, так что проблема не сводилась к тому, чтобы всего-навсего протиснуться внутрь. Сразу за дверью жались люди из середины очереди, именно здесь эта змея изгибалась, а значит, чтобы протиснуться в конец, нужно было поработать локтями, так как скопище покупателей превратилось из упорядоченной линии в плотную толпу, где получить хорошего тычка могла не только преградившая путь старая гвардия, но и сама непрошеная конкурентка.

– Думаю, мы обе поместимся, – сказала Эмма.

– Там и для одной места не хватит, – возразила Люси.

– Вперед.

– Не надо, прошу тебя.

– Кажется, вам уже пора заходить, – поторопила женщина, стоявшая за ними.

– Я только что сказала подруге, что это невозможно, – отрезала Люси.

Из магазина вывалилась парочка с лопающимися пластиковыми пакетами, откуда торчали кровавые мясные оковалки: умнешь такие припасы за неделю – и заработаешь тяжелое сердечно-сосудистое заболевание вкупе с раком желудка, зато в следующий раз субботняя очередь станет чуть короче.

Эмма толкнула дверь и вошла.

– Мало того, что она к вам примазалась, – сказала женщина сзади.

Об этом Люси успела забыть.

– Так теперь где она – а где вы.

Здесь явно чувствовался какой-то намек.

Набрать мяса на сто двенадцать фунтов – это сильно. Джозеф прикидывал в уме, на чем эта парочка захочет сэкономить: откажется ли, к примеру, от бифштексов из вырезки или от филейных рулетов, но нет. Услыхав стоимость, те двое и бровью не повели. Когда ему впервые довелось озвучить покупательнице трехзначную сумму, он сделал виноватую мину, больше похожую на гримасу, как будто готовился причинить той дамочке реальные физические муки. Но она, как он понял, нисколько не мучилась, и его кольнуло такое чувство, что он малость оплошал. Когда в следующий раз возникла сходная ситуация, он не стушевался, зато покупатель начал егозить: мол, родня приезжает, а иначе он не стал бы так шиковать, не по карману ему, то-се, пятое-десятое. На районе публика живет не особо рафинированная, ходят в джинсах, говорок простецкий – до принца Чарльза им далеко, но денежки у людей водятся, отчего порой даже непонятки возникают. Джозефу, по правде говоря, все это побоку. Он цель поставил: заполучить для себя все то, что есть у них, и не сомневался, что у него получится. Заработок его в мясной лавке – сто десять фунтов в день, но это вовсе не значит, что он должен косо смотреть на тех, кто накупает мяса на сто двенадцать.

Сейчас его другое беспокоило: когда «трехзначная» парочка вышла, в торговый зал втиснулась горластая блондинка. Вот где реальная холера, причем какая: по субботам эта тетка начинала с ним заигрывать, отпускала шуточки насчет сосисок и удлиненной корейки, а Джозеф не знал, что в таких случаях полагается отвечать или делать, а потому просто растягивал губы в улыбке. Поначалу он пробовал уйти в сторону, чтобы ее не обслуживать, но вскоре понял, что это еще хуже: она даже не смотрела на того, кто отпускал ей товар, будь то Кэсс, или Крейг, или еще кто, и, повернувшись к нему, все хохмила насчет сосисок. Это была неимоверная стыдоба, поскольку участниками таких сцен становились сам Джозеф, покупатель, которого он в данный момент обслуживал, эта горластая тетка и тот продавец, которому довелось обслуживать ее. Но если верно рассчитать время, холеру удавалось свести к минимуму.

Особо изощряться ему не пришлось. Она оказалась его следующей покупательницей.

– Доброе утро, Джо.

Какой он ей Джо? Он Джозеф. У него на бейдже так и написано. Однако в последнее время эта тетка решила сократить дистанцию.

– Чего желаете?

– Ах да. Вопрос, конечно, интересный.

По крайней мере, сообразила ответить негромко – услышали человека три-четыре, не более: стоявшие непосредственно рядом и сзади. Все устремили глаза на него: посмотреть, будет ли он ей подыгрывать. Он улыбнулся этой крикунье одними губами.

– Я озорница, сама знаю, – сказала та. – Не упускаю возможности пошалить. Дайте-ка мне полдюжины свиных сарделек с луком-пореем. А этих сырых колбасок, с репчатым луком, не надо.

Даже это задумывалось как шуточка.

– Понял.

Он отпустил ей сардельки, потом несколько антрекотов и под конец – четыре куриные грудки. Она уже собиралась высказаться о грудках как таковых, но он это почуял и ушел в сторону:

– Кэсс, попроси там, чтобы филе вынесли.

– Люси!

Крикунья-блондинка жестами звала свою подругу протиснуться к прилавку, но подруга, темноволосая, более миниатюрная и симпатичная, со смущенным видом отмахнулась. Сценка напоминала эпизод из фильма, где в очереди сошлись близкие подруги, а по сути – полные противоположности.

– Подожди меня на улице, – ответила Люси.

Шумная блондинка удрученно покачала головой, словно подразумевая, что отказ растолкать покупателей и пролезть без очереди может исходить лишь от полной неудачницы, потерпевшей крах во всех житейских сферах.

– Горбатого могила исправит, – сказала Горластая, вводя свой ПИН-код, и подняла взгляд на Джозефа.

Тот едва не содрогнулся.

– Сладенький, так бы его и съела, – сказала Эмма, выйдя на свежий воздух.

– Кто?

– Джо. Парнишка, который меня обслуживал.

– Не сказала бы, что он так уж рвется быть съеденным.

– Он просто не знает, как я могу его приготовить.

Люси подумала, что метафора не самая удачная. Если узнать, каким способом тебя собираются зажарить или сварить, вряд ли перспектива быть употребленным в пищу станет от этого более радужной.

– Он тебе никого не напоминает? Какого-то секс-символа: киногероя или певца?

– Ну, не знаю.

– А я знаю.

Люси хорошо представляла ее горизонты – достаточно узкие. Наверняка продавца сейчас ожидало сравнение с молодым Идрисом Эльбой или, столь же вероятно, с молодым Уиллом Смитом.

– Вылитый Дензел Вашингтон в молодости, – сказала Эмма. – Неужели не очевидно?

– Нисколько, – ответила Люси. – Но я понимаю: из трех чернокожих лиц, которые хранит твой банк памяти, Дензел Вашингтон в юности был, наверное, отдаленно похож на него.

– Почему же из трех, я и больше могу назвать. Но выбрала того, который реально смахивает на этого парня.

Время от времени Эмма занималась дизайном интерьеров, но, окажись у нее в клиентах чернокожий, Люси была бы поражена до глубины души. А иные области, которые могли бы обеспечить объекты для сравнения – спорт, музыка, литература, даже политика, – Эмма игнорировала как класс. Общаясь с учениками и коллегами, Люси поняла, сколь глубоко въедаются подобные взгляды, но как подступиться к этой теме, если перед тобой зашоренная и бездумная личность? Да никак; Люси и планов таких не строила.

Домой они шли вместе. Эмма жила немного дальше, через две улицы, в одном из больших особняков на склоне холма. Когда-то они были соседками, но Люси с сыновьями переехала после семейного раскола в более скромное жилище.

– Ребят на выходные к Полу отправила?

– Да.

– Значит, если все сложится, то вечерком ты…

– Вечерком я не собираюсь ни с кем ложиться в постель.

– Не зарекайся.

– Ты когда-нибудь изменяла Дэвиду?

– Люси! Ну, ты вообще!

– А в чем дело?

– Ничего себе вопросики!

– А что такого?

– Это слишком личное.

Эмма не хотела признаваться (хотя для Люси это не было тайной), что на протяжении всех лет своего брака хранит безраздельную верность мужу. В том-то и заключалась ее глубинная, темная тайна: невзирая на трескотню о желании съесть кого-нибудь сладенького, на шутки по поводу рулетиков из корейки, Эмма никогда не переступала черту – и не собиралась. Да, в этом виделась полная безысходность, но, если смотреть правде в глаза, она принадлежала к той породе замужних женщин, удрученных жизнью и тоской, которые не оставляют надежды окрутить какого-нибудь юнца. Впрочем, что в этом плохого? Иначе совсем закиснешь.

– Тогда почему мою интимную жизнь обсуждать можно, а твою нельзя?

– Потому, что ты не замужем.

– У незамужних тоже бывают сугубо личные дела.

– Но ты же знаешь Дэвида.

– Я хоть слово сказала?

– Да не о том речь.

– Значит, ты погуливаешь?

– Давай сменим тему.

Честь Эммы осталась незадетой.

Она полюбила непривычную тишину субботних вечеров. Зимой, когда сырость не позволяла мальчишкам гонять мяч, один из ее сыновей смотрел обзоры матчей, сопровождаемые воплями фанатов, и одновременно слушал грайм, не отрываясь от какой-то игрушки в телефоне, а второй в наушниках играл в «ФИФА» на приставке «Икс-бокс» и перекрикивался с друзьями. Эта какофония была для нее невыносима. Зато теперь, когда Пол на выходные забирал детей к себе, у нее появилась возможность читать, решать кроссворды и слушать музыку, от которой сыновья лезли на стенку (если это был Моцарт) или катались со смеху (Кэрол Кинг). Тоска накатывала только вечерами. Семейный дом, даже – в силу обстоятельств – уменьшенной площади, предназначен для семьи, а если в семь часов вечера он погружен в тишину, это, так сказать, знаменует крах. Не ее личный крах (во всяком случае, так она считала), но вообще, в принципе, не важно чей.

А сегодня ей даже не пришлось стоять у плиты, хотя стряпня оказалась куда более значимым делом, чем ей представлялось до наступления этих одиноких суббот. Раньше день отделяла от вечера стряпня – та запятая, что разделяет длинную фразу суток, не допуская двусмысленностей и разночтений. И куда теперь себя девать, если не нужно готовить пасту и резать лук? Люси не желала вливаться в ряды тех женщин, которые перед свиданием долго примеряют наряды. В фильмах такие эпизоды всегда достигаются монтажом, но она не исключала для себя возможности перемерить в спальне весь свой гардероб, если бы для этого не требовалось раздеваться – если бы одежда волшебным образом просто оказывалась на фигуре сама собой под какую-нибудь песню о новом завтра. Короче говоря, если зацикливаться на собственной внешности, то предстоящий вечер потребует несоразмерного вложения сил и средств, а также излишней серьезности. Мужчина этот был ей незнаком и не вызывал у нее особого энтузиазма. Звали его Тед, и работал он в издательской сфере. Если Тед представлял собой символ нового завтра, то она бы лучше повалялась в постели до понедельника. Может, даже не стала бы переодеваться. Она, по собственному мнению, всегда выглядела презентабельно. Если ему не нравятся женщины, которые приходят на свидание в джинсах и футболке, то пусть идет лесом. Можно, конечно, подобрать какую-нибудь подходящую блузу. Она опустила глаза на кроссворд. «Все ответы категории „по горизонтали“ относятся к областям, иначе не определяемым». Великолепно. Сначала определи область, потом ищи ответ, но ответ найди до того, как определишь область. А ведь она сама, похоже, всю жизнь только этим и занимается. Лучше уж телевизор включить.

– Итак.

– Итак.

И они улыбнулись друг другу. Заказав напитки, оба теперь делали вид, будто изучают меню. Он, пожалуй, был лет на пять старше, не урод, но и не красавец. Шевелюра поредела, однако он принимал это как данность и оставшиеся волосы сбривал аккуратно, но без фанатизма. Морщинки вокруг глаз выдавали улыбчивость, ровные зубы сверкали белизной. Если что и подавало сигнал тревоги, так это рубашка: к сожалению, черная, да еще в цветочек; впрочем, куплена она, похоже, была специально для этого случая – поступок столь же трогательный, сколь и грустный. По большому счету именно таким и представляешь себе незнакомого кавалера, которого тебе порекомендовали общие знакомые: приятный, уязвимый, безобидный, слепо верящий в способность чужой женщины избавить его от одиночества. Ей подумалось: не возникают ли сходные ощущения и у него, но она не считала, что излучает такую же меланхолию. А может, это самообман. В считаные мгновения ей стало ясно: второго свидания не будет.

– Кто сделает первый заход?

Кто сделает первый заход? Беседу приравняли к туалетной комнате, где есть место только для одного. Давайте сначала вы, крутилось у нее на языке. В мужской туалет очередей не бывает. А с другой стороны, они ведь не развлекаться сюда пришли. Они пришли, чтобы понять, сумеют ли выдержать некий суррогат унылых отношений, а для этого необходимо отмести в сторону истории – истории о мучениях, потерях, просчетах и подлостях. По его пораженческому настрою она смогла определить, что подлости творил не он.

– Давайте сначала вы.

– Хорошо. Меня зовут Тед. Это вы и так знаете. Я дружен с Наташей.

Разгибая руку в ее сторону, он как будто предлагал ей выйти на поклон. Этот жест был призван показать, что Люси тоже дружна с Наташей: собственно, по этой причине они сейчас дружно изображали совместное изучение меню.

– У меня две дочери, Хотти и Марси, тринадцати и одиннадцати лет, я активно участвую в их воспитании, но с их мамой мы больше не вместе.

– Рада слышать.

– Ох, – осекся Тед. – Нет. Не знаю, что вам рассказывала Наташа, но Эми – неплохой человек. То есть она совершила ряд ошибок, но…

– Простите, – сказала Люси. – Дурацкая шутка.

– Не понимаю.

– Ну, будь вы по-прежнему с ней вместе, вряд ли вам пришло бы в голову ходить на свидания вслепую.

Тед указал на нее пальцем. Они познакомились пять минут назад, но он уже сделал жесты развернутой рукой и указательным пальцем. Из него мог выйти неплохой регулировщик, но она предпочла бы видеть своим партнером кого-нибудь другого.

– Ага. Да. Это было бы занятно. Занятно в смысле странно.

– Моя шутка планировалась как занятная в смысле комичная.

– Нет-нет, шутка удалась. Но если бы я и вправду позволял себе такие выходки, это выглядело бы занятно в смысле странно.

– А можно спросить, что произошло?

– С Эми?

– Да.

Он пожал плечами:

– Кого-то встретила.

– А-а.

Его пожатие плечами не означало, что он смирился. Его пожатие плечами было нарочито небрежным способом замаскировать острую, неутихающую боль.

– Не знаю. Для танго, как говорится, нужны двое, – сказал он.

– Ну… Их и было двое. Она и он.

– Я не имел в виду, понимаете… другую сторону.

– Вы тоже исполняли танго?

По нему этого не было заметно, но что она могла знать?

– Нет! Если под исполнением танго понимается… Что под этим понимается?

– Я, кажется, спросила, потребовались ли для танго четверо?

– Четверо? Как мы перешли от двоих к четверым?

– Вы плюс кто-то еще.

– Ох. Нет. Боже упаси. Нет.

– Тогда в каком смысле вы исполняли танго?

– Напрасно я начал про танго.

– Давайте прекратим.

– Видимо, я пытался сказать, что в нормальном, счастливом браке нет места для третьего.

– Значит, вы из нормальных.

– Это плохо? Мы с вами плохие?

Наверное, она разговаривала слишком уничижительно.

– Нет-нет. Не плохие. Просто… слишком вдумчивые.

– В самом деле? Разве человек может быть слишком вдумчивым?

Конечно нет. Просто получилось так, что чрезмерная вдумчивость Теда переросла в слезливость и жалость к себе.

– Дело в том, что я не знаю, насколько несчастна была ваша жена.

– Я тоже этого не знал.

– Значит, она, по всей вероятности, была не столь уж несчастна.

– Почему вы так решили?

– Интуиции вам не занимать. Если что – вы бы заметили. Она, видимо, серединка на половинку. Не счастлива, но и не так чтобы несчастна. Как и все люди.

Она сама не знала, что несет, но до нее стало доходить, что свидание вслепую, особенно бесперспективное, не сулящее никаких будущих отношений, дает определенные преимущества. Оно позволяет высказывать необоснованные и непрошеные мнения, а также совать свой нос в чужой вопрос. У Люси нередко возникало желание подойти к незнакомому человеку – к тому, кто читает никудышную книгу, или, скажем, к девушке, которая плачет, разговаривая по мобильному, или к белолицему велокурьеру с длинными дредами – и спросить: что за дела? Только и всего. «Что за дела?»

Ну а если не задаваться целью найти себе партнера, будь то для жизни, для секса или хотя бы для тенниса, то можно и посидеть за таким вот столиком, с таким мужчиной, как Тед, и выяснить, что у него за душой, а он даже не сможет ей сказать, чтобы не совалась, куда не просят, ведь они для того и встретились, чтобы сразу взять быка за рога. До сравнительно недавнего времени ей казалось, что эта идиома заимствована из боя быков и существует в английском языке много сотен лет. Но как-то тихим субботним вечером, разгадывая кроссворд, она погуглила этот фразеологизм и теперь знала, что он связан с историей кинематографа и значение его вполне прозрачно: действовать решительно, не теряя времени, сразу переходить к главному. Продюсер Хэл Роуч[2], которому приписывается это выражение, даже помыслить не мог, что оно кому-нибудь вспомнится именно в тот момент ресторанной встречи, когда двое делятся своими обидами и разочарованиями. Но в жизни так и произошло. В свои сорок два года Люси не допускала, что когда-либо вновь окажется привязанной к рельсам на пути приближающегося локомотива. Она уже проходила это с Полом.

– Вот и я так считал, – сказал Тед. – Я тоже считал, что она ни то ни се.

– Ну, когда человек – серединка на половинку, всегда открывается лакуна для третьей стороны.

– Об этом я не подумал. А надо было насторожиться, как вы считаете?

– Нет, я так не считаю. Посредственность непредсказуема. Вот в чем вся штука. Если каждая посредственность будет сбегать к другому, ни один брак не продержится и пяти минут.

Люси было любопытно, как у них обстояло дело в постели, но потом она вспомнила, что это первое свидание и второго не будет. Спрашивать можно о чем угодно.

– А в постели все получалось… регулярно?

– Эми была очень привлекательна. Собственно, такой и остается. Намного привлекательней меня. Видимо, напрасно я замахнулся на этот брак.

– Не вполне понимаю.

– Кажется, у меня есть фото.

Он стал рыться в карманах пиджака – искать телефон.

– Нет-нет, что такое привлекательность – мне ясно. Просто я не понимаю, какое отношение она имеет к сексу.

– Я всегда несколько тушевался.

Она понятия не имела, что это означает и как соотносится с темой обсуждения, но вполне удовлетворила свой интерес к подробностям.

– То есть вы теперь ищете кого-нибудь попроще.

– Понимаю, это звучит нелепо, но так оно и есть. И должен сознаться, при виде вас я был несколько разочарован. Простите. Обжегшись на молоке, и так далее.

– Вы довольно красноречивы, вам это известно?

Он засмеялся:

– Теперь ваша очередь.

– Господи. Уже?

– Боюсь, что так.

– Люси, подруга Наташи; двое сыновей, Дилан и Эл, десяти и восьми лет; очень-очень активно участвую в их жизни – наверное, больше, чем мне того хочется; с их отцом рассталась.

– И работаете учителем английского языка и литературы.

– Да. Завуч школы «Парк-роуд».

– Мы ее рассматривали, когда решали, куда отдать дочерей.

– И она вас не устроила?

– Что вы, что вы. Она произвела прекрасное впечатление. Но Эми хотела, чтобы девочки получили такое же образование, как она сама.

– В частной школе.

– Ну да. Причем не в первой попавшейся. А чтобы там были маленькие классы, больше семей…

– Маленькие классы, больше семей? Вот это да.

– Нет-нет, больше семей, относящихся…

У Люси было множество знакомых, которые, устраивая своих детей в частные школы, всегда путано объясняли, чем вызвано такое решение. Основные причины, как правило, сводились к сложным, трудно постижимым особенностям развития, не позволяющим ребенку бегать в простую районную школу, а потому даже те родители, которые и рады были бы отдать свое чадо в ту школу, что ближе к дому, ссылались на застенчивость, невыявленную дислексию или редкостный талант, нуждающийся в поддержке и поощрении, каких не может обеспечить государственное учебное заведение. Люси вознамерилась отдаться первому же папаше, который скажет попросту: вы что, обалдели? В районной школе одни психопаты, хулиганье, дети, не владеющие языком, учителя, не владеющие языком, двенадцатилетние оболтусы, от которых разит травкой, – они же уроют мою дочь за одно то, что на перемене она читает Платона.

– Больше семей, которые…

– Похожи на них самих?

Тед взглянул на нее с благодарностью.

– Думаю, да. На самом деле в школе «Блубелл» учится много девочек из Азии. Из Китая, из Индии. Значит, решающую роль играет не…

– Я понимаю. Все нормально.

– А ваши мальчики в какой школе учатся?

– Имени Фрэнсиса Бекона.

– Наслышан – о ней прекрасные отзывы.

Похоже, он испытал облегчение, как будто учеба ее сыновей в полупрестижной школе служила доказательством политической вменяемости их матери.

– А почему… Ну… почему вы?..

– Почему я осталась одна? Разве Наташа вас не просветила?

– Очень поверхностно.

– Ну, заголовки раскрывают всю историю.

– Как он теперь живет?

– Нормально. Завязал. Прошел реабилитацию, курс психотерапии… Сделал все, что должен был сделать много лет назад.

– И возвращаться не хочет?

– Еще как хочет. И не видит препятствий.

– А что мешает?

– Я его ненавижу.

– Быть может, со временем это пройдет.

– Вряд ли.

По ее мнению, окружающие считали, что прощение где-то рядом, вот тут, на соседнем столике, а ей достаточно только встать и открутить краник, да вот упрямство и обидчивость не дают. Она злилась, да, но никакого краника не существовало. Пол растранжирил все их деньги. Пол испоганил слишком много дней рождения. Пол не раз обзывал ее мразью и сучкой. Пол избивал водителей службы доставки и приводил наркодилеров с товаром в дом, где росли его сыновья. Она больше знать его не хотела и могла надеяться лишь на то, что по прошествии длительного времени ярость утихнет. Но утихающая ярость – это совсем не то же самое, что любовь. Возможно, личность Теда могла бы привлечь тех женщин, которые прошли через аналогичные испытания, но ей не требовался добряк. Ей требовались интеллектуальные стимулы и сексуальное воодушевление, а без этого ей не требовался никто.

– Наташа рассказывала, вы большая любительница чтения, – сказал Тед, который явно не хотел дальнейших разговоров о ненависти.

– Пожалуй. Да.

– Я хотел подтянуться, но врать не буду – это не мое.

Люси могла только гадать, в чем заключалось подтягивание. Он изучал выдержки из книг в «Санди таймс»? Осилил единственное произведение или перечитал все новинки последних пяти лет?

– Ничего страшного.

– Мне интереснее посмотреть добротный сериал по «Нетфликсу».

Люси тоже любила смотреть добротные сериалы по «Нетфликсу». Окончание вечера прошло непринужденно. Люси понимала, что уже немолода. Считай, полжизни за плечами. Но на самом-то деле она моложе своих лет?

2

До конца матча оставалось семь минут; при счете ноль-ноль Лукас выполнил широкий замах не той ногой, не попал по мячу и прямо в центре поля, под носом у судьи нанес сильнейший удар в живот крайнему нападающему команды противников. Тот мальчонка упал: не потому, что добивался штрафного, а потому, что у него прервалось дыхание и, возможно, отказала пара внутренних органов. Джозеф с теплотой относился к Лукасу. Футболист из него аховый, да и умом не вышел, но Джозеф тренировал его уже три года, и пацан не пропустил ни одной тренировки и ни одной игры. И вообще добрый парнишка, вот только отец у него недобрый, если не сказать чокнутый, однако, как и сын, является на каждую игру. Родительская гордость зачастую его ослепляла, и на судью, назначившего одиннадцатиметровый, посыпался град оскорблений, который, впрочем, не поразил Джозефа – он слышал такое не раз и не два.

– Охерел, что ли, судья?

Выкрик был таким громогласным, что арбитр, находившийся метрах в сорока пяти, обернулся и посмотрел на него в упор.

– Полегче, Джон, – сказал Джозеф.

– Не, ну ты видел?

– Видел. Бесспорное нарушение.

Нападающий команды соперников все еще лежал на поле; вокруг него хлопотал тренер.

– Никто его пальцем не тронул.

– После удара он не шевелится.

– Да сейчас оклемается, вот увидишь.

– Вам даже стоять тут не положено, между прочим.

Джозеф был прав. У боковой линии могли находиться только тренеры и запасные, а родителям полагалось оставаться за воротами. Но к Джону эти правила не относились. Лукас был третьим из его сыновей, игравших в детском составе клуба «Тернпайк-лейн», так что отец появился на этом стадионе раньше всяких правил.

– Судью на мыло! Судью на мыло! Судью на мыло!

Арбитр больше не смотрел в его сторону, и Джон совсем раздухарился.

– Судью на мыло! Судью на мыло!

В конце концов он добился какого-то внимания.

– Жучара, сука!

Присев на корточки, судья осмотрел травмированного игрока, а потом выпрямился и с совершенно определенным намерением побежал трусцой в их сторону.

Пару лет назад в вуд-гринском торговом центре Джозеф столкнулся с заместителем директора своей бывшей школы, и мистер Филдинг спросил, чем он занимается.

– Так-так, – сказал мистер Филдинг. – Портфельная карьера. Ты – портфельный работник. Это вариант для тех, кто делает ставку на свое будущее. Но не для тебя. Ты делаешь ставку на свое настоящее.

Джозеф впервые услышал эти термины – он и не догадывался об их существовании, ему даже не приходило в голову, что кто-то задумывается о таких делах, но объяснение мистера Филдинга примирило его с нынешними вариантами трудоустройства. До этого момента его тревожило, что он как-то разбрасывается, хватается то за одну халтуру, то за другую, лишь бы не впрягаться в постоянную работу. Он вкалывал больше всех своих приятелей, но, по крайней мере, не заморачивался планированием своего будущего, не стремился двигаться в одном направлении, не делая шагов ни вправо, ни влево. По субботам он стоял за прилавком в мясном магазине; вечерами два раза в неделю тренировал детскую команду и раз в неделю, по пятницам, выводил на игры своих подопечных; три раза в неделю по утрам работал в спортивно-культурном центре; забирал из школы Марининых близнецов и временами сидел с ними до прихода матери, а также пытался диджеить. Диджеинг еще не принес ему ни пенни, хотя это занятие увлекало его больше всех остальных, притом что через пару месяцев грозило опустить на деньги. Он собирался потратить шесть сотен фунтов на компьютерную программу «Ableton Live 10 Suite» – одно время он использовал пиратскую версию, но работала она паршиво, и, если он хотел чего-то достичь, требовалось раскошелиться. А это означало, что надо поменьше отжигать в клубах, но без этого не уследишь за работой других диджеев; а без этого не сможешь оценить свои собственные треки и перестанешь понимать, какая музыка уже не востребована, а какая и вовсе умерла.

Джозеф знал, что без сожаления забьет на работу в мясном магазине и на всех тамошних продавцов, да и на культурно-спортивный центр тоже, если только все срастется с диджеингом. Он продолжит заходить к близнецам, потому что привязался и к ним, и вообще к этой семье. Ему всегда казалось, что в первую очередь он будет скучать по тренерской работе, но там становилось все сложнее: мальчишки отлынивали, даже если позвонить им с напоминаниями за два часа до игры, родители хамили, тренеры соперников нахваливали своих игроков, когда те хватали атакующего противника за футболку или валили регбийным захватом. И все – мальчишки, родители, дяди, тети – смотрели на футбол как на способ пробиться в жизни. Любой пожилой белый субъект в шляпе виделся им агентом «Брентфорда», «Спурсов» или «Барселоны», а если на горизонте не маячил пожилой белый субъект в шляпе, в этом усматривали вину Джозефа: и команда-то у него не тянет, и сам он не способен отрекомендовать своих подопечных в нужных местах. За то время, что Джозеф занимался тренерской работой, только один игрок из всех команд «Тернпайк-лейн» был приглашен в серьезный клуб, и то в семнадцать лет «Барнет» его отпустил.

Кое-кто из родителей и бабушек с дедушками, которые приходили поболеть за своих, упоминали Джона Терри, Джермена Дефо и Сола Кемпбелла, выступающих за «Сенраб» в Уонстед-Флэтс, но, по мнению Джозефа, те дни миновали. Мальчишки из «Лейн» больше не могли конкурировать с ребятами из Уонстеда, Ливерпуля или Дублина за места в ведущих командах. Они конкурировали с пацанами из Сенегала или Мадрида, с пацанами, которые не питались фастфудом и не кидались курить травку в тринадцать лет. Теперь состязаться приходилось со всем миром, а весь мир был очень обширен и преуспевал в футболе.

Такие, как Джон, отец Лукаса, ворчали, что тут засилье приезжих, которые не оставляют шансов английским детям, но Джозеф мог понять те футбольные клубы, которые не смотрели в сторону слабо подготовленных игроков. У его отца были другие доводы. По его мнению, все выходцы из Восточной Европы, типа тех, что отжали у него рабочее место, соглашались на половину его прежнего оклада, если не меньше, ютились по пять человек в комнате где-то за конечной станцией Центральной линии метро, уезжали домой, скопив десяток фунтов, и т. д., и т. п. Ни у кого бы не повернулся язык сказать, что Серхио Агуэро, Эден Азар и иже с ними готовы вкалывать задарма. Если они и вытесняли местных игроков, то лишь потому, что были на голову выше, и Джозеф не видел в этом проблемы. Англия оставалась богатейшей футбольной державой отнюдь не усилиями англичан, точнее, не усилиями уроженцев Англии.

– Вам бы немного развеяться, Джон. Пройтись, размяться, а? – сказал Джозеф.

– Нет уж, мне сейчас никак нельзя отлучаться. Он сюда идет. Еще подумает, что я дёру дал. Если хочет залупаться, я ему живо рыло начищу.

– Он не хочет залупаться. Он хочет переговорить.

– А я хочу кулаками помахать.

– Нет, вы этого не хотите.

К ним подошел судья, запыхавшийся и злой.

– Как ты меня назвал?

– Жучара, сука.

Джозеф с интересом отмечал, что в подобных ситуациях повтор оскорбления почему-то выбивает почву из-под ног оскорбленного. Вопрос арбитра, скорее всего, предполагал ответ «Никак», или, скажем, извинение, или, возможно, смену темы. А повтор требовал неких действий, что ставило арбитра в затруднительное положение. Он – судья. Ему не положено раздавать тумаки. Так что он лишь толкнул обидчика в грудь, но весьма ощутимо: сквернослов плюхнулся на задницу.

– Ах так, – взъелся Джон. – Считай, я уже подал на тебя жалобу.

– Валяй, – процедил арбитр.

И вручил Джозефу судейский свисток, блокнот и карточки.

– С меня хватит, – бросил он и пошел к раздевалкам.

– В итоге, – сказал Джон, сидя на земле, – судить придется тебе. Когда выйдешь на поле, сможешь отменить пенальти.

Джону было сорок пять лет, судье на вид за пятьдесят, а Джозефу двадцать два. Выйдя на поле, он объявил ребятам, что матч остановлен. Порой ему не хотелось оставаться единственным взрослым на Йорк-роуд.

В субботнее утро дождь лил как из ведра, и в магазине было спокойно. Впрочем, покупатели никуда не делись: они просто оттягивали выход из дома, а значит, после обеда следовало ждать столпотворения. Марк заставил всех махать шваброй, мыть полы и расставлять приправы, но к одиннадцати часам даже он не смог придумать, чем бы еще занять персонал, а потому Джозеф и Кэсси, оставив за прилавком одного Сола, пошли в ближайшую забегаловку пить кофе. Кэсси училась в университете Северного Лондона, и после вчерашнего буйного досуга субботняя подработка была для нее сущим мучением. Примерно ровесница Джозефа, она по умолчанию считала, что он так же мучается с похмелья, чего с ним не бывало никогда в жизни. После игры он привычно готовил себе ужин, ненадолго присаживался к телевизору, чтобы составить компанию матери, и вскоре шел спать. В разговорах с Кэсси он никогда не указывал на эти различия. Для нее важно было считать, что они с ним на равных.

– Подыхаю, – сказала Кэсси, когда они, получив свои заказы, расположились за столиком.

– А что так?

– Домашняя вечеринка.

– Ага.

– Когда мне пришлось вставать ни свет ни заря, некоторые еще не ложились. Короче. Нефиг баловаться кетом, когда назавтра к девяти на работу.

– Запомню.

– Я стараюсь воздерживаться. Но на кет и суда нет.

Она и в самом деле воздерживалась. В магазине появлялась вовремя, исправно обслуживала покупателей, хотя Джозеф догадывался, что за прилавком стоит одна телесная оболочка. Знать наверняка он не мог, поскольку в другом состоянии ни разу ее не видел, но надеялся, что внутреннего содержания в ней все же больше, чем ему виделось по утрам в субботу.

– И что ты там отчебучила?

– Да я тихарилась.

– Правильно делала.

Она не слушала. Джозеф видел, что она чем-то удручена, но не этим бедственным похмельем.

– Можно задать тебе один вопрос? – в конце концов решилась Кэсси.

– Наверно, нельзя.

– Уверен?

Так говорили белые студенты вместо «Я не прикалываюсь, но…». Дальше следовало нечто ни разу не смешное и непременно, непременно связанное с цветом кожи. Формулировка Кэсси ему даже нравилась, но сама тема была неприятна и не к месту.

– Не на сто процентов. Говорю же: «Наверно».

– То есть лучше не спрашивать?

– Даже не знаю. Но если ты опасаешься, что получится оскорбительно, то, думаю, лучше не надо.

– По-моему, это не обидно. Но если ты скажешь «стоп», я тут же заткнусь.

Джозеф промолчал, тем самым выразив полную меру внимания и сопротивления.

– То есть ты говоришь «спрашивай»?

– То есть я молчу.

– Ладно. Только я подзабыла, как понимать твое молчание.

– Господи, Кэсси. Ну давай уже не тяни.

– Насчет отношений.

– Так-так. Это как раз по моей части. Теперь понятно, почему ты обратилась именно ко мне.

– На самом деле это касается не просто отношений.

– Ты жжешь.

– Это касается отношений с черными парнями.

– Насколько я знаю, практически нигде в мире это нынче законом не возбраняется. Но в некоторых регионах такое, по всей видимости, более проблематично, чем в других. В Северном Лондоне – норм.

– Ой. Да. Нет. Я не о том…

– Шутка юмора.

– Ясно.

– Итак?..

Она набрала побольше воздуха:

– Скажи, это правда, что черным девушкам не нравится, когда белые девушки встречаются с черными парнями?

– А ты встречаешься с черным парнем?

– Не встречаюсь. Но опыт имею. И хотела бы замутить по новой.

– Уверен: с его стороны возражений не будет.

По субботам Кэсси выглядела не лучшим образом, но Джозеф понимал, что при желании она без труда замутит с кем угодно.

– Да, но это будет неправильно?

Эта фигня уже стала ему надоедать.

– Я-то откуда знаю?

– Вот ты бы стал встречаться с белой девушкой?

– Почему ты не спрашиваешь, есть ли у меня такой опыт?

– Да, действительно. Есть ли у тебя такой опыт?

– Конечно есть.

– А кто-нибудь типа осуждал?

– Осуждал. Ее дед.

– Он расист?

– Нет. Он веган. И осуждал мое место работы.

– Правда?

– Нет. На самом деле он расист.

– Допустим. Но я спрашиваю насчет… типа… твоего сообщества.

Его сообщество. Своим сообществом ему по-прежнему хотелось считать тот район, где он живет: где соседствуют белые старушки, парни-мусульмане, литовская молодежь, девушки смешанного происхождения, главы семей – азиаты-таксисты. Но это было бы ошибкой. Его сообщество простиралось от Лос-Анджелеса до Нигерии, а там и до Ливерпуля. Это сообщество было слишком многолюдным, и Джозеф знал о нем самую малость.

– Нет, – ответил он. – Соседи относились к этому с полным пониманием.

– А почему вы с ней разбежались?

– Потому что я сходил налево, а она узнала. Это для тебя плохой пример.

Она покосилась на него с неодобрением.

– В девятнадцать лет, – добавил он, – такое случается.

– Все отношения, которые у меня были, оканчивались чьей-нибудь изменой, – призналась Кэсси.

– Думаю, это в порядке вещей, – сказал Джозеф. – Пока люди не состоят в законном браке и пока один из них не умер.

Они молча обмозговали этот вопрос и больше не касались темы отношений.

Симпатичная брюнетка пришла в дождливый день; магазин, считай, пустовал. Чтобы ее обслужить, он чуть не оттолкнул Кэсси. Та покупательница больше не появлялась вместе с горластой блондинкой, и Джозеф мог только гадать: это простое совпадение или же причиной стал он сам? Над этим вопросом он ломал голову недели три, если не больше; отмахнуться не получалось. Размышляя, не потому ли брюнетка приходит одна, что пытается с ним флиртовать, он вместе с тем задумывался: быть может, с ним самим что-то не то? Возможно, ему требовалась подруга. Он уже довольно долго скучал в одиночестве. Возможно, отсутствие секса склоняло его к мысли, что женщины, которые просят рульку ягненка или грудку куры свободного выгула, на самом деле просят кое-чего другого. Возможно, когда горластая блондинка заговорила о филейной свинине, она и впрямь имела в виду мясную вырезку. Он даже решил навести справки, не встречается ли Кейла с Энтони Т.-К. по сей день.

– Здравствуйте, Джозеф.

– Здравствуйте.

– Так. Что же я хотела взять? Ах да…

– Прошу прощения, но я не знаю, как вас зовут, и в ответ могу сказать только «здравствуйте». Получается как-то не слишком вежливо.

– Ой, не переживайте.

Вот зачем она сказала «не переживайте» – чтобы его не обидеть? Или чтобы не называть свое имя? Если она шифруется, то лучше ему сделать над собой усилие, чтобы никогда больше ничему не удивляться.

– Так. Стейков. Побольше. И котлеты.

– Хорошо. Побольше стейков – это сколько?

– Сколько ни куплю – они все сметут, но для меня это дорого, а для них – не полезно.

Значит, без имени. Он редко чувствовал себя круглым дураком, особенно в женском обществе, хотя женщин ее возраста среди его знакомых было крайне мало, а он даже не знал, сколько ей лет. (Тридцать пять? Он надеялся, что не больше. С разницей в десять лет он бы еще смирился – о’кей, тринадцать, но это уже край.)

Да пошло оно все к черту. Кто его просит мириться незнамо с чем? Уж всяко не она, это точно. Она даже имени своего не сказала.

Как же это началось? Впервые она привлекла его внимание, войдя вместе с горластой блондинкой; вероятно, в тот раз у него почему-то возник вопрос: которую из двух он бы выбрал под дулом пистолета? Порой такие вопросы помогали скоротать время. А когда он увидел ее повторно, в голову ему пришло, что сейчас бы пистолет уже не понадобился, да и на прошлой неделе тоже. У нее были прекрасные глаза, улыбка, способная обогреть даже холодильную камеру, а весь облик ее говорил о том, что прошлое нанесло ей какую-то рану. Хорошего в этом, конечно, мало, но у большинства покупателей вид был такой, будто с ними вообще ничего не случалось. Он и сам, в принципе, не знал особых бед по сравнению с другими черными ребятами у себя «на районе», но в поздний час ему нередко преграждали дорогу к дому полицейские и заставляли выворачивать карманы, а каждый такой случай отдалял его от этих журналистов, актеров и политиков, которые по субботам наведывались в мясную лавку за органической говядиной. Заценить женские формы он сейчас не мог: в феврале, да и в марте эта покупательница утопала в просторной парке. А он знал, что формы не так уж важны, если ты, прокручивая в голове всякие игры, не вспоминаешь про пистолет. Взять хоть ту горластую блондинку: формы у нее были – закачаешься, но если он пытался думать о ней в подобном ключе, то видел одно лишь скудоумие, а слышал только громогласные сальные шуточки. Нет, миленькая брюнетка куда лучше подходила на роль образца. Он решил взять на заметку ее внешность – глаза, улыбку, грусть – и попытаться найти свою ровесницу, хотя бы отдаленно похожую на нее.

– Люси, – неожиданно выпалила она. – Это мое имя. Вы, наверное, подумали, что я веду себя неадекватно.

В магазин зашел кто-то еще: мужик с собакой. Вход с собаками был воспрещен, но с этим могла разобраться и Кэсси.

– Да нет. Я просто подумал, ну, вы понимаете: с чего бы это ей сообщать мне свое имя?

– Зато теперь вы можете думать: с чего это Люси сообщила мне свое имя?

Он посмеялся, чтобы показать, (а) что ценит юмор, (б) что настроен дружелюбно и (в) что ему не надо приставлять к виску пистолет. Шутку насчет пистолета она бы с ходу не поняла. Сложновато.

– Вы живете где-нибудь по соседству? – спросила она.

– Можно и так сказать. В Тотнэме.

– Вот как.

Она явно была разочарована. Что ж, если двадцать минут на автобусе – это далеко, значит она, скорее всего, не больно-то в нем заинтересована.

– Мне сегодня вечером не с кем оставить детей, вот я и подумала: может, вы порекомендуете кого-нибудь надежного из живущих поблизости знакомых.

– Я и сам часто за чьими-нибудь детьми присматриваю. Правда, сегодня вечером никак не получится.

Неужели сегодня никак? Да, сегодня никакой возможности. Он уже обещал посидеть с близнецами – в третий раз за минувшие полтора месяца.

– Вообще-то, по субботам у меня руки развязаны. Отец забирает детей к себе. Но на этой неделе… в общем, сегодня не забрал. Ну ничего. Я отменю договоренность.

– Нет-нет. Не надо. Я как-нибудь отмотаюсь.

– Точно? Это было бы здорово.

– Без проблем.

– Дайте мне, пожалуйста, ваш номер телефона: я пришлю подробные инструкции, как нас найти.

Кэсси и не думала разбираться с собакой. Делая вид, будто никакой собаки в магазине нет, она взвешивала собачнику бекон. Джозеф покосился в ее сторону и кивнул на животное. Перехватив его взгляд, Кэсси пожала плечами.

– Обязательно.

Достав из маленького прозрачного контейнера, стоящего на прилавке, карточку магазина, Джозеф записал на ней свой номер.

– Большое спасибо, – сказала Люси.

Забрав карточку, она вышла.

– Будьте добры, выведите, пожалуйста, песика на улицу, – обратился Джозеф к покупателю, как только за ней закрылась дверь.

– Я сейчас ухожу, – ответил собачник.

– Да, но у нас будут неприятности, если сейчас войдет босс и увидит собаку.

– Если вы доставите неудобство покупателю, у вас будет еще больше неприятностей.

– Привяжите его у входа, – сказал Джозеф.

– Ничего страшного, – бросила Кэсси, протягивая этому хлыщу пакет с беконом.

– Спасибо, – кивнул хлыщ. – Приятно видеть, что у вас не весь персонал бестолков и агрессивен.

В магазин вернулась Люси.

– Я же мяса не купила, – сказала она, не обращаясь ни к кому в отдельности. – А, здравствуй, Дэвид. Здравствуй, Сенна.

«Дэвид» относилось к мужчине, «Сенна» – к собаке. Джозеф догадался, что кобеля назвали в честь Айртона Сенны: собачник явно был из тех придурков, которые смотрят «Формулу-один».

– Как поживает Эмма?

Джозеф знал почти наверняка, что Эмма и есть та горластая блондинка. Если это ее муж, то все сходится: оба сотрясают воздух и оба уверены, что всем вокруг интересно их слушать.

– Прекрасно, – машинально ответил Дэвид. Мыслями он оставался в той перепалке. – На твоем месте, – продолжил он, – я бы потребовал, чтобы меня обслужила эта девушка, а не хамоватый юнец.

– Вы собаку выведите, – повторил Джозеф. – А поболтать можно в другом месте.

– Прошу прощения? Поболтать я остановлюсь там, где сочту нужным.

– Давай выйдем, – предложила Люси.

На миг создалось впечатление, что Дэвид воспротивится. Начни он скармливать кобелю сырое мясо посреди торгового зала, чтобы только оттянуть свой уход, Джозеф ничуть бы не удивился, но хлыщ вздохнул, стрельнул взглядом в его сторону и последовал за Люси на улицу.

– Показал себя во всей красе, – обратилась она к Дэвиду, как только они оказались на тротуаре, где Джозеф не мог их услышать.

– Что такое?

– Нашел, где давить на людей авторитетом.

– Я как раз собирался расплатиться за бекон, а этот юнец стал меня выпроваживать.

– Во-первых, он не поганец.

– Ох, началось.

– А во-вторых, чем он хамоватый? Он настаивал на соблюдении правил торговли, разве нет?

От возмущения Люси процитировала его неточно. Дэвид сказал не «поганец». Он сказал «юнец». Это большая разница, но Дэвид не собирался утихомиривать ее гнев. Он был из тех, кто может сказать и «хамоватый», не понимая этимологии этого слова. Ее коробило невежество.

– Я понятия не имел, что туда с собаками нельзя.

– По-моему, тебе стоит вернуться и принести извинения.

Дэвид издал недоверчивый лающий смешок.

– Еще чего!

– Я ни на что и не рассчитывала. Просто напомнила, как поступают нормальные люди.

– Рад был повидаться, Люси. Передам от тебя привет Эмме. Пошли, Сенна. – И начал что-то насвистывать, изображая беззаботность.

Ей не хотелось заходить в магазин – третий раз кряду – на нервах. Она понимала, что ее гнев несопоставим с масштабами конфликта и что перед встречей с Джозефом нужно хотя бы продумать, с чего начать разговор. У нее было такое чувство, что он не одобряет ее вмешательства, в котором видит нечто запутанное, но не доброжелательное и не здоровое. Неужели она так разгорячилась из-за того, что Дэвид – белый самодовольный тип? Кто заставлял ее вмешиваться? Что она хотела продемонстрировать Джозефу? Что она за него, а не за Дэвида? Зачем ей это надо?

Джозеф пришел ровно в девятнадцать тридцать, минута в минуту. Она оказалась не готова (и на этот раз решила сделать над собой хоть какое-нибудь усилие), но показала ему дом и познакомила с сыновьями, которые сидели за игровой приставкой.

– Это Джозеф. Джозеф, это Дилан и Эл.

– Кто есть кто?

Мальчишки дружно подняли руки. Люси вытаращила глаза.

– В школе они хорошо соображают. А дома – так себе.

– Я – Эл.

– Неправда, – сказала Люси.

– Это фотка Роналду? – спросил Джозеф.

Мальчики посмотрели на него с интересом.

– Ты в «Фифу́» играешь?

– Естественно.

– С какой версии начал? – спросил Эл.

– С «ФИФА-ноль-шесть».

– С «ноль-шесть»? Вау!

– Их тогда еще на свете не было, – сказала Люси.

– Ну, я-то старичок, – сказал Джозеф. – Короче, я вас обоих уделаю.

Дилан протянул ему джойстик.

– Минутку, – вмешалась Люси. – Я должна оставить ему инструкции, пока он не провалился в черную дыру.

– В котором часу отбой?

– Сегодня пусть сидят допоздна. Какой-то матч по телевизору.

– Эль-Класико? – уточнил Джозеф.

– Естественно, – ответил Дилан.

– Ого. Значит, я поиграю в «Фифу» да еще посмотрю Эль-Класико? У нас дома «Ская» нет. Боюсь, мне это будет не по карману.

– Это ж бесплатно, – сказал Дилан.

– Ясное дело, но мне, наверное, придется доплачивать вашей маме?

– Это она тебе будет платить. – Эл заговорил с таким видом, будто сообщил сногсшибательную новость. – Ты же бебиситтер.

– Мне кажется, это юмор, – сказала Люси.

– Типа того, – отозвался Джозеф.

– Эль-Класико – так и быть. Хотя я слабо представляю, что это такое. Но потом сразу спать.

– Будет исполнено.

– И чтобы без обмана, понятно? Эль-Класико – это ведь не на всю ночь?

– Да это просто футбольный матч.

– Отлично. Если захотите перекусить или выпить пива – не стесняйтесь.

– Пива, наверное, выпью, когда они отправятся по койкам.

– Я вернусь никак не позже двенадцати.

– Когда угодно. Киньте мне эсэмэс.

Когда она перед уходом поцеловала сыновей, они явно не верили своему счастью.

В тот день мальчишки остались с ней дома, потому что Пол накануне изрядно напился – за долгое время это был его первый срыв. Утром проснулся с похмелья, просто никакой, но хотя бы нашел в себе силы набрать ее номер и предупредить. Он не пытался уклониться от своего субботнего отцовского долга. Наоборот, Люси понимала, что он всегда ждет встречи с сыновьями, что они способны на пару дней облегчить его душевный разлад, придать форму и цель времени, которое в их отсутствие занимает одна лишь пустота. Ко всему прочему теперь он на себя зол: ведь эти выходные будут давить на него сокрушительной тяжестью, если, конечно, у него получится выйти из запоя, а если не получится, то его накроет разрушительной легкостью. Добро бы после срыва Пол сумел какое-то время продержаться – Люси постаралась бы себя убедить, что двое суток родительских обязанностей пойдут ему на пользу, но сейчас риск был слишком велик.

В других обстоятельствах она бы осталась дома, но сегодняшнего вечера ждала очень давно. Ее пригласила в гости подруга еще со студенческой скамьи, Фиона, со своим мужем Питом; окольными путями Фиона дала понять, что хочет познакомить Люси с недавно оформившим развод писателем, чье творчество той небезразлично.

Хотя сам он был на десять лет старше подруг, дети всех троих оказались, как выяснилось, ровесниками, и Фиона многозначительно добавила, что его бывшая жена довольно страшненькая. Когда-то она работала в издательстве, где печатался этот романист; там же завязалась их интрижка, которая, по выражению Фионы, была обречена с самого начала. А Люси просто хотелось легкого флирта. Она почти забыла, как это бывает.

Проза Майкла Марвуда отличалась трезвыми суждениями, ровным тоном и скромным листажом, хотя сам он в личном общении не показал себя ценителем краткости: Майкл Марвуд не умолкал ни на минуту, пока Люси к нему присматривалась, да еще у нее на глазах осушил два бокала вина. Его тягомотный рассказ о каком-то приеме на Даунинг-стрит дошел только до середины и состоял главным образом из перечисления громких имен – Люси не уловила ни текста, ни подтекста, и кстати: при ее появлении литератор бросил ей какое-то невнятное приветствие и даже не сделал паузу. Он нашел себе восторженную аудиторию (на ужин была приглашена еще одна пара, живущая по соседству: Марша и Клэр) и не собирался ею жертвовать в угоду кому бы то ни было. Даже когда Пит исчез в кухне и вернулся с горячим, Майкл и не подумал, что надо бы дать людям спокойно поесть.

За круглым обеденным столом он сидел по правую руку от Люси.

– Я на это надеялся, – заговорщически шепнул он, но все услышали, поскольку никто так и не посмел развязать язык.

– На что?

– На то, что нас посадят рядом.

– Не знаю, – сказала Люси, – вероятность была пятьдесят на пятьдесят.

– В компании из шестерых человек? Это уж надо быть совсем невезучим.

– Что ж. Наверно, я могла бы о себе сказать то же самое: меня ведь могли посадить с любой стороны от вас. А вы у нас один на всех.

Тут настала мимолетная заминка: оба прикидывали, верный ли взяли тон, однако разом отбросили все сомнения. Майкл повел плечами и рассмеялся, а Люси уже задалась другим вопросом: сможет ли она простить ему те нудные россказни?

– Вы не вслушивались в мои нудные россказни? – спросил он.

Она рассмеялась:

– Я застала только самый конец.

– Стыд и позор, да? Опрокинул в себя три бокала – и очнулся уже на середине истории. Но поверьте, я ничего не выдумал. Хотя какое это имеет значение? Простите меня. Теперь-то я протрезвел.

Такие извинения обезоруживали, и Люси мало-помалу начала открывать в нем более приятные черты. Стрижка модная, но соответствующая возрасту; аккуратная бородка с проседью. И приятный морской аромат, классический одеколон британского джентльмена, выбранный, очевидно, для довершения образа. Но приятный запах всегда хорош, а с какой целью выбран – не столь важно.

– Ну-с, – продолжил он. – Как вы поживаете?

Да-да, он сделал ударение на вопросительном слове.

Люси мысленно закатила глаза и тут же возненавидела себя за такую предвзятость. Наверно, ей на роду написано жить одной, довольствуясь редкими интимными эпизодами. Кто захочет связываться с женщиной, которую раздражает самый простой, самый незамысловатый человеческий вопрос? И все же: постороннюю женщину не принято спрашивать, как она поживает. Близкую знакомую или подругу – это пожалуйста. Такие расспросы предполагают, что тебе известны некоторые подробности ее прошлого, контексты, в которые она сможет вписать свой ответ, но он-то не располагал такими сведениями. Ей вспомнились молодые люди, которые останавливают прохожих с целью сбора средств на благотворительность: они используют аналогичные приемы, чем сразу выдают свою неискренность.

– Здравствуйте, – ответила Люси.

И сама смутилась. Она рассчитывала произнести нечто язвительно-сухое, вроде: «Пару дней хлюпала носом, но все обошлось», чтобы он над собой посмеялся, осознав притворную доверительность вопроса и невозможность ответа. Однако вместо этого он посмотрел на нее как на умалишенную и выдавил:

– Еще раз здравствуйте.

Компания уже разбилась на пары, и за столом негромко фонтанировали разговоры, понятные только собеседникам. Майкл вознамерился придать фонтанчику еще более личный характер. Склонившись к Люси, он стал нашептывать фразы, которые она даже не могла разобрать. Ее порадовало то, что до застолья было отнюдь не очевидно: у Майкла имелся регулятор громкости. Правда, не столько ручка настройки, сколько тумблер с двумя положениями.

– Что, простите?

– Вы с самого начала знали, что нас с вами хотят сосватать?

– Я знала, что среди гостей будет одинокий мужчина. Это считается?

– Вы не против?

– Если Пит и Фиона решили пригласить на ужин одинокого мужчину, как я могу быть против?

– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду.

– Нет-нет, я не возражала. Я была уверена, что меня никто не будет насильно склонять к долгосрочным отношениям.

– Ага, понятно. Вы предпочитаете быстротечные отношения. Надо запомнить.

– Один вечер в гостях – вполне достаточный срок.

Только теперь Люси стала получать удовольствие от этого вечера в гостях. Она не собиралась злобствовать, но Майкл постоянно создавал такие ситуации, которые неизбежно провоцировали резкий отпор.

– А я читала ваши книги.

Она себя выругала. Теперь неловкость исходила от нее. Прежде ей не доводилось сидеть за столом с писателем, а тем более приглашенным для уравнения шансов.

– Все?

– Не могу сказать. А сколько их всего?

– Семь, не считая поэтических сборников.

– О, с вашими стихами я как раз не знакома. Стоит почитать?

– Если нет желания, то не стоит.

– Ну как же: вы ведь включены в школьную программу.

– Да, слышал.

– И как ощущения?

– Это очень лестно.

– Значит, вам не хочется сунуть голову в петлю?

– Отнюдь! А по-вашему, напрасно?

– Ну, когда столько детей вас ненавидят…

– Меня как-то раз приглашали на встречу со школьниками – и вроде бы они вполне порадовались.

– И где это было?

– В Хайгейте.

– Ну, понятно. – Естественно, в Хайгейте, где же еще? – Неужели вам комфортно выступать в частных школах?

– В государственные пока не приглашают. Могу к вам в школу прийти, если позовете.

– Ну и что нам с вами делать?

У директора случился бы припадок, узнай он, что его подчиненная игриво отвергает подобные предложения Майкла Марвуда, хотя директор вряд ли слышал про такого писателя. Но прикрепить лишнее перо к своей шляпе никогда не вредно, а с какой птицы упало перо – это роли не играет.

– Вот, значит, как.

– Извините. У нас же школа не с литературным уклоном. Если дети хоть что-нибудь прочтут, это уже праздник.

– Я даже на «что-нибудь» не тяну?

– А что вы расскажете ученикам?

– Расскажу, как им повезло с учительницей литературы.

– Вы даже не знаете, какой из меня педагог.

– Я не имею в виду вашу организацию учебного процесса.

И посмотрел на нее в упор. У Люси закралось подозрение, что рядом с ней, как выражаются девчонки в школе, «факлан» – она запрещала им произносить это слово из-за первых трех букв, но в принципе такой неологизм можно было только приветствовать. Язык всегда изобиловал «шлюхами», «прошмондовками» и «профурсетками», а теперь вот появились «факланы», и то презрение, с каким школьницы выплевывали это слово, грело ей душу. Навскидку она бы сказала, что брак Майкла Марвуда распался лишь по той причине, что глава семьи показал себя факланом, или факменом, и даже если жена его действительно была страшна как смертный грех, это ни на что не повлияло. Супружеские пары имеют тенденцию распадаться, и распадаются они оттого, что разочарованная или неудовлетворенная сторона нашла себе кого-то другого – раз, другой, третий, а стало быть, возникает законный вопрос: быть может, разочарование и неудовлетворенность у некоторых в крови?

Впрочем, если заранее обдумать условия игры, ничто не помешает завести роман с факменом. У Люси не было секса уже год, а секса ни с кем, кроме Пола, – все двенадцать лет, и даже мимолетный прошлогодний эпизод оказался оазисом в пустыне, да и то это слишком сильная метафора, чтобы описать миг слабости и подавленности среди бескрайнего смятения. Она делила свою душевную энергию между детьми и работой, но малую толику все же оставляла для себя, предаваясь фантазиям или простым размышлениям: где, когда, с кем. Так почему бы не с Майклом Марвудом?

Извинившись, она вышла из-за стола: во-первых, нужно было сбегать в туалет, а во-вторых, проверить телефон. Оказалось, что у нее пять пропущенных сообщений от Джозефа.

Джозеф описал все точно. У порога караулил Пол, который теперь сидел на тротуаре, привалившись к стене. Джозеф стоял в дверях, блокируя вход. Пока Люси расплачивалась с таксистом, в голове у нее металась только одна мысль: стена-то наверняка холодная.

Она склонилась над бывшим мужем:

– Что ты тут делаешь?

– Этот сопляк бросился на меня с кулаками.

– До этого у нас состоялся разговор, – уточнил Джозеф. – Вам же ясно было сказано: в дом не пущу, а если потребуется, применю физическую силу. Я его не бил, – повернулся он к Люси. – Просто оттолкнул, он упал в кусты, а потом выполз.

– Спасибо, Джозеф. Закройте дверь и побудьте с мальчиками, хорошо?

– Если что – наберите мне.

– Спасибо.

Падавший из дверей свет померк, и Люси ненадолго застыла на тротуаре, не зная, что сказать и как быть. Ей хотелось присесть рядом с Полом, проявить к нему немного теплоты и участия, но шел всего лишь десятый час, и у нее не было ни малейшего желания объясняться с соседкой, которая пойдет выносить мусор или будет возвращаться из кино… Да и какие могли быть объяснения, кроме чистой правды: ее выдернули из-за стола, потому что бывший муж, он же – бывший алкоголик, повторно запил, хотя повторно не стал ей мужем. Она бы не возражала сохранить брак, потому что оставаться замужней женщиной – само по себе достижение, но бывает, что обстоятельства выходят из-под контроля, и таких обстоятельств накопилось не одно и не два. (Неужели они действительно вышли из-под ее контроля? Или она сама виновата? Женщина-психоаналитик не приветствовала такой ход мыслей, но время от времени перед Люси ребром вставал вопрос: а что, если алкогольная зависимость Пола развилась именно на почве их отношений, а не по воле Божьей и не в силу наследственности, хотя две последние причины – в сущности, одно и то же. Вероятно, не требуй она от мужа побольше того и поменьше этого, все осталось бы на своих местах. Что бы там ни твердила ей психоаналитичка, разве у кого-нибудь есть монополия на истину?)

– Встать сможешь?

– Зачем?

– Чтобы мне не пришлось вызывать полицию.

Он посмотрел на нее с глубокой обидой:

– А с какой стати?

– Ох, Пол.

– «Ох, Пол» – это не ответ. Довольно кормить меня своими «Ох, Пол». Я уже сыт по горло этими «Ох, Пол». Но почему-то ни разу не слышал…

На фоне избытка «Ох, Пол» ему определенно не удавалось придумать, чего же он ни разу не слышал, но и уходить от нащупанной темы не хотелось.

– Ни разу не слышал нормального «Пол».

– «Ох, Пол» выражает сочувствие и отчаяние. Меня переполняет и одно, и другое, но если второе мне неподвластно, то первое вполне можно урезать, если тебе от этого полегчает.

– Вот и нечего пороть всякую чушь про полицию.

Ей показалось, что вся злоба из него вышла и полицию вызывать не потребуется. А вдруг это повторится – что тогда? Она знала его как облупленного: двое детей, девять или десять родительских вечеров, одиннадцать или двенадцать рождественских праздников, восемь-девять отпусков во Франции, пять сезонов «Прослушки», сотни половых актов и заказов еды навынос. (Или тысячи? Если сложить половые акты и заказы еды навынос, то как раз и получится четырехзначная цифра, только кто будет заниматься такими вычислениями?) А полиция тут с какого боку? Впрочем, узнай она от кого-нибудь из подруг, что к той в дом заявился в ее отсутствие разведенный муж и устроил драку с бебиситтером, Люси настоятельно порекомендовала бы той женщине в судебном порядке лишить этого наглеца родительских прав.

– Я сейчас позвоню Ричарду.

– Нет. Чтобы ноги его тут не было, этого засранца.

– Он твой брат, ему не все равно, что с тобой происходит. И будь добр, придержи язык. Можешь сегодня заночевать у него и Джуд.

Ответом Пола на такое предложение стала обильная рвота, сопровождаемая площадной бранью. При виде рвоты Люси испытала облегчение. Он, конечно, помучается, но хотя бы ощутит свою вину.

– Можно войти? Не сидеть же мне на улице.

– Мысль неудачная. Ребята смотрят футбол.

– Какой футбол в субботу вечером?

– Эль-Класико.

– Тьфу, йопта… – И сразу в полный голос: – Твою ж ма-а-а-ать!

И удар кулаком в стену.

«Йопта» означало всего лишь «совсем из головы вылетело: я бы тоже посмотрел, чем на улице сидеть». Второе ругательство, в развернутой форме, свидетельствовало, по мнению Люси, что Пол вспомнил о своих планах на этот уик-энд. Он обещал ребятам заказать пиццу, и каждый уже выбрал для себя начинки, а потом показать им, как делаются ставки, реальные ставки, реально денежные, через букмекерское приложение, которое он скачал на телефон. (Ставки будут в пределах одного фунта, заверил ее Пол, и, по его мысли, расчет был на стечение ряда невероятных обстоятельств, которое обеспечит астрономическую сумму выигрыша. Это полезно для развития математических способностей, утверждал он, тем более что дети пока что богатством не испорчены.) Но теперь он сам разрушил эти планы, он уничтожил вечер, которого ждали они все, и этот непристойный крик души (вкупе с более однозначным ударом по стене) выражал должное самоосуждение.

– Думаю, им не стоит смотреть на тебя в таком виде. Когда ты начал пить?

– До пяти все было в норме. Но по выходным, если рядом никого нет, пять часов – тяжелое время.

– Понимаю.

– Неужели?

– Да, представь себе. Когда дети по субботам с тобой, ощущение очень странное.

– В этот раз, поскольку накануне я выпил, у меня не получилось взять их к себе. И я добавил. С-с-сука.

– Да, ты говорил.

Пол беззвучно заплакал. По щекам стекали редкие слезы. Это была агония. Агония для него, агония для Люси, и эти две агонии, уже неразличимые, сплавились воедино, превратившись в облако мучительной тоски, которое накрыло обоих на темном, сыром, заблеванном тротуаре; Люси чувствовала, что должна убраться отсюда подальше и любым способом унести свое облако с собой, пока они с Полом оба не утратили дееспособность.

– Давай дойдем до конца улицы и вызовем такси. А я предупрежу Ричарда, что ты уже в пути.

– Как зовут парня, который мне врезал?

– Его зовут Джозеф. Сегодня он в первый раз подрядился присмотреть за детьми.

И видимо, в последний, добавила она про себя.

– Извинись за меня, ладно?

– Притом что он тебе врезал?

– Это еще не все. Ты, очевидно, догадалась.

– Да, не скрою.

– Я, между прочим, одобряю. Готов поспорить, мальчишки его приняли.

– Ты тоже можешь когда-нибудь воспользоваться его услугами.

Они оба понимали, что в тот гипотетический вечер Джозеф, скорее всего, будет занят, но отчего же не помечтать? Пол явственно приободрился. Она позвонила Ричарду, проводила Пола до Бродвея, уломала «уберовского» таксиста посадить его в машину и вернулась домой. Сыновья, к негодованию Джозефа, одновременно смотрели в два экрана футбол и какой-то канал на «Ютубе», так что, сидя в наушниках, пропустили всю веселуху.

– Что так рано? – спросил Дилан. – Ты же говорила, сегодня нас будет укладывать Джозеф.

– Понимаешь, какая штука. Я доела горячее, но десерт не внушал доверия, и вот я дома.

Такую логику они понимали. Трудно было вообразить, чтобы сами они поступили иначе, даже в сорок лет, даже в гостях. Они бы помаячили на пороге и выговорили в одно слово, без пробелов: «Спасибовсебылооченьвкуснояпоставилтарелкувпосудомойку».

– Что-что?

– Сними наушники.

– У меня только одно ухо включено. Что ты сказала?

– Я сказала, что доела горячее, но десерт не внушал доверия, и вот я дома.

– А что было на десерт?

– Почему мама так рано? – спросил Эл.

– Ей десерт не понравился.

– Что-что?

– Наушники сними.

– Я отключил.

Он их не отключал.

– МАМЕ НЕ ВНУШАЛ ДОВЕРИЯ ДЕСЕРТ.

– А что было на десерт?

– Она мне не докладывала.

– Небось фрукты.

– Фрукты – и все?

– Типа того.

– Нифига себе десерт.

– Дык… потому она и сбежала, вот тупорылый.

– Чего сразу обзываться-то?

– Пардон.

– Послушайте меня: вы можете еще немного поиграть. Мы с Джозефом будем пить чай.

– Что-что?

Последнее «что-что» сигнализировало о прерывании речевого контакта; Люси это поняла и ушла на кухню. Чая ей совершенно не хотелось. Ей хотелось выпить, но она стеснялась. Если такая тяга к алкоголю возникает оттого, что твой бывший приперся к дому и устроил драку с бебиситтером, не дает ли она тебе индульгенцию постфактум? Или же она выдает недопустимую зависимость? Опосредованный алкоголизм? Ей представилось, что для всех этих недугов существуют свои группы взаимопомощи. В Сети наверняка есть объявления о том, что группа взаимопомощи «Ислингтонские опосредованные алкоголики» собирается, скажем, по четвергам в крипте церкви Святого Луки.

– Будет очень скверно, если я выпью бокал вина?

– Как сказать, – ответил Джозеф. – Вдруг алкоголь ударит вам в голову и вы броситесь на меня с кулаками?

– Это вряд ли.

– Тогда никаких возражений. Многие выпивают.

– И вы?

– Иногда.

– Может, составите мне компанию?

– А пива у вас, случайно, не найдется?

– Кажется, индус, когда я в прошлый раз брала у него еду навынос, положил мне в пакет бесплатное пиво.

Пошарив у задней стенки холодильника, она извлекла бутылку «Кингфишера». Половину Джозеф проглотил залпом, прямо из горла.

– Мне так стыдно за сегодняшний вечер, – сказала Люси, наливая себе вина.

– Да все нормально.

– Нет. Это не нормально. Я не предупредила, что есть такой риск, и вы были застигнуты врасплох.

– Такое уже бывало? С другими бебиситтерами?

– Нет. Более того, я сама этого не предвидела. Вероятно, мои защитные механизмы сочли, что с таким же успехом я могла бы вас предупредить насчет… насчет кражи со взломом. Или удара молнии.

Джозеф не сразу понял, чем плохи такие сравнения. Ясное дело: взломщики представляют опасность и удары молнии тоже; он давно взвесил риск того и другого. Но кто же мог знать, что у Люси есть бывший муж-алкоголик, способный нагрянуть в любую минуту? А такой посетитель будет опасней удара молнии. Он сродни заряженному стволу или завалявшемуся в кармане ножу.

– Вашей вины здесь нет. – Немножко ее вины здесь все же было, как подсказывала аналогия с заряженным стволом.

– Я понимаю. Но мне так неловко. Ни дать ни взять эпизод из мыльной оперы… «Жители Ист-Энда».

– Наверно, потому народ так любит «Жителей Ист-Энда».

– Видимо, да. Но я-то завуч по языку и литературе в средней школе. Мне положено вести добропорядочную жизнь.

– Вы серьезно так считаете?

– Конечно. А как же иначе? У половины учеников пьющие отцы, которые приходят когда вздумается и устраивают скандалы. Мне не следует участвовать в подобных безобразиях.

Может, Люси и рада была бы сказать, что поняла свою оплошность, еще не договорив, но лгать она не собиралась. Джозеф тотчас же ухватился за ее слова, не дав ей возможности отыграть назад.

– Как понимать «в подобных безобразиях»?

– В тех скандалах, которые закатывают пьяницы-родители, приходя домой когда вздумается.

– Но вы как раз оказались втянуты в «подобное безобразие».

– Да, но не…

Люси осеклась. Теперь до нее дошло.

– Разве ваш пьяница-муж не таков, как те пьяницы-папаши?

– Я понимаю, что вы хотите сказать.

– Честно?

– Да. У меня те же самые проблемы, что и у других. У завуча по языку и литературе не может быть каких-то особых проблем.

– Вот именно, – сказал Джозеф. – В том-то и дело. Все беды начинаются в тот момент, когда мы связываем свою жизнь с другим человеком.

– Но мы по факту своего рождения уже связаны с другими людьми.

Он кивнул:

– Вот и я о том же.

У него оказался более цепкий ум. То есть она думала, что в силу их разницы в возрасте ей сойдет с рук некоторая заторможенность, но этого не случилось. Вероятно, она могла бы лучше ответить на вопросы викторины по Джейн Остин, но на этом и все.

– У вас в семье тоже некий хаос?

Джозеф понял, что настало время предложить что-нибудь ей в обмен – своих беспутных двоюродных и отщепенца-дядьку, но полоскать грязное белье самых близких, чтобы только успокоить Люси, не хотелось.

– В любой семье бывает хаос.

Он допил пиво.

– Я, наверное, пойду.

Из него будто выпустили воздух. Он себе напридумывал, как останется на ночь, а утром выскользнет из дома, пока не проснулись дети; схема, сама по себе довольно сложная, была дополнительно отточена за время просмотра футбольного матча вместе с Элом и Диланом до появления их отца. Но все фантазии разбились о события того вечера. Если ему когда-нибудь засветит переспать с Люси, он вначале разработает серьезный план, предусматривающий самые разные ходы и ответы. Он не был великим шахматистом, да и не видел в этой игре никакой сексуальной подоплеки. А эти раздумья и вовсе сломали ему весь кайф.

– Уже? Ну хорошо.

Неужели она тоже заскучала? Если да, то ей было так же далеко, как и ему, до интимной искры. А взаимная скука – это вовсе не признак взаимного притяжения.

3

Когда субботним утром Джозеф пришел на работу, Кэсси стояла на тротуаре, вперившись в витрину.

– В чем дело?

– Как это понимать? – спросила она.

– Что?

Она кивком указала на плакат. Таких вещей Джозеф просто не замечал. Надоело уже. Черными буквами: «23 ИЮНЯ ГОЛОСУЕМ ЗА ВЫХОД» на фоне «Юнион Джека» – и ничего более.

– А, это, – сказал Джозеф. – Надо понимать, он агитирует двадцать третьего июня голосовать за выход.

– Покупателям это не понравится.

– Покупателям плевать.

– Здесь, на районе? Скажешь тоже.

– Неужели кого-то интересует хренов Евросоюз?

До той минуты Джозеф вообще об этом не задумывался. Стоял апрель, до референдума оставалось больше двух месяцев. Вполне возможно, что сам он по примеру отца проголосует за выход, но как ни крути – на его жизнь это не повлияет. Мясо, качалки, футбол, подростки никуда не денутся.

– Если б мои предки такое увидели, ноги бы их тут не было, – сказала Кэсси. – Найджела Фараджа и Бориса Джонсона они на дух не переносят.

– Но твои предки не здешние, верно?

– Верно. Они в Бате живут.

– По-твоему, что Бат, что Лондон – без разницы?

– Этот район Лондона – все равно что их район Бата. Папа преподает актерское мастерство, мама – творческое письмо. Этот район им не по карману, но многие покупатели очень похожи на моих предков.

– А твои предки не станут голосовать за выход?

– Конечно нет. Еще не хватало.

Джозефу даже в голову не приходил такой ответ – «еще не хватало». Он считал, что каждый проголосует по-своему. Естественно, вариантов только два, но он вполне допускал, что, к примеру, мамаша Кэсси вполне может проголосовать не так, как отец. А теперь выходило, что все разделятся на «они» и «мы», только пока неясно, в какой лагерь кого занесет.

– О Фарадже я, честно скажу, вообще забыл, – сказал Джозеф.

– Его все терпеть не могут, – добавила Кэсси.

– Так и будем целый день в витрину таращиться? Я вам не за это деньги плачу, – с порога одернул их Марк.

Они вошли в торговый зал.

– Вы уверены, что вам нужен этот плакат? – спросила Кэсси.

– А что такого?

– Многим не понравится, – ответила Кэсси.

– У меня другой есть – заменить?

– А на другом что написано?

– «Европа – Сила». И первые буквы – красным: получается ЕС. Гениально придумано.

Только Марк способен заявить, что это гениально, подумал Джозеф. Подтянуть к слову «Европа» какое-нибудь слово на букву «С» – большого ума не надо.

– Постойте, – встрепенулась Кэсси. – Значит, вам ничего не стоит поменять один плакат на другой?

– А мне-то что? Мне пофигу.

– Вы еще не определились, как будете голосовать?

– Я – за выход. Нечего бюрократию кормить. И албанцев этих.

– Албания не входит в ЕС.

– А кто входит?

– Испания, Франция, Польша, Ирландия, Германия, Италия… Вы хотите, чтобы я все страны перечислила?

– Ну, поляков тоже нечего кормить.

– Тогда зачем же выставлять плакат, который призывает к обратному?

– Если ты мне докажешь, который лучше для бизнеса, я и поменять могу, почему ж не поменять?

– Да потому, что вы декларируете то, во что сами не верите.

– Послушай. Меня, к примеру, от печенки воротит, но это ходовой товар, и чем больше народу ее покупает, тем лучше. Разве тут не одно и то же?

– Печенка – это не принципиальная жизненная философия.

– Для кого как.

– Нелюбовь к печенке – это философский принцип?

– По мне – да. Я в первую очередь бизнесмен и только во вторую – философ.

Во вторую? – усомнился про себя Джозеф. Это большой комплимент. В пятьдесят с лишним Марк, в котором росту под два метра и живого веса сто двадцать кило, такой же философ, как слон – балерина.

Похоже, Кэсси сдалась, но Джозеф ее не осуждал. Они пошли в подсобку надевать фартуки.

Около девяти утра ему пришло сообщение от Люси. Недели три они не общались: с того дня, когда он согласился посидеть с ее сыновьями. Она даже перестала заходить в магазин – ну или подгадывала время так, чтобы им не пересекаться. Сейчас она просила у него прощения, и он тут же ответил, что, мол, все нормально, однако факт есть факт. Совестно стало, не иначе. Тем не менее он по ней скучал. От этой эсэмэски прямо кайф словил, даже утренняя хмарь улетучилась от какой-то искры. Чтобы прочесть сообщение, он зашел в туалет: Марк не любил, когда продавцы за прилавком в телефоны смотрели.

Она спрашивала, бывает ли у него обеденный перерыв, и если да, не зайдет ли он к ним на яичницу с беконом. Мальчишки соскучились.

Жила она в пяти минутах – даже на транспорте ехать не надо.

с ними нужно посидеть? – набрал он. В шутку.

Ох. Нет. Что вы.

Именно так. Заглавное О, заглавное Н, заглавное Ч, да еще точки понатыканы. Сразу видно – училка, но Джозефу это в ней нравилось едва ли не больше всего остального. А почему – он и сам не знал. Никогда ему так грамотно не писали – это оказалось в новинку. И было в этом что-то завлекательное. Хотя что может быть завлекательного в правописании? Ответа он не находил, но поймал себя на мысли: а каково, интересно, с такой переспать? И еще напомнил себе быть повнимательней. Вряд ли ее привлечет чужая неграмотность, как его привлекла чужая грамотность. У нее дети. Ему не улыбалось встать с ними на одну доску.

Выхожу в 12:30, напечатал он. Не стоило ли ради нее уточнить: «в 12:30 утра»? Хотя почему «утра»? «Дня». Или, например: «по полудне». Или «по полудню»? Решил оставить как было. Идея понятна.

Глазунья пойдет? – спросила она.

Да

Поразмыслив, он добавил восклицательный знак:

Да!

Так поживее смотрится, решил он.

Тогда до встречи.

Дверь открыл Эл. В руках поднос, на нем стакан апельсинового сока, через руку переброшено полотенце – как заправский официант.

– Милости просим, – расшаркался он.

Джозеф взял стакан, и Эл тут же исчез.

По субботам Джозеф привычно покупал в соседнем кафе сэндвич, который съедал в подсобке. Но сейчас он вошел совсем в другое, солнечное помещение, где вкусно пахло беконом и кофе. На столе уже стояли тосты и джем, из портативной колонки струился джаз, а у плиты крутилась Люси с конским хвостом, стянутым резинкой. Три минуты ходу – и совсем другая вселенная. Люси с улыбкой обернулась:

– Привет. Сок не расплескался?

Джозеф кивнул на стакан. Он пытался понять, что же отличает ее от всех его знакомых. Ну да, почти без косметики, хотя все его знакомые девушки густо красились. Серый кардиган, совсем, казалось бы, для нее неподходящий. Сидит, правда, хорошо, красиво, а за счет чего – сразу и не скажешь. Не в облипку, но и не балахонистый, лейбла не видно. И брови, кстати, обыкновенные. Не подбритые и потом наведенные черным, не выщипанные в тонкую густую щеточку. Ему понравилось, но он сам не знал, по какой причине: то ли потому, что непривычно, то ли потому, что это она. Дикость, конечно, на бровях зацикливаться, но в последние года два у его ровесниц брови считались главной фишкой, и девчонки изгалялись как могли. Он вообще не понимал, в чем состоит назначение бровей, но уж всяко не в том, чтобы на них глазели. А если все же на них глазеют, значит, считал он, что-то пошло не так.

– Ну и хорошо, – сказала она. – Проголодались? Я не спросила: возможно, вы веган, или мусульманин, или еще кто-нибудь?

– В любом случае не вижу препятствий для яичницы с беконом.

– А все-таки?

– Ну. Как бы. Наверное. Христианин.

– Так. И в чем это вас ограничивает?

У него закралась мысль, что с ним, пожалуй, заигрывают. Она колдовала над сковородой, и в этих расспросах звучало только любопытство. Но у Джозефа почему-то перехватило горло, и вместо нейтрального, дружелюбного ответа вырвался какой-то отчаянный лай:

– Ни в чем.

Она рассмеялась:

– Такая религия мне по душе.

– Ну, то есть она не позволяет мне долго дрыхнуть по воскресеньям, а так…

– Вы каждое воскресенье ходите в церковь?

– Стараюсь.

Чтобы только не вступать в бесконечные воскресные пререкания с матерью.

– И верите в Бога.

– Если коротко, то…

Он сам не знал, да или нет. Допустим, он верил, что Бог сотворил вселенную, а дальше что? По воскресеньям, глядя на старушенций, занимавших первые два ряда, он задумывался, не слишком ли многих Господь оставил Своей милостью? Людям живется тоскливо, тяжко, но они как двадцать лет назад ходили в церковь, так и сейчас ходят – благодарят Бога. У Джозефа не возникало ни малейшего желания разбираться, почему лет пять назад идиоты из Грин-Вуда громили магазины электротоваров, однако это был единственный вечер, когда его мать заперлась на все замки, чтобы удержать дома их с сестрой. И если бы ему предложили бить витрины кирпичами, а потом сидеть и ждать смерти, дабы поскорее войти в Царствие Небесное, он быстро нашелся бы с ответом.

– Извините. У вас времени в обрез – только на яичницу с беконом. Мальчики! Все готово!

Вошли ее сыновья, стукнулись с Джозефом кулаками и сели за стол. Им хотелось поболтать о футболе – реальном и виртуальном, а также узнать, когда Джозеф снова придет с ними нянчиться.

– Не зовут, – ответил он.

– Мы тебя зовем, – объявил Дилан.

– Перед этим я должна куда-нибудь уйти, – сказала Люси.

– Давай прямо сегодня вечером? – предложил Эл.

– Сегодня мне определенно некуда деваться, – сказала Люси.

– Тогда в следующие выходные.

– Хорошо, в следующие выходные, – согласилась Люси. – Если у Джозефа нет других планов.

– Никаких, – выпалил Джозеф.

– У меня тоже, – рассмеялась Люси.

Кофе был сварен в кофейнике, бекон приятно хрустел, а джем – подарок от коллеги-учительницы – удивлял домашним вкусом.

– Мы собрались для того, чтобы извиниться перед Джозефом и сказать ему спасибо, – твердо пресекла этот спор Люси.

– Извиняться совершенно не за что, – сказал Джозеф. – Никому из вас.

– Мы просто не хотим, чтобы вы, если еще соберетесь посидеть с ребятами, думали, что у нас всегда так.

Джозеф остановил на ней взгляд и расширил глаза: мол, зачем же при детях?

– Ребята в курсе, – сказала Люси.

– Ага, – жизнерадостно подтвердил Джозеф.

– Папа напился и стал распускать руки, – выдал Эл. – А ты ему врезал.

Джозеф не знал, куда деваться.

– Ну, типа того, – пробормотал он. – Так нельзя, конечно.

– Что ты, очень даже можно, – сказал Дилан. – Когда папа напивается, это вообще уже. Я и сам ему врежу, когда поднакачаюсь.

– То есть никогда, – равнодушно вставил Эл.

Из двоих он был младшим, но давно перегнал старшего брата.

– Я на дзюдо хожу. Могу даже взрослому сделать подсечку.

– Сначала на мне потренируйся, мелкий. Я тебя одной левой вырублю.

Мальчишки, подчистив свои тарелки, утратили охоту беседовать с Джозефом.

– Можно, мы играть пойдем? У нас там футбольный симулятор у обоих включен.

– Ну, раз такое дело, – протянула Люси. – Они ведут себя по-хамски, да, Джозеф?

– Я считаю, нормально.

Он постарался сказать это небрежно, чтобы не выдать своего желания от них отделаться. Не успел он закончить фразу, как их уже и след простыл. Люси пожала плечами:

– Еще кофе напоследок?

– Да, пожалуйста. – Он протянул ей свою кружку.

На оранжево-белом боку читалась надпись: «ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС. „БОЛЬШИЕ НАДЕЖДЫ“». Высказываться насчет Чарльза Диккенса он не собирался. Всему свое время. Ему бы сейчас разобраться с тем, что происходит в данный момент.

– Я даже не знаю, чем вы занимаетесь в свободное от работы время.

– Чем только я не занимаюсь. Понемногу за детьми присматриваю, понемногу футбольную команду тренирую, пару дней в неделю дежурю в подростковом клубе, диджеем подрабатываю.

Вот зачем он сболтнул про диджея? В его послужном списке диджей проходил и наиболее интересной, и наименее правдивой строчкой. Но зато благодаря этой детали он не выглядел как недотепа, хватающийся за все подряд.

– О, еще и диджей? Потрясающе.

Черт.

– Я, вообще-то… В клубах и на частных вечеринках я работаю довольно редко… Пока что… Мне нужно отшлифовать свою оригинальную программу.

Здесь, по крайней мере, вранья не было. Точнее, было, но куда меньше, чем в бахвальстве про клубы и частные вечеринки.

– И что потом с ней делать?

– Исполнять публично. Обзаводиться фолловерами. Кто-нибудь из нужных людей непременно ее услышит и предложит контракт.

– Неужели в наши дни такое бывает?

– В общем, да.

– Что ж, удачи.

– Мы, наверное, еще увидимся, пока я не достиг особых высот.

Он читал ее мысли: нынче каждый рвется стать звездой. Ее сыновья наверняка метили в видеоблогеры с миллионами подписчиков; ее ученики наверняка рассчитывали засветиться в «Икс-факторе» или на «Острове любви». А тут еще один такой. Кичится своими способностями, кичится своими идеями. Но у него есть голова на плечах. И он давно для себя решил, что через пятнадцать лет, если все будет путем, откроет собственный спорткомплекс.

– Почему вы давно в магазин не заходили?

– Стыдилась. Думала, что прежде должна вас отблагодарить, причем не эсэмэской и не через прилавок.

– Откуда мальчишки знают про эту… эту… стычку?

– Им Пол рассказал.

– Вот оно что. А зачем?

– Не знаю. Точнее, знаю. На данном этапе для него очень важна честность. Ему назначили куратора, так что все идет заведенным порядком. Но что-то его подтачивает изнутри. Для детей этот случай не стал потрясением. Они и раньше видели, как отец творит всякие глупости.

– Вам, наверное, тяжело приходится.

– Думаю, ему куда тяжелее. Как глава семьи он не состоялся, с родительскими обязанностями не справился.

– А сейчас уже слишком поздно?

– Для восстановления брака – да. Для отцовских обязанностей – нет. Хотелось бы надеяться. Возможно, с возрастом сыновья пойдут на принцип. Но пока они не злобствуют. А у вас нет желания завести детей?

– Не знаю. Я, честно говоря, об этом не задумываюсь.

Пусть это глупо, но ему не хотелось говорить о том, чем он собирается или не собирается заниматься с другой женщиной. (Он был почти уверен, что дело упирается в другую женщину. Отношения с Люси как-то откладывались.) Он взглянул на телефон:

– Мне пора.

– Спасибо, что зашли.

– Ой да не за что. Мне было приятно. Лучший субботний обед в моей жизни. Слушайте, можно кое-что спросить?

– Конечно.

– Вы ведь знаете про референдум? Как вы собираетесь голосовать?

– Это слишком личный вопрос, молодой человек.

– Ой. Да. Простите.

– Шучу. Я за то, чтобы остаться в составе ЕС.

– А вам известен хотя бы один человек, который будет голосовать за выход?

– Мои родители. Но они читают «Дейли телеграф» и живут в Кенте.

– И этим все объясняется?

– Думаю, да.

– Ладно. Спасибо. У нас на работе как раз сегодня утром был такой разговор.

На миг у него мелькнула мысль рассказать ей об устремлениях людей своего круга: отца, некоторых посетителей спортзала, но хозяйка дома, похоже, уверовала, что дала единственно правильный ответ, просчитав настроения всего мира взрослых, и он решил закрыть эту тему.

Она проводила его до дверей и расцеловала в обе щеки. От нее исходил какой-то незнакомый аромат – ни от одной девчонки, с которой он целовался, так не пахло. Пожалуй, это были даже не духи – ему не шибануло в нос. Это был запах то ли крема, то ли мыла, тонкий и легкий, взрослый. Ее поцелуи, ее запах были под стать серому кардигану и бровям. Они лишили его покоя. По дороге в магазин у него начался небольшой озноб. Если он не найдет себе подругу, то рехнется окончательно. Самому себе он и так виделся идиотом. Нечего зацикливаться на бровях. И хвататься за Диккенса из-за какой-то кружки.

Он познакомился с Джез потому, что к этому не стремился, хотя в его жизни бывало много обратных ситуаций. Когда он в спортзале убирал бадминтонные сетки и устанавливал ворота для мини-футбола, к нему подошла какая-то девушка и поинтересовалась, есть ли у них женские команды.

– Подруга узнать просила, – сказала она.

– В данный момент нет, но мы над этим работаем, так и передай.

– Я и есть подруга, – сказала она.

– Чья?

– Ну, просто так говорится, понимаешь? «Подруга узнать просила». Типа «Не подскажешь ли, как подъехать к симпатяге-парню, который работает в спортзале и меня в упор не видит? Подруга узнать просила».

– Теряюсь.

На самом-то деле он не терялся.

– Ладно, тогда предположим, что в спортзале работает клевый парень.

– Хорошо.

– Ну так как мне к нему подкатить?

– Могу тебя отрекомендовать.

– А вдруг это ты и есть?

– Я?

– Господи. Ну конечно.

– А что за подружка – я ее знаю?

Он нарочно ее заводил и с равным удовольствием наблюдал, как она кокетничает и в то же время раздражается.

– Да это я, блин, подружка.

– То есть ты и сама подруга, и ее подружка?

– Да нету никакой другой – ни подруги, ни подружки. Есть только я. Это я та девушка, которая придумывает, как бы в спортзале потрепаться с симпатичным парнягой – с тобой.

– Мы и так треплемся битый час.

– Треплемся, да все не о том.

– А ты о чем хотела?

– О том, когда гулять пойдем.

Только сейчас Джозеф обратил на нее внимание. При прочих равных обычно все дело решают глаза, и не только потому, что глаза – украшение лица. Глаза – это, как ни крути, самое главное: по глазам сразу видно и умных, и добрых, и юморных, и голодных, причем во всех смыслах: и в прямом, и, что еще интересней, во всяких переносных, порочных. У Джез были обалденные глаза: большие, карие, живые. Но все прочие условия должны быть равными, и он, даже особо не вглядываясь, сделал вывод: равенства было полно.

– В четверг, – ответил он.

– Потому что у тебя есть девчонка и вы встречаетесь по выходным?

– Потому что я вкалываю на нескольких работах, в том числе и в пятницу вечером.

– Хороший ответ, это зачет.

Брови все ж таки выщипала, но в пределах разумного. Между прочим, он только сейчас это заметил, то есть в глаза не бросалось. Видимо, она больше стремилась акцентировать полное равенство, хотя не исключено, что такое впечатление создавалось естественным образом – за счет спортивной формы. Не зря же подкатила к нему до захода в раздевалку – определенно не пыталась ничего скрыть.

– А со своей девушкой я встречаюсь по средам и субботам.

Со смехом Джез ткнула его в плечо. Он решил, что это добрый знак.

– Меня, кстати, зовут Джез.

– Привет. Джозеф.

– Не Джо?

– Ни разу.

– Понятно.

Они вбили номера друг друга в телефоны, и Джез отправилась искать велотренажеры.

После своего внезапного бегства из гостей Люси не ожидала, что Майкл Марвуд когда-нибудь напомнит о себе, но тем не менее однажды вечером, когда она собиралась кормить сыновей ужином, он все же позвонил.

– О, привет.

Ей хватило присутствия духа, чтобы не растягивать второй слог. Протяжность гласного выдала бы ее энтузиазм и волнение, чего ей совершенно не хотелось. А разволновалась она изрядно от первой же фразы – не факт, что на радостях, но из-за приложенных им усилий: ясное дело, чтобы раздобыть номер мобильного Люси, ему пришлось звонить Фионе, та не упустила случая его слегка подколоть, он это кое-как выдержал – и вот результат. Звонил он не просто так, а с умыслом. Умысел всегда завораживает, точнее, раньше завораживал, давным-давно, когда ей еще звонили с умыслом.

– Какие у вас планы на завтра? У меня есть предложение. Не хотите сходить на кинопремьеру? Только должен предупредить: фильм, подозреваю, совсем не шедевр.

– Так-так.

– А значит, и премьера обещает быть не слишком гламурной.

– Так.

– Заметано?

Она рассмеялась:

– Заметано.

– Но прошу вас: не судите обо мне по бездарным фильмам, которые сняты по книгам моих приятелей.

– Вот, оказывается, что нас ждет? Бездарный фильм, снятый по книге приятеля?

– Чур, это без меня, – сказал Эл, разложивший школьные тетради на кухонном столе.

Она покачала головой и скривилась.

– Подъезжайте прямо туда, хорошо? – попросил Майкл. – Белсайз-парк – знаете этот район? Пускать начнут в семь.

– Тогда до завтра.

Ее сообщение застало Джозефа все в том же культурно-спортивном центре, где он сидел у бассейна в кресле спасателя: в воде находилась только одна женщина, которая расхаживала по дну туда-обратно. Так поступали многие немолодые посетители, которые восстанавливались после каких-либо травм. Ничто не предвещало, что она скоро утонет.

Вы свободны завтра вечером?

И не успел он ответить, как последовало продолжение: У меня намечается реальное свидание.

Ха, ответил он. У меня тоже.

Девушка, надо думать, хорошая?

Честно – не знаю.

А потом: Но суперская.

Суперская – это здорово.

Да, я свободен мпр… между прочим.

Пацтулом! Я знаю «мпр»! Мой кавалер не суперский. Староват. Но привлекательный.

Значит горячий.

Еле теплый.

Сколько ему?

Не знаю. За пятьдесят?

А вам?

Ха. Что за вопрос? А вам-то сколько?

22

Ох. Я надеялась, ответа не будет.

И после короткой паузы: Мне сорок два.

Нифига себе. Он счел за лучшее не реагировать.

Время?

Пораньше, ок? 17:30–18?

Джозеф начал вбивать анекдот про влюбленных старичков, но передумал и стер.

Отлично

Только он хотел убрать телефон, как раздался еще один короткий сигнал.

В каком смысле она суперская? Просто интересно.

Ну в обычном

И дальше:

Ничего из себя не строит

Но она хорошая?

Еще не разобрался

Надо хоть что-нибудь ответить, раз уж они вплотную приблизились к этой теме. Надо хоть что-нибудь ответить, но в то же время он знал наперед, что горько пожалеет о каждом отправленном слове. Значит, лучше напустить туману.

Суперских много разных

А что, неплохо получилось. По крайней мере, теперь отпала нужда мчаться к ней, чтобы выхватить у нее мобильный.

Суперских много разных.

Не унизительно ли будет помечтать, что он расширил определение, дабы включить туда и ее? Или же он намекает на Майкла? Нет, вряд ли, непохоже. Они ведь отошли от темы Майкла, правда? А если он говорит о ней, объясняет, что она, с его точки зрения, суперская в одном смысле, а та, с которой он будет встречаться в четверг вечером, – в другом… Да нет, зачем искать здесь какой-то смысл?

То-то и оно. Из нее такой же супер, как из мамаши Джозефа. Вывод, конечно, неутешительный. Ни в данном контексте, ни в каком другом ей вовсе не льстило сравнение с матерью Джозефа. Она заново прочла весь тред, чтобы лишний раз убедиться… «в обычном»… «ничего из себя не строит»», «еще не разобрался»… «суперских много разных». Покажи она эту переписку кому-нибудь из подруг, те мигом разнесли бы в пух и прах эту ободряющую теорию материнского дуализма, отчасти на том прочном, казалось бы, основании, что Люси Джозефу не мать. Но в том-то и заключается перекос дружеских суждений. У подруг та же установка: ободрять и поддерживать. Но как решить, которое из двух конкурирующих ободрений ближе к истине? Ведь смысл моральной поддержки в том и состоит, чтобы ободрять без оглядки на истину.

Она сидела у себя в кабинете, почти одна: десятиклассница Мисси, которую молоденькая учительница, коллега Люси, выставила из класса, когда та из ревности запустила учебником в голову сопернице, жалась в углу и делала вид, будто изучает свои конспекты. Кто-кто, а Мисси проницательно и со знанием дела истолковала бы эти двусмысленные сообщения, но обращаться к ней было непедагогично.

Сколько бывает суперских типов личности? – напечатала Люси. Первоначальный обмен сообщениями закончился несколько минут назад, и она решила повторить некоторые ключевые слова, чтобы вернуть Джозефа к теме. Такая настырность выдавала ее с головой.

Удалив текст, она написала:

Сколько?

Нет, он не поймет. Пришлось опять стереть.

Сколько бывает различных суперских типов? – напечатала она. Еще раз удалила. И вернулась к варианту «Сколько?». А если не поймет, то она и объяснять не станет… если, конечно, он не попросит. Неожиданно для себя она это отправила и уже готова была мчаться к нему неизвестно куда, чтобы выхватить у него мобильный.

4

У кинотеатра никакого ажиотажа не наблюдалось; Майкл фотографировался вместе с человеком своего возраста – очевидно, с тем самым приятелем, судя по смущенному, даже виноватому лицу этого бедолаги. Съемку вела молодая женщина, причем на телефон, так что предвкушать появление снимков на сайте какого-нибудь таблоида или в журнале «Hello!» было бы напрасно. Люси предположила, что в роли фотографа выступает сотрудница издательства, где печатался тот несчастный, чей роман, если верить Майклу, беспощадно искромсали.

Заметив Люси, Майкл извинился и поспешил к ней, чтобы обнять и расцеловать в обе щеки. Девушка с айфоном, улыбнувшись в их сторону, тут же запечатлела момент объятий.

– Ой, – спохватился Майкл. – Нет-нет. Поймите…

– Ой, – спохватилась девушка. – Удалить? Сейчас удалю.

– Нет, удалять совсем не обязательно, – смягчился Майкл.

– Хорошо. Тогда что? Сохранить?

Повернувшись к Люси, Майкл неловко засмеялся.

– Вам не трудно будет переслать их мне? – обратилась Люси к девушке.

– Непременно. Пока мы здесь, оставьте мне ваш номер телефона.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал Майкл, когда девушка-фотограф отошла. – Кстати, здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Как я уже говорил, сегодняшнее событие, возможно, не из тех, что запоминаются на всю жизнь. Но мне лестно, что вы захотели получить эти фотографии.

Фотографии были ей даром не нужны. Она всего лишь хотела пресечь мучительное обсуждение: удалить или сохранить. Но Майкл Марвуд, не дав ей опомниться, уже заключил, что она в восторге и от этой тусовки, и от их свидания.

– Перешлете какую-нибудь одну мне, когда получите?

Она поняла: его просьба не более чем дань вежливости, а на самом деле эта премьера для него – пустая трата времени.

– Мне они вообще не нужны, – сказала Люси.

Вновь перегнула палку, но уже в другую сторону.

– Я только для того их попросила, чтобы бедная девочка не переживала за свою оплошность.

– Ага, – сказал Майкл. – Понятно. Что ж. Меня поставили на место. У вас это хорошо получается.

– Я не так выразилась… то есть… мне бы они безусловно пригодились. Со временем. Если я… Если мы… В общем, свой номер я ей оставлять не собираюсь.

Майкл рассмеялся:

– Ну, забудем.

А как еще было поступить в первые десять секунд свидания, чтобы тебя прекратили увековечивать для истории: неужели ждать, пока у девушки не закончится место в телефоне?

Фильм «Душевные струны» повествовал о судьбах двух незнакомых людей, которые ведут уединенный образ жизни в разных концах страны и знакомятся в Сети на почве общего интереса к средневековой музыке, в особенности лютневой. Кого интересует лютня, для тех «Душевные струны» могли стать настоящим подарком: многие ли знают, что городок Хейзлмир в графстве Суррей, родина инструментальных мастеров Арнольда и Карла Долмеч, играет такую роль в фольклоре лютнистов. Или что в Лондоне есть голландская церковь, где проводятся концерты лютневой музыки, – там-то и пересеклись в конце концов пути героев фильма. Или, например, что после двухчасового замогильного пения этого инструмента у человека возникает неодолимое желание собрать все имеющиеся в стране лютни, чтобы устроить из них гигантский костер.

Люси понимала, на что рассчитывали создатели фильма. Они хотели, чтобы по будням пенсионерки из среднего класса, в том числе и ее мать, скупали дешевые билеты на дневные сеансы и наводняли местные кинотеатры, а потом советовали всем знакомым непременно посмотреть этот фильм в ближайший будний день. Но даже ее мать с трудом выдержала бы такую удручающую скуку, а вдобавок и сомнительную психологию главной пары. С какой стати одинокая женщина всучила свою лютню недоразвитой девочке-подростку, причем именно в тот момент, когда, по всему, должна была вот-вот обрести счастье с концертирующим лютнистом? С какой стати одинокий мужчина держит у себя в спальне коллекцию плеток, причем на видном месте, рядом с зеркалом?

– В книге эти плетки самым злостным образом используются по назначению, – объяснил позднее Майкл.

Зайдя во французское бистро неподалеку от кинотеатра, они сели за угловой столик – на тот случай, если вслед за ними туда же нагрянет искромсанный автор со свитой.

– Правда? Прямо-таки по назначению?

– Именно так. На юношах. Книга весьма своеобразна. По-моему, вначале киношники хотели отчасти сохранить чернуху, но на стадии монтажа передумали. Решили ориентироваться на «Лучший из экзотических» и его поклонников[3]. Но об этой публике лучше не будем.

Майкл явно считал, что пропасть между кинематографическими вкусами британских пенсионеров и процессом обольщения слишком глубока, чтобы ее можно было преодолеть изящными средствами, и не ошибся: ему этот трюк не удался. Люси посмеялась такой смене курса, но Майкл не понял, что́ ее развеселило.

– Ну почему же, при желании можно и об этой публике, – сказала она.

– А у вас есть такое желание?

– Я готова болтать о чем угодно. – И стрельнула глазами. – Это ведь ни на что не повлияет.

Майкл посмотрел на нее в упор:

– То есть?

– На другие события другого вечера, так мне кажется.

Она хотела сказать не «другого», а «этого вечера», но даже в своем теперешнем расположении духа сочла, что это будет слишком дерзко. Ее слова совсем сбили его с толку.

– Какого другого?

– Ну хорошо. Другого часа. – Все-таки не удержалась. – Или любого последующего отрезка времени. – Она вновь отыграла назад.

По пути на эту встречу она решила – на то было две причины, – что непременно переспит с Майклом. Прежде всего, ей не давал покоя нелепый обмен сообщениями с Джозефом. Ну ладно, она, как последняя дура, запала на мальчишку вдвое моложе себя, зато теперь у нее появилась возможность проверить, связано ли это с вынужденным отсутствием личной жизни.

И вообще: даже если отбросить все неприличные мысли о Джозефе, стоит ли одинокой женщине терзаться сомнениями, когда подвернулся случай лечь в постель с довольно привлекательным одиноким мужчиной? Ах, какая важность. До знакомства с Полом это для нее особой важности не представляло. Даже по строгим меркам она в ту пору не была распутницей, но и не считала каждое приключение поводом для моральных терзаний. Просто у нее возникала потребность хоть как-то забыться или, по крайней мере, понять, возможно ли такое в принципе. Теперь она была почти уверена, что возможно, хотя в юности все получалось куда проще.

Многие виды действий, напомнила она себе, совершаются вертикально: секс, конечно, нет (по большей части), но вот выпить по коктейлю, потрепаться, потанцевать – эти вертикальные занятия находятся в одном шаге от поцелуя, а поцелуй – в одном шаге от постели и горизонтального положения. Но теперь между этими стадиями вклиниваются фильмы про лютню, ресторанные меню, неловкие, натянутые разговоры. Психология, однако! Много ли она размышляла о психологии в двадцать пять лет, когда оказывалась в подпитии? Взрослая жизнь год за годом вбивала ей в голову сдерживающие мысли о том, что творится в чужих умах. Окружающие приоткрывали свои мысли каждым поступком, каждым словом, и Люси не знала, как от этого отрешиться.

– Я так и не понял, – сказал Майкл, – что именно не повлияет ни на что? И что в итоге может случиться или не случиться?

– Оно и видно, – сказала Люси.

– Вы надумали, что будете заказывать? Здесь подают неплохой бифштекс с картофелем фри.

– Один на всех?

– Понимаю вас. Но ведь и по-французски это будет «le steak frites», согласны? Одна порция. А не один бифштекс на всех и множество ломтиков фри.

Порция этого «steak frites» стоила двадцать пять фунтов. Люси порадовалась, что этого не видит Джозеф, хотя даже не представляла, как должны сложиться обстоятельства, чтобы он это увидел. Ее воображение стыдливо подсказывало, что он и так считает чокнутыми всех, кто готов раз в неделю выложить восемь фунтов за кусок мяса. А узнай он, что сейчас они собираются выложить еще фунтов десять-пятнадцать тому, кто зажарит для них кусок мяса, что бы она от него услышала? Оставалось только радоваться, что Джозеф не имеет доступа к ее мыслям – иначе он бы понял, что она, по сути дела, смотрит на него свысока. К ценам в мясной лавке он, надо думать, давно привык. И очевидно, знал, каков ценник в приличных ресторанах. А если он живет не на съемной квартире и подрабатывает, где только можно, то у него, вероятно, свободных денег не меньше, чем у нее. Но на всякий пожарный она решила отказаться от мяса.

– Ризотто с тыквой выглядит аппетитно.

– Вы вегетарианка?

– У меня два сына, два вечно голодных мясоеда. Мне лень готовить разносолы, лучше уж я буду через день тоже есть мясо.

А что, подумалось ей, это вполне правдоподобно. Не рассказывать же ему про Джозефа и про цены. Но тут в голову пришло другое: если после ужина пригласить Майкла зайти, то он неизбежно столкнется с Джозефом.

– Если надумаете заглянуть к нам на бокал вина, то как раз увидите нашего мясника.

Повисла недоуменная пауза, и Люси смущенно рассмеялась. В отличие от туманных разговоров о чем-то с чем-то это было совершенно однозначное приглашение, но почему-то в ее устах оно прозвучало так, будто у нее в доме сегодня проходит небольшой прием для местных лавочников.

– Это же здорово, – сказал Майкл.

– Он приходит к нам сидеть с детьми.

– Ага. Понятно. Ему не хватает тех сумм, которые он дерет с вас за мясо?

– Он всего лишь продавец, а не хозяин. Ребята его обожают.

– По той причине, что они – мясоеды?

– По той причине, что он разбирается в футболе и классно играет на «Икс-боксе». – Она выболтала о Джозефе больше, чем собиралась. – Ладно. Это к делу не относится. Если у вас будет желание зайти на бокал вина, милости просим.

– Благодарю.

Он не сказал, что завтра должен рано вставать, а потому вынужден отказаться, но и не запрыгал от радости и счастья. Вообще говоря, в их возрасте напрасно было бы ожидать столь бурных излияний, тем более что Майкл, судя по всему, не раз получал такие приглашения. Но если вдуматься, ожидать столь бурных излияний было бы нелепо в любом возрасте.

– Я от этого избавлен.

– Простите, от чего?

– От «Икс-бокса». У меня две дочери.

– Вот оно что. Повезло вам. И что заменяет им стрелялки?

– Преимущественно книги.

Люси приставила два пальца к виску и мысленно застрелилась. Майкл хохотнул.

– Поймите правильно. Чтиво, если хотите знать, весьма низкопробное. Всякие антиутопические напасти.

– Ужас какой. Хорошо, что мои сыновья от этого далеки и все выходные просиживают, разинув рот, перед мониторами. Дочери живут с вашей бывшей?

– Да. Ко мне приезжают по субботам раз в две недели. Банальная история.

– И как вы к этому относитесь?

– Ну как – разумеется, болезненно.

Люси прикинула, что обречена выслушивать различные версии одной и той же истории еще лет десять, а то и пятнадцать, пока не начнет встречаться с мужчинами, чьи дети поступили в колледж. А кроме того, ей стало любопытно, скажет ли хоть кто-нибудь из ее новых знакомых: да это же просто офигеть! Я их поддерживаю материально, я с ними вижусь, но остальное время принадлежит мне. В такой возможности она тут же усомнилась. Прежде всего, это против правил. При всей свежести ощущений ей не следует завязывать ни сексуальных, ни эмоциональных контактов с таким мужчиной.

– Могу себе представить.

Ну вот. Приличия соблюдены, можно двигаться дальше.

В качестве первого они выбрали какое-то блюдо на двоих – из креветок, обильно приправленных чесноком, и она, естественно, начала думать, есть ли у нее в сумочке жевательная резинка и не обидится ли он, если по пути домой она предложит жвачку и ему. А потом она стала думать, какой в этом будет подтекст – насколько прямолинейный и насколько ханжеский, а потом забеспокоилась, как бы он не заметил, что она задумывается о том, чего следует и чего не следует ожидать в дальнейшем, и не уделяет внимания текущей беседе. Она взяла себя в руки и развеяла все тревоги относительно жвачки.

Разговор зашел о писательском ремесле, потом о преподавании, о референдуме. (Майкл высмеял мысль о том, что страна когда-либо проголосует против своих собственных экономических интересов, и Люси прониклась его убежденностью.) Поговорили также о своих неудачных браках, и его объяснения краха собственной семейной жизни не отличались ни легковесностью, ни своекорыстным самобичеванием. Он ей нравился. Она пригласила его к себе на бокал вина, и он ответил ей взглядом, изображающим страх. Но при этом с улыбкой.

– Джозеф – Майкл. Майкл – Джозеф.

Они пожали друг другу руки.

– Как издательство, – сказал Майкл.

Джозеф ответил ему непонимающим взглядом.

– Есть такое издательство, «Майкл Джозеф», – пояснил Майкл.

– А, – сказал Джозеф.

– Да, – подтвердил Майкл и усмехнулся. – Меня такая книжная продукция не слишком интересует[4].

– Майкл – писатель, – сказала она в отчаянной попытке объяснить, почему ее гость в первые десять секунд знакомства упомянул издательство «Майкл Джозеф».

– Круто, – сказал Джозеф.

Он не собирался уточнять, какие книги написал Майкл, – Люси это сразу поняла. Вряд ли его интересовали подобные сведения. Время от времени Люси приглашала местных писателей выступить перед школьниками, но такие выступления всегда наталкивались на полное равнодушие. Поначалу она расстраивалась (в ее школьные годы учащихся знакомили только с мертвыми писателями), но многие из ее выпускников уже повзрослели; из них вышли медсестры, полицейские, турагенты, продавцы, работники лондонского метрополитена. Вспоминались также двое профессиональных футболистов, один бухгалтер, один ветеринар и один рэпер. Они стали ценными и оцененными членами общества без помощи художественной литературы.

Мужчины немного помолчали, уставившись в пол, а Люси, глядя на них, старалась ни о чем не думать. Перед ней стояли просто писатель-романист Майкл, с которым она только что поужинала, и бебиситтер Джозеф, работник мясной лавки. Но с особой настойчивостью она гнала от себя мысли об их физическом различии: гладкое лицо Джозефа – и седеющая щетина Майкла, рослая, поджарая фигура Джозефа – и брюшко Майкла, да еще старческие пигментные пятна на руках. Если взять годы каждого, сложить и разделить пополам, то получится примерно ее возраст, но жизнь, к несчастью, движется только в одном направлении. Люси стремительно удалялась от Джозефа в сторону Майкла и чувствовала, что ориентироваться можно лишь на то, что впереди, но никак не на то, что утрачено навсегда.

– Как прошел вечер? – спросил Джозеф.

– Пусть Люси ответит, – сказал Майкл.

– Ну… от фильма мы оба не в восторге, а ужин был хорош.

– Это лучше, чем наоборот, – сказал Джозеф, и Люси посмеялась – наверное, дольше, чем того заслуживала эта шутка.

– Мальчики хорошо себя вели?

– Отлично. Мы не скучали.

– За приставкой?

– Да и за домашкой тоже.

– Они вызвались делать уроки?

– Нет. Я спросил, что им задано, и тогда они сели за домашнее задание.

– Ого. Ничего себе.

Потребуй кто-нибудь от Люси составить список вещей и занятий, которые она считает сексуальными, «домашнее задание» не попало бы туда ни под каким видом, будь этот список длиной в сотни страниц. Однако сейчас ее пронзило внезапное, знакомое, но почти забытое чувство. Неужели она достигла того возраста, в котором ответственность и непреклонность становятся привлекательными чертами? И как удалось Джозефу обогнать ее на десятилетия в достижении этого рубежа?

Вручив Джозефу сорок фунтов (расставание с такой суммой далось все же менее мучительно, чем былая необходимость раскошелиться за какой-нибудь скверный вечер, проведенный с Полом в шумном ресторане), она проводила его до порога, оставив Майкла ждать в кухне.

– Спасибо, – сказала она и необдуманно чмокнула его в щеку.

Джозеф усмехнулся и зашагал по тротуару.

Она крикнула ему вслед:

– Слушайте, может, вам «Убер» вызвать?

– Нет, я сам доберусь.

С этими словами он остановился и повернул назад, к ее дому.

– Беру свои слова обратно, – сказал он. – Существует только один тип.

– Простите?

– Ну… о чем мы говорили. Эх. Забудьте.

И на этот раз побежал трусцой.

Она откупорила бутылку вина, принесла два бокала, проводила его в гостиную и сделала вид, будто методично выбирает компакт-диск.

– Вы какую музыку предпочитаете? – спросила она.

– А что у вас есть?

– Да практически все. Марвин Гэй? – Боже, у Марвина Гэя, считай, все песни о сексе. – Джони Митчелл? Адель?

– Адель – стоящая певица? К сожалению, я не в курсе музыкальных новинок.

Решив не разрушать его иллюзию относительно крутизны Адель, она поставила купленный Полом CD Боба Дилана – от этого Майкл испытал явное облегчение и успокоился – и присела рядом с ним на диван.

– О, это же Боб, – сказал он.

– Точно.

Боб очень кстати поспособствовал началу разговора, совсем как «Майкл Джозеф».

Наступила пауза, и они оба выпили вина. Майкл положил руку на колено Люси, но не похотливо, а вполне дружески.

– Должен сказать, что нынче может случиться и так и этак. Нет, давайте не будем говорить «нынче». Скажем так: «в данный момент».

Люси не уловила смысла.

– Хорошо.

– Просто… Раз уж мы движемся в этом направлении, мне подумалось, что лучше объяснить заранее, нежели оставить вас в недоумении потом.

– Спасибо.

Похоже, он решил проявить честность и своего рода заботу, вот она и решила, что поблагодарить будет нелишне.

– Позвольте спросить… Мм, как понимать «так»? И как понимать «этак»?

– Ах да. Напрасно я напустил туману. Если попросту… «Так» – это когда система функционирует нормально. А «этак» – когда ничего не происходит.

Туман рассеялся. Она по-прежнему считала, что он – факмен, вот только глаза у него, как выражалась ее мать, завидущие, и это, вероятно, путает ему все карты.

– Зачем брать пример с тех мужчин, которые говорят: «Ну надо же, никогда со мной такого не случалось». Если на самом деле такое случается.

– Разумно.

– Ну вот, собственно.

– А вы не планируете… обратиться к врачу?

– Планирую. Конечно. Все чаще и чаще. Но потом вдруг все приходит в норму, и я начинаю думать: ого, я восстановился. Вам знакомы такие жуткие истории, да?

– А вам?

– Знакомы. О том, как… прелюдия затягивается, ее сменяет неловкость, а потом невыносимый стыд.

Вот, значит, куда она несется во весь опор, если представить, что на пути не будет каких-нибудь других остановок? Она привыкла думать, что виагра и прочее возникает где-то в конце пути – скажем, в Плимуте, если направляешься в Корнуолл. А что происходит на остановках Рединг, Бат, Бристоль-Темпл-Мидз? Что служит интимным эквивалентом бристольского вокзала Темпл-Мидз, она не знала, – видимо, задремала и проехала эту остановку.

– Это весьма неаппетитно, я понимаю. Но непредсказуемая природа этого дела всегда сбивает с толку.

– Вы обнаружили какую-нибудь логику в этом «и так и этак»?

Майкл вновь обратился к своему бокалу.

– Кое-какие гипотезы были, но… Не уверен, что я готов их обсуждать. И потом, это будет несправедливо по… по… Ладно, не важно.

– Ой, простите, что я…

– Нет-нет, это не…

Что же у него за гипотезы? И в чем их несправедливость? И как он собирался закончить высказывание насчет несправедливости? Люси не встревожилась, нет, ее просто разбирало любопытство. Если он имел в виду, что это будет несправедливо по отношению к возможной сексуальной партнерше, значит неудачи, надо понимать, случались только при контактах с определенной категорией женщин. Но с какой? Неужели от его партнерши требовался определенный интеллектуальный уровень? И если ты недостаточно умна для титулованного писателя Майкла Марвуда, то его агрегат будет просто лежать, откинувшись, в тоске и неудовлетворенности? Или, еще того хуже, приподнимется и тут же испустит дух? Но ведь решающим фактором может оказаться что угодно: размер груди, размер задницы, масса тела… Люси приказала себе немедленно прекратить всякие догадки, покуда они не приняли совсем уж темные, изощренные формы. Не замешана ли тут его мать? Или женщина, совсем не похожая на его мать? Или, наоборот, больше всех похожая на мать? Наименее/наиболее похожая на его отца? Да с какой стати все мыслительные построения и тревоги должны упираться в родителей и потенциальных сексуальных партнерш?

– А кроме того… Очевидно, я рискую, когда выкладываю вам подробности. Но меня подкупает ваша деликатность. Если не ошибаюсь, одна писательница развлекала гостей историями о моих неудачах.

– На основе личного опыта? Или понаслышке?

– Один-ноль в вашу пользу.

Один-ноль? Она не острила, не делала намеков. Всего лишь задала вопрос, вот и все. Наверное, в данном контексте «один-ноль» означало «заткнись».

Люси замялась.

– Можно добавить только одно соображение?

– После чего мы сменим тему.

– Секс – это нечто намного большее.

– Намного большее?

– Намного.

Она понятия не имела, верно это или нет. Проблемы Пола зачастую вызывали дисфункцию, однако они с ним ничего не делали для ее преодоления: он бесился, а ей в итоге было не до секса. Но она знала, что говорится именно так.

– Думаю, это справедливо в случае прочных отношений. Не уверен, что точно так же дело обстоит на… как бы это сказать… На свидании. Если можно считать, что у меня сейчас свидание. И у вас. У нас с вами, если вдуматься.

– А разве нет?

– Уже пару лет после развода я зачастую ищу близости с женщинами, которые по той или иной причине утратили веру в себя. Одну муж променял на молодую, другая давно не… Ну, то есть причин могут быть сотни, правда?

– У обоих партнеров, я бы сказала.

Ей вспомнился бедняга Тед, который искал кого-нибудь попроще.

– Да. Да. Безусловно. У обоих. Однако я ложусь в постель с партнершей – и ничего не происходит… Вы, конечно, можете сколько угодно говорить, что секс – это… это… нечто большее, и будете правы, но вы же сами видите, что…

– Да. Да.

Ей просто хотелось, чтобы он оставил эту тему немедленно. Какой-то краешек ее сознания неудержимо стремился выяснить, кто же она в действительности: «так» или «этак», но основная часть, куда более обширная, требовала закончить этот вечер как можно скорее.

Джозеф называл своего отца Крисом, а маму – мамой. Ему не требовался мозгоправ, чтобы объяснить такую привычку. Крис жил на той же улице, где находился кинотеатр, в котором Джозеф договорился встретиться с Джез, и он забежал к папаше на чашку чая. Навещать отца он не любил. Крис его выбешивал. Жизнь у него не задалась, и это было главной темой всех разговоров. Многие свои неурядицы создавал он сам: вот уже несколько лет перебивался случайными заработками, прикрываясь травмой плеча. Из-за этой травмы он в свое время подсел на субутекс, сильный опиат; у отца, как подозревал Джозеф, развилась наркотическая зависимость, и жизнь его теперь сводилась в основном к поиску новых врачей, которые соглашались выписывать ему рецепты. Короче, увяз не по-детски.

В микрорайоне Денэм у Криса была квартира на первом этаже; в окне красовался плакат: «ВЕРНЕМ СЕБЕ УПРАВЛЕНИЕ. 23 ИЮНЯ ГОЛОСУЕМ ЗА ВЫХОД!»

Увидев эту агитку, Джозеф решил не задавать никаких вопросов. Иначе на него бы обрушился нескончаемый поток словоблудия. С какой стати отец выставил в окне такой плакат и обязан ли сам подчиняться этим требованиям, Джозеф понятия не имел. Но по опыту знал: когда на Криса находит очередная придурь, ее лучше не касаться.

Впрочем, сегодня сразу было заметно, что это не рядовой случай. Квартира сверкала чистотой, там не воняло ни псиной, ни табаком. Крис давно бросил курить, собака давно сдохла, но въевшиеся запахи не выветривались годами. А еще Крис улыбался.

– Как поживаешь, сынок?

– Спасибо, все путем, Крис.

– Плакат в окне видал? – спросил Крис.

– Нет.

– «Голосуем за выход».

– Ага, ты уже озвучивал свою позицию.

– Сам-то как собираешься голосовать?

– Без понятия, – ответил Джозеф. – Еще не решил. А ты как поживаешь?

– Ага. Хорошо.

– Хорошо? – Джозеф не поверил своим ушам: Крис никогда не употреблял это слово в ответ на аналогичный или любой другой вопрос.

– Ага. На позитиве.

– Так это здорово. И в чем причина?

– Да вот же. В этом. Я подпрягся. Листовки раздавать, то-се. – Он указывал пальцем на плакат.

– Тебе-то не все равно?

– Ты совсем об этом не думал?

– Ни разу. Мне казалось, все предпочтут остаться.

– Нет, дружок. У нас на районе – нет. Буквально никто не хочет оставаться. А ты с кем, например, беседовал?

Джозеф решил, что Крису не обязательно знать о Люси и других покупателях мясных продуктов.

– Даже не знаю. Такое сложилось впечатление.

– Неправильное.

– Ладно, я теперь подумаю как следует.

– Тут и думать нечего. Если ты – трудящийся.

– Ты мне постоянно твердишь, что я груши околачиваю.

– Я знаю, ты вкалываешь, сынок. Кто не занимается монтажом строительных лесов, тот совсем не обязательно лоботряс.

У Джозефа едва не отвисла челюсть. Такое мнение отец прежде не разделял и не высказывал.

– Квартира блестит.

– Спрос рождает предложение. Если они хотят, чтобы Лондон и дальше строился, пусть платят людям по-человечески.

Крис передал Джозефу кружку чая. На ней едва просматривалась полустертая надпись «Отец года». Наверное, прочесть ее мог только Джозеф. Он сам давным-давно подарил Крису эту кружку. Сейчас ему хотелось ее забрать. И еще хотелось, чтобы отец купил пару новых кружек.

– Видишь ли, какая штука: я ничего не имею против иммиграции. Мы и сами тут обосновались в результате иммиграции. Но эти-то, нынешние, не желают интегрироваться в Британию, согласен? Все эти восточноевропейцы и прочие. Это же рвачи. Им лишь бы вытеснить местных, срубить бабла и свалить восвояси. А мы между тем, осевшие в одном из самых дорогих городов мира, не можем заработать себе на жизнь.

– Вот-вот.

– Помнишь Келвина – мы с ним вместе работали на Кэнери-Уорф-Тауэр?

– Не помню.

– Так вот, мы до сих пор общаемся. И он прикинул, что в отсутствие восточноевропейцев наниматели будут вынуждены поднять зарплату до двадцати пяти фунтов в час.

– Ты с Грейс давно не виделся?

– Почему ты не слушаешь? Тебе неинтересно?

– Мне интересно. Просто у меня времени в обрез, я в кино иду и хотел успеть еще кое-что обсудить.

– Она сюда носу не кажет.

Сестра Джозефа снимала квартиру в Южном Лондоне на паях с подругами. Работала она помощником воспитателя там же, в Бэлеме.

– А ты ее приглашал?

– Нет.

– Могли бы где-нибудь с ней встретиться.

– «Где-нибудь с ней встретиться». Где я, по-твоему, могу с ней встретиться?

В прежние времена, то есть с месяц назад, пока Крис еще не обрел свою цель в жизни, это была его излюбленная уловка: повторить высказанное собеседником предложение и тут же выдвинуть неопровержимый, с его точки зрения, аргумент в форме вопроса. Такая привычка родилась из его депрессии, но Джозефу частенько приходилось подавлять смешок, так как для снятия этого вопроса ему в большинстве случаев хватало пары слов.

– В пабе? В «Макдональдсе»?

– Можно попробовать.

Согласись Крис на встречу с дочерью, Джозеф бы понял, что выход из Евросоюза – более мощное средство, чем любая таблетка счастья. Голосуй за выход, чтобы объединить несчастливые семьи.

Джез сделала над собой усилие: она выглядела как и положено девушке, пришедшей на свидание. К леггинсам подобрала облегающую блузу в пайетках, на лицо нанесла пудру с блестками. А Джозеф явился в спортивных штанах и футболке «Найк», отчего вроде бы раскаялся, но не настолько, чтобы извиняться. Они выбрали ужастик «Мясник Сатаны». На афише был изображен мясник в окровавленном фартуке и с большим тесаком. У мясника были красные глаза.

– Надеюсь, фильм будет про мясника, который одержим Сатаной и кромсает людей, – сказал Джозеф, намереваясь пошутить. Афиша, впрочем, не допускала избытка толкований.

– А про что ж еще? – И Джез взглянула на него как на идиота.

К счастью, фильм действительно рассказывал о мяснике, который одержим Сатаной, и Джез вцеплялась Джозефу в руку всякий раз, когда на экране происходило нечто жуткое, то есть примерно каждые две минуты, если не считать последнего получаса, когда промежутков между одним жутким зверством и следующим не стало вовсе. Джозефа постоянно отвлекала профнепригодность Мясника Сатаны. Джозефу не дозволялось разделывать туши из-за отсутствия необходимой подготовки, хотя Марк, владелец магазина, спал и видел, как бы отправить его на курсы. (Повышать свою квалификацию Джозеф не хотел, дабы не увязнуть в этом ремесле, – переходить на полную ставку он не собирался.) Мясник Сатаны орудовал тесаком вместо ножа и резал вдоль волокна – полная глупость. Когда режешь вдоль волокна, мякоть получается более жесткой; Джозеф никогда не видел, чтобы стейки нарезались из человечины, но был почти уверен, что правила одинаковы для всех видов мяса. С ребрами Мясник Сатаны справлялся лучше, но полагался больше на везенье, чем на здравый смысл. Орудовал все тем же тесаком, который, в принципе, годится, но пила для таких случаев куда сподручней; к тому же этот недотепа, кажется, рассчитывал пустить ребра в продажу, невзирая на тот факт, что в концах ребер полно жира и на этот продукт по большому счету спроса не будет. (Если, конечно, допустить, что человеческие ребра в этом отношении сопоставимы с коровьими.)

Тут он сообразил, что Джез ничего не знает о его субботней халтуре.

– Я тоже мясник, – шепнул он ей, когда этот демон выкладывал стейки на прилавок в своей лавке.

– Ври больше, – сказала Джез.

– Зуб даю, – подтвердил Джозеф.

– Ни разу ты не мясник.

– Однако же работаю в мясной лавке.

– Ну прямо!

– Зачем мне врать?

– Затем, чтобы нагнать на меня страху – не зря же ты выбрал фильм про адского мясника.

Сидевший за ними зритель подался вперед и похлопал ее по плечу. Лет сорока с лишним, коротко стриженный, он пришел в кино с женщиной. Такие субъекты всегда виделись Джозефу потенциальными скандалистами. Джез обернулась:

– Чего?

– Хочу присоединиться, – сказал мужчина. – Поскольку вы заглушаете звук, мне остается только беседовать с вами. Так о чем у нас разговор?

Джозеф невольно подумал, что это не худший способ попросить людей заткнуться.

– Не твое собачье дело, – отрезала Джез.

Это, конечно, прозвучало не столь изящно.

– Вот и не втягивайте меня в свое собачье дело, – сказал мужчина. – Помолчите.

На них стали оборачиваться. Кто-то захлопал в ладоши.

Она разозлилась.

– Давай кино смотреть, – сказал ей Джозеф.

Джез насупилась, но до конца сеанса не проронила больше ни звука.

– Теперь куда? – спросила она, когда они выходили из зала.

Инцидент с немолодым зрителем забылся; Джозеф узрел в этом дурной знак – свара на людях оказалась для Джез привычным делом. Про себя он задался вопросом: представится ли ему случай пойти в кино с Люси? А что, ничего невозможного в этом нет: скромные желания исполняются довольно легко, если только немного постараться. Допустим, посидеть еще пару раз с мальчишками, а потом ее пригласить. Сказать, например, так: «Люси, фильм, похоже, интересный, но никто из моих знакомых смотреть его не захочет, а в одиночку я ходить не люблю. Вы на него не собираетесь?» И она почти наверняка ответит, что, мол, да, собирается, только должна найти, с кем оставить детей. На самом-то деле он не это имел в виду, правда же? А может, именно это. Может, он просто хотел пойти в кино с женщиной, которая нипочем не рявкнет сидящему сзади зрителю: «Не твое собачье дело». Вот только он никогда не смотрел фильмы просто так: поход в кино всегда был для него частью свидания, что возвращало его на исходные позиции.

– Заснул, что ли? – окликнула его Джез.

– Ох. Извини. Может, посидим где-нибудь, что ли?

– Да я не о том – давай к тебе завалимся или ко мне? Нет, ко мне нельзя. Там не уединиться.

Если честно, идея этого вечера была подсказана желанием секса. Но сейчас, когда вроде бы все складывалось как нельзя лучше, такая перспектива казалась неуместной, никак не связанной с их предыдущими отношениями. Неужели таков заведенный порядок? Они пошли на фильм о мяснике, который одержим Сатаной; она обхамила незнакомого человека, а после решила уточнить, где лучше завалиться в койку? Так, походя, можно обсуждать, куда бы приткнуть велосипед. Джозеф не искал, куда бы приткнуться для секса.

– У меня – то же самое.

Теперь, когда Грейс от них съехала, он жил вдвоем с матерью, и та слова бы не сказала, приведи он кого-нибудь к себе наверх, в спальню. Пока ему было лет четырнадцать-пятнадцать, у матери имелись веские основания для беспокойства, но по достижении им того возраста, когда у него – в разумных пределах – проявилось осознание своих поступков, она расслабилась.

– Ну, куда пойдем-то?

– Можешь зайти к нам – познакомишься с моей мамой, или давай где-нибудь посидим.

На кухонном столе была оставлена записка – мама напоминала, что теперь работает в ночную смену, а в духовке для него припасено полпирога с курицей. Мама отказывалась верить, что к пирогу он не прикоснется.

– Выходит, мы одни?

– Да.

– Ка-а-а-айф, – протянула Джез, обнимая его сзади.

– Чая хочешь?

Она разжала руки.

– А водки не нальешь?

– Водки?

– Ага. Что, нельзя?

– Можно. – Он пожал плечами, но это движение почему-то свидетельствовало об обратном.

– Я ведь не собираюсь нажираться. Просто охота – сам понимаешь… немного расслабиться. Выпьешь со мной?

– Нет, мне и так хорошо.

– По тебе не скажешь.

– В смысле?

– Ну, не знаю. Напряженный весь, «да, нет».

За всю поездку в автобусе он почти ничего не сказал, а Джез все время зависала в телефоне. В какой-то миг она взметнула телефон вверх и сделала их совместное селфи. Показала снимок Джозефу. Он еще подумал, что сидит с озадаченным видом. Джез тут же куда-то запостила их фото или кому-то отправила, но Джозеф не спросил куда и кому, а она сразу вернулась в «Инстаграм».

Он знал, что водка в доме есть. Они с матерью пили очень мало; эту бутылку кто-то принес к рождественскому столу. Практически непочатая, она лежала в морозильнике.

– У тебя есть чем разбавить? Кока-кола?

– Нет. Мы кока-колу в доме не держим.

– Ну, ты приколист, – сказала Джез. – Водки ему не надо, кока-колы не надо…

«Пирога с курицей не надо, секса не надо, – мысленно подхватил Джозеф. – Что ж это такое?»

– Апельсиновый сок будешь?

– Может, коктейль предложишь?..

Он планировал в какой-нибудь момент сказать «да», но смешивать коктейли не имел никакого желания.

– А я «отвертки» хлебну.

Он достал из холодильника сок, а из морозильника – бутылку и принес пару стаканов. Джез наблюдала, как он наливает водку.

– Маловато будет. Даже не почувствуем.

В нем всегда жило… Он даже не знал, как это называется. Самоотречение? Послушание? Нечто связанное с церковью? В основном это чувство происходило из желания как можно дольше поддерживать форму. Вес его не менялся с восемнадцати лет, а фигура была для него важна. Джозеф терпеть не мог пироги с курицей, кока-колу, водку. Он даже огорчился, что не испытывает интереса к Джез. Это ведь никак не связано с фитнесом. И с церковью тоже.

– Я даже не знаю, чем ты занимаешься, – сказал он.

– В универе учусь.

– Да? По какой специальности?

– Туризм и гостиничный менеджмент, в Саут-Бэнке. На последнем курсе.

– А что потом?

– Откуда я знаю? В гостиницу, наверно, устроюсь. Только не здесь. Хочу из Англии уехать.

– Тебе тут не нравится?

– А кому тут нравится? Мрачно, цены задраны, дождь круглый год.

– А я не возражаю.

Он и сам не знал, насколько это соответствует истине, но почему-то начал заедаться. Никакого желания уезжать у него не было; отказ от своей страны был для него равносилен нехватке честолюбия и дальнейшему самоотречению.

– И куда же ты собралась?

– В Штаты. В Калифорнию.

– Туда виза требуется?

Виза! Ему стало тошно. Стыдно было подумать, как он с ней поступает.

– Мать-перемать! – вырвалось у Джез. – Я-то думала, это будет самая беспроблемная… как там говорится… интрижка в истории человечества. Симпатичный парень, одинокий, вроде поглядывает на меня с интересом. А теперь все мои планы зарубил, хотя им еще зреть лет десять.

– Извини. Не хотел тебя огорчать.

– Ну спасибо. Ты меня хотя бы поцеловать собираешься или нет?

– А ты все еще хочешь?

– Эти разговоры мне поперек организма, так что лучше уж…

Джозеф засмеялся и поцеловал ее. Он почувствовал в себе отклик, но отклик этот пришелся как-то некстати, не ко времени. Он возвращался к мысли, что суперское бывает разным. Бывает в стиле Джез – оно явно не вяжется, а то и вступает в противоречие с конкретной личностью. А бывает в стиле Люси – оно только становится горячее по мере знакомства. Правильно ли это? Если да, то как-то оно стремно.

Вдруг, безо всякой преамбулы, Джез запела: Бейонсе, «Пьяна любовью». Тот куплет, где говорится о пробуждении в кухне и о том, как же, черт возьми, такое могло случиться. У Джез был голос, причем совершенно неожиданный: настолько сильный, хрипловатый, выразительный, что Джозеф даже рассмеялся.

– Боже правый!

– Вот так-то, – сказала Джез. – Я еще много чего умею.

– Ты потрясающая.

Джез пожала плечами: дескать, я ж тебе говорила.

– Где спальня? – спросила она.

– Моя?

– Ну да. Твоя спальня. Куй железо, пока горячо.

– У кого железо горячо?

Он, честное слово, не собирался говорить пошлости или флиртовать. Ему просто хотелось проверить, насколько справедлива эта метафора. Отчего раскалилось ее железо: от этой песни? Или она рассчитывала, что песня сметет последние преграды?

– Надеюсь, у тебя, – ответила она.

И весь эффект от поцелуя схлопнулся. В этот миг Джозеф понял, что ему нужна другая.

– Послушай, – сказал он. – Сдается мне, я к таким темпам не привык.

– Чего?

– Да-да. Может, нам стоит встретиться еще пару раз.

– Чего?

Она, похоже, действительно не могла понять, к чему он клонит, а он не понимал, что здесь неясного. И с трудом ей верил. Как-то его переклинило. Симпатичная девчонка спрашивает, где у него спальня, а он не отвечает.

– Я не намерена выходить за тебя замуж, – сказала Джез.

Что за абсурд: он почувствовал укол отторжения.

– И как же ты это поняла в такой короткий срок?

– Что именно: твое желание на мне жениться?

– Нет, пойми, у меня как бы есть другая.

– Да ты, я вижу, ходок.

– Не то чтобы другая-другая, но…

– И как это понимать?

– Сам не знаю.

– Ну так пораскинь мозгами.

До него дошло, почему ей хочется ясности.

– Когда ты меня позвала на свидание, у меня еще не было…

– Кто кого позвал на свидание? – Джез пришла в ярость. Ситуация уже выходила за пределы разумного.

– Не важно, кто кого позвал: тогда у меня никого не было. Но с тех пор кое-что изменилось.

– Ты меня позвал два дня назад!

– Да. Это так. Но во мне всколыхнулось нечто такое, что, я думал, умерло.

– И когда же оно всколыхнулось?

В таких узких временны́х рамках у него нашлось совсем мало вариантов ответа.

– Вчера.

– Вчера?

– Понимаю. Это нелепо. Однако же сердцу не прикажешь.

Потом он внутренне содрогался от подробностей этой перепалки, но больше всего ругал себя за эту последнюю реплику. Откуда она всплыла? Из какого-то старого фильма? Из книги, которую задавали прочесть в школе? Пытался нащупать нечто взрослое, а вышло с точностью до наоборот.

– Ты никак новую халтуру нашел? Говенные «валентинки» сочинять?

Джозеф хохотнул. Получилось и в самом деле прикольно. Вот только Джез не поняла юмора и уехала домой. Но в комнате остался ее голос: мощный, поразительный.

5

Церковь, которую они посещали, не очень-то напоминала церковь. В прошлом здесь размещалась библиотека, но здание было старинное, постройки девятнадцатого века, и для матери Джозефа это имело большое значение. Высокие своды и викторианская кирпичная кладка давали ей повод смотреть свысока на молельни, главным образом африканские, которые открывались по всему Тотнэму в букмекерских конторах и супермаркетах. «Несчастные люди», – говаривала она, проезжая мимо в автобусе, но сочувствия в ее голосе не было, только высокомерие. Она упивалась разницей в статусе.

Джозеф с неохотой шел в храм. В Бога он не верил, но Баптистская Церковь Царствия Небесного, как и его родная мать, не допускала, чтобы неверующие тихо сидели в задних рядах. Ему предписывалось стоя восхвалять Всевышнего в полный голос, а иначе можно было получить тычок локтем. Джозеф собирался с духом, чтобы признаться матери в нехватке благочестия для таких подвигов.

Во время проповеди у него пикнул мобильный; пришлось шепотом извиниться перед матерью, но она рассердилась; такое неуважение ему не прощалось. Джозеф вытащил телефон из кармана, чтобы отключить, но заметил, что сообщение пришло от Люси: Вечером будет время? Как прошло свидание? Едва выйдя за порог церкви, он ответил. В это время его мать беседовала со старушкой в инвалидном кресле – без этого не обходилось ни одно воскресное утро. Будь у него побольше цинизма, он бы позволил себе заметить, что из общения со старушкой в инвалидном кресле мать устраивает целый спектакль, словно совершая грандиозный жест христианского милосердия.

Прошло плохо. Время?

Приглашаем на ужин. В 18:30?

Отлично

– Сегодня твоя сестра придет с нами поужинать, – сообщила мать в ожидании автобуса.

– Скажи ей: пусть сперва зайдет Криса проведать.

– Она не желает его видеть.

– Сейчас он вменяемый. Полон ожиданий.

– Ожиданий чего?

– Референдума. Считает, что с выходом из Евросоюза сможет больше зарабатывать.

– Боже упаси.

– Ты не желаешь ему повышения зарплаты?

– У нас на отделении я нынче единственная санитарка из местных. Остальные – полячки, венгерки, испанки. Если мы их выдворим, работать будет некому.

– Значит, ты собираешься голосовать за то, чтобы нам остаться в Евросоюзе?

– Да. Конечно.

– Он считает, что выходцы из Восточной Европы отнимают у него заработки.

– Многие так говорят.

– И кто же прав?

– Не знаю. Но пациентов государственного здравоохранения всяко больше, чем монтажников. Короче, за стол садимся в полседьмого.

– Я пас, – ответил Джозеф. – Сегодня вечером ухожу.

– Никуда ты не уйдешь. Будешь ужинать с сестрой.

– Я подписался за детьми приглядеть. У Люси. Не могу ее подвести. Надо было меня заранее предупредить.

– Заранее я и сама не знала.

– Когда же она успела тебе сообщить? С утра ты мне ничего не сказала, а потом телефон отключила.

– Почему ты по первому же свистку несешься к этой женщине, к Люси?

– Она не свистит. Она спрашивает, найдется ли у меня время посидеть с детьми. Я всегда могу отказаться.

– Вот и откажись.

– Я уже согласился. К тому же она платит хорошо.

– В котором часу тебе уходить?

– В шесть.

– В шесть часов? В воскресный день? Куда это она намылилась в воскресенье вечером?

– Я не спрашивал, мама. Мне-то какая разница?

Когда воскресным утром мать отправлялась в церковь сразу после ночного дежурства, выносить ее было нелегко, и Джозеф к этому притерпелся. От голода и усталости у нее резко портился характер, а отсыпалась она днем, после обеда. Научись он зарабатывать музыкой, можно было бы уговорить мать бросить работу, но ей нравилось работать в больнице, а работа в больнице предполагала разные смены.

– Очень большая разница. У тебя семейное мероприятие.

– Ты шутишь?

– Если она куда-то собралась, пусть идет с детьми. Время не позднее. Или пусть перенесет на более позднее время. Ты хотя бы спроси.

Он набрал Люси.

– Привет, – сказала она. – Вечером все в силе?

– Тут такое дело. Я обещал маме с ней поужинать, и она спрашивает: не могла бы ты взять мальчишек с собой?

– Нет, брать их с собой я не буду. Мы договаривались вместе поужинать у нас дома, а потом я должна уйти.

– Ага. Понятно.

– Мы же договаривались, верно?

– Да.

– Она рядом?

– Конечно.

– Ужин с мамой важнее.

– Нет-нет. Я все понимаю.

Он не знал, куда и как это приведет, но окончание разговора могло означать только финальную точку, а он по какой-то причине этого не хотел. Впереди что-то маячило.

– Я не знаю, что сказать, – услышал он.

Повисла пауза.

– Хорошо, – произнес наконец Джозеф, изображая задумчивость.

– Может быть, поступим так, – начала Люси. – Если не сегодня, то наметим какой-нибудь другой вечер в ближайшее время. Потому что мы в самом деле ждали этой встречи. Мы все. Жаль, что мне придется уйти.

Этого было достаточно. На большее он и не рассчитывал.

– Нет-нет, – сказал Джозеф. – Сочувствую. Надеюсь, она скоро поправится. До встречи.

– У нее мамаша заболела, – сказал он, закончив разговор.

– Значит, придется тебе пойти.

Он знал, что мать отреагирует именно так.

– По-моему, тоже.

– Не задерживайся там.

– Я и не собирался.

Джозеф с трудом мог представить, что когда-нибудь его мать в светской беседе узнает от Люси, что ее родительница отличается крепким здоровьем. Впрочем, они могли бы найти общий язык, он в этом не сомневался. Профессия учителя, как и профессия санитарки, требует умения ладить со всеми – с людьми любой расы и любого статуса. И тут Джозефа как током ударило: ведь его мать всего на год старше Люси; ему вдруг сделалось дурно. Почти сверстницы! Его потянуло на секс с ровесницей матери!

– Я за компьютером посижу, мама. Приляг отдохни.

– Мне надо позавтракать.

Он поднялся к себе в комнату, достал мобильный и начал гуглить знаменитостей, родившихся в 1973–1974 годах – женщин одного возраста с Люси и его матерью. Виктория Бекхэм. Пенелопа Крус. Кейт Мосс. Тайра Бэнкс. Нашел массу порноактрис, о которых никогда не слышал, но это определенно были порноактрисы, то есть особы, не очень совместимые с материнством. Судя по найденным изображениям, совсем не зазорно было признать, что сорокадвухлетние могут оказаться вполне привлекательными. Проблему представляла не Люси, а его мать. Почему она выглядела на двадцать лет старше любой из тех красоток? Она махнула рукой на эту сторону жизни, на мужчин, на секс, на свидания, и, похоже, ничуть не заморачивалась по этому поводу. У нее была грузная фигура, болели колени, отекали лодыжки. Неужели она так рано состарилась из-за нехватки денег? Или из-за них с сестрой? По большому счету они были неплохими детьми. Да, от отца никакой помощи не поступало. Но в действительности, по мнению Джозефа, на внешность никак не влияло поведение окружающих; возможно, будь его мать одной из Spice Girls, женой полузащитника сборной Англии, она сейчас была бы похожа на Викторию Бекхэм. Но эту нелепую идею он поспешил выбросить из головы.

Посадив мальчишек играть на «Икс-боксе» и занявшись стряпней, Люси неспешно перебирала возможные планы на вечер. Поскольку она говорила Джозефу, что, мол, и не хочется уходить, но надо, теперь ей требовалось хотя бы найти благовидный предлог – какую-нибудь привязку к людям или занятиям. Она разослала SMS нескольким подругам, но опоздала: у тех вечер воскресенья уже был обещан плаксивым или строптивым детям, которых необходимо усадить за уроки или же забрать после утомительной и скучной поездки к бабушке с дедом. «У тебя все норм? Если срочно, подгребай», – ответила Крисси. «Ничего срочного, – написала она. – Просто подумала, что было бы классно вместе послушать музыку и т. п.» Крисси наверняка узрела в этих сообщениях признаки душевного разлада. Кому придет в голову искать веселья воскресным вечером?

Если бы даже кто-нибудь согласился пойти ей навстречу, Люси ничего не стоило в последний момент отменить договоренность и лишний раз показать себя вздорной чудачкой. Ей хотелось завести разговор с Джозефом, но она не продумала ни форму, ни содержание. А может, только делала вид, что не продумала. Те эсэмэски она рассылала с единственной целью: внушить себе самой, что у нее имеется веская причина оставить на него детей.

Но вот незадача: кураж испарился. В тот вечер она могла бы прямо в дверях сказать Джозефу, что ее договоренности отменились, однако этого не сделала; потом, после ужина, когда он убедил мальчишек не только составить тарелки в посудомоечную машину, но и тут же ее включить, ему приспичило узнать, куда направляется Люси, и она объяснила, что идет с подругой послушать музыку.

– Круто, – сказал Джозеф. – А что за музыка?

Можно было, конечно, сказать, что они собираются посидеть у подруги дома за бокалом вина, а самой угнездиться на часок в ближайшем пабе. Но ее безумное послание Крисси почему-то отложилось в голове и теперь всплыло в памяти.

– Да какая-то, в Ислингтоне.

– Ясно, – сказал Джозеф и больше не допытывался: понял, что она скрывает правду.

– Никаких секретов, – заверила она.

– Ничего не имею против секретной музыки.

– Да нет, не о музыке речь. Я хочу сказать: это не какое-нибудь тайное свидание, ничего такого.

– Тем лучше.

Он ей потакал. Ей потакал парнишка двадцати двух лет.

– Я встречаюсь со своей подругой Крисси. Идем слушать ее приятеля – джазового саксофониста.

– Супер.

Она сама не понимала, откуда что взялось.

Каждое последующее слово, казалось, затрудняло ей жизнь. «Крисси» – у той свои дела. «Джаз» – знать бы, с чем его едят и где исполняют в воскресенье вечером. «Приятель-саксофонист» – самая убогая, постыдная фантазия женщины в возрасте, чье окружение составляют учителя, юристы и владельцы контор по ремонту внутренних помещений.

– Как-то так, – изрекла она. – Господи. Мне пора. Я не задержусь.

Накинув джинсовую куртку и захватив ключи от машины, она вышла за порог.

Люси села за руль и, двигаясь в южном направлении, поймала себя на том, что следует указателям на Риджентс-парк. Ее радовало, что часы тикают и что вечера пока светлые. Припарковалась она на Внутреннем кольце и зашагала к воротам. Вместе с одиночеством пришло облегчение. За время пути она поняла, что едет наобум, хотя ее дни всегда были расписаны по минутам: так сложилось года за два до окончания школы. В ее планы тогда входило сделаться старостой класса, поступить в колледж – ну и дальше как положено: замужество, дети, карьерный рост, относительное легкое взятие препятствий. Только вот мужчины ее бросали: сперва Пол, теперь Джозеф, и она уже не понимала, как вернуться на дистанцию и, если это удастся, чем закончится гонка.

Из этих двоих Пол нанес ей, конечно, более ощутимый удар. Естественно, не обошлось без переломов и расквашенного носа. Но ее реакция – реакция старосты класса – тоже была распланирована: для начала взять больничный; затем постепенно восстановиться; получить очередное повышение; возможно, найти разведенного спутника жизни и даже – не исключено – вступить в повторный брак. Вот только чувства к Джозефу бередили ей душу своей непредсказуемостью. Как строить отношения с двадцатидвухлетним парнем? Куда это заведет? Из-за Джозефа она перестала понимать, что будет делать в ближайшие пять минут, не говоря уже о ближайших пяти годах. Что могла, она придумывала на ходу, но последняя история оказалась шаткой и неубедительной. Приятель-саксофонист знаменовал собой трагикомический плод ее скудного воображения.

Обойдя вокруг озера, она посмотрела на часы: всего лишь четверть восьмого. Ей хотелось, чтобы мальчишек уложил спать Джозеф – не только потому, что она ему за это платит и получает передышку, но и потому, что после ее возвращения у него не будет причин задерживаться, если, конечно, его об этом не попросить. Она возвратилась в машину, на обратном пути купила газету и, остановившись у тихого паба в Примроуз-Хилл, заказала бокал вина. И только после этого вернулась домой.

– Понравился джаз?

Джозеф смотрел по телевизору американский футбол. Мальчишки спали, посуда была вымыта. Люси постаралась не разомлеть. По всей вероятности, секрет успешных отношений заключался в том, чтобы платить наемному работнику десять фунтов в час, за каждый час.

– Ну, – протянула она. – Как сказать.

Тему джаза, как она понимала, нужно было срочно закрыть, хотя от одной этой мысли у нее заколотилось сердце.

– Неплохо – и то ладно, – сказал Джозеф и сочувственно рассмеялся.

– Да нет: джаза не было.

– Вот так раз. А что случилось?

Он встал, как положено бебиситтерам по возвращении нанимателя. Им положено спросить, удался ли ужин/фильм/спектакль/концерт, кратко отчитаться о времяпрепровождении детей, получить две-три десятифунтовые купюры – и точка.

– Не надо, пожалуйста, разыгрывать стендап-комедию.

Он, понятное дело, смешался.

– Мне сесть? Или я просто… неловко вскочил?

Она рассмеялась:

– Наверное, это так прозвучало. Не все ли равно, как вскочить?

– Уф.

– Может, вы еще посидите, что-нибудь расскажете?

– Да. Охотно.

Он вновь опустился на диван.

Она присела рядом, соблюдая дистанцию.

– Получилось так: я хотела повидаться, но идти мне было решительно некуда, вот я и попросила вас присмотреть за детьми и наговорила всякой муры про джазовых саксофонистов. У меня таких знакомых нет и в помине. Я поехала в Риджентс-парк, прогулялась, посидела с газетой в пабе – и домой.

– Так-так.

– Меня можно прервать в любой момент.

– Спасибо.

Похоже, у него не возникло желания перебивать, отчего Люси вспомнила о разнице в возрасте. Разве может столь юный собеседник задавать тон в разговоре? Так что же, ей не заговаривать с ним вовсе? По причине расстановки сил и прочего?

– Мне показалось, между нами возникли какие-то флюиды, вот я и подумала, что надо бы… даже не знаю, как объяснить…

Он не собирался подсказывать.

– Наверное, разобраться в происходящем.

– Это я виноват.

– В чем?

– Я сказал, что суперское бывает только одного вида. Это прозвучало сомнительно.

– В том-то и штука. Мне понравилось. Кажется.

– Но вы не уверены, – скорбно подхватил Джозеф.

– Только потому, что я не на сто процентов уловила смысл.

– Вначале я говорил, что суперское бывает разных видов… Я ошибся. Бывает только горячо и холодно.

– Это как раз до меня дошло.

– Ох…

– Тут сложностей не возникло. Вначале сказал «более одного вида», потом сказал «только одного вида».

– Так в чем же вы не уверены?

– Видимо, в том, почему это прозвучало сомнительно.

– Да потому, что я пытался сказать: вы – горячая. Кошмар.

Он покачал головой, тем самым подчеркнув идиотизм такой трактовки.

Они оказались на распутье. Добавить было нечего, разве что перевести разговор в неизведанную плоскость. Это напоминало партию в шахматы, но только в ее исполнении: она всегда искала ход, способный оживить игру.

– Ты очень милый. Спасибо тебе.

Она нашла нечто годное. Этого хватило еще на пару секунд.

Джозеф опять встал.

– Я, наверно, пойду.

– Ладно. Есть какая-то особая причина?

– Не хочу выслушивать, какой я милый.

– Господи. Да нет же, я не то имела в виду.

– А что же?

– Тебе послышалась снисходительность?

– Конечно.

– Я этого не хотела.

– Тогда я не знаю, чего вы хотите.

– Неужели? Ну, не знаю, как еще выразиться, если не… ну, если не с крайней степенью откровенности.

Он вновь опустился на диван и поцеловал ее. С этого все и началось.

6

Та ночь, когда Люси и Джозеф впервые спали вместе, вошла в историю под названием «Ночь без джаза», хотя название это вскоре подверглось разным преобразованиям: «Ночь с избытком джаза», например, или (когда Джозеф стал понимать, что Люси не обидится) в подражание «Джазу ФМ», «Джаз ФЛ» – сокращение от непристойного «фак Люси». Однажды в ночь с субботы на воскресенье, когда дети гостили с ночевкой каждый у своего одноклассника, проходил джазовый фестиваль. Поскольку в тот период Пол не забирал к себе сыновей на выходные, фестиваль стал особым событием, которое следовало использовать по полной.

– Мы не попутали берега? – спросил потом Джозеф.

Люси, притулившись к сгибу его локтя, лежала на диване в одной футболке.

– Я – нет, – ответила Люси.

– Я тоже.

– Я бы не прочь еще раз так попутать.

И на этом самокопание завершилось.

На первых порах Люси терзалась от собственной уязвимости. Для сорокадвухлетней женщины она была в хорошей форме, и тем не менее на ее теле читалось «сорок два года», тогда как приличная форма сохранялась не за счет интенсивных занятий йогой с личным тренером, а благодаря ограничениям в шоколаде и эпизодическим посещениям спортзала. Куда только делись прежняя упругость и гладкость? Будь они с Джозефом ровесниками, она бы об этом даже не задумалась, а так от его ласк ей в голову лезли мысли о том, что он определенно привык к совершенно другим ощущениям: и здесь, и там, и даже – в особенности – вот тут. Она не снимала футболку, чтобы лишний раз его не шокировать, но с таким же успехом, наверное, могла бы закрыть глаза, рассчитывая стать невидимкой, потому что у него было предостаточно способов раскрыть ее секреты. И какой тогда смысл их оберегать? Если ему что-то не нравится на вид или на ощупь, ну и не надо. Хотя в отсутствии пылкости его было не упрекнуть. В постели им владело только лестное для нее возбуждение.

Поначалу секс доставлял радость, но не приносил полного удовлетворения в том смысле, какой вкладывал в это слово старый добрый «Космополитен». Джозеф проявлял чрезмерное нетерпение, а над ней довлели устоявшиеся привычки и техники. Она не изображала того, чего на самом деле не испытывала, и по прошествии недолгого времени Джозеф спросил, есть ли способ сделать так, чтобы все получилось. Эту науку он схватывал на лету, и через несколько дней, то есть ночей, то есть свиданий – как правильнее? – у них наступил золотой век.

«Но достаточно ли этого?» – постоянно спрашивала себя Люси. И сама тут же уточняла: «Достаточно для чего?» Ответ, правда, тоже подворачивался быстро и мог развеять любые сомнения. Она была счастлива, она нежилась в мыльном пузыре и видела лишь одну причину его проткнуть: никакие мыльные пузыри не составляют реальной жизни. Мыльные пузыри, однако, делают жизнь сносной, и фокус в том, чтобы выдуть их как можно больше. Есть пузыри – новорожденные младенцы, пузыри – свадебные путешествия, пузыри – карьерные успехи; а также пузыри – новые друзья, пузыри – удачные выходные; бывают и крошечные пузырьки-телесериалы, пузырьки-застолья, пузырьки-вечеринки. Каждый пузырь лопается сам по себе, и тогда надо поскорее добраться до следующего. Бывали времена, когда жизнь не искрилась легкими пузырьками. А давила тяжестью.

И секс – да, секс приносил ей радость, но эти отношения не были чисто функциональными или интерактивными. Не было такого, чтобы Джозеф, натянув штаны, растворялся в ночи и появлялся вновь только по зову плоти. Они рассказывали друг другу, как прошел день, что было на работе, чем занимались мальчишки; молодость Джозефа не была помехой этим разговорам. Даже наоборот, как дошло до Люси через пару недель. Джозеф сыпал вопросами и выслушивал ответы. Она задавала ему вопросы и выслушивала ответы. Подобные разговоры со сверстниками были для нее редкостью. Если кого и волновало, с какими трудностями сталкивается учитель-словесник самой обычной школы, то эти личности старательно скрывали свой интерес.

Когда он приезжал, дети уже спали, и такой распорядок практически сразу начал создавать проблемы.

– Когда ты в следующий раз куда-нибудь пойдешь, мам? – спросил Эл через пару недель после «Ночи без джаза».

– Трудно сказать. – Она знала, почему он спрашивает.

– На самом деле это нечестно. Когда ты дома, мы даже не можем рубиться с Джозефом на «Икс-боксе».

– Уверена, что он не против зайти поиграть.

– Но ты-то будешь здесь.

– Какая разница?

– Нам прикольней, когда тебя нет.

– Чем вас так зацепил Джозеф?

– С ним классно.

– А со мной нет?

– Не очень. Ну, то есть иногда.

– Когда?

Наступила затяжная пауза.

– Даже не знаю.

В кухню зашел Дилан, надеясь чем-нибудь перекусить.

– Поешь фруктов.

– Не хочу я фруктов.

– Мама спрашивает, когда нам с ней классно.

– С чего это?

– Просто хочет знать.

– На Рождество, что ли?

– На Рождество? Когда это с ней было классно и на Рождество?

– Ладно, это не ее работа – нас веселить.

– Мои ученики считают, что со мной интересно.

– Ну, может быть, как училка ты и прикольная.

– Чем же вам так весело с Джозефом, кроме приставки?

– Он классно сечет в настоящем футбике, не только в «ФИФА» на приставке.

– Финт «радуга», разворот Кройфа, все такое.

– Значит, он просто разбирается в какой-то области. Это необязательно всем интересно.

– Не согласен.

– Так и быть. Я скоро придумаю, куда бы мне пойти.

– Я, между прочим, думал, ты ищешь себе бойфренда, разве нет?

– Насчет поисков бойфренда – это кто тебе сказал?

– Папа. Когда мы ходили в пиццерию.

– С какой стати он завел этот разговор?

Возможно, Пол от кого-то услышал, что она сходила на пару свиданий. Она не держала этого в тайне, а он знал всех, кого знала она.

– Он хотел узнать, не обидно ли нам.

– И что вы ответили?

– Ответили, что нет. Правда, Эл?

– А если честно?

– Мне не обидно.

– Мне тоже.

– Это точно?

– Точно. Ищешь – и правильно делаешь.

– А вдруг я и вправду кого-нибудь найду?

Мальчишки переглянулись. Они с трудом сдерживали смех.

– Будем решать проблемы по мере их поступления. – В этот раз Дилан употребил свою любимую фразу вполне к месту: обычно она служила отговоркой, чтобы не убирать в комнате и не делать уроки.

– Да, но это вас не огорчит?

– Ты имеешь в виду – из-за папы?

– В общем, да.

– Нет.

– Не огорчит.

– Почему же?

Дети обладают поразительной способностью загонять нас в тупик. Только что разговор шел об игре «ФИФА» с Джозефом. А теперь перекинулся на сущность и будущность их семьи.

– Ну… Теперь получше стало, так ведь? – спросил Дилан.

– Да, – подхватил Эл. – Нам папа нравится. Но нам не нравилось, когда приходилось о нем беспокоиться.

– Сейчас у него все неплохо, – заметила Люси.

– Вот и хорошо, – подтвердил Эл.

– Но это, может, потому, что он от нас ушел.

– Только не думайте, что это из-за вас, – сказала Люси.

– Мы и не думаем. Мы просто считаем, что лучше оставить все как есть.

– Только чтобы Джозеф почаще приходил.

– Ага, только тебе от этого ни жарко ни холодно.

– Потому что тебя дома не бывает, когда он с нами сидит.

– Выходит, он больше наш друг, чем твой.

– Хорошо, хорошо. Я буду почаще уходить из дома.

– Спасибо.

В первую же субботу после этого обещания и случилось так, что Эмма, стоявшая в очереди за мясом, стала жестами подзывать Люси к себе.

– Я не могу лезть без очереди, – отказалась Люси.

– Никто возражать не будет.

Она улыбнулась стоявшим за ней двум интересным мужчинам с каменными лицами.

– Потом увидимся, – бросила Люси и пошла в конец очереди.

– Чем просто так в очереди томиться, лучше уж поболтать, – сказала Эмма и увязалась за ней.

Люси не хотела разговаривать с Эммой. И уж совсем не улыбалось ей болтать с Эммой о сексе, тем более что они медленно, но верно приближались к тому, с кем Люси, собственно, была связана сексом.

– Как прошла неделя?

– Неплохо. В делах.

Пока все шло своим чередом.

– А у тебя как?

– Хуже некуда.

– Ох, как неприятно.

– Мой муж – боров.

– О господи.

Боров. Секс. Интимная жизнь Люси. Тройной прыжок. Меняй тему.

– Какие у тебя прогнозы насчет референдума?

– У меня большой соблазн проголосовать за выход, просто назло Дэвиду. Он одержим.

– Что с ним будет, если мы выйдем?

– Возможно, потеряет уйму денег. Не знаю. Я его не спрашивала. Он такой зануда. И считает, что все кругом идиоты, один он молодец.

– Не голосуй за выход.

– Наверно, не буду. Но чем больше я читаю, тем меньше понимаю.

– Просто посмотри на тех, кто ратует за выход. Фарадж. Борис. Гоув.

– А на другом полюсе – Кэмерон и Джордж Осборн.

– Знаю. Тоже радости мало, но все-таки получше.

– Я проголосую за то, чтобы остаться, и надеюсь, что нам никогда больше не придется это обсуждать.

– Так поэтому Дэвид – боров? Из-за референдума?

– Нет.

Люси подняла на нее взгляд, но никакого описания свинского поведения не услышала.

– Ну ладно.

– Подними мне настроение. Ты на свидания ходила?

Люси пожала плечами, кивнула в сторону стоящих перед ними людей, скривилась и молча дала понять, что не желает говорить на эту тему в присутствии посторонних.

– Ага. Значит, есть предмет для обсуждения. И я хочу это обсудить. По кофейку, когда закупимся? Или чего покрепче? Время ланча. Имеем право.

– Мне надо будет спешить домой – готовить мальчишкам обед.

– Тогда давай куда-нибудь сходим. На неделе. Сможешь вызвать няню на пару часиков?

Что ж, это было решением одной проблемы, хотя и создавало другую: как вынести общение с Эммой в течение двух часов?

– О-о, – пропела Эмма, когда они приблизились ко входу. – Там мой дружок.

Джозеф увидел Люси и с улыбкой пошевелил пальцами в их направлении. Взгляд его, почувствовала Люси, был совершенно недвусмысленным. Она улыбнулась ему в ответ со всем небрежным равнодушием, какое только удалось изобразить, но ей казалось, что любой визуальный контакт между любовниками обречен выдать их тайну всем и каждому в радиусе пятидесяти ярдов.

– Ух ты! – воскликнула Эмма.

– Что?

– Как на тебя Джо посмотрел.

– По-моему, на нас обеих.

– Если бы. Ты знаешь причину, да?

– Нет. Даже не догадываюсь.

– Ферономы. Правильно я говорю? Вроде так. Мужчина всегда пронюхает, если женщина состоит в отношениях. От этого ее привлекательность только возрастает.

– Я же душ принимаю.

– При чем тут душ? Ты выделяешь эти вещества постоянно. А глядя на меня, он чует, что в моей жизни ничего такого не происходит.

– Казалось бы, витрина из зеркального стекла и горы мяса должны слегка перебивать сигнал.

– Не-а. Пронзает все преграды, как нож.

– Его зовут Джозеф. А не Джо. – Люси не смолчала.

– Я называю его Джо.

– Это неправильно.

– Откуда такая уверенность?

– Он приходит сидеть с моими мальчишками.

– Спроси, не заинтересует ли его блондинка тридцати девяти лет, готовая ради него на все.

– Сама спроси. И тебе не тридцать девять.

– Когда он распластается на мне без сил, я ему откроюсь. Он будет поражен.

– Пожалуйста, прекрати эти разговоры.

– С какой стати? Уж и приколоться нельзя?

– Ты же хочешь, чтобы я спросила, не займется ли он с тобой сексом.

– Это тоже было бы прикольно.

Как обычно, вся очередь балдела от их разговора, Люси это видела. Стоявшие в очереди супружеские пары исподволь переглядывались, а один мужчина, видимо уловивший нечто между песнями, – даже снял наушники. Кто не захочет послушать, как дуркует Эмма?

– Почему ты его защищаешь?

– И не думаю.

– Тогда почему не даешь мне о нем говорить?

Они дошли до начала очереди.

– Входи, Эмма, – сказала Люси.

– О-о, – вновь протянула Эмма. – Захожу. Джо как раз отсчитывает сдачу. У меня появился реальный шанс.

Люси разнервничалась и почувствовала легкую тошноту.

Отчасти в ней заговорил откровенный собственнический инстинкт, но было и что-то еще: жуткий, искаженный, зеркальный образ отношений с Джозефом, который выставляла напоказ Эмма. Неужели не только Эмма, но и она сама такова? Ненасытная, неприкаянная, немолодая женщина, у которой нет морального права путаться с парнем настолько моложе себя? И не связано ли это ощущение с цветом кожи Джозефа? Она не могла дать однозначного ответа, но что-то чувствовала нутром. Пускала бы Эмма слюни, окажись перед ней эффектный белый юноша, студент Кембриджа? Вероятно, да. У нее был такой горестный, тоскливый вид, словно она готова уцепиться за любого. Значит, хотя бы по этому пункту обвинения Эмма заслуживала оправдания. Люси задумалась: может ли она сама претендовать на такую безгрешность? Не притягивает ли ее к Джозефу нечто связанное с его расой? О черт. Как видно, он будет без конца подкидывать ей пищу для размышлений, заставлять думать, передумывать, мучиться сомнениями и заниматься самобичеванием, покуда длится их связь.

Первой смекнула, что к чему, мать Джозефа и высказалась вслух, когда вместе с ними за столом сидела Грейс.

Мама подала им с сестрой куриное рагу, и Джозеф хотел спокойно поесть. Он проголодался и вообще обожал это блюдо, которое по какой-то причине готовилось только к приходу Грейс, нечасто радовавшей их своим появлением.

– Что там с той девушкой? – полюбопытствовала Грейс.

– С какой девушкой?

– Я думала, ты с кем-то познакомился?

– С чего ты взяла?

– Ты же прислал мне эсэмэску.

– Хм.

Зачем, спрашивается? Ей-то какое дело?

– Да-а. Ну. Ничего не вышло.

– У него есть занятия поважнее, – вставила мать.

Джозеф медленно холодел.

– Вот как, – сказала Грейс. – Давай выкладывай все сплетни.

– Какие еще сплетни?

Грейс уже три года жила со своим бойфрендом. Ни один из них ни разу не посмотрел на сторону. Дело шло к свадьбе. Сестра была сама не своя до сплетен.

– Известно какие, – продолжила его мать.

Грейс подняла на него взгляд.

– Давай колись, – поторопила мать.

– О чем ты, мам?

– О твоей подруге.

– О какой подруге? Нет у меня никакой подруги.

Джозеф пытался изобразить недоумение, но получалось так себе. В собственном голосе он уловил панику.

– Что ж, – изрекла мать. – Тогда я сама буду судить.

– Почему это ты будешь судить, есть у меня подруга или нет?

– В самом деле, мам, – вмешалась Грейс. – Странно как-то получается.

– Я только знаю, что он массу времени проводит с одной конкретной женщиной.

– Ого, – сказала Грейс. – С женщиной.

– То-то и оно, – подхватила мать. – Именно что с женщиной.

– Что ты можешь о ней знать? – возмутился Джозеф.

– Вот ты нам и расскажи.

– Он от меня таится, мам, – пояснила Грейс.

– Ну спасибо, – сказал Джозеф.

– Тогда ты, мамочка, сама расскажи, что там происходит.

– Стало быть, он давно ходит к одной женщине сидеть с детьми. А теперь проводит у нее полночи, даже когда с детьми сидеть не надо.

– Ты не знаешь, где я провожу время, когда меня нет дома.

– Отчего ж не знаю, знаю. Сам же поставил мне на телефон этот прибамбас.

«Найти друзей». Зараза. Да, установил он ей это приложение, чтобы она не волновалась, и пребывал в полной уверенности, что мать туда не заглядывает.

– Откуда ты знаешь, что это ее адрес?

– Я не знала. Но однажды вечером, когда ты сидел с детьми, я посмотрела, чтобы узнать, где она живет. И это то самое место, куда ты постоянно шастаешь. Так что либо это она и есть, либо ты с самого начала меня за нос водишь.

Джозеф сам себе напоминал киногероя, загнанного в тупик полицейскими. Ему пришлось искать выход, которого нет.

– Да, я тебе не говорил всей правды. И дальше что?

– Ты выдумал все эти имена?

– Только три. Ее и детей.

– И работу ей придумал, и мамашу, которую удар хватил.

Да, тот приступ он сам сочинил. Но сейчас у него был велик соблазн признаться, что мамаша Люси – это единственная правдивая деталь во всей истории.

– Так чем же ты занимаешься что ни вечер по этому адресу?

– Неужели ты каждый вечер туда мотаешься? – поразилась Грейс.

Теперь да. Никакая сила не могла его удержать. Когда автобусы ходили по расписанию, вся дорога занимала менее получаса.

– Да, – только и сказал Джозеф.

– Так куда же ты все-таки ходишь, раз это не имеет отношения к женщине?

– Я этого не говорил.

– Начнем сначала? – предложила Грейс.

– Давай, – согласился Джозеф.

Его приперли к стенке; он пытался на нее вскарабкаться, но она оказалась слишком высока, да и ухватиться было не за что.

– Ну же.

– Я встречаюсь с женщиной, у которой подрабатываю бебиситтером.

– И чего здесь зазорного?

– Ничего.

– Сколько ж ей годков? – спросила мать.

– Не знаю.

– А по твоим прикидкам – совсем старая?

– Давайте без грубостей.

– Разве грубо догадки строить? Тем более за глаза? – удивилась Грейс.

– Ну. Если я скажу, что ей шестьдесят два, а ей окажется тридцать девять… то буду чувствовать себя… не знаю… Предателем.

– Тебе кажется, что ты… спишь с шестидесятидвухлетней? – поразилась Грейс.

– Ох, Джозеф, – в отчаянии простонала мать.

– Навряд ли он с шестидесятидвухлетней спит, – гнула свое Грейс. – Сдается мне, он придуривается, чтоб только лишнего не выболтать. Сколько лет ее детям?

– Десять и восемь.

– Ну вот: навряд ли она мало́го родила в пятьдесят четыре года. Ей, видать, к сорока, точно?

– Все может быть.

– Мне ровесница, – отметила мать.

Разговор иссяк. Под взглядом Грейс брат понял: она уверена, что Люси не может быть ровесницей их матери, пусть даже они появились на свет в один час, в один день, в один год. Сейчас они совместно и телепатически сделали вывод, который не решались озвучить.

– Белая? – спросила Грейс.

– Да. Но Скотт тоже, так что не становись в позу.

Грейс подняла руки в примирительном жесте.

– Я только хочу составить представление.

– Так попроси фото.

– А у тебя есть?

– Нету.

– Она есть в «Инстаграме»?

– Нет.

– Точно? Как ее зовут?

– Послушай, не нужны тебе никакие фотки! – вспылил Джозеф. – Ей около сорока, симпатичная, белая. Что за проблема?

– Но чем это закончится? – спросила мать.

– А чем заканчивается все на свете? – сказал Джозеф.

– Ты не хотел бы найти что-нибудь более постоянное?

– Нет. Мне двадцать два года. Я не хочу жениться, я не хочу заводить детей.

– Когда-нибудь захочешь.

– Может быть. Лет через десять.

– Я не доживу, – заметила его мать.

– Почему это ты не доживешь до пятидесяти двух лет?

– Ну, слишком одряхлею, чтобы за тебя порадоваться.

Грейс поднесла ко рту свой телефон и проговорила:

– Люди, рожденные в… Черт. В каком году надо родиться, чтобы тебе было пятьдесят два года?

– Пятьдесят два года сейчас? – спросил Джозеф.

– Да.

– В шестьдесят четвертом.

– Люди, рожденные в одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году.

– Вот каких людей, рожденных в одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году, я нашла, – сказала «Сири». – Киану Ривз. Сандра Баллок. Ленни Кравиц. Мишель Обама.

– По-твоему, Мишель Обама слишком дряхлая, чтобы радоваться внукам? – спросила Грейс.

Беседа ушла далеко от его отношений с Люси. Теперь они говорили о знаменитостях на десять лет старше Люси (и его матери).

– Ну, у нее и охрана есть, и все, что хочешь. – сказала мать.

– Разве для того, чтобы играть с внуками, нужна охрана?

– Я просто говорю. За нее все делают другие. Так стресса меньше.

– Ты считаешь, кому положена охрана, у того в жизни меньше стресса? Ей потому требуется охрана, что толпы всяких придурков хотят ее застрелить.

И дальше они стали выяснять, у кого больше стресса: у четы Обама или у его матери. Порой, когда на семейном совете требовалось обсудить реальные проблемы, неспособность родни сосредоточиться на главном приводила его в отчаяние. Но иногда, как сейчас, он был благодарен судьбе. Если он уцелел после грянувшего из-за Люси кризиса, это еще не означало, что проблема забыта или что для ее решения найдены необходимые слова.

В автобусе по дороге к Люси он вспоминал, как ответил матери вопросом на вопрос, не зная, что еще сказать: «А чем заканчивается все на свете?» Что, если у него все сложится с Джез и она вытеснит Люси из его головы, сердца и тела? Неужели он станет думать: чем это закончится? Очень маловероятно. Его мать и Грейс, познакомься они с Джез, тоже подумали бы, что это в высшей степени маловероятно. Да, когда-нибудь он, быть может, встретит девушку, с которой попытается как-то построить жизнь. Но странная штука: в его возрасте проводишь половину времени, мечтая о том, что может с тобой приключиться, а вторую половину – стараясь об этом не думать, и в любом случае увязаешь в той жизни, что казалась такой незначительной, где-то на полпути между детством и плодами перманентной взрослости.

А с Люси получилось иначе: она втянула его в настоящее время. Его жизнь проходила в какой-то гонке, в беготне с одной халтуры на другую, в зашибании денег, которые, надо думать, в один прекрасный день позволят ему жить отдельно. А если этот день когда-нибудь настанет, придется прямо на бегу добавить для комплекта еще пару новых халтур. Единственное время, потраченное им на нечто хоть сколько-нибудь похожее на мечту, ограничивалось работой над треком, который, возможно, он когда-нибудь сумеет аранжировать, чтобы открыть для себя возможность нескольких платных выступлений на клубных площадках. Если бы его спросили до «Ночи без джаза», что дает ему счастье, он бы даже не понял, к чему этот вопрос. Зато теперь он знал ответ: спать с Люси, есть с Люси, смотреть телевизор с Люси. И пусть в этом не было будущего, но было настоящее, а из него-то и состоит жизнь.

Люси надеялась, что Эмма забудет об их договоренности встретиться и где-нибудь посидеть, но та прислала эсэмэску, затем позвонила и оставила сообщение, а потом еще раз позвонила. Она намекала на какой-то кризис, который способна понять одна Люси, хотя Люси не очень понимала, откуда такой вывод: умение слушать не было сильной стороной Эммы. Они пошли в ближайший итальянский ресторан с намерением не только поесть пасты, но и выпить по бокалу вина, пока Джозеф будет кормить детей и играть с ними на «Икс-боксе». Когда Люси выходила из дома, боевой дух там был высок, но она уже беспокоилась по поводу спора о деньгах, который завяжется сразу после ее возвращения. Джозефу надо будет заплатить, а он может смутиться вплоть до отказа, но ей необходимо одержать верх. Ее пугало размывание границ, неизбежное в том случае, если она уступит. Джозеф ей не бойфренд; Джозеф не отчим ее сыновьям. Он – бебиситтер, с которым она состоит в близких отношениях. И оплачивает она ему присмотр за детьми, но никак не секс.

– Выпьем, – с надрывом предложила Эмма, как только они уселись за столик.

Люси снисходительно улыбнулась, но они даже не успели сделать заказ, как бутылка красного опустела, считай, наполовину, притом что Люси все еще потягивала свой первый бокал.

– Тяжелый день? – спросила Люси.

– Не особенно. Не хуже любого другого. Между прочим, к нам присоединится моя подруга Софи. Помнишь? У нее дети ходили в «Уайетт».

Люси сразу вспомнила: гибкая, высокая, с шиком одетая блондинка, чье лицо наводило на мысль, что судьба сдала ей самые паршивые карты, но жизнь при этом удалась, по крайней мере на сторонний взгляд.

– Ты не возражаешь, правда?

– Нет. Нисколько.

Но если ты уже договорилась с подругой, которая готова выслушивать твои стенания, подумала Люси, при чем тут я?

– Получилось так: я ей рассказала о твоих приключениях, а она в разводе и ни на что особо не надеется, поэтому ей захотелось услышать твою историю.

– Допустим. Но я не уверена, что захочу обсуждать свои личные дела с чужим человеком.

– Неужели ты ее не помнишь?

– Помню. Но это не меняет…

– Ой, она такая приятная. Ее дети сейчас ходят в школу Святого Петра вместе с моими.

Люси не убедил такой довод, но она решила не заострять на нем внимания.

– Да будь она хоть трижды приятная, все равно.

– Подробности нам не нужны. Мы просто хотим понять, как ты это провернула.

– Тебе-то зачем? Ты же не в разводе.

– Будь уверена, это не за горами. А даже если и нет…

Ее взгляд выражал готовность к внебрачным похождениям.

– Послушай, мои… как бы это сказать… мои отношения… никого и ничему не научат. Все произошло само собой.

– Но как? А, вот и она.

Софи было не узнать. Возможно, Люси ее с кем-то спутала.

– Шикарно выглядит, правда? – восхитилась Эмма.

– Да, действительно, – ответила Люси.

Теперь она сумела разглядеть хоть что-то от женщины, которую помнила. Лицо поражало гладкостью и ухоженностью; такое вмешательство явно стоило бешеных денег, но зато изменило ее до неузнаваемости. Этого, возможно, она и хотела. Между грудями красовалась ложбинка, которой раньше не было. Люси поняла, что на самом деле она не знает никого похожего на Софи. Люси принадлежала к племени, в котором преждевременно поседевшие женщины даже не закрашивают седину, и хотя эти женщины пробуждали в ней как оборонительную реакцию, так и грусть (сама она разве что маскировала поседевшие волоски), ей верилось, что они с ней единодушны в отношении большинства значимых вещей: книг и серьезных фильмов, политики, окружающей среды, референдума. Но в городских джунглях живет много всяких племен, и если Люси никогда не сталкивалась с людьми такого круга, где в порядке вещей джипы, частные школы и обновленные бюсты, это еще не означало, что их вовсе нет – просто они всегда ходили разными улицами.

– Где у людей глаза? – сказала Эмма.

До Люси дошло, что в этом контексте «люди» понимаются как мужчины, которые не домогаются Софи. С недоуменным сочувствием она покачала головой.

– По-прежнему блистаешь на педагогическом поприще? – спросила Софи.

– Думаю, мои ученики вряд ли с этим согласятся, – ответила Люси.

– Она имеет в виду, что ты сама просто блеск, если занимаешься таким делом, – пояснила Эмма.

– По словам Эммы, в твоей жизни произошла нешуточная драма.

– Разве?

– А все из-за Пола, твоего в мужа, это так?

– Ну… Не знаю, можно ли считать это драмой.

– Послушай ее, – сказала Эмма.

Хоть как-то пережить мучительный крах замужества ей помогла школа. По списку там числилось полторы тысячи детей из тысячи с лишним семей; Люси проработала на одном месте больше десяти лет. Ее случай действительно оказался драматичным по сравнению с историями университетских подруг и благополучных мамочек, встречавших своих чад у ворот начальной школы, но ученики описывали, а еще чаще замалчивали домашнее насилие, сроки тюремного заключения, депортацию, нищету и голод. Чтобы удержать их внимание, требовалось нечто большее, чем наркомания и развод. Двое ребят были убиты: один – еще будучи школьником, другой – сразу после выпуска. Обоих пырнули ножом. Многие ли могут назвать знакомых, умерших насильственной смертью? Учителя, работавшие в бедных районах, таких знавали. Каково же им было возвращаться домой с ощущением конца света и жить дальше?

– Я в курсе твоего развода, – сказала Люси. – Сочувствую.

– Ничего лучше этого и быть не могло, – бросила Софи.

– Ну и хорошо.

– Нет, ты только посмотри на нее, – вмешалась Эмма, явно упирая на то, что без развода не было бы ни ботокса, ни силиконового бюста, а без них нынче никуда.

– Глупость ляпнула, – сказала Софи.

– Ты или я? – с некоторой обидой переспросила Эмма.

– Ты выразилась слегка неумно. Впрочем, я сейчас о себе. То, что со мной произошло, – сущий кошмар. Никогда еще мне не было так паршиво, как сейчас, а это кое-что да значит.

– А раньше-то почему тебе жилось паршиво?

– Он не вызывал у меня никаких чувств. А потом нашел себе другую и стал вызывать у меня отвращение.

– Логично.

– Мои подруги все сплошь несчастны, – сказала Софи. – Все скисли.

Люси могла ей поверить, но такое понимание несчастья озадачило бы кого угодно, не принадлежащего к тому кругу. На улице весна. Дом – полная чаша. Вскоре можно будет слетать недельки на три-четыре во Францию или Испанию. А эти закоснели и маются от скуки. Секс, его опробованные разновидности, новые и старые возлюбленные – вот что, по их мнению, дает хоть какой-то выход. Их скука могла взбесить кого угодно, и Люси стала прикидывать, как бы от них дистанцироваться. Все-таки, отдавая своих детей в обычную государственную школу, ты получаешь по меньшей мере одно преимущество: возможность отсечь от себя тех знакомых, чьи дети некогда играли вместе с твоими.

– Очевидно, кроме тебя, Люси, – продолжила Софи. – Это нас сюда и привело. Мы хотим узнать, почему ты не скисла.

– Устрой нам мастер-класс.

– Заряди нас надеждой.

– То есть вы обратились ко мне, потому что у меня, возможно, есть секс, а возможно, нет… так, что ли?

– Я думала, что есть, – сказала Эмма.

– И еще, – добавила Софи, – если сама не знаешь, то кто же знает?

– Я-то знаю, – сказала Люси. – Просто не хотела обсуждать это на улице, где много лишних ушей. А теперь не хочу обсуждать это здесь.

– Не отвертишься, – заявила Эмма. – Ты же наш ориентир.

– Меня бы, к примеру, исцелило новое знакомство, – сказала Софи. – Пусть даже не слишком серьезное. В особенности не слишком серьезное.

– Надо, чтобы тебя просто как следует приласкали, верно, солнышко?

Люси стало дурно. Ее уже достали эти курицы со своими пошлыми эвфемизмами, подвергнутыми операции по удалению всякой эротичности. Такие намеки, вероятно, были уместны в другую эпоху, когда формы досуга включали, скажем, бокс и верховую езду.

– Вы когда-нибудь назначали свидания на сайтах знакомств? – спросила Люси.

– Я – да, – ответила Софи. – Трижды. С тремя разными людьми. Язык не поворачивается рассказать.

Люси не стала докапываться до смысла, хотя подозревала, что новая ложбинка между грудями была выставлена на передний край в самом начале боевых действий. Очевидно, это крупнокалиберное орудие было задействовано слишком рано, что и привело к позорному отступлению.

– Значит, ты это испробовала… онлайн?

– Нет. Было одно свидание вслепую, ничего хорошего, а потом я кое с кем познакомилась в гостях, там тоже произошел облом, а после… Ну, я встретила другого.

– Как?

– Он, если можно так выразиться, друг семьи. Нет, правда. Больше ничего не скажу. И это ни к чему не приведет. Мы просто… общаемся, до поры до времени.

– Это именно то, чего я хочу! Самое то!

Хотеть не вредно, подумала Люси, только не факт, что оно тебе нужно. Тебе нужны книги, музыка, быть может, Бог. Но какой-нибудь хлыщ, заблудившийся меж двух жен, бывшей и будущей, тебе не поможет.

– Как прошел вечер? – спросил Джозеф.

Она успела к отбою, но мальчишки все равно попросили, чтобы перед сном с ними посидел Джозеф. Он выработал целый диапазон голосов для серии комиксов, которые читал им перед сном, и все имитаторские потуги Люси не вызывали у детей ничего, кроме презрения.

– Ну та-а-ак неудачно, – сказала Люси. – Эмма привела с собой подругу, и весь вечер они тупо брюзжали.

– Терпеть этого не могу.

– Среди твоих знакомых есть брюзги?

– Нет. Но отец, бывало, нам житья не давал.

– А теперь угомонился?

– Не знаю, надолго ли его хватит. Но он участвует в кампании по референдуму. Суетится.

– И молодец.

– Да, только он топит за выход.

– Как же так? Почему?

– Говорит, ему будут больше платить. Спрос рождает предложение, и все такое.

– Он же работает в строительстве, да?

– Временами. Собирает и разбирает строительные леса. Добивается, чтобы все выходцы из Восточной Европы убрались восвояси, тогда наниматели якобы поднимут зарплаты англичанам.

– Мне кажется, так эта проблема не решается.

– Правда? А как она решается?

В его вопросах не было агрессивной риторики. Он просто хотел найти у нее ответы. Она старше. Учительница. Знает, о чем говорит.

– Ну. Выход из ЕС, вероятно, вызовет рецессию.

– Так. И это будет не то же самое, что режим строжайшей экономии?

– Мне кажется, выход сулит дополнительные невзгоды.

– Ладно. Почему у нас должна наступить рецессия?

– Потому что… Как тебе объяснить… У нас есть доступ к пятистам миллионам людей. Таков наш внутренний рынок. Иностранный бизнес будет обходить Соединенное Королевство стороной – без этого доступа мы ему неинтересны.

– Но это же не означает прекращения строительных работ?

– Полного прекращения строительных работ, вероятно, не будет. Они просто пойдут на спад.

У нее можно было спросить о поэмах Гарди, о трагедиях Шекспира, о чем угодно – и она бы с готовностью ответила. Однако заданные один за другим два вопроса об экономических последствиях Брекзита вогнали ее в краску. Что она знает о рецессиях, о строительной отрасли, о монтажных лесах?

– Так поэтому ты голосуешь за то, чтобы остаться?

– Думаю, в целом это более надежно. Я бы хотела, чтобы мальчики, если захотят, могли работать в Европе или учиться в европейских университетах. А ко всему прочему я, видишь ли, ощущаю себя европейским человеком.

С этого момента доводы стали хиреть. Вряд ли отец Джозефа крепко задумается над сохранением академических возможностей для ее сыновей, если его заработки будут расти с каждой неделей.

– Правда?

– Конечно. А ты разве нет?

– Я в Европах не бывал. Ну, то есть нет, не так. Мы от школы ездили на однодневную экскурсию в Париж. На обратном пути я не ощущал себя более европейским человеком.

– Ты – европейский человек.

– Знаю, знаю. Но на самом-то деле это не так, верно? Я англичанин. Зачем мне быть кем-то другим?

– Тебе приятно быть англичанином?

– Приятно, неприятно – какая разница? Это факт.

Люси хорошо понимала, что он имеет в виду. Ей и самой трудно было назвать себя в полной мере европейским человеком. Она читала английские и американские газеты и книги, слушала американскую и английскую музыку, смотрела английские и американские телепрограммы, а фильмы – вообще со всего света. Обожала итальянскую кухню, однако не отказывалась ни от китайских, ни от индийских блюд – как, собственно, и все англичане. На выходные она любила летать в Европу: какая-то пара часов – и ты уже в теплых, солнечных краях. Будь у нее возможность за какую-то сотню фунтов махнуть вечерком в Бондай-Бич, чтобы поваляться на пляже, разве стала бы она убеждать Джозефа, что ощущает себя австралийкой?

– Допустим, – сказала она вслух. – И все же твой отец, я считаю, совершает ошибку.

– Выскажи это ему.

– Захочешь – выскажу.

Люси покривила душой. Не в ее привычках было высказываться на такие темы, в которых она не разбиралась.

7

Так вот: не то Эмма, не то Софи проболталась кому-то из общих знакомых, который проболтался кому-то из тех, кто по четвергам играл с Полом в минифутбол, и этот футболист поинтересовался у Пола, не лезет ли он на стенку, зная, что его бывшая погуливает. Тот тип не собирался бить по больному. Он и сам недавно расстался с женой и теперь с ужасом думал, что когда-нибудь постучится в дверь своего бывшего дома и увидит на пороге чужого мужика. Пол занимался спортом с семи до восьми вечера. В десять минут девятого он уже отправил ей SMS и при условии, что она не даст ему отлуп, мог через пять минут быть у нее. Люси предпочла, чтобы они с ним переговорили с глазу на глаз, а это означало, что ей нужно уложить мальчишек и написать SMS Джозефу.

– Это правда? – спросил Пол.

После той вечерней стычки он не пил. Люси до смерти хотелось налить себе бокал вина, но вместо этого она поставила чайник. Пол, достав из серванта стакан, подошел к холодильнику за апельсиновым соком. Ее раздражало, что бывший муж ведет себя по-хозяйски.

– Смотря что тебе донесли.

– Мне донесли, что у тебя появился бойфренд.

– Нет, это неправда.

– А в чем же правда?

– Это трудный вопрос.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Не уверена.

– Но в твоей жизни кто-то есть?

– Кто-то?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Да, бывают какие-то неформальные встречи.

– Включая постель?

А о чем еще, кроме постели, может идти речь, интересно? Какая еще бывает неформальность?

– Да.

Пол сделал глубокий вдох. В воздухе – она это чувствовала – запахло необходимостью чего-то такого, что могло бы разрядить обстановку. Многочисленные пагубные пристрастия Пола так и подпрыгивали, пытаясь привлечь его внимание.

– Зашибись.

– Рано или поздно такое случается.

Прямо как смерть родителей, подумала Люси. Ее ожидаешь в любой момент. Но в тот миг, когда она приходит, в это невозможно поверить.

– Я надеялся, что этого не случится.

– Понимаю.

– Значит, все кончено? Между нами?

Ну как тут было сказать, чтобы не обидеть? Ни один аспект ее отношений с Джозефом не препятствовал примирению с Полом, но примирение с Полом было невозможно.

– Это ни на что не влияет.

– Я его знаю?

– Он тебе не приятель, если ты это имеешь в виду.

– А дети его знают?

Теперь она понимала, как вляпался Билл Клинтон. Все зависит от того, как понимается слово «знать». Да, дети знают Джозефа, но не в качестве любовника матери. Ведь именно об этом спросил сейчас Пол? Знают ли они любовника своей матери? Она могла бы сформулировать ответ, построенный на мысленном раздвоении Джозефа: с одним – с Бебиситтером Джозефом, они накоротке, но не знают второго: Джозефа – Сексуального Партнера.

– В некотором роде.

– Как прикажешь тебя понимать?

Чтобы ответить начистоту, ей пришлось бы раскрыть идею двуликого Джозефа, которая вряд ли убедила бы Пола.

– Да, они его знают.

– Так-так, значит, это и мое дело тоже. Если ты считаешь себя вправе играть в счастливую семейку с тем, кого я не одобряю, то ты заблуждаешься.

– Мне трудно объяснить, как это получается. Я осталась с детьми, и в то же время у меня есть своя, независимая жизнь. Не могу же я испрашивать твоего дозволения всякий раз, когда…

Но и это пошло не так. Получалось, что ее главное возражение сводится к предвидению административного кошмара: Пол сидит за конторским столом со штампом в руке, а за дверью змеится очередь из потенциальных возлюбленных.

– Ты должен мне доверять. Я же не идиотка.

– Так скажет любая разведенная мать. А потом глазом моргнуть не успеет, как ее дети, разрубленные на куски, будут захоронены под половицами.

– Боже милостивый, Пол. Если такое случится, у тебя будет полное право сказать: «Я предупреждал».

– Это не смешно, черт побери.

– А кроме того: кто ломился в дом пьяным и начал драку? Явно не мой бойфренд.

– Ты же сказала, что бойфренда у тебя нет.

Да, сказала, и вполне серьезно. Джозеф не был ее бойфрендом. Но в тот вечер именно Джозеф не впустил Пола в дом. «Не мой бойфренд» следовало понимать как «дебоширил мой бывший муж, вот кто». Но тот человек, который не считался ее бойфрендом, сбил Пола с ног, и теперь разговор завертелся вокруг Джозефа.

– Действительно, нет. Я просто сравнивала моего спокойного, бесконфликтного и непьющего бойфренда из будущего с человеком, который пытался здесь качать права.

– Значит, этот тип до сих пор приходит сидеть с детьми?

– Джозеф? Да.

– Стало быть, ему известно, с кем ты спишь.

– Тебе-то какая разница?

– Похоже, это известно всем, кроме меня.

– Доподлинно может знать только заинтересованное лицо.

– И Джозеф.

У Пола бешено колотилось сердце. Если она скрывает правду, то с этого момента нельзя верить практически ни одному ее слову.

– Это Джозеф.

– Что «это»?

– Заинтересованное лицо.

– Не понимаю, выражайся яснее.

– Ты пришел, чтобы выяснить, с кем я… встречаюсь. Я встречаюсь с Джозефом.

– С этим сопляком?

– Он молодой мужчина.

– И какова же разница в возрасте?

– Думаю, тебе совершенно необязательно это знать. А кроме того, он превосходно управляется с детьми, они его обожают.

– Ну, спасибо.

– Чем больше будет вокруг них людей, которые им близки, тем лучше.

– А все другие различия? Окружение? Культура поведения? Образование? Род занятий?

– У каждого из нас свое окружение и свой род занятий, это так. А что ты можешь знать о его образовании?

Наступило неловкое молчание: Пол пытался сообразить, не сделал ли он оскорбительное предположение, а Люси раздумывала, не опасно ли будет сострить, что у Джозефа ученая степень по философии. Нет, это могло ей аукнуться. Она решила: пусть лучше Пол парится на сей счет.

– Ничего, – сказал наконец Пол. – Ты права, я ничего не знаю. Но ты понимаешь, к чему я веду.

– У нас с тобой было очень много общего, – напомнила Люси. – Это не всегда самый надежный показатель.

Она вспомнила, как говорила Эмме, что хотела бы встретить кого-нибудь чистого и опрятного, потому что нечистоплотность перечеркивает все остальное. Не менее важна и трезвость, как она сейчас поняла. Вероятно, о трезвости она подспудно думала все время. Недаром «чистый» означает то же самое, что «трезвый». Можно иметь общие вкусы, одинаковое количество дипломов и сертификатов, схожие представления о юморе и политические взгляды, но пагубная зависимость изрежет это все, и ты останешься с обрывками нити, которую уже никто не сумеет связать воедино.

Вскоре после ухода Пола пришел Джозеф.

– Я ему призналась, – сказала Люси.

– Неужели? Обалдеть.

– Если тебе этого не хотелось, то извини.

– Ты ему сказала, что это я?

– Ну да.

– А он что?

– Объяснил, почему у нас ничего не выйдет.

– Понятно. Я не хочу это слышать.

Он подошел к холодильнику за апельсиновым соком и достал из серванта стакан.

– Я и не собиралась тебе рассказывать.

– Нам с тобой и без него известен весь список.

– Вот именно.

Она пыталась подражать его равнодушному тону, но сердцем явственно почувствовала некий укол. Как предвестие смерти кого-то из близких. Когда знаешь, что потеря неминуемо случится, но не прямо сегодня, не сейчас.

Откладывая все деньги, заработанные присмотром за детьми, Джозеф смог приобрести десятую лицензионную версию «Ableton Live». В новую программу он сумел скинуть наполовину готовый трек, сделанный на старом пиратском софте. На это ушел целый вечер, потому что каждую отдельную дорожку приходилось сперва перегонять в аудиоформат. Он нашел клевый плагин для ударных, причем бесплатный, и не слишком озабочивался тем, какую музыку сейчас ставят в клубах, потому как нацелился на ретрозвучание, типа старого доброго дипхауса. На первых порах он поэкспериментировал, как ему казалось, с неким подобием пышных латинских ритмов, с синтезатором струнных, но удовлетворился результатом лишь тогда, когда вдвое ускорил бит. У него имелся сэмпл трубы, который он использовал избирательно едва ли не до последнего момента, а в конце трека дал для пущего эффекта длинный кусок. Соло на трубе он позаимствовал из одной вещи Earth, Wind & Fire с маминого винила, хотя мама об этой пластинке не помнила и сказала, что, должно быть, та осталась от дядюшки. Пришлось и кое-что еще позаимствовать, но сэмпл удалось интегрировать в трек без особого насилия.

Захватив ноут, он отправился к своему приятелю Заку. Тот пребывал в затяжном процессе смены имени с Зак на £Мэн, настолько затяжном, что Джозеф называл это «трансгендерный сдвиг», чем изрядно выбешивал Зака-£Мэна. Все уже забыли, что человек меняет имя, тем более что он еще доучивался в Университете британской и ирландской современной музыки на факультете музыкальных технологий и его прежнее имя значилось во всех компьютерах и ведомостях. В университете Зак просто не откликался на данное ему при рождении имя, чем уже достал всех однокурсников, поскольку гасил всякое общение: он попросту сидел молча и закипал. Джозеф не понимал, как провернули смену имени Эрл Свитшот, A$AP Рокки,?Love и иже с ними. Когда ты в самом начале пути, о таких вещах просто не задумываешься.

В разговоре всем дозволялось говорить «ФунтМэн», но на письме – ни-ни. Хочешь не хочешь, используй символ. В этом отношении Зак был очень суров. По правде говоря, писать такое имя как-то не находилось причины. Джозефа он попросту заставил вбить в телефон £Мэн, что не продвинуло его вверх в списке контактов, но Джозеф помнил, что смотреть надо на букву М. Почему-то обозначение фунта стерлингов не прокатывало как буква. Впрочем, Джозеф через силу соглашался, что имя хорошее. Американцы для понта используют знак доллара, но имя £Мэн наводило на мысль о магазине фикс-прайс, где чуть ли не все товары продаются за фунт, и отдавало дешевкой. Привкус дешевки был Заку только на руку. По его словам, это имя апеллировало к потребительской культуре смешанных слоев населения.

Но сам он родился гением, и его всемирная слава была только вопросом времени. Он представлял собой ходячую энциклопедию афроамериканской музыки. Досконально знал творчество Дюка Эллингтона, досконально знал рэпера Октавиана; треки его были чистым безумием. Он уже заключил контракт, но на лейбле никто не знал, что делать с таким музыкантом: росточку в нем было метр с кепкой, он носил очки с толстыми линзами, дышал ртом из-за хронического синусита и одевался в секонд-хенде. Какие-то из его композиций были выложены на SoundCloud, но ни одна не получила более пятисот прослушиваний. В школе, где с ним познакомился Джозеф, своей команды у него не было. Держался он особняком, избегал попадаться на глаза недоброжелателям, после уроков сразу шел домой и слушал все, что когда-либо было написано.

£Мэн откопал среди электронных гаджетов, сплошным ковром устилавших пол его комнаты, какой-то кабель и подключил ноут к студийным мониторам собственной сборки.

– Ну, о’кей.

– Пока мы не начали…

– Считай, мы уже начали, – перебил £Мэн. – Никаких отмазок.

– Нет-нет, не об отмазках речь. Просто я не знаю, закончена ли эта вещь.

– Нефиг незаконченное сюда приносить.

– А что, ты вечерами так уж сильно занят?

– Заткнись и врубай.

Джозеф уже раскаялся, что поддел его на предмет одинокого досуга. £Мэн навострил уши, да так, что едва не проколол все самомнение гостя.

– Как житуха вообще?

– Да пошел ты.

– Что так?

– Сперва обидки строил, потом допер, что я собираюсь послушать твой трек – и сразу светскую беседу завел. Я ж не идиот.

– О’кей. Извиняюсь. Но пойми… ты гений. А у меня не тот уровень. Я пытаюсь сочинять танцевальную музыку, а не изобретать велосипед. Не мне с тобой тягаться.

– Ты мне лучше что-нибудь новенькое расскажи. – А потом ворчливо: – Ладно, проехали.

Почувствовав, что £Мэн потеплел к нему до предела, Джозеф нажал на воспроизведение и попытался – но безуспешно – не смотреть другу в лицо. На котором, впрочем, не отражалось ровным счетом ничего. £Мэн просто слушал, не качал в такт головой и только слегка прищурился. Примерно на середине трека он подался вперед и остановил запись.

– Это еще не все.

– Я в курсе.

– Лучшая часть будет в конце.

– Это вряд ли. Ты ведь и дальше собираешься впаривать мне соло на трубе из Earth, Wind & Fire.

Черт. £Мэн не только узнал этот трек (еще бы), но и просек, как он будет использован.

– Да брось ты. Звучание классное. В самом деле.

– Не спорю. Но давай-ка повторим: «Лучшая часть будет в конце»? Так ты сказал?

– Так.

– И то же самое будешь втирать народу, который уже расходится с танцпола и тянется в бар? «Не уходите! Вернитесь! Сейчас будет шикарный кусок!» Никто и никогда не услышит шикарного куска. Сколько времени на радио крутится композиция перед тем, как диджей отправит ее в помойку? Сколько времени будет у тебя перед тем, как малолетки захотят переключиться на что-нибудь другое? Я, кстати, знаю ответ. На «Спотифай» тридцать пять процентов не выдерживают и первых тридцати секунд нового трека. Двадцать пять процентов переключаются после первых пяти секунд.

– Допустим, но, по-твоему, люди будут разбегаться с танцпола?

– Если лучшая часть прозвучит в начале, то не будут.

– О’кей. Тогда какую мне сделать концовку?

– Это следующий вопрос. У тебя не так чтобы чисто танцевальная музыка получилась. Есть мелодия. Есть удачные переходы. Ты сочинил песню.

– Это плохо?

– Если никто ее не поет – плохо.

– У меня даже текста нет.

– Так сядь и напиши.

– И вокалистов знакомых нет.

– Ноешь, как маменькин сынок, который домашку делать не хочет. Но меня-то не колышет твоя домашка. Не сочиняй текст. Не ищи вокалиста. Разрешаю. О’кей?

– Ты можешь ошибаться.

– Конечно. Но тогда почему ты пришел именно сюда? Да потому, что я никогда не ошибаюсь.

– Ладно, спасибо тебе.

Джозеф отсоединил ноутбук и убрал его в чехол.

– Поставь, я послушаю, – попросила Люси.

– И так хорошо.

– В каком смысле?

– Наверно, в смысле «нет».

– От меня может быть какая-нибудь польза. Я постоянно слушаю музыку.

– И что? Я в курсе. Но ты слушаешь совсем не то, чем я хочу заниматься.

– Разве это важно? Музыка есть музыка.

– Какая твоя любимая песня?

– Я не собираюсь отвечать.

– Почему же?

– Во-первых, потому, что у меня нет какой-то одной самой любимой песни. Как и у всех. Но какую бы я сейчас ни назвала, ты уйдешь, послушаешь, а потом вернешься и скажешь: «Это ни разу не похоже на мою музыку».

– Под какую песню ты любишь танцевать?

– Под «Workin’ Day and Night»[5] Майкла Джексона. Если ее ставят на вечеринке, я тут как тут.

Джозеф рассмеялся.

– Точно. Это ни разу не похоже на мою музыку.

– В положительном или в отрицательном смысле?

– В отрицательном. Я записывал свой трек на компьютере, дудок у меня нет, да и Квинси Джонс не продюсировал. Короче. Сериал будем смотреть или как?

В свое время Люси пропустила «Клан Сопрано». Ей помнилось, что этот сериал смотрели буквально все, но когда он вышел, ей было слегка за двадцать и жила она в жуткой съемной квартире на Страуд-Грин вместе с Джейн: обе работали не покладая рук, обе оттягивались по полной. Сейчас она даже не припоминала, был ли у них «ящик». А уж о кабельном телевидении не могло быть и речи. Джозеф, со своей стороны, даже названия такого сериала не слышал. «Гугл» сообщил им, что на момент трансляции первого сезона Джозефу было четыре годика. Он от души хохотал, а у Люси смешок получился несколько натянутым. Она спала с человеком, который в девяностых еще топал в подгузниках. В конце концов ее утешила мысль о том, что в ту пору оба они были слишком молоды, каждый по-своему. Но сейчас оба подсели на этот сериал; будь их отношения на какой-нибудь другой стадии, они бы смотрели по нескольку серий за вечер. А так и одну до конца не успевали досмотреть.

Первый сезон близился к концу. Десятая серия вертелась вокруг музыкального бизнеса: Крис и Адриана связались с гангста-рэпером по прозвищу Мэссив Джиниус[6], но у них все пошло наперекосяк, когда Адриана попыталась продюсировать трек одной рок-группы, потому что некогда встречалась с ее вокалистом. В конце концов Крис поколотил этого рокера его собственной гитарой. Люси не уследила, кто кому задолжал, но, поскольку финансовый конфликт упирался в нелегальное использование сэмплов, Джозеф впитывал каждый миг, будто глотая отвратительную микстуру, которую требовалось выпить залпом. В этой серии «Клана Сопрано» заимствование было показано как страшное, жестокое дело, а Джозеф как раз поживился музыкой с альбома Earth, Wind & Fire.

– У тебя имя есть? – спросила Люси, когда серия закончилась.

– То есть?

– Вроде Мэссив Джиниус.

– Ха. Нет, нету. Слишком большие заморочки.

Он рассказал, с какими сложностями сталкивается в университете £Мэн, и Люси посмеялась.

– Но разве нельзя просто взять музыкальный псевдоним? Я зову тебя Джозефом, а весь мир узнает под другим именем.

– Весь мир. А что, неплохо.

– Вот и славно: немножко Лондона, немножко страдания.

– Пожалуй.

– Типа Мэссив Джиниус.

– Мэссив Джиниус – обалденное имя.

– Вот его и возьми.

Джозеф поразмыслил:

– А что, юморное имя. Прикольное.

– По-моему, тоже.

– Спасибо. – А потом, не подумав: – Хочешь послушать трек?

– Если ты сам точно этого хочешь.

– У меня и другие имеются. Но над этим я больше всего корпел.

У Люси не было такой аппаратуры, как у £Мэна, но была маленькая «блютуска» – все лучше, чем ноут Джозефа. К этому гаджету он и присоединился, чтобы включить песню. Люси начала энергично кивать в такт, и Джозеф от стыда чуть не грохнулся в обморок. Думал попросить ее не дергаться, однако тогда пришлось бы перекрикивать свою музыку, а этого ему совсем не хотелось. Тем более она тогда станет допытываться, какого черта он не запрещает ей кивать в такт танцевальной музыке на кухне, у плиты, а у него не найдется внятного ответа, который не затрагивал бы ее возраста и ее… Ну, скажем так, ее педагогичества, что ли. Есть ведь такое слово?

Через пару минут Люси начала пританцовывать. Не то чтобы совсем уж пустилась в пляс, но стала двигать и бедрами, и ногами. Чувство ритма у нее присутствовало. Определенно, танцевать она умела. Но как-то не по-людски.

– Не могу находиться в этом помещении, – сказал он. – Нервы ни к черту.

Не успела она и рта раскрыть, как он сдернул в нижний сортир и там заперся.

Тогда Джозеф впервые ощутил, насколько он моложе. Точнее, он впервые ощутил, насколько она старше. И вроде бы не из-за этого танца. А из-за ее энтузиазма. Да, будь у него подруга-ровесница, она, возможно, повела бы себя так же. Но при такой разнице в возрасте все эти потуги – раскачивать бедрами, трясти головой – больше напоминали материнские похвалы. И трех секунд не прошло, как она уже стала всем своим видом показывать: дескать, мне нравится. Словно прочила: «Это будет бомба», хотя могло обернуться и так и этак.

Спору нет, он хотел видеть в Люси преданную сторонницу, но пусть бы она выказывала преданность как-нибудь иначе. А как именно – сразу и не скажешь. Она делилась с ним своими рабочими новостями, и он старался показать, что слушает, что морально поддерживает, что ведет себя, как и подобает другу или возлюбленному. Но хотелось бы надеяться, что при этом он не давит на нее своей молодостью.

Сквозь дверь туалета донеслось соло трубы. Оставалась примерно минута звучания. Он вел себя как мальчишка. Теперь это стало предельно ясно. А все потому, что такая история была для него внове, потому что он стеснялся и робел. На самом деле он еще не проявил себя ни в одной области. Ему светило только по-щенячьи приносить хозяйке палку, чтобы ему чесали брюхо и приговаривали «умный песик», покуда он не превратится в старого пса, какого не обучишь новым трюкам.

– Я в восторге, – объявила Люси. – Это настолько… профессионально.

– Спасибо.

– Куда лучше той мути, которую крутят в клубах.

– А ты много тусуешься в клубах? И в каких же?

– Да ладно тебе, умник.

– Значит, сказать-то нечего?

На мгновение она замялась.

– Нечего. Все идеально.

– Ну, слабина все же есть.

– Нет, все здорово.

Слабина все же была.

– Единственное: я бы не стала слушать это дома.

– Это почему?

– Так ведь оно не для того сочинялось, правда?

– Допустим. Но… Ты же слушаешь танцевальные вещи. Да хоть Майкла Джексона.

– Наверное… А можно начистоту: мне больше нравится музыка с вокалом и словами.

– Ты иногда слушаешь джаз.

– Только под настроение.

– Значит, тебе вокал подавай.

– Возможно. – Она состроила гримасу, будто хотела ему сказать, что не желает его больше видеть.

– Вот и ФунтМэн то же самое сказал.

– Честно?

– Ну да.

– Вау.

– В каком смысле «вау»?

– Ты решил показать свой трек ФунтМэну, потому что он гений. И он сказал то же, что и я.

– Думаю, придется мне искать вокалистку. И сочинять хоть какой-нибудь текст. И мотив. До завершения еще как до Луны.

– Ну, среди твоих знакомых наверняка сыщутся голосистые.

Позднее он понял, что взъелся из-за разочарования и решил надавить на самое уязвимое место.

– Как это понимать?

– Ну, просто… у тебя, наверное, масса подруг с хорошими вокальными данными.

– Ага, и танец у нас у всех в крови.

– Ты должен понимать, что речь не об этом.

– А у тебя сколько знакомых вокалисток?

– Я же учительница. У меня немало таких знакомых.

– И все как на подбор – чернокожие девчонки?

– Думаю, мне лучше промолчать.

– Если у тебя с языка слетают одни расистские штампы, тогда конечно.

– Сам ведь знаешь, что это несправедливо. А если ты и впрямь считаешь меня расисткой, наверное, тебе не стоит сюда приходить.

Вызов был брошен с умом. У него возникло желание тут же уйти, потому как он злился на всех и вся, но уход был бы равносилен тому, чтобы, по версии Люси, заклеймить ее как расистку. Но на самом-то деле расисткой он ее не считал. У нее вырвались два расистских высказывания: «Среди твоих знакомых определенно сыщутся голосистые» и «У тебя, наверное, масса подруг с хорошими вокальными данными». С натяжкой – еще третье: «У меня множество таких знакомых». Он и похуже слыхал.

– Я не считаю тебя расисткой.

– Хорошо.

– Но все равно хочу уйти.

– Понимаю.

По обязанности чмокнув ее в губы, он снова убрал ноутбук в чехол и отправился домой.

В автобусе его колотило. Очень скоро он позволил себе признать, что та тема, которая без пользы и без толку владела всеми его мыслями, никак не связана с Люси и уж тем более с той перепалкой, начатой им самим. Бесился он из-за трека. Ему давно хотелось поразить воображение £Мэна; ему давно хотелось поразить воображение Люси. И теперь он устыдился, что дал им послушать трек без вокала, поскольку, запершись в уборной и слушая свой опус за дверью, с удручающей четкостью понял, чего недостает этой музыке. Он виделся себе агрессивным и обидчивым идиотом. Он уже не знал, сумеет ли написать нечто другое, понимая, что всякий раз будет терзаться точно так же. Забросить музыку он не мог, но не мог и предъявить ее миру.

У Джозефа было полно знакомых девушек – действительно чернокожих – с хорошими голосами. Люси сделала правильное предположение, а правильно или неправильно с ее стороны было его озвучивать – это другой вопрос. Для начала, он знал всех, поющих в церковном хоре. Возможно, церковь могла считаться одним из тех источников знакомств, на которые ссылалась Люси. В том хоре белых не было. Но он уже знал, чей голос должен звучать на треке, и его обладательница не входила в число этих певчих. Он не забыл, как у него на кухне Джез горланила песню Бейонсе. А если смотреть в корень, именно ее кандидатуру он и держал в голове, когда доводил до ума трек, когда носил его на прослушивание £Мэну и когда Люси говорила, что там недостает вокала. Он ни на минуту не оставлял эту идею, но прятал ее в уголке сознания, в куче скопившегося там барахла, прикрываясь, как ширмой, самой Люси, безденежьем и вечными подработками. Голос Джез был настолько хорош, что Джозеф уже готовился отправить ей SMS с просьбой взять на себя вокал, хотя и побаивался ее гнева. Ни у кого не повернулся бы язык обвинить его в отсутствии преданности своему ремеслу.

– Батюшки, – сказала следующим вечером его мать. – За что же нам такое счастье?

– Между прочим, я тут живу.

– Что-то незаметно.

– Я здесь ночую. Так определяется место проживания.

И это была чистая правда. У Люси он заночевал только раз, когда ее сыновья гостили у одноклассников. Он был бы и рад просыпаться по утрам вместе с ней, но это означало бы, так сказать, каминг-аут, к чему ни один из них не стремился.

– Но в такое время суток тебя здесь не увидишь.

Она сидела перед телевизором: показывали научно-популярный фильм о болезни Альцгеймера – ничего более депрессивного Джозеф в жизни не видел. Он почти не отрывался от телефона, но мать постоянно его дергала, твердя, что имело бы смысл посмотреть фильм, дабы основательно углубить свои знания.

– Да не хочу я углубляться в эти дела.

– Когда-нибудь и со мной такое случится.

– Я этого не допущу. Лучше уж самому тебя отправить на тот свет.

– Вот это дельная мысль. Последнее, что я увижу в этой жизни: как меня душит родной сын.

– А подушка на что? Ты ничего не увидишь.

– Я тебе говорила, что передумала насчет референдума? Буду голосовать за выход.

– Это почему?

– Да потому, что Национальной службе здравоохранения начнут выделять больше средств.

– Ты повелась на автобусную агитку? Триста пятьдесят миллионов в неделю? Тебя обманывают. Даже я это понимаю.

– Да. Обманывают. Мы тут на отделении зацепились языками, а потом взяли да проверили по источникам Би-би-си. Но…

– Ты это знаешь и все равно собираешься голосовать за тех, кто тебе врет?

– Би-би-си говорит, дотаций будет на сто шестьдесят один миллион.

– Значит, вранья было только на два ляма в неделю. Всего ничего.

– Сто шестьдесят один миллион в неделю, Джозеф! Подумать только, какие откроются возможности!

– До вас дойдет не вся сумма.

– Ты просто не хочешь рассуждать всерьез.

– А что же с тем европейским персоналом, за который ты так радела?

– Приток рабочей силы никуда не денется. Но он будет упорядочен, как в Австралии. Введут систему баллов. У кого выше профессиональный уровень, у кого лучше знания английского и так далее, тому и будет отдаваться предпочтение.

– Кто тебе такое сказал?

– Джанин. Она тоже за выход. Как и половина санитарок.

– Тогда почему другая половина против?

– Это ты у них спроси. Или поинтересуйся у своей дамы сердца. Она, небось, за выход голосовать не собирается, верно?

– Она мне не дама сердца.

– А кто ж она тебе?

– Дама сердца – это все равно что любовница?

– Вот-вот. А она у тебя к тому же семейная.

– Они с мужем разошлись. Но я-то свободен, правда?

– Не знаю, что и думать, – вон ты сколько времени там пропадаешь.

Его мать могла вести любой спор сколь угодно долго, просто меняя ракурс в самый неожиданный момент.

– Когда, интересно знать, я с ней познакомлюсь?

– Это не то, что ты думаешь, – сказал он.

Такая опрометчивая реплика вряд ли могла пресечь дальнейшие расспросы.

– А что же еще?

– Ну, это не тот случай, пойми, дескать, ах, я хочу представить тебя маме.

– Отчего же?

– Всем будет неловко.

– Надо думать, она по такому случаю набросит какую-никакую одежонку.

– Господи Исусе, мама.

– И нечего приплетать Господа к своим шашням.

Вот опять. Сама перевела разговор на сальности, а его сделала виноватым.

– Не вижу препятствий. Охотно познакомлюсь с этими сорванцами. Они, похоже, лапушки. Да и с ней я не прочь встретиться, если она того заслуживает.

– У нас нет ничего серьезного.

– Стало быть, она для тебя ничего не значит. Так, голый секс.

– Нет, она для меня кое-что значит. Но через минуту это может испариться.

Когда он говорил, про себя или вслух, нечто подобное, у него сводило живот, как при спуске в лифте. Но это была чистая правда: их история могла закончиться в любой миг.

– И сколько же продлится минута?

– Понятия не имею.

– Сутки?

– Ну нет.

На такие вещи у него было нутряное чутье. И если он не хотел, чтобы их отношения испарились прямо с утра, значит ему стоило прямо сейчас поспешить к Люси, чтобы извиниться за сорвавшееся с языка слово «расистка». А то вдруг она решит, что искра уже погасла?

– Целый месяц? Или полгода?

– Понятия не имею. Все возможно.

– То есть ты собираешься знакомить меня лишь с теми, на ком решил жениться.

– Ты многих моих подруг видела.

– Только потому, что тебе больше некуда было их привести. А у этой женщины есть собственный дом. Этак у вас и года на два растянется. Ты будешь каждый вечер исчезать, а мне останется только глазами хлопать?

– Вот через два года вас и познакомлю. Слово даю. Какое сегодня число?

– Двенадцатое мая.

– Следовательно, в две тысячи восемнадцатом году, ровно двенадцатого мая, мы все отправимся в ресторан. Я приглашаю.

– Надо думать, одиннадцатого числа ты с ней порвешь.

– Других сценариев не предвидится?

– Нет. Тебе на пользу пойдет.

Пока на экране в окружении родни умирал старик с болезнью Альцгеймера, Джозеф отправил Люси SMS с вопросом: можно ли ему приехать?

«Думала, ты уже никогда не спросишь», написала она в ответ, аккуратно поставив запятую.

Сначала он позвонил, затем постучал, но не хотел шуметь. Наверху, в ванной, горел свет – не иначе как она принимала душ, и, возможно, по случаю его прихода. Он отправил еще одну эсэмэску и выжидающе прислонился к двери, но не уловил никакого движения; мимо прошел сосед, с которым Джозеф прежде не сталкивался, и вставил ключ в замочную скважину. Мужчине было хорошо видно Джозефа поверх невысокой живой изгороди, разделявшей два участка.

– Помощь не нужна? – осведомился сосед.

На вид ему было под сорок; в одной рубашке, но при галстуке, пиджак переброшен через руку. Не то финансист, не то адвокат, выходивший пропустить стаканчик на сон грядущий.

– Нет, все в порядке, – ответил Джозеф.

– Разрешите спросить: что вы здесь делаете?

– Я стучусь, а она не слышит. Душ принимает.

– Она вас ждет?

– Угу.

– Довольно поздний визит.

– По-моему, вас это не касается.

– На вашем месте я бы не наглел, молодой человек.

– Я и не наглею. Просто отмечаю, что вопрос не в тему.

– Это не вопрос, а наблюдение.

У Джозефа заколотилось сердце. Больше всего ему хотелось дать тому хлыщу по морде, но это знакомое желание следовало засунуть куда подальше. На этой улице, в этом доме с ним не случалось никаких казусов, но теперь мир настиг его у порога.

– Мне будет спокойнее, если вы отойдете отсюда на приличное расстояние.

– И куда прикажете мне идти?

– Прогуляйтесь где-нибудь, пока она не спустится. Если, конечно, она спустится. Надо думать, у вас есть номер ее телефона?

– Черт-те что.

Пройдя по узкой дорожке, Джозеф вышел на тротуар.

– Так-то лучше.

Не веря своим ушам, Джозеф покачал головой, и сосед исчез у себя в доме. Вернувшись, Джозеф стал названивать в дверь. Минут через пять подъехала патрульная машина. Джозефу хватило присутствия духа отправить очередное сообщение: «у дома выйди пож» – без знаков препинания, без прописной буквы.

Из машины вышли двое полицейских, оба белые. Один – рыжеволосый, очень маленького роста – сразу приковал к себе внимание Джозефа. Неужели на этот счет не предъявляются минимальные требования? Если предъявляются, он определенно им не соответствовал.

– Приветствую вас, сэр, – начал второй, долговязый.

«Сэр». Не иначе как прошел курс расовой толерантности, или как это у них называется.

– Добрый вечер, – жизнерадостно отозвался Джозеф.

– Будьте любезны объяснить: чем вы тут занимаетесь?

– Я вам точно скажу, чем занимаюсь. Моя знакомая принимает душ, ее сыновья спят, и я не хочу громко стучать, чтобы их не разбудить.

– Понятно. И часто вы к ней наведываетесь в такой поздний час?

– Но сейчас всего десять вечера.

– Поздновато все же по гостям ходить, – вставил коротышка.

Росточку в нем, сказал бы Джозеф навскидку, было метра полтора, может, чуть больше. А на физиономии написано, что сейчас разгорается главная битва его жизни: за право доказать, что невысокий рост не может быть препятствием для того, кто призван задерживать особо опасных преступников. Он стал натягивать невидимый поводок.

– По-вашему, я совершаю нечто противозаконное?

– Сдается мне, джентльмен, проживающий по соседству, беспокоился скорее о том, как бы вы не совершили чего-нибудь противозаконного в будущем.

– Не возражаете, если мы по-быстрому произведем личный досмотр?

Его шмонали и раньше, еще подростком, не менее четырех-пяти раз. И ничего не находили. Он никогда не носил при себе нож, никогда не расхаживал по улицам с травкой. Но когда впервые решился заявить о своих правах, как это свойственно юнцам, выяснилось, что никаких прав у него нет.

Досмотр оказался вовсе не добровольным. В тот день он вышел из дома в своей любимой зеленой куртке «Баракута»; ее пришлось снять и передать полицейскому – более рослому из двоих.

– Добротная курточка, – отметил коротышка. – Я к такой приценивался, но мне она не по средствам.

Вот тебе реальная жизнь. И не важно, говорила Люси или не говорила, насколько хороши чернокожие вокалистки. Ему вдруг остро захотелось перед ней извиниться. Как видно, он подзабыл, что полицейские заводят приятную беседу, когда подозревают какой-нибудь криминал.

Шагнув вперед, коротышка обхлопал его по карманам брюк. Долго ли умеючи? На Джозефе были найковские спортивные штаны; в карманах он ничего не носил – из них все выпадало. Между тем долговязый изучил содержимое карманов куртки: мобильный, ключи, бумажник. Телефон зажужжал прямо у него в руке. Джозеф успел заметить: это Люси.

– Я могу ответить? – спросил он. – Звонит моя знакомая, она здесь живет.

– Вот с делами закончим, и вы ей наберете, – заявил коротышка.

Джозеф уставился в небо. Он не стал шепотом материться, не стал закатывать глаза.

– Проблемы, сэр? – издевательски спросил рыжий коротышка.

– Никаких проблем. Просто она могла бы подтвердить мои слова и положить этому конец. Но вам почему-то хочется продолжать.

– Мы лишь принимаем меры к тому, чтобы вы не наломали дров.

Входная дверь дома Люси распахнулась, и хозяйка устремилась вперед по дорожке.

– Что здесь происходит?

– Этот молодой человек утверждает, что он ваш приятель, – сказал долговязый.

– Так и есть.

– И многие ли приятели вас навещают в темное время суток? Или только этот?

– А вам какое дело?

– К сожалению, личная жизнь граждан зачастую становится нашим делом.

– На что вы намекаете?

Коротышка напустил на себя оскорбленный вид: выкатил глаза и поджал губы.

– Не усматриваю тут намеков.

– Вы что, устроили ему обыск?

– Кое-кого из ваших соседей насторожило его поведение.

– А чем он занимался?

– Это мы как раз и выясняем.

– То есть заведомо не тем, что он утверждает?

Люси посчитала – и это не укрылось от Джозефа, – что краткой вспышки возмущения будет достаточно, чтобы закрыть вопрос. Одно слово – училка и к тому же завуч: надумала, если эти бобби начнут заедаться, устроить им разнос. Да вот только подобные дела таким путем не решаются. Это все равно что умножить положительное число на отрицательное: результат по-любому будет отрицательным. Помножь черного парня на белую женщину: ответ будет – черный парень, вот такая у полицейских математика. Инцидент, может, и рассосется, но только если им самим надоест эта разборка.

– Как показывает наша служба, такое не редкость. Но вы не ответили на вопрос: часто ли он наведывается к вам на ночь глядя?

– А вы с какой целью интересуетесь?

– История знает такие случаи, мэм. Добропорядочные граждане вроде вас думают, что совершают благое дело, предлагая нам свою версию. – Рыжеволосый коротышка теперь перехватил инициативу. Нащупав слабые стороны Люси, он с удовольствием давил на кнопки.

– Каков же ход… ваших рассуждений? По-вашему, Джозеф собирался взломать дверь, а я, лишь бы его выгородить, свидетельствую, что он заглянул на чашку чая? В каком из возможных миров такое бывает?

– Хорошо, тогда как вы познакомились?

– Я на вас подам жалобу.

– Имеете полное право.

– Пойдем, Джозеф.

Бок о бок с ней Джозеф зашагал по дорожке. У двери до них донеслись неразборчивые слова коротышки и гогот долговязого. Разговор у них, конечно, мог быть о чем угодно, однако получилось уж слишком явно. Люси развернулась было, чтобы пойти назад, но Джозеф мягко подтолкнул ее к порогу.

– Хочешь глотнуть виски, или бренди, или еще чего-нибудь? – предложила Люси, наливая себе бокал вина из откупоренной бутылки, которая, казалось, бессменно стояла в холодильнике.

– Май на дворе, – ответил Джозеф. – Да и не так уж долго я на улице торчал.

– Не от мороза, а от стресса.

Джозеф хохотнул, но тут же понял, что она не шутит.

– Вот гады.

– Да уж.

– Ты не сердишься?

– На что? Да нет, не особенно.

– А я зла. Я просто в ярости.

Он хотел извиниться за то, что чуть не назвал ее расисткой, но от этого она могла взбелениться, и ситуация осложнилась бы еще больше. А у него не было желания выслушивать, какие чувства ему надлежит испытывать в данный момент.

– Я понимаю, ты хотела, как лучше, – сказал он. – Выкинь это из головы.

– Почему же?

– Честно? Да потому, что невелика важность.

– В том-то и ужас. Потому что этого как раз спускать нельзя.

– Ты против того, чтобы полицейские приезжали среди ночи, если у твоего дома ошивается незнамо кто? Лично я не против.

– В тебе говорит бравада.

– Вот только не нужно мне объяснять мои ощущения.

– Я объясняю лишь то, что от этого инцидента нельзя отмахиваться как от пустой случайности.

– Черт побери, Люси. Да если не отмахиваться от такой фигни, я с ума сойду.

От всех этих сложностей на него вдруг накатило изнеможение.

– Мне так стыдно, что я тогда сморозила насчет пения, – сказала Люси. – Просто по недомыслию.

– Я и сам хотел извиниться. За свою реакцию.

– Тебе извиняться не за что. Я не сообразила, как это прозвучало по отношению к тебе.

– Да никак это не прозвучало. Я взъелся из-за того, что трек получился так себе, и выпалил первое, что на ум пришло.

– Как на тебя действуют такие случаи?

– Стычки с полицией? Поначалу злюсь, естественно. А потом радуюсь, что живу не в Америке. В основном нашенские копы – просто болваны, которые начинают тебя плющить, а потом отваливают. А в Штатах тебя убивают. Фу ты. Не тебя, конечно.

Люси притихла, но по ее лицу можно было догадаться о многом.

– Тебе когда-нибудь…

Он тут же перебил:

– Послушай, мне известно одно: я – это я. А говорить за других не берусь.

– Мне этого достаточно.

– Нельзя же, согласись, каждые две минуты допытываться, каково человеку быть самим собой? Я ведь не собираюсь из тебя вытягивать, каково это – быть женщиной, или учительницей, или в возрасте за сорок.

– Если хочешь – спрашивай.

– Подозреваю, что каждый день ответы будут разными.

Люси с улыбкой поцеловала его в щеку, будто клюнула – второпях, но ласково.

– Соображаешь, – сказала она, и он вспыхнул. – Наверное, так и складываются отношения, – добавила Люси. – Из понимания, каково это – быть твоей второй половинкой.

– Возможно.

– И наскоком ничего не добьешься. Тут время требуется.

– Время у меня как раз есть, а у тебя?

– Для тебя – есть.

Тут Джозеф поцеловал ее как надо.

– Вот видишь? – сказала Люси, когда они переводили дыхание. – За это мы должны сказать им спасибо.

– Кому?

– Да этим проклятым полицейским. За ускорение процесса.

Она со смехом взяла его за руку и повела наверх.

8

Но комната наверху – и мальчики, и «Клан Сопрано» – была их ответом на все вопросы, и Люси начала задумываться, что будет, когда вопросы начнут усложняться. Она все еще любила их общий мыльный пузырь, но в нем было тесно и душновато, а нынче оба вели такой образ жизни, который удивлял и раздражал их знакомых: и Люси, и Джозеф отказывались от всяких встреч, от приглашений и тусовок. Они смотрели очередную серию и занимались любовью, смотрели еще серию и занимались любовью или же смотрели две серии подряд и не занимались любовью. Но хотя бы одну серию смотрели всегда и почти всегда занимались любовью.

– Ты в шахматы играешь? – однажды спросил Джозеф.

В тот день мальчишки ночевали у Пола, а потому Люси с Джозефом занялись любовью и посмотрели очередную серию – именно в такой последовательности. Они дошли до конца второго сезона, но решили не приступать сразу к третьему.

– Нет. Ну, в принципе ходы знаю. И шахматы у нас есть. Хочешь сыграть?

– Мм, только если…

– Только если я сразу не сяду в лужу?

Джозеф рассмеялся:

– Грубо выражаясь – именно так.

– Может, лучше в нарды?

– Когда-то отец хотел меня приобщить, но я много лет не играл.

Люси пошла к шкафу для настольных игр.

– Точно где-то были.

И принялась вытаскивать коробки.

– Ага. Да. Вот, держи.

Она передала доску Джозефу, и тот начал расставлять фишки.

– А кости есть?

– Ой, кости у нас точно есть. А вот еще «Монополия». Вот «Змеи и лестницы».

– И фишек не хватает.

– Не страшно. Можно какие-нибудь жетоны использовать, например, или что-нибудь похожее.

– Это как дождливые выходные в Саутенде, – сказал Джозеф.

Люси рассмеялась:

– Можно будет вечером куда-нибудь сходить.

– В кино, допустим?

– Или поужинать.

– Готов поспорить, насчет кино мы не сговоримся. Тебе что хочется посмотреть?

– Идет фильм с Мерил Стрип – о женщине, у которой ни голоса, ни слуха.

– Хмм, – только и сказал Джозеф.

Этот фильм они так и не посмотрели. И вообще никуда не пошли.

Люси со смущением вспоминала свой разговор с Джозефом о рецессии и ее влиянии на строительную отрасль, но оказалось, что в ту пору все обсуждали темы, в которых, по ее убеждению, очень мало смыслили; когда она это поняла, ей стало легче. За несколько дней до референдума в учительской разгорелся ожесточенный спор между учительницей рисования (сторонницей членства в Евросоюзе) и преподавателем географии (сторонником выхода) о будущей организации торговли с ЕС – спор, который, как подозревала Люси, возник на весьма зыбкой почве. В конце концов даже они сами поняли, что залезли в какие-то дебри, но это их не остановило.

– Вот скажи, что тебе приходит в голову, когда ты слушаешь, как эти умные экономисты описывают грядущую катастрофу? – кипятилась Полли, учительница рисования. – Неужели ты думаешь: «А сами-то вы соображаете, что несете»?

– Нет, – ответил географ Сэм. – Я думаю, ничего другого они и не скажут.

– Почему это не скажут?

– Да потому, что им и так неплохо живется, согласись.

– Не знаю, как живется экономистам, – сказала Полли, – но надо полагать, их, как и всех остальных, беспокоят цены на недвижимость.

– Цены на недвижимость, – повторил Сэм. – Господи. Такая фигня колышет только вашу братию.

– Какую это нашу братию? – возмутилась Полли. – Учителей рисования? Мы не так уж богаты недвижимостью.

– Я родом из Стоука, известно тебе? – продолжил Сэм. – А там можно купить дом за один фунт.

– За один фунт! – Но в голосе Полли звучали не интонации сомнения, а издевательские нотки.

– Да, представь себе. За один фунт. Заброшенный муниципальный дом.

– Так это социальное жилье.

– Да. Социальное жилье. Но в Лондоне такого не слишком много, верно? Здесь нет нужды сбывать недвижимость за бесценок.

– Мне бы побольше узнать об этом социальном жилье.

– А знаешь, где такая же фигня? В Детройте. В сраном Детройте. По нему как будто война прокатилась. А Стоук меньше чем в двух часах езды отсюда!

– Но при чем тут Брекзит?

– Перво-наперво, все мои знакомые будут голосовать за выход. Представь, каково им слушать Дэвида Кэмерона, который уверяет, что в итоге стоимость их домов снизится на тридцать тысяч. А я отвечаю так: «Уж не моего ли дома, приятель? Моему красная цена – один фунт».

– Ну да, их положение ухудшится.

– То есть их дома пойдут по семьдесят пять пенсов? Или по пятьдесят? И кто может знать, что будет с ценами на недвижимость? Вот ты – учительница рисования. Ты, допустим, знаешь, как нарисовать нос.

– Не заедайся.

– Да ты сама всю дорогу заедаешься, не замечала? Впрочем, от южан ничего, кроме заносчивости, я в жизни не видел.

Теперь Люси поняла. Референдум дает тем категориям населения, которые не любят или как минимум не понимают друг друга, возможность выпустить пар. Правительство могло бы с таким же успехом поставить на голосование вопрос с ответами «да/нет» о появлении на людях в голом виде, о вегетарианстве, о религии, о современном искусстве – любой, по сути, вопрос, разделяющий общество на два лагеря, которые с подозрением косятся друг на друга. Главное – чтобы от этого вопроса нечто зависело, иначе люди не будут принимать его так близко к сердцу. Но если бы власти посулили распродать находящиеся в государственной собственности произведения искусства, созданные после 1970 года, и отдать деньги школам… Пожалуй, дело дошло бы до кулачных боев. У Люси было не так много знакомых, с которыми ей хотелось подраться, и, как она подозревала, у Полли – в ботинках «Доктор Мартенс» и с крупными серьгами – тоже, но сейчас она воочию убедилась, что та готова сцепиться с человеком, работающим с ней бок о бок. (Хотя какие есть основания считать, что массивные ботинки вкупе с вычурными побрякушками указывают на принадлежность Полли к определенному лагерю? Почему не указывают на то же самое штаны «Найк» и синяя толстовка Сэма? Возможно, указывают, но Люси не считывала эти сигналы одинаково.) Что будет после голосования? Полли и Сэм только что разругались или, по крайней мере, бросили друг другу нелицеприятные реплики. Смогут ли они это забыть и найти общие темы для разговора? Маловероятно, судя по выражению их лиц в момент, когда прозвенел звонок на урок. Если они до этого не общались, то уж впредь точно не будут.

Она симпатизировала Сэму. В минувшем году он пришел на школьный праздник в красно-белой полосатой футболке (Стоук?) с фамилией игрока на спине. Люси не могла вспомнить этого игрока, но в фамилии была буква «кью», и ее сыновья подошли к Сэму, чтобы поговорить о футболке и о букве «кью», а Сэм попросил мальчишек, к их огромному удовольствию, назвать еще пять игроков, в чьих фамилиях есть буква «кью». Ребята справились с этим заданием, Сэм сказал, что мама может ими гордиться, и они немедленно начали требовать, чтобы она устроила их, когда они подрастут, в футбольную академию «Парк-роуд», как будто все среднее образование сводится к знанию футболистов с буквой «кью» в фамилии, ну или, допустим, с буквой «зет», но это уже уровень выпускного класса. Однако сейчас Люси не разделяла позицию Сэма. Она была на стороне Полли. Та пришла работать в школу год назад, и Люси за все время не обменялась с ней и парой слов: при одной мысли об этой молодой женщине (правда, мысли о ней посещали Люси нечасто) она всегда испытывала некоторое раздражение. Полли держалась манерно и ухитрялась без слов показать, что средняя школа ниже ее достоинства. В те несколько дней, остававшиеся до голосования, Люси внушала себе, что занимает сторону Полли, а не Сэма. Она смотрела ток-шоу «Время вопросов», читала газеты, слушала по утрам радиопередачу «Сегодня», но сомнений не оставалось: люди, к которым она испытывала неприязнь, принадлежали к другому лагерю. Сэм был неплохим человеком, как, в ее представлении, отец и мать Джозефа. Но все, кто ратовал за выход, на поверку оказывались лицемерами, хамами и расистами. Потом Найджел Фарадж обнародовал свой плакат с изображением множества отчаявшихся темнокожих людей, выстроившихся в очередь, чтобы попасть в страну, которая не является Британией, но, по его словам, могла бы когда-нибудь ею стать; потом произошло убийство Джо Кокс[7] – и последние сомнения развеялись.

Она показала тот плакат Джозефу.

– Вот козел, – бросил Джозеф.

– Тогда почему тебе вздумалось голосовать так, как он настаивает?

– Потому, что к нему это не имеет никакого отношения.

– Да что ты такое говоришь?

– Финансирование Национальной службы здравоохранения, зарплата моего отца – это не про него лично. Он просто расист и мерзавец, ворошит дерьмо.

– А ведь он в твоей команде.

– Нет у меня никакой команды.

– С этой недели мы все разделились на команды. Примкнули к одной или к другой.

– Может, я вообще голосовать не пойду, – сказал Джозеф.

Люси была вне себя, но хотела дать ему шанс ответить, а уж потом жестко отчитать его за лень и безответственность.

– Почему это ты не пойдешь голосовать?

– Да потому, что у меня, черт возьми, нет определенного мнения.

И Люси рассмеялась помимо собственной воли.

– Что смешного?

– Это самый здравый и самый очевидный довод, который я услышала за последние месяцы. А разве ты не хочешь остановить расистов?

– Конечно хочу. Но они же никуда не денутся после референдума. Его затеяли с той целью, чтобы отправить приезжих восвояси – скажем, в Польшу.

– Мне бы думалось… – начала она и прикусила язык.

Что бы там ей ни думалось (какая странная грамматическая конструкция), она либо не осмыслила этого до конца, либо еще не приступила к раздумьям. Не ляпни лишнего, Люси. Такую фразу впору нанести на футболку.

– Мысль ясна: о чем вообще думают мои родственники, собираясь голосовать заодно с расистами? Но они британцы. Мне казалось, это ваше общее желание: чтобы мы были британцами. Если мы черные, это еще не значит, что мы цепляемся за Европу. В половине европейских стран расизма больше, чем здесь. В Италии. В Польше. В России. Практически во всей Восточной Европе. Ты в курсе, как наших черных игроков оскорбляют, когда они выступают в этих странах? Там нас на дух не переносят.

Нет, о таком она не слышала. И только сейчас начала понимать, как мало смыслит в чем бы то ни было.

– В детстве, – сказал Джозеф, – я любил Тьерри Анри.

– Его все любили.

– Ну так вот: перед матчем Франция—Испания тренер испанцев попался, когда втирал одному из своих игроков, что Анри – черномазое дерьмо. Был скандал, тренера оштрафовали. Но тот обратился в суд и потребовал отмены штрафа. Убил на это три года, однако своего добился. В Испании с трибун до сих пор несутся обезьяньи выкрики в сторону черных игроков. Папа говорит, раньше такое случалось и здесь, но очень давно. Поэтому я не ощущаю себя полноправным европейцем. Пусть катится эта Европа, мать ее.

– Теперь мне уже будет совестно голосовать за то, чтобы все осталось как есть.

– Ну, это ты зря.

После работы она пошла голосовать в какой-то пыльный маленький зальчик, который, похоже, использовался только во время выборов. Ей хотелось испытать приподнятое чувство выполненного долга, но это трудно, когда в твоем распоряжении только и есть что листок бумаги да карандашный огрызок. На таких листках обычно видишь имена типа «лорд Фундук» или названия политических организаций, таких как «Движение за недопущение входа с собаками в Лордшип-парк». В Америке с ее автоматами и перфокартами пытались хотя бы придать голосованию вид сложной и серьезной процедуры. Но нынче, конечно, на повестке дня стоял лишь один вопрос: должно ли Соединенное Королевство сохранить членство в Европейском союзе или выйти из состава Европейского союза? На секунду у нее мелькнула мысль: вот если бы в клеточках внизу пропечатали только слова «Да» и «Нет», все эти тонны бумаги пришлось бы отправить в макулатуру; но не тут-то было, формулировки оказались четкими. Люси поставила крестик в первой клетке, «Сохранить членство в Европейском союзе», сложила свой листок, хотя ей сказали, что это необязательно, и вышла на улицу, в летний предзакатный вечер. По дороге домой она встретила нескольких знакомых, соседей, родителей одноклассников ее сыновей, членов группы любителей чтения, которую посещала, покуда не прониклась желанием поубивать этих книголюбов. Все они шли на избирательный участок. Одна изобразила на лице нервозность, другой поднял вверх скрещенные пальцы, еще кто-то спросил, есть ли у нее надежда на благоприятный исход дела. Никому даже в голову не пришло, что она могла проголосовать за выход. И конечно же, она этого не сделала, так что предположение было правильным. Хотелось их остановить и спросить, какие такие надежды они возлагают на Европейский союз, но она промолчала. Не хотела, чтобы они подумали, будто она не с ними.

В автобусе, идущем из центра, Джозеф встретил Джона, того самого родителя, которого не так давно на детском матче толкнул и сбил с ног судья. Завидев Джозефа, он подсел к нему.

– Голосуешь? – спросил Джон. – Я на обратном пути зайду.

– Не знаю. Не решил пока.

– Серьезно? Ты меня удивляешь.

– Это сложный вопрос, – заметил Джозеф.

– Для меня – само собой разумеющийся, – заявил Джон.

– Вот как? Тогда зачем вы голосуете?

По какой-то причине Джозеф подумал, что лучше спросить «зачем», а не «как». И просчитался.

– Достало все.

– Что именно?

– Без обид, но в наше время простого слова не скажи, так ведь?

– Разве?

– Да-да.

– Кстати, я не в обиде.

– В смысле?

– Вы же сказали: «Без обид».

– А. Ну да. Но ты-то нормальный парень.

– Спасибо. То есть голосование за выход поможет исправить положение?

– Думаю, так, да, – сказал Джон. – Но это мое личное мнение.

– А какого же слова нельзя сказать?

– Ну, ты сам понимаешь. Не буду подробно объяснять. Слишком тебя уважаю. Но со всех сторон только и слышно: ах, афрокарибское население, ах, гей-сообщество, ах, лесбиянки.

– Но при чем тут выход из Европы?

– Хуже-то всяко не будет, верно? Насколько я понимаю, мы нынче под чужими законами ходим. По указке Брюсселя.

– Я этого не знал.

– Оно и видно.

– Ладно. Моя остановка. – Он встал.

– Ты мозгами-то пораскинь.

– Обязательно, – сказал Джозеф. – Увидимся в следующем сезоне.

И вышел.

Не успел он прийти домой, как мать сунула ему личную карту избирателя:

– Тебе это понадобится.

– Может, я еще не пойду.

– Пойдешь как миленький. Люди жизнь отдавали за твое право голоса.

– Кто именно?

– Ну, ты их не знаешь. Они давно умерли.

– Хорошо, но что это были за люди?

– Солдаты. На войне.

– На Второй мировой?

– Можно и так сказать.

Джозеф посмеялся над такой уклончивостью.

– Это не смешно.

– Я смеялся не над погибшими в боях, а над тобой.

– Ну-ну, давайте все вместе еще раз надо мной посмеемся.

– Во время Второй мировой был Уинстон Черчилль, так?

– Что за вопрос, Джозеф.

– Я не проверяю себя на знание фактов. Мне кое-что известно о Второй мировой. Я пытаюсь выстроить довод. Послушай меня. Значит, тогда был Черчилль. А ты голосуешь за выход, да?

– Да.

– Ты ведь знаешь, за что выступал Черчилль, правда?

– Кое-что знаю. Ты сейчас о чем конкретно говоришь?

– Он выступал за объединение Европы.

– Кто тебе такое сказал? Избранница твоя?

– Читай книжки. После победы над Гитлером он сказал: хватит, мол, войн в Европе. Давайте организуем Европейский союз.

– Почему ты мне это только сейчас говоришь?

– Разве это повлияло бы на твое решение?

– Еще как. Разумеется. Он был великим человеком. Твои бабушка с дедушкой его очень чтили.

– Это уже не важно. Вы все равно не победите.

– Отчего же? Все, с кем я разговаривала на улице, голосуют за выход. Но это и в самом деле не важно. Ступай голосовать. Удостоверение личности захвати – и шагом марш в школу, прояви гражданскую ответственность. Говорю же: люди за это погибали.

Джозеф не счел ее доводы особенно убедительными, но взял удостоверение личности и вышел из дома. Люси не знала никого, кто бы голосовал за выход из Евросоюза. Никто из соседей Джозефа не голосовал за сохранение членства в Евросоюзе. Джозеф оказался где-то в промежутке. Еще вчера он бы предположил, что в промежутке оказались, считай, все, никто особо не заморачивался, но получалось, что он такой один. В актовом зале он изучил свой бюллетень и, видя преимущества в каждом из вариантов, поставил по крестику в каждой из двух клеток. Чтобы не пришлось никого обманывать.

От голода у него подводило живот; пришлось зайти перекусить в «Макдональдс». Туда его заносило не слишком часто. На неделе он призывал ребятишек вести здоровый образ жизни и не хотел, чтобы его застукали над грудой куриных стрипсов, обильно политых соусом барбекю. Но на пустой желудок много не набегаешь, а он никогда не просил Люси оставить ему что-нибудь поесть и не хотел, чтобы с его приходом она становилась к плите. А сегодня он даже был не уверен, что поедет с ней повидаться. Она приклеится к новостям, ему станет скучно, он уткнется в телефон, и, хотя она промолчит, на него повеет осуждением. Она будет думать, что он глуп, или зелен, или еще того хуже. Ну, или так будет думать о себе он сам. Как ни крути, стоило, наверное, вечерок переждать.

С нагруженным подносом Джозеф направился в угол зала, надеясь, что уж там-то не будет застукан и опозорен, скрытно уминая нездоровую пищу, но обнаружил, что шагает прямиком к Джез и какой-то ее подружке. Он приветливо улыбнулся, поздоровался и чуть помедлил, ожидая приглашения за их столик, но Джез посмотрела на него так, будто он заказал себе жирную дохлую кошку, тушенную в собственной блевотине, и отвернулась. Так что приземлился он за намеченным столиком и начал просматривать «Инстаграм».

– Вот, значит, как? – обратилась к нему Джез. – Так и будешь там сидеть?

– Я поздоровался, ты отвернулась.

– Мне нужно нечто большее, чем «Привет».

– Вряд ли у меня в запасе есть нечто большее, чем «Привет».

– Я довела это до общего сведения.

Джозеф закатил глаза.

– Да я просто прикалываюсь. Никогда и никому тебя не упоминала. Дарси, это Джозеф. Парень, о котором я тебе говорила. Это я опять прикалываюсь.

– Привет, Дарси.

– При-ивет, – защебетала Дарси. – У тебя с ним все кончено?

– У него со мной все кончено, – уточнила Джез. – Но возможно, я этого не допущу.

– Ладно, – сказала Дарси. – Но если все же допустишь, маякни.

Джозефу стало любопытно, будет ли ему в этом вопросе предоставлена возможность выбора. В результате многократных наставлений сестры у него сложилось убеждение, что из-за таких парней, как он, у девушек развиваются всякие комплексы в отношении своего тела. Но, проведя сугубо приватную дискуссию с самим собой и не выдав себя даже шевелением губ, он заключил, что Дарси, наверное, все-таки крупновата – этак на десять-двенадцать кило, – чтобы стать для него совершенно идеальной женщиной.

– Я знаю, какие в его вкусе, – сказала Джез. – Ты для него крупновата.

– Это так? – спросила Дарси.

– Конечно нет, – ответил Джозеф. – Ничего подобного. Она не знает, какие в моем вкусе, и ты для меня совсем не крупновата.

Он старался загладить бестактность Джез, но почувствовал, что хватил через край и оказался в опасной близости от долгосрочных отношений с Дарси.

– Вот видишь? – приободрилась Дарси.

– Врет, – сообщила ей Джез. – Но это погоды не делает, – обратилась она к Джозефу, – за ней многие ухлестывают.

Джозеф хотел увести разговор в сторону от интимной жизни Дарси и видел только один эффективный способ это сделать: открыть для Джез перспективу звездной карьеры через участие в записи его трека. Когда-то он намеревался подкатить к ней с этим вопросом, но более тонко, без свидетелей и желательно не за тарелкой фастфуда в «Макдональдсе», однако теперь это казалось непозволительной роскошью.

– Я как раз собирался тебе позвонить, – сказал он.

Ему требовалась какая-нибудь преамбула – не начинать же сразу со студии звукозаписи, но с этой фразой он просчитался и навлек на себя только досадливое презрение.

– Да уж конечно.

– Я правда собирался.

– Что же тебя остановило?

– Не было подходящего момента. Плюс я хотел, чтобы эти планы как следует устоялись. После того вечера, когда мы ходили в кино.

– Потом я пошла к нему домой, – объяснила Джез Дарси. – Но он меня в упор не видел.

– Как же, как же, помню, – сказала Дарси.

Она, естественно, все знала. Вероятно, вся тусовка уже знала.

– Ты по-прежнему с той же подругой?

– Да.

– Тогда на кой звонить, если ты не свободен?

Каким-то образом он оказался именно в той точке, где и собирался.

– Хотел попросить тебя наложить на трек вокал.

Он ожидал какой-нибудь колкости, но ее не последовало. Джез уставилась на него в изумлении:

– Правда?

– Да, я считаю, ты обалденная вокалистка.

– Сколько платишь?

– Нисколько.

– Ну вот.

– Неправильно как-то, – заметила Дарси.

– Я ничего на этом не зарабатываю, – сказал Джозеф.

– А вот это не ее проблема, согласен?

– Согласен. Но если она не захочет петь бесплатно, я с уважением отнесусь к ее отказу и поищу другую певицу.

– Ты не имеешь права вот так ее отодвинуть.

– Пока никто ее не отодвинул.

– Ты только что попросил меня спеть твой трек! – Джез разозлилась не на шутку. – А теперь – в кусты!

Похоже, разговор о вокале складывался ничуть не лучше, чем разговор о габаритах Дарси, хотя со второго минного поля у Джозефа был путь к отступлению: он мог бы пересечь опасную территорию на цыпочках, выйти из «Макдональдса» вместе с Дарси – и прямиком в бюро регистрации браков. А вот с первого минного поля выход был не столь очевиден.

– Послушай, – сказал Джозеф. – Если я сделаю на нем миллион фунтов, тебе достанется половина.

– Не ведись на это, – подсказала Дарси.

– На что?

– Он говорит, что при доходах в полмиллиона фунтов не даст тебе ни пенни. Потому как этот случай не рассматривался.

– Я говорю, что при доходах в полмиллиона фунтов она получит четверть.

– Четверть миллиона или четверть твоих барышей?

Господи Исусе.

– Четверть миллиона. Половину. Если я получу десять фунтов, ей достанется пятерка. С пятисот она получит двести пятьдесят. Я не собираюсь перечислять все возможные суммы и делить их пополам.

– Но половина от ничего – это и будет ничего.

– Да. Согласен. Решай сама.

Куриных стрипсов было съедено немного. Он выбрал один, обмакнул в соус и начал демонстративно жевать, показывая, что на ближайшее время переговоры окончены. Девушки встали, собираясь уходить.

– Мне это может быть интересно, – сказала Джез. – Ты когда-нибудь был в этой студии на Тернпайк-лейн?

– Нет. А ты?

– Захаживала. Парень, с которым я встречалась, какое-то время там работал. Она создавалась для малообеспеченной молодежи из Хэрингея.

– Что это означает?

– Какое слово тебе непонятно?

– Слова мне как раз понятны. Я просто пытаюсь сообразить, можем ли мы там на что-нибудь рассчитывать.

– Лично я могу.

– Хорошо. То есть ничего хорошего, но…

– И еще с тебя ужин.

– Для обеих?

– Если только это не будет свиданием.

Джозеф взял следующую полоску курятины и быстро запихал в рот, хотя еще не проглотил предыдущую. Джез рассмеялась.

– Я тебе позвоню, – сказала она и энергично закивала.

Люси легла спать до объявления результатов и, выключая свет, испытала только смутное беспокойство. Она тревожилась из-за будущего пути развития страны, а также из-за будущих отношений с Джозефом. Она не ждала ни устных объяснений, ни признаний в эпистолярном жанре, но была удивлена и слегка уязвлена краткостью: Сегодня вечером не приду ♥♥. Он приходил каждый вечер – у них даже не возникало вопроса о том, что он может не прийти, и она вдруг поняла, что вероятный разрыв произойдет именно так: неожиданно, без долгих, мучительных разговоров и без помощи психотерапевта. Не будет ни слез, ни обвинений, ни самобичевания, что, конечно, хорошо, но подразумевает какую-то обреченность, как договор о часе икс. Крах ее супружества оказался болезненным и тяжелым, но это оттого, что оно было живым, дышащим организмом, который умер и оставил по себе неизбежную скорбь. То, что было у нее с Джозефом, существовало только в те часы, когда они находились рядом, в одном помещении, – так ей сейчас показалось. А если они не находились в одном помещении, то между ними ничего и не существовало. Лежа в темноте без сна, она невольно призналась себе самой, что больше беспокоится из-за Джозефа, чем из-за Брекзита, тем более что о Брекзите она сейчас думала меньше всего.

А на следующее утро она включила радио, и беспокойство переросло в страх, но никак не связанный с Джозефом. В то время, когда еще сохранялись оба варианта – остаться или выйти, она вроде бы примирилась с другой стороной: с Сэмом и отцом Джозефа, со всеми остальными людьми, которые жаждут хоть каких-то перемен. Зато теперь, когда желанный вариант отпал и она обнаружила, что живет в стране, где репортеры Би-би-си пихают микрофоны едва ли не в рот каждому торжествующему расисту, оппортунисту, лжецу и цинику, чья отталкивающая сущность за истекшие месяцы сделала их знаменитыми, вся неопределенность ушла.

Казалось, даже мальчики слушали, пока ели хлопья.

– Значит, победили те, кто за выход? – спросил Дилан.

– М-да.

– Ты злишься?

– Слегка грущу.

– Не помню: я был за «выйти» или за «остаться», – сказал Эл.

– Ты был за «выйти», – ответил Дилан. – А я – за «остаться».

– Ха! Лузер.

– Я и не знала, – сказала Люси. – Почему ты был за выход?

– Потому что этот хотел остаться, – объяснил Эл.

– Так политические решения не принимаются, это неразумно, – сказала Люси, прежде чем вспомнила, что сама проголосовала из таких же побуждений. Похоже, в итоге так поступили все.

До начала занятий физруки обычно не заходили в учительскую. Как правило, они уже были в спортзале, а при всепогодном модуле выносили на площадку инвентарь или перебрасывались мячом. Но когда Люси готовила себе кофе, дверь распахнулась и ворвался Сэм, распевая: «Чемпионы, чемпионы, оле, оле, оле».

Двое-трое коллег улыбнулись его бурному оживлению; многие покосились неласково. Он направился прямиком к Полли, которая что-то искала в своем телефоне, и сел рядом.

– Облом, – сказал Сэм.

– Пошел в задницу.

– Я знал, что ты не умеешь проигрывать.

– Это не игра.

– Я и не говорил, что это игра. Но тем не менее ваши продули.

– Да, это прискорбно, и нечего тыкать меня носом. Одно дело – проиграть футбольный матч, и совсем другое – похерить страну.

– По нашему мнению, мы этого не сделали.

– Чего же, по-твоему, вы добились?

– Мы объяснили Евросоюзу, куда он может засунуть свои законы.

– То есть «Теперь можно выпереть иммигрантов»?

– Ну вот. Все расисты, кроме вас.

К Сэму подошел заместитель директора Бен Дэвис, наклонился и что-то тихо сказал ему на ухо.

– Это вы мне? – уточнил Сэм, включив совершенно другой уровень громкости. – А почему не ей? Она послала меня в задницу и сказала, что я похерил страну. Может, ей самой перейти в другое помещение?

Бен продолжал неслышно для остальных; в конце концов Сэм встал и вышел.

Люси, у которой был солидный преподавательский стаж, нередко становилась свидетельницей конфликтов между членами коллектива, но только в том, что касалось нагрузки, трудных детей – словом, по рабочим вопросам.

Такие разногласия удавалось погасить. Обратить в шутку. Достичь понимания. Но сейчас вопрос встал ребром: кто же из двоих негодяй – Полли или Сэм? Да ни один, но с ходу было не разобраться. Сколько требовалось времени? Кто его знает. И так ли уж необходимо уточнять?

После уроков она получила SMS от Фионы, бывшей однокурсницы, которая познакомила ее с Майклом в тот вечер, когда Джозеф столкнул Пола в живую изгородь. Завтра вечером попробуем взбодриться спиртным и легкими закусками. Возможность поплакаться и обменяться новостями. Непременно приходи. Именно это и требовалось сейчас Люси: поплакаться. Она жаждала послушать, как ее единомышленники рассуждают о материях, которые не приходили ей в голову, и хотела сама выпустить пар. Она ожидала, что субботний вечер ограничится заказанной навынос едой, двумя сериями «Клана Сопрано» и некоторым количеством секса, уводящего от насущных проблем. Но ей необходимо было выговориться, и она понимала, что Джозеф, скорее всего, не тот человек, который подходит на роль слушателя.

Ты еще соглашаешься сидеть с детьми? – набрала она.

Для хорошего человека

Подходит. Оплата и пр.

OK. Время?

Она надеялась на какую-нибудь шутку об оплате натурой, но сама до шуток не снизошла.

В восемь?

Может приду прямо с работы поиграть с мальчишками

Конечно.

Эта часть бесплатно

Она дорогого стоит. До встречи?

Иду тусить

О. Хорошо, напечатала она и тут же удалила «О», которое, как ей показалось, выражало ее обиду, но теперь, по здравом размышлении, она поняла, что именно это и хотела выразить.

ХОРОШО. ♥♥

Она подозревала, что в их общении дальше двух сердечек дело не пойдет. Неужели один из мыльных пузырей вот-вот лопнет? На самом деле нет. Пузыри лопаются сразу, без предупреждения.

В следующий вторник, через пять дней после референдума, Джозеф сидел с близнецами, и, когда он был уже в дверях, Марина попросила его на два слова.

– Послушай, – начала она. – Я знаю, что у тебя масса других подработок и масса источников дохода…

– А как же, – ответил Джозеф. – Деньги рекой текут.

– Только, пожалуйста, не надо так, – сказала Марина.

Хорошая женщина. Ему было абсолютно нечего ей сказать, кроме как о ее детях, но она ему доверяла и обращалась с ним по-взрослому. С ее мужем, Оливером, он не сталкивался. Тот никогда не появлялся дома до шести вечера, когда освобождался Джозеф.

– Шучу.

– Я понимаю, но… Нам почти наверняка придется уехать.

– Ого. Вот так раз. Куда? Ведь в таком случае, наверное…

– За границу. Оливер работает в японской компании, а если мы выйдем из Европы, Лондон станет никому не нужен. Японцы планируют срочно перебазироваться в Париж или Брюссель. Мужу поручено открыть там офис.

– Так-так.

– Вся эта история – просто голимый конец света.

В планы Джозефа не входило перебазироваться в Париж или в Брюссель, но ни один из этих вариантов не казался ему голимым концом света.

– Ага, – сказал он.

– Ваше поколение, очевидно, считает, что вас предали. Все эти старперы поставили на карту ваше будущее.

– Ага, – опять сказал он.

И порадовался, что голосовал за обе стороны. Это облегчало такого рода разговоры. Но просто отмахиваться от происходящего на том основании, что и мясо, и футбол, и дети останутся при любом раскладе, было бы, наверное, слишком оптимистично: дети будут не всегда. По крайней мере, вот эти самые. А мясо – да, мясо останется, как и футбол, и центры досуга. Досуга – не исключено – окажется столько, что хоть ложкой ешь.

9

Пятничную вечеринку организовали в строении, принадлежавшем какой-то церкви в Тотнэме и потому нареченном «Божьей деревней». Лабиринт залов, часовен, кабинетов и коридоров отводился для служения Господу всю неделю, кроме одного этого дня, когда здесь воцарялись оглушительная музыка, кроссовки «йизи» от Канье Уэста и разбросанные банки из-под энергетиков. Джозеф не сразу отыскал Джез и Дарси. Те кучковались в углу центрального зала, подальше от колонок, в окружении небольшой компашки из почти одних парней. Многие из этих ребят, как понял Джозеф, подойдя ближе, были ему знакомы: с одними он когда-то бегал в школу, с другими гонял в футбол, с третьими где-то тусовался. Сто лет с ними не пересекался. Ну и у кого какие успехи? У него самого-то вроде никаких.

– Чего не танцуем? – спросил он, чтобы своим появлением не вызвать у девчонок хамскую, агрессивную или, наоборот, кокетливую, а то и откровенно похотливую реакцию.

Парни – Коди, Джош Эл, Ксавье и еще какие-то полузнакомцы – в знак приветствия стукнулись с Джозефом кулаками и мимолетно приобнялись. По кайфу все-таки поздороваться со своими, кто с тобой на одной волне. Сами эти молчаливые приветствия и то по кайфу.

– Ждем, – ответила ему Джез, – сегодня диджей – этот ФунтМэн.

– Знаю такого.

– Говорят, американец.

Джозеф не стал у нее выпытывать, нафига американцу лететь через Атлантику в Тотнэм только ради того, чтобы отыграть свой сет на дне рождения Алексы Уильямс, которой исполнялся двадцать один год.

– Не-а. Из Северного Лондона.

Он, конечно, не собирался выбалтывать настоящее имя £Мэна – Зак. Отпусти он язвительное замечание по поводу внешности этого деятеля, а особенно его физических данных – и кое-кто, не ровён час, тут же вспомнил бы упомянутую личность. И хотя мнение Джез насчет американского происхождения £Мэна говорило скорее об успешной смене имиджа, Заку вот-вот предстояло встать за вертушки и явить себя публике.

– Как сам-то? – обратился Джозеф к Джошу.

– Да норм.

– Чем занимаешься?

– Последний год в универе.

– В каком?

– В Саут-Бэнке. Дизайн и разработка компьютерных игр.

– Да ладно?

– Ага.

– Звучит круто, а на деле как?

– Супер. Уже работенку предложили по окончании.

Джозеф отчего-то настроился на рассказы о безработице и тюремных сроках – на этом фоне он был бы доволен собой. Но сейчас вспомнил, что похвалиться ему на самом деле нечем, а все его самомнение подпитывается теми ободрительными речами, которые он вроде как слышит от Люси. После разговора с Джошем до него дошло, что общение с Люси – это само по себе никакая не работа. Люси скорее направляла его в новое русло. Если бы еще это русло дало ему возможность уйти хотя бы от одной из бесконечных подработок.

– А у тебя чего-как? – спросил Джош.

– Путем. Кручусь помаленьку.

– Ну, гуд.

– Ага. – Джозеф чувствовал, что надо бы подробнее расписать свою деятельность, не вдаваясь при этом в детали. – Хотелось бы все же двигаться дальше, понимаешь?

– Ага.

– Подзаработать чуток.

– И правильно. А мне еще сто лет выплачивать кредит за учебу.

– Вот-вот, прикинь? По крайней мере, на мне это не висит.

Под таким углом ему никогда еще не доводилось рассматривать свои дела. По сравнению с некоторыми из этой компашки он мог бы прослыть богачом, хотя бы потому, что на его банковском счете не было отрицательного баланса. На пять сотен, но все-таки он в плюсе, а Джош ушел в минус тысяч на сорок или пятьдесят.

– С предками живешь?

– Пока что да. Как раз подыскиваю что-нибудь подходящее.

На этой фразе что-то заставило его окинуть взглядом зал – вероятно, желание убедиться, что никакой суд не уличит его во лжи. В этот момент он буквально озирался по сторонам. Пока что судебное преследование ему не грозило, но в этом разговоре то и дело всплывали неудобные темы. Он бы с радостью ухватился за любую возможность говорить правду.

– Нравится здесь кто? – спросил Джош.

Джозеф по-прежнему осматривал толпу, но не для того, чтобы выказать интерес к девушкам, а только чтобы изобразить поиск нового жилья. Но такое объяснение прозвучало бы путано, если не дико.

– Есть очень классные телочки, – ответил Джозеф.

Теперь срочно требовалось разглядеть несколько подходящих кандидатур на тот случай, если Джош попросит кивнуть на одну-другую.

– Которую ты бы хотел привести в дом?

– Вон ту, – сказал Джозеф.

Ни одну конкретную он так и не приметил. Просто ткнул пальцем в пространство, надеясь, что где-то там найдется некая особа, хотя бы отдаленно подходящая на роль случайной возлюбленной или потенциальной жены – смотря что имел в виду Джош, когда сказал «привести в дом». В дом с пирогами, где ждет мама? Или в дом, где есть койка и презики?

– Ханну Джонсон?

Да хоть бы и ее, подумал Джозеф. Чем она хуже других?

– Ага.

– Знакомы?

– Вряд ли.

– Так вперед. Идем потреплемся.

Вот дьявольщина. Кто его тянул за язык? Убогая ложь о поисках жилья грозила обернуться разовым сексом, затяжными отношениями, а то и целой жизнью, отданной незнакомке, которая даже не в его вкусе.

Ханна, впрочем, оказалась вполне в его вкусе, хотя он даже не подозревал, что такой типаж способен вызвать у него интерес. Миленькая, спокойная, неглупая – в пользу последнего качества говорили не только очки у нее на переносице. Точнее, Джозеф не только потому счел ее умницей, что она носила очки. (Но в принципе очки вполне могли быть следствием ума. Наверное, много читает, вот и посадила зрение.) Училась она в Лондонском университете на отделении английской филологии. Студентов этого вуза Джозеф еще не встречал. А позже задумался: не Люси ли стала причиной такого интереса… не из-за нее ли его вдруг потянуло к любительницам чтения? Во время разговора он задавал вопросы, внимательно слушал, но ни разу не упомянул ни мясную лавку, ни культурно-спортивный центр (ни Люси), зато неожиданно для себя предложил ей пойти куда-нибудь посидеть. И почти сразу ему прилетело от Джез: та, как будто предчувствуя такое развитие событий, без обиняков выложила ему все, что думает про них с Ханной, а перед тем без обиняков наговорила о нем гадостей Ханне.

А £Мэн, кстати, отжег классно.

Субботним утром очередь к магазину вела себя непривычно: более шумно и оживленно. Покупатели оборачивались к тем, кто стоял позади, и обращались к стоящим впереди; беседы перетекали в торговый зал. Отпуск товара задерживался: прежде чем озвучить заказ, каждый хотел закончить фразу и высказать свои соображения. Окажись Джозеф за прилавком впервые, он бы решил, что у дверей высадили группу приезжих из глухой деревни, которых за каким-то лешим понесло к мясным прилавкам. С прошлой субботы страна успела проголосовать за выход из ЕС, а премьер-министр заявил о своей отставке – чем не веские причины для повышения децибелов субботнего утра. Среди «приезжих» затесалась и Люси. Он засек ее сквозь витрину за разговором через плечо с покупателем, стоявшим за ней, а когда она вошла в магазин, Джозеф попытался выловить ее голос из общего хора.

– Не понимаю. Что толку подавать петицию, если мы уже проголосовали?

Она приветствовала Джозефа улыбкой, и он улыбнулся в ответ.

– На сегодняшний день собрано восемьсот тысяч подписей.

– А сколько голосов было отдано за выход? Семнадцать миллионов?

– Около того.

– Вот пусть дойдет до семнадцати миллионов, тогда и я поставлю свою подпись.

– Если бы все рассуждали сходным образом, мы бы ничего не добились.

– Большинство рассуждает сходным образом, потому-то у вас и набралось еле-еле восемьсот тысяч подписей.

– Это только за сутки.

– Доброе утро. Четыре стейка, пожалуйста.

Люси оказалась у прилавка Кэсс. А Джозеф гадал, не для него ли предназначен четвертый стейк.

– Значит, вы собираетесь сидеть сложа руки?

– Мне, пожалуй, осталось только сокрушаться.

– Доброе утро.

Джозеф взял на себя следующего покупателя – в последнее время он предпочитал иметь дело с мужчинами. С тех пор как они с Люси начали спать вместе, он обслуживал ее всего один раз; ощущение у обоих было своеобразное, они еле сдерживались, чтобы не разразиться хохотом. Как будто на нем была шляпа с надписью «Я трахнул Люси».

– Слушаю вас.

– Дюжину безглютеновых сарделек, пожалуйста.

– Двадцать фунтов сорок пенсов, – раздался голос Кэсс.

– И еще будьте добры – рагу из баранины. Мое мнение не совпадает с мнением большинства. Что тут скажешь? Что напрасно они так поступили? Но ведь нас ждет полная катастрофа. Это какое-то безумие.

– Что-нибудь еще?

– Еще, пожалуйста, маринованных куриных шашлычков. Штучек шесть, наверное? Да. Шесть.

– Устраиваете сегодня барбекю?

– Видимо, завтра к вечеру. Если погода не подведет.

Джозеф размышлял, не предложит ли ему этот человек подписать петицию. Скорее, нет. Ведь в очереди все были из одного теста. А за прилавком – из другого, если не считать студентки университета, Кэсс.

– А вы подписали? – обратился к ней тот самый покупатель.

Ничего себе, подумал Джозеф. Офигеть.

Позже он сообразил, что вопрос был задан просто в знак уважения или как-то так. Тот субъект знал, кто такая Кэсс и что собой представляет, но даже предположить не мог, кто и что есть Джозеф. На самом деле Джозеф был только рад остаться без внимания. Ну что мог ответить человек, проголосовавший за оба варианта? Видимо, «И да, и нет».

– Да, – ответила Кэсс. – Конечно. Только сама не знаю, какой от этого прок.

А что, собственно, подвигло этого агитатора обратиться именно к ней? Ее акцент? Брови? Крохотная татуировка на руке? Во многих отношениях, думалось Джозефу, этот мужичок имеет с ним не меньше общего, чем с Кэсс. Во время последнего чемпионата мира они перекидывались репликами о футболе; сын этого дядьки играл в том же клубе, где подрабатывал тренером Джозеф. Но выходит, было в Кэсс нечто такое, отчего этот петиционер узрел в ней единомышленницу, пусть даже в одном этом вопросе. И не ошибся. А Джозефа-то как это касалось? Вообще-то, напрямую, ответил он сам себе. Неприятные ему типы никогда не звали его на тусовку, где ему неприятно было бы оказаться. Но отсутствие приглашения все равно задевало.

В такси, по дороге в гости, у Люси защемило в груди, но она не знала, как побороть это напряжение. Такое чувство способен вызвать старый фотоальбом, последний день сказочного отпуска или быстротечный миг материнства, когда твой ребенок совершает нечто такое, чему – вне всякого сомнения – больше не бывать, по крайней мере в такой форме, и потому тебе хочется остановить время. Или, например, переезд на новое место и расставание с тем домом, где тебе сопутствовало счастье. Конечно, это ее дом, и, конечно, через пару часов она вернется, но тот дом, куда ее примчит «Убер», станет для нее совершенно другим. В собственном доме ей сопутствовало счастье, потом – сплошное горе, а теперь, с появлением Джозефа, она вновь стала счастливой. Но этот период, по ее мысли, близился к завершению. Когда она вернется, он встретит ее на пороге как образцовый бебиситтер. Вполне вероятно, что они даже лягут в постель. Но все лучшее угасало нежно и грустно, и эта грусть – как в конце фильма – была неслучайной и неизбежной.

Хотя они даже не касались этого вопроса. Джозеф, как обычно, пришел после работы; она зажарила стейки на гриле, который специально разогрела за час до его появления, чтобы им всем вместе поесть перед ее уходом, после чего он остался с мальчиками играть в «ФИФА». Так что никакого разговора, никакого решения не было. Обо всем сказали жесты и позы, безответные реплики и слегка чопорная вежливость, несвойственная их общению. Откуда что взялось? С уверенностью она могла утверждать только одно: это как-то связано с событиями той недели. Вчера ему хотелось провести вечер с теми, кто не станет совать нос в его личную жизнь. А ей сегодня хотелось пообщаться с теми, кого волнует ее личная жизнь. Наверное, их все же не разделяла пропасть, подобная той, что расколола страну. Но тем не менее что-то развело их в противоположные стороны.

В гостях ей первым делом пришло в голову, что она просто засиделась в четырех стенах и соскучилась по приятному обществу. У нее создалась иллюзия, будто дом, дети и Джозеф подпитывают ее всеми необходимыми жизненными соками, но она, конечно, заблуждалась. Такой рацион не мог считаться здоровым. Порой она в одиночку выбиралась в кино; даже там ей было приятно оказаться среди родственных душ, которые выбирают те же фильмы. Иногда без этого никак.

Первым, кого она увидела, оказался Майкл Марвуд.

– Привет.

Он чмокнул ее в обе щеки и заключил в краткие объятия. Судя по всему, эта встреча его обрадовала, но вместе с тем немного смутила. Уж не прокрутил ли он в памяти, подумалось ей, все подробности того их свидания или все же часть из них затерялась в тумане временного расстройства психики?

– А ведь вы говорили, что никто и никогда не проголосует против собственной финансовой выгоды, – припомнила ему Люси.

– Представьте, именно об этом я подумал, когда огласили результаты. Тогда за ужином я проявил излишнюю самонадеянность.

– И какие у вас теперь объяснения?

– Никаких. А у вас?

– Есть кое-какие.

И пока она рассказывала ему о монтаже строительных лесов, а также о домах в Стоуке, что уходят за один фунт, Майкл слушал с неподдельным интересом. А когда к Майклу с приветствием подошла пара сотрудников издательства, он поведал им о строительных лесах и однофунтовых домах, и те, вновь прибывшие, тоже выслушали. Потом издательскую пару отвели в сторону, чтобы познакомить с кем-то еще, но их место тут же заняли общие знакомые, и все жаловались, как их подкосил исход референдума, так что Люси без труда вообразила, будто они с Майклом – пара, и с такой же легкостью поняла, почему они с Джозефом не пара. Накануне она нипочем не пришла бы на день рождения, не затесалась бы в компанию двадцатилеток, балдевших под диджейский сет ФунтМэна. Видок у нее был бы самый нелепый. Так же и Джозеф нипочем не пришел бы с ней в гости нынче вечером. Здесь он бы заскучал и стушевался.

А вскоре заявился Пол с новой спутницей. У Люси на миг отвисла челюсть, к горлу подступил тошнотворный панический спазм, но ей все же удалось взять себя в руки.

– Привет.

– О, – отозвался Пол. – Привет. Вау!

Вау! Откуда это «вау»? Никакие «вау» здесь не прокатывали. Вечеринку устраивали ее друзья. Он был вхож в этот дом наравне с Люси. Наверняка догадывался, что может ее встретить, даже если эта догадка осенила его только перед входной дверью.

Люси вежливо улыбнулась спутнице Пола. Та была на несколько лет моложе его (и, следовательно, Люси), но не вопиюще. Пол намека не понял.

– Меня зовут Люси.

И Люси с его спутницей пожали друг дружке руки. Люси, как показалось ей самой, не вложила ничего вызывающего в эту самопрезентацию, однако тут же осознала весомость своего имени, заметив, как округлились глаза этой молоденькой или молодящейся дамочки, чей ответ все же не заставил себя ждать:

– Я Дейзи.

– Привет, Дейзи.

– Ну…

– И что вас сюда привело?

– Меня? – переспросила Дейзи.

– Не думаю, что вы здесь оказались по инициативе Пола. Вряд ли он в числе приглашенных.

– Мы… мы вместе пришли.

– Это понятно. Просто я в своей дурацкой манере пытаюсь выяснить, кто же вас пригласил. – Сбавь обороты. – С кем вы тут знакомы?

– Вы меня извините, – зачастила Дейзи. – Не надо было мне приходить.

– Нет, что вы… С моей стороны никаких возражений, честное слово. Вы в дружбе с Питом? Или с Фионой?

– Ой, фу ты, – сказала Дейзи. – Вот вы о чем.

Безучастная улыбка, возникшая на ее лице, говорила либо о нежелании отвечать на вопрос, либо о том, что формулировка ответа требовала неимоверных усилий.

– Дейзи – стажер-исследователь, – ответил Пол. – Специализируется на документалистике.

Пол пытался доказать, что Дейзи не дурочка и не тормоз, хотя все свидетельствовало об обратном.

– Уже хорошо, – сказала Люси. – Вы сейчас заняты в каком-нибудь проекте?

– Иногда я работаю вместе с Питом, – вдруг очнулась Дейзи. – С мужем Фионы.

– Вот с кем она знакома, – встрял Пол. – С Питом.

– Ага, – ответила Дейзи.

Люси бросилось в глаза, что у обоих в руках стаканы с водой. Любопытно: не сошлись ли они на почве алкогольной зависимости? Или Дейзи таким образом проявляла поддержку, или же не пила вовсе, или не пила сегодня? У Люси заметались мысли. Да и как было не поинтересоваться новой пассией своего бывшего мужа? (А уж эта мадам точно имела такой статус. Иначе откуда такая паника и робость?)

– Джозеф не пришел? – спросил Пол.

– Нет. – Люси ограничилась односложным ответом.

– А кто такой Джозеф? – полюбопытствовала Дейзи.

– Я тебе о нем рассказывал, – ответил Пол. Люси начинала закипать.

– Тот самый Джозеф? – раздался голос Майкла, который все это время стоял рядом, не удостоившись представления.

– Ой, простите, – опомнилась Люси. – Это Майкл. Майкл, это Пол, мой бывший. И Дейзи.

– Формально я еще не бывший, – сказал Пол.

Дейзи и Люси синхронно перевели на него глаза.

– Формально – не бывший муж, – сказала Люси. – Но в общем и целом – бывший. И формально, и по всем направлениям.

– Это развязывает руки нам с Дейзи. – Майкл адресовал Люси нежную улыбку.

А ведь он только что поместил себя в один ряд с Дейзи, которая явно не вылезала из постели Пола. Дейзи в подметки не годилась Майклу, но тот по неведомым причинам захотел поставить между собой и Дейзи знак равенства. Боже милостивый, пронеслось в голове у Люси. Да что же с вами со всеми творится?

– Каким образом это развязывает вам руки? – спросила Дейзи.

– А для начала: что их связывало? – подключился к допросу Пол.

– Полагаю, это ясно без слов, – ответил Майкл.

– Что именно? – не унимался Пол.

– Выражение «развязывать кому-либо руки» подразумевает, что до определенного момента руки были связаны. В противном случае мы бы наблюдали всеобщую и перманентную развязанность рук.

– Но я все никак не пойму: при чем тут вообще руки? – бубнил Пол.

– Ладно, проехали, – сказала Люси.

– Так или иначе, – продолжал Майкл, – всему найдется объяснение. Я про определение «бывших». Думается, необходимо учитывать расширенный контекст.

– Когда вы успели познакомиться с Джозефом? – удивился Пол.

– Однажды мы с Люси пошли в ресторан, а он остался присматривать за детьми.

– Понятно, – сказал Пол. – Стало быть, Джозеф переключился на прежний род занятий?

– А-а, – протянула Дейзи. – Этот Джозеф. – И добавила: – Про него я знаю. Немного. В общих чертах.

Люси покосилась на Пола и приподняла бровь, выказывая недовольство в адрес тех, кто не умеет держать язык за зубами.

– Нет, вы не подумайте, – защебетала Дейзи. – Я просто хотела сказать… Мне вообще не известно ничего. Личного. Пол как-то раз его упомянул – вот и все, честно. И кстати. Про Алека Гиннеса и Дэвида Лина. Ой, извините. Похоже, я с задержкой реагирую на все вопросы.

– И про что же этот ответ?

– Про то, над какой документалкой я сейчас работаю.

– Мне довелось однажды с ним встретиться, – сказал Майкл.

– Да-да, – пробубнил Пол. – Мы это уже слышали.

Теперь Пол, похоже, склонялся к мысли, что Люси крутит шашни с этим Майклом, старым маразматиком. На душе у Пола сразу потеплело.

– Разве? – спросил Майкл.

– Конечно, – заверил его Пол. – Вы сообщили, что видели его в тот вечер, когда водили Люси ужинать.

– Да нет, – сказал Майкл. – При чем тут вообще Джозеф? Я имел в виду Алека Гиннеса.

Почти наверняка Джозефу не светило другое такое сравнение.

– Вы знакомы с Алеком Гиннесом? – поразилась Дейзи.

– Знаком. Еще с начала девяностых. Некая киностудия заинтересовалась экранизацией одного из моих романов, Гиннесу отправили синопсис – тогда мы и встретились, может, раза два.

– Вы писатель? Я читала ваши книги? – спросила Дейзи.

– Мы с вами не так близко знакомы, – лебезил Майкл. – Все зависит от того, как много вы читаете.

– Вы же Майкл Марвуд? – уточнила Дейзи, чуть не визжа от восторга.

– Отлучусь кой-куда, – раздался голос Люси, которая, отойдя, нашла для себя собеседников в другой комнате.

Неужели это ее компания? Помимо писателей, телевизионщиков-документалистов, графдизайнеров и друзей Алека Гиннеса, там присутствовали издатели и независимые кинопродюсеры, психологи и университетские преподаватели, театральные критики и радиоведущие. Супружеская пара, открывшая сырную лавку, импортер вина и директор школы. Со знакомыми она неукоснительно перекидывалась парой фраз о референдуме – избежать этой темы было невозможно. Осведомленность о доводах другого лагеря – она упоминала однофунтовые дома и папашу Джозефа – делала ее, хоть и временно, своего рода экспертом в плане того, чем руководствовались остальные пятьдесят два процента. В общем и целом все разговоры сводились к одному и тому же: кругом обман, страхи, тупость и расизм. Спор был проигран, но они проигрывать не привыкли. А потому рвали и метали.

По дороге домой Люси получила сообщение от Майкла: Прости, что не попрощался. У меня будет еще один шанс?

– Как у вас прошло?

– Да нормально, – ответил Джозеф, не отрываясь от телевизора. Люси так хотелось сесть рядом, чмокнуть его в щеку, а может, и приобнять, но Джозеф был как будто сам не свой.

– Чайку попьем?

– Пойду я, наверно. Тяжелая выдалась неделя.

– Отголоски вчерашней вечеринки?

– Редко стал по пятницам выбираться.

– Да и вообще редко стал выбираться.

– Ага.

Люси сидела в кресле под прямым углом к нему. Теперь они оба уставились в телевизор.

– Скучаешь по ним? По своим братушкам?

Он рассмеялся:

– Откуда ты знаешь про братушек?

– Ну, про братушек я слышу каждый день с утра до вечера. Они ведь не связаны с пением, да?

– С пением?

– Помнишь, как я ляпнула, что у тебя наверняка есть знакомые, которые поют.

– Да нет, свои братушки есть у всех. Только называют их по-разному. А у меня почему-то нету. Ну почти. А у тебя?

– Сегодняшний вечер я провела, как мне думалось, со своими братушками, но там мне было не по себе. Так что теперь даже не знаю.

– Вчера кое с кем познакомился.

– Так-так.

– В смысле, ничего серьезного. Может, сходим куда-нибудь.

– Ладно, учту.

Он перевел на нее взгляд.

– Что? – спросила она.

– Не знаю.

– Рассчитывал услышать длинную тираду?

– Наверное. Думал, вдруг ты рассердишься.

– Да как я могу сердиться? У нас с тобой все было чудесно, однако я предвидела такой разговор.

Ее так и подмывало выключить телевизор и поставить какую-нибудь музыку – тихую, мелодичную, печальную и глубокую. Что в таких ситуациях слушает молодежь? У них не котируются Кей-Ди Лэнг, Нина Симон, Леонард Коэн. Им подавай чил-аут. Они привыкли чилить. Вероятно, тихая, глубокая печаль нынче не ценится. Вероятно, им без нее лучше. Люси не стала выключать трансляцию бокса.

– Как ты могла это предвидеть?

– Не скажу, что у меня возникали какие-то подозрения. Но для нас обоих эта история была вставной конструкцией, парентезой.

– Ах парентезой.

– Ой, извини. Дурацкая привычка выражаться по-учительски.

– В том-то и проблема.

– Ничего подобного, – возразила Люси. – Ты заблуждаешься. Не было никогда такой проблемы. Нет ее и сейчас.

Все эти вопросы, если она верно расценила его интонацию, следовало проговорить с самого начала, а не откладывать до последнего. Ну, может, не в первую же ночь, когда стиль ее разговора был далек от учительского. Однако Люси даже в голову не приходило, что из-за этой неуверенности Джозефа их отношения стали хрупкими, словно комнатные цветы, не способные выжить в дикой природе. А теперь, когда было уже слишком поздно, она без умолку молола языком, будто хотела перечеркнуть его сомнения и претензии. На самом деле такого желания у нее не было. Просто время пришло.

– Я о том, что и тебя, и меня как бы взяли в скобки.

– Ага. Точнее не скажешь. Про нас обоих.

– Естественно, про нас обоих. Я полностью включалась в эти отношения, – сказала Люси.

– Думаю… ты тоже кого-нибудь встретишь.

– Конечно.

Конечно встретит, рано или поздно. За каким-нибудь поворотом будет поджидать некий владелец сыроварни или адвокат-правозащитник. Джозеф внушил ей надежду, что она не всегда будет одинока.

– У меня только два вопроса, – сказала Люси.

– Давай.

– Во-первых, ты когда-нибудь вспоминал тот вечер, когда мы собирались играть в нарды?

Во взгляде Джозефа читалось замешательство.

– Нет. С какой стати? А ты?

– Я – да, пару раз вспоминала. Все думала, не оттуда ли ниточка тянется?

– Вряд ли. Думаешь, меня выбесил неполный комплект?

Она рассмеялась:

– Ладно. Тогда проехали.

– Проехали.

– И во-вторых: на тебя можно рассчитывать в плане присмотра за детьми? Они не переживут разлуки.

– Да и я к ним прикипел, – сказал Джозеф. – И к их маме.

– Приятно слышать. Нам без тебя тоже никак. Остается придумать, куда мне уходить из дома.

Ни один из них, Люси это подметила, не произнес: «Я тебя люблю», но все же каждый дал понять другому, что тот любим. Если уж расставаться, то на этой ноте.

10

В августе Ханна предложила Джозефу съездить куда-нибудь на пару деньков, чтобы лето не прошло совсем уж впустую. Оба вкалывали: Джозеф по обыкновению мотался с места на место, а Ханна работала на полную катушку в одном из стейк-ресторанов Сити. Неделя выдалась жаркой, и они валялись нагишом на кровати Джозефа, слушая через открытое окно доносившуюся с улицы музыку.

– И куда ты хочешь поехать? – спросил Джозеф.

– Куда-нибудь к морю.

– Здесь, в Британии?

– Конкретно – в Англии. Махнуть, к примеру, в Брайтон или еще куда-нибудь. В Сассекс. Или в Дорсет.

– В Дорсет. Хм.

– Чем тебе не нравится Дорсет?

– Дорсет – нормальное место. Кстати, меня уже туда зазывали.

– Серьезно? Я бы поехала. Родные места Гарди как-никак.

– Мне это ни о чем не говорит.

– Ну, Томас Гарди? Писатель?

– Впервые слышу.

– О боги.

Она расхохоталась, но Джозеф понимал, что в данный момент сам роет себе могилу. А разве у него есть выбор?

– «Джуд Незаметный», «Тэсс из рода д’Эрбервиллей». Гарди много писал о Дорсете. Короче. Охотно смотаюсь туда на пару деньков. К тому же я в тех краях еще не бывала.

– Можно, пожалуй, но…

– Но меня туда не зовут?

– Вот именно что зовут. Конкретно тебя.

– И кто же?

– Помнишь Люси, у которой двое мальчишек? Они там отдыхают.

Ханна знала, что Джозеф дружен с Люси и ее сыновьями, но не знала, какие отношения связывают Джозефа и Люси, а он не спешил ее просветить.

– И что же, она спрашивала, не хочу ли я приехать?

– Ага.

– Так в чем проблема?

– Ты понимаешь, что там будут дети?

– Я люблю детей.

– И еще я не уверен, что вы с ней найдете общий язык.

– А чем она плоха?

– Да ничем. Она душевная.

У Ханны вырвался смешок притворного возмущения.

– Так-так. Значит, это я чем-то плоха?

– Если я сомневаюсь, найдете ли вы общий язык, это вовсе не значит, что одна из вас плоха.

– А что же еще это значит?

– Просто вы очень разные. День и ночь. Масло и вода.

– Как же тебе удается ладить с нами обеими?

– Пристроился посерединке.

Все это сущий бред. И кстати, Ханна, доведись ей познакомиться с Люси, решит, что у него не все дома. Ханна – молоденькая, Люси – в возрасте. У Люси есть дети, у Ханны – нет. Впрочем, если пренебречь этими различиями, у них много общего. Обе спокойные, юморные; любят книги и, вероятно, за последние две недели прочли больше, чем Джозеф за весь срок после окончания школы. Обе симпатичные, компанейские, но при этом, насколько виделось Джозефу, каждая находится на периферии своего круга. Скорее всего, если Джозеф поедет в Дорсет с Ханной, эти красотки сдружатся так, что клещами не растащишь.

– А условия хорошие?

– Один знакомый пустил ее пожить. От моря близко, есть бассейн. И еще гостевой домик, бывший сарай, где мы можем остановиться.

– Мне бы таких знакомых.

– С этим чуваком она, ну, типа задружилась. Писатель. Обеспеченный.

– А зовут как?

– Майкл.

– Н-да, сразу стало понятнее.

– По-твоему, я в писателях большой спец?

– Он там будет?

– Вряд ли. Сейчас он со своими детьми во Франции. В общем, Люси переживает, что ее мальчишкам будет скучно, вот она и позвала меня попинать с ними мяч, занятия какие-нибудь для них придумать.

– А я чтобы лежала с книжкой у бассейна. Давай начистоту. Если эта женщина хуже Гитлера, если она хуже самого Бориса Джонсона, я все равно хочу поехать. Что она мне сделает? Зашвырнет мою книжку в воду? Я, между прочим, никогда не жила в доме с бассейном. А ты?

– Я тоже, но…

Джозеф надеялся, что это «но» само по себе прозвучит многозначительно. Он никогда не жил в доме с бассейном, но… Должно же быть какое-то «но»? Не обязательно. По крайней мере, на ум ничего не приходило. Джозеф начал сознавать, что дело всей его жизни, если, конечно, у него такое появится, не станет результатом какой-либо стратегии. Стратег из него никудышный. Каждый его замысел казался стоящим, но лишь до тех пор, пока не появлялся новый, прямо противоположный. Вот только что он ей втолковал (и сам в это поверил), почему не надо ехать в Дорсет, а теперь расписывает, как там здорово (и сам в это верит). К гадалке не ходи – придется ехать в Дорсет.

Его следующее стратегическое решение – сомневаться не приходилось – стало взвешенным, объективным и закономерным. До отъезда рассказать Ханне насчет Люси. Но когда этот план сорвался по ряду причин, так или иначе для него неудобных, он решил, что выбора нет и придется поднять эту тему в поезде. А в поезде он пожалел, что ничего не сказал ей на вокзале, поскольку в вагоне было полно народу. Похоже, в эти жаркие августовские деньки всем приспичило сбежать из Лондона на побережье. Им повезло найти два свободных места напротив, а их соседями оказались мать с дочерью-подростком. Если девчонка сидела в наушниках, то мать разгадывала в журнале головоломку по поиску слов и могла услышать их разговор, до которого, впрочем, дело не дошло. Джозеф уставился в телефон, листая ленту новостей. Ханна раскрыла книгу Майкла Марвуда. (Перед отъездом она все же заставила Джозефа отправить Люси эсэмэску, чтобы узнать фамилию Майкла. Ханна твердила, что слышала о таком писателе, но Джозеф не больно-то ей верил. Где можно услышать о человеке, который только и ждет, как бы нагрянуть в кухню к нормальным людям?)

– А ты-то взял в дорогу что-нибудь почитать? – спустя некоторое время спросила Ханна.

Соседка-мамаша покосилась в его сторону.

– Мобильник.

– А на отдыхе читать не собираешься?

– Как получится.

Он хотел прекратить этот разговор. Никто из сидящих поблизости пассажиров тоже не читал. Зачем смущать попутчиков? Джозеф немного поиграл в «Кэнди краш», заглянул в «Инстаграм», а затем пролистал пару статей на футбольном сайте Би-би-си. Мысли разбредались. Не сболтнет ли чего-нибудь Люси? Вроде она не из таких, а если крепко выпьет? Или Ханна сама догадается? Это наиболее вероятно. Быть может, в ход пойдут жесты, позы и все такое, чего он даже не распознает. Проскролив сообщения, он удалил скучные напоминания матери об ужине и ответил на парочку забытых вопросов насчет тренировок. Последнее сообщение было от Ханны: сегодня утром она уточняла место встречи на вокзале Ватерлоо. Набрав текст ответа и не успев лишний раз обдумать ту его часть, что не касалась встречи на Ватерлоо, Джозеф нажал «Отправить».

На сигнал входящего сообщения Ханна отреагировала не сразу. Это положительная черта. Сам Джозеф рвался прочесть любую эсэмэску немедленно. Стараясь не сверлить Ханну взглядом, он тут же вернулся к ленте «Инстаграма». Его увлекли фотографии пейзажей Исландии, опубликованные в профиле футболиста исландской Премьер-лиги, который лайкнул фотоснимок другого игрока Премьер-лиги – на него Джозеф тоже был подписан, – и нервяк из-за послания Ханне как-то сам собой улетучился. Но вскоре Джозефа резко пнули по голени. Он рефлекторно вздрогнул, чем привлек внимание соседки-мамаши, и сразу вернулся к эсэмэскам.

Вообще больно

У ТЕБЯ ЧТО-ТО БЫЛО С ЛЮСИ?

Да

И ТЫ ТОЛЬКО СЕЙЧАС МНЕ ОБ ЭТОМ СООБЩАЕШЬ?

Прости

Ханна не удостоила его взглядом. Вперившись глазами в свои коленки, она лишь молотила большими пальцами по экрану.

Когда это произошло?

До

Оба печатали с таким остервенением, что конфликт был виден невооруженным глазом. Джозеф перевел телефон в беззвучный режим.

До чего?

До тебя. И добавил: Может отключишь звук?

Она не стала этого делать, но пиньканье все же сократилось вдвое.

Я – это сейчас, насколько мне известно. Так что насчет после речи нет.

Верно. И дальше: Разверни экран. Эта подглядывает

Мне плевать.

Там все кончено

ОЧЕНЬ НА ЭТО НАДЕЮСЬ.

Никаких чувств. Просто друзья

Похоже, все так и было. Раньше ему никогда не удавалось расстаться без заморочек, но с Люси все получилось легко. Пару недель они не виделись, а потом она позвала его на воскресный ужин; он поиграл с мальчишками на «Икс-боксе» и уехал домой. А еще через неделю остался с детьми, когда она ходила в ресторан с Майклом Марвудом. В тот вечер она вернулась одна, заварила Джозефу чай, и они еще немного поболтали. Он мимоходом обмолвился насчет Ханны, но Люси не стала ломать мебель у себя в гостиной. Только ободряюще кивнула. И вот теперь он трясется в поезде, чтобы недельку отдохнуть у своей бывшей вместе со своей нынешней, если только нынешняя не сойдет на ближайшей станции.

Если тебе от этого легче у тебя в руках книга ее нового хахаля

Он не был до конца уверен, что именно такой статус нынче закреплен за Майклом, но не мог полностью исключить эту версию, а сейчас как раз выдался удобный момент поделиться ею с Ханной.

Надеюсь, он не такой скучный, как его книга.

Джозеф отправил ей эмодзи «плачу со смеху», хотя она, сидя напротив, не видела у него на лице не то что радостных слез, но даже простого веселья. Между прочим, когда ему самому присылали такую рожицу, он не раз представлял, как его собеседник буквально корчится со смеху, но сейчас до него дошло, что хохочущий смайлик, если его отправили с каменным лицом, лишь отмечает убогие потуги собеседника на юмор. Ответа не пришло, и Джозеф понадеялся, что эта тема исчерпана. Он вернулся к видам Исландии, к удивительному водопаду Гульфосс. Забил в поиске по геометке «Исландия» и погрузился в исландские фото. Красота неописуемая. Ему даже захотелось там побывать. Но тут снова раздалось «пинь».

Кто лучше в постели?

Он послал ей эмодзи «закатываю глаза».

Как это понимать?

Закатываю глаза

Это не ответ.

Кто из нас двоих? Я

Ха-ха.??

Ты конечно

Почему «конечно»?

Если отвечать начистоту, пришлось бы сказать: «Потому что я еще мозгами не трахнулся, чтобы написать по-другому», но это нипочем не привело бы к завершению разговора.

Потому что… сама знаешь

Что я знаю?

Он напечатал слово «смущен», понадеявшись, что в выпадающем меню выскочит эмодзи с зардевшимися щеками. Выпало несколько характерных рож, и он просто ткнул в первую попавшуюся.

А это что такое?

Смущение

Лицо как во время секса. И дописала: Зачем присылать эмодзи, если их нужно объяснять словами? И еще: По какому поводу смущение?

Обсудим это с глазу на глаз. В нашей сараюшке

Тогда она улыбнулась, по-настоящему улыбнулась своим настоящим лицом. В ответ он прислал «оки» и несколько сердечек. В Борнмуте вместе с большинством пассажиров из вагона вышли мать с дочерью. Джозеф пересел на соседнее кресло.

– Ну прости, – заговорил он. – Прости, что раньше не сказал.

– Ты поэтому думал, что мы с ней не поладим?

– Ну да. Бред какой-то.

– Ладно, это радует. Как вы расстались?

– Ну, как-то. Не знаю.

– Это были странные отношения?

– В каком плане?

– Ну, как тебе объяснить? В плане разницы в возрасте.

– Я бы не сказал. Скорее, эти отношения ощущались… как вставная конструкция. Парентеза.

– У-у. Парентеза. Не стоит так напрягаться, дружок.

– Ты понимаешь, о чем я?

– Ну да. Конечно. У нас у всех бывало нечто похожее.

Но вот беда: Ханна и сама ощущала себя парентезой. Их роман закрутился в летний сезон, аккурат во время ее каникул; она устроилась официанткой в стейк-хаус, и эта роль была очень далека от ее реального существования. О своих бывших она помалкивала, но Джозеф подозревал, что учебный год закончился для нее расставанием, хотя при этом не сомневался: когда она вернется к учебе, кто-нибудь будет ее поджидать. Джозеф сливался с ее временной жизнью в Северном Лондоне, но лишь до тех пор, пока она не воссоединится со старыми друзьями, с которыми тоже рано или поздно разбежится, а не с теми, кто останется прозябать в Тотнэме. И хотя все в Джозефе было для нее внове, с ним она топталась на месте. В таких обстоятельствах они долго не протянут. Он долго не протянет.

Что же касается вопроса, на который он так и не ответил: секс был другим. Пару раз он ловил себя на мысли, что, желая быть услышанным, сам не особо интересовался чужим мнением. Зачем?

На станции Крюкерн уже заждались Люси с мальчишками. Погода стояла теплая; приехали они на старом «ситроене» с откидным верхом – автомобиль все равно простаивал у Майкла Марвуда в гараже. Ханна приготовилась к рукопожатию, но Люси чмокнула ее в щеку. Джозеф, если можно так выразиться, будто смотрел эмоциональное порно: две суперские женщины, которые ему очень нравились, мило щебетали друг с дружкой.

Уложив свои сумки в багажник, Джозеф с Ханной растерянно осмотрели поданный им транспорт.

– Садись вперед, – распорядился Джозеф.

– Давай ты, у тебя ноги длиннее, – ответила Ханна.

– Да, но я знаю этих двух оболтусов, а ты – нет. С удовольствием их раздавлю.

Мальчики расхохотались, и Джозеф уселся между ними.

– Держитесь крепче, – предупредила Люси. – Вождение в этих краях – сплошная нервотрепка. Дороги узкие, живности – тьма, все время надо прижиматься к обочине.

– У тебя есть права? – обратился Джозеф к Ханне. – Что-то я не помню.

– Нет. А у тебя?

– Тоже нет. В Лондоне это ни к чему.

– Не зарекайся: вот как начнешь собирать своих отпрысков с футбольных площадок, разбросанных по разным концам города… – вклинилась Люси.

– Иначе запоешь, – подхватила Ханна.

Люси рассмеялась. Джозеф вроде как прокашлялся. Странный получался разговор. Прежде Ханна даже намеком не выказывала рвения встретиться с ним на следующей неделе, а теперь поддакивает, как законная жена. Потом Люси с Ханной стали болтать о чем-то своем, и до него доносились лишь отдельные фразы, а парни затеяли игру собственного изобретения, нечто среднее между «виселицей» и «двадцатью вопросами»: правильным ответом всегда оказывался самый обскурный футболист самой обскурной европейской лиги. Догадаться могли только изобретатели этой забавы, и никто другой.

Ехали они минут двадцать; с шоссе, извилистого и узкого, как и предупреждала Люси, свернули на подъездную дорожку, упиравшуюся в будто игрушечный, заросший плющом коттеджик, за которым открывался вид на холм с пасущимися коровами; Джозеф даже устыдился, что едва не сорвал эту поездку. Конечно, он и раньше выбирался за пределы Лондона, но не слишком часто, да и не в такие места. И уж тем более не приходилось ему бывать в особняках, стоящих на отшибе. Никаких соседей, насколько он мог судить, не было и в помине. Но вероятно, от этих мыслей стоило отрешиться: здесь следовало размышлять о поэзии, о Боге, но Джозефу лезло в голову, что тут не хватает приличного усилка, диджейского пульта и мощных – на две тысячи ватт – колонок. В том-то и заключается свобода, которую дает сельская местность: можно врубить музло на всю катушку – и хоть трава не расти.

– Идемте посмотрим ваше спальное место, – сказала Люси.

Сараюшка служила одновременно и рабочим кабинетом, и гостевой комнатой. Двуспальная лежанка с приставной лесенкой располагалась под стрехой, на импровизированном втором ярусе. Внизу были кухонный уголок, письменный стол, пара кресел и большой беспроводной динамик «Бэнг энд Олуфсен». Обычно Джозеф не замечал того, что лежит под ногами, – всяких там дорожек, половиков и прочего, но здесь ковер с крупным геометрическим узором в простых цветах по-настоящему радовал глаз. Поэтому Джозеф тут же начал прикидывать, какие дела можно передвинуть и под каким предлогом задержаться тут еще на пару суток.

– В большом доме так же уютно, как здесь? – спросила Ханна.

– Там хорошо, – ответила Люси. – Но этот сарайчик я просто обожаю. Хотя дети никогда меня сюда не отпустят. А втроем нам тут не разместиться.

– Если хочешь, можем поменяться, – предложила Ханна.

– О, это весьма великодушно, – сказала Люси и ничего больше не добавила.

Джозеф не сомневался: сейчас последует какое-нибудь «но». Где же «но»? Давай уже. «НО». Под его взглядом Люси рассмеялась.

– Ты только посмотри, какое у Джозефа лицо.

– Да ну тебя, – буркнул Джозеф. – Я уж думал, ты реально готова лишить нас этого уголка.

Ханна ткнула его кулаком в плечо:

– Эгоист чертов.

Он пожал плечами.

Забрав ребят, Люси поехала купить на ужин рыбы с жареным картофелем, а Ханна и Джозеф тем временем поплавали в бассейне. Ханна гребла размеренно, и поначалу Джозеф копировал ее движения, хотя на самом деле ему было интереснее проверить, сколько раз он сможет пройти на руках по дну от борта до борта и как долго продержится в стойке под водой. Но он не хотел, чтобы Ханна сочла его инфантильным, а потому рисковать не стал, но потом вспомнил, что она в его жизни типа не навсегда, и решился. Когда еще бассейн окажется в его полном распоряжении? Может, никогда. Впрочем, на таких установках далеко не уедешь. В своих фантазиях он рисовал большую виллу с бассейном на Ибице: купить такую можно на доходы от продюсерских проектов и диджеинга, или от продажи патента на еще не придуманное изобретение, или от высокотехнологичного бизнес-проекта. Причем не на пике карьеры, а на раннем этапе стремительного обогащения.

– Детство играет, – переводя дыхание, бросила, как и следовало ожидать, Ханна.

– Ты говоришь, как бабка из досугового центра, – уколол ее Джозеф. – На тех разве что купальники поскромнее.

– Это что, комплимент?

А что же еще? В бикини она выглядела сногсшибательно.

– Нет. Простая констатация факта. Они рассекают в бронированных купальных костюмах.

– Слушай. Насчет того разговора в машине, – начала Ханна. – Ну, что ты будешь забирать детей с футбола.

– А. Да. Предлагаешь делать это по очереди?

Его простодушная интонация должна была вселить в нее ощущение, будто после ее слов он всерьез задумался об их совместном будущем, вплоть до мелочей.

– Да я, собственно, не горю желанием…

– А что, многие мамы забирают сыновей после тренировок. Хотя обычно это матери-одиночки.

– Я как-то вообще о детях не думаю.

– Понял. Проехали. Я тоже считаю, что спешить некуда.

– Ты же понимаешь, о чем я.

– Ну да. О том, что я только путаюсь у тебя под ногами.

– Я хочу поступить в аспирантуру, защитить диссертацию – по возможности за рубежом.

– Послушай, ты не обязана ничего разжевывать. И я тоже.

Это ее слегка задело: получалось, что для нее как бы нормально не хотеть от него детей, а для него – нет.

– Но я могу сказать, откуда у меня такие мысли.

– Валяй.

– У нее довольно властный вид, правда?

– У Люси? Разве?

– Просто… я понимаю, почему ты на нее запал.

– И решила ее поскорей отвадить?

– Вышло не слишком филигранно, это да. Я резко начала метить территорию. Оросив своего парня. Какую-то неуверенность в себе почувствовала.

– Безо всякого повода.

– Да знаю я. Но будь у меня повод, все сложилось бы именно так, понимаешь?

– У нас с ней это длилось ровно столько, сколько было отпущено. Возврата к прошлому нет.

– Почему же? Когда пройдено столько, сколько отпущено, возврат не редкость. Автомобили. Поезда. Люди. Все возвращаются.

– Ну ё-моё! Что ты хочешь от меня услышать?

Он сделал еще одну стойку на руках, демонстрируя, во-первых, что разговор окончен, а во-вторых, что с рассудительными женщинами любого возраста ему не по пути.

В сараюшке секса не получилось. Джозеф вроде был уже готов, и стоило Ханне забраться к нему под одеяло, как он прильнул к ней губами, словно начиная прелюдию. Впрочем, с ее стороны исходил какой-то напряг, поэтому Джозеф, оставив свои попытки, даже испытал неожиданное облегчение.

– Странно все это.

– Почему?

Ему было только на руку, что из них двоих именно она произнесла эти слова. Ведь по очевидным причинам все складывалось странно как раз для него. Он находился на территории Люси. С которой раньше занимался сексом. Теперь же он собирался заняться сексом с другой. Но облажаться сейчас было бы совсем некстати. Не мог же он сказать: «Странно все это»; тогда бы Ханна выпалила: «Так я и знала!» – и пошло-поехало. С одной стороны, ему бы хотелось, чтобы в запутанных ситуациях его тело было более послушным. Тогда ему не пришлось бы тушеваться и даже краснеть из-за своей довольно очевидной возбужденности. Но с другой стороны, дело-то житейское, которое к тому же еще раз доказывает, что не он, а Ханна видит здесь нечто странное, хотя та его часть, что располагалась выше пояса, тоже это понимала. Быть может, с годами все тело начинает действовать более согласованно. Вроде как: да, в самом деле странно. Я не шелохнусь, пока ты там снаружи не разберешься.

– Ну, не знаю. Как-то неуважительно.

– По-моему, она была готова к такому развитию событий.

– Допустим, но это нас ни к чему не обязывает. Это ведь не жесткое условие. По крайней мере, я надеюсь, что нет.

– Ты же понимаешь, о чем я. Она взрослая тетка.

– А я не взрослая?

– Разве я такое говорил?

– Она типа нормально относится к тому, что мы спим вместе, а я нет.

– Да ладно тебе, Ханна! Я нормально отношусь ко всем, кто занимается любовью. Взрослые люди, по обоюдному согласию и все такое. Хотя кому-то, может, и не захочется. Твое тело – твое дело. Господи. Все, забыли, дай обниму.

– Забудешь тут, когда твоя штуковина упирается мне в ногу.

– Минуточку.

Прижавшись к его груди, она задремала. А Джозеф еще какое-то время не смыкал глаз.

Во время ужина, состоявшего из рыбы с жареной картошкой, Ханна призналась, что обожает Гарди, и Люси тут же предложила посетить «Макс-Гейт», особняк писателя, – хоть завтра.

– Мальчишек не возьмем, – сказала Люси.

– А чего сразу «не возьмем»? – вскинулся Эл.

– Вы нам все удовольствие испортите.

– Ничего мы не испортим.

– Лично я поеду, – заявил Дилан.

– Я тоже, – подхватил Эл. – А что за Гейт?

– Ты хоть слышал, о чем мы разговаривали?

– Про дом какого-то писателя.

– Туда мы и собираемся.

– Без меня, – отозвался Дилан. – Я не поеду.

– Я тоже, – подхватил Эл.

Джозеф разделял те же взгляды, поэтому мужская компания осталась в коттедже, а заядлые читательницы уселись в машину. Жизненный опыт Люси подсказывал: люди бывают двух полов – мужского и читающего. И вообще ей хотелось, чтобы гендерная гибкость и вправду была настолько распространена, как считают в обществе.

Сначала они ехали молча. Ханна разглядывала за окном поля и эпизодически мелькавшие ворота в чужие угодья; Люси не сводила глаз с дороги. А потом с разницей в долю секунды обе вдруг заговорили.

– Ну. И откуда у тебя интерес к Гарди? – спросила Люси.

– Джозеф рассказал, что у вас с ним было, – выпалила Ханна.

И обе расхохотались.

– Да уж, разные темы, – сказала Люси.

– Не то слово, – согласилась Ханна.

– Но мне кажется, что в итоге твоя тема перевесит. Не думаю, что у Томаса Гарди есть шанс стать бельмом на глазу.

– Хорошее было бы творческое задание, – предположила Ханна. – Напишите рассказ, в котором один из персонажей в какой-то момент произносит фразу: «Бельмо на глазу этот ваш Томас Гарди».

– Можно на уроках попробовать. Но сначала придется объяснить само выражение, а затем – кто такой Томас Гарди. В результате на меня сойдет лавина опусов о бандитских разборках или о жестокой мести, настигшей неверных бойфрендов, где примерно в середине кто-то ни к селу ни к городу изрекает: «Бельмо на глазу этот ваш Томас Харди».

Снова воцарилось молчание.

– Ладно, тогда я начну, – попыталась продолжить Ханна. – У меня была замечательная учительница английского и литературы.

– Повезло же!

– Она частенько меня задерживала после уроков, чтобы всучить книги. С ее подачи я прочла «Черного» Ричарда Райта. И «Цвет пурпурный»[8]. Мне тогда лет четырнадцать было. Далее по списку шли «Все рушится»[9], «Иди, вещай с горы»[10], «Их глаза видели бога»[11]. А потом, сказав, что это ее любимый роман, она подсунула мне «Джуда Незаметного».

– Впечатляет.

– И самое странное: я даже видела в этом какую-то логику. Ну в контексте всего прочего. Везде повествуется о чужаках, о бедности, о классовых различиях и так далее.

– Не педагог, а прямо-таки светило. А где ты училась?

– В Эдмонтоне. В школе Святого Томаса Бекета.

– Человек, который заставит учеников эдмонтонской школы читать Гарди, должен стать министром образования.

– Ага. Только я бы не говорила об учениках во множественном числе. У меня у самой были те еще странности.

И Ханна снова развернулась к окну.

– Но видишь ли, я, вообще-то, ничего не спрашивала. О Джозефе. А ты спросила про Гарди, поэтому я ответила.

– Верное наблюдение. И что ты хочешь узнать?

– Понятия не имею. Ничего. Расскажи хоть что-нибудь.

– Ну-у-у. Все хорошо, что хорошо кончается, как ни крути. И я очень рада, что теперь у него есть девушка, которая ему больше подходит.

– Загвоздка в том, что я ему тоже не очень-то подхожу. Или он мне.

– Есть такое. Это трудно не заметить.

– Бедный Джозеф. Никому он не подходит.

Люси рассмеялась. Но Ханне она хотела сказать, что та не совсем права.

– Мы с Джозефом… Не то чтобы во многом сходимся… – продолжала Ханна. – Но мы провели вместе замечательное лето.

Для нее, похоже, эта тема себя исчерпала, поэтому Люси переключилась на старое.

– А другие викторианцы тебе нравятся? Кроме Гарди? Кстати, знаешь, что в биографии Гарди, на мой взгляд, самое примечательное? Два момента. Во-первых, его захоронили в двух местах. Сердце покоится на одном из здешних кладбищ. А остальной прах – в Вестминстерском аббатстве.

– Ничего себе.

– Представляешь? И ведь это не когда-нибудь случилось, а уже в двадцатом веке. А во-вторых, на премьеру экранизации одного из своих романов он прикатил на собственном автомобиле, за рулем[12].

– Быть того не может.

– А вот.

Оставшуюся часть пути они провели за вялым обсуждением сюжетных перипетий, персонажей, отдельных сцен.

Они осмотрели особняк, не почувствовав, чтобы мебель темного дерева источала какую-то особую магию; в сувенирном киоске прикупили пару открыток; навестили могилу собаки по кличке Уэссекс. На выходе им встретилась пожилая дама, закутанная в куртку с капюшоном, поверх которой болтался бейдж с логотипом Евросоюза; она исподволь глянула на Ханну и остановилась:

– Прошу прощения.

– Здравствуйте, – откликнулась Ханна. – Симпатичный у вас бейджик.

– Ой. Благодарю. Надежды последних идиотов! Но речь не об этом. Позвольте, я просто скажу: чудесно, что вы нас посетили.

– Не поняла?

– По-моему, это замечательно.

– Что ж. Спасибо.

Дама перевела взгляд на Люси:

– А вы молодец.

Кивнув, она удалилась. Люси смотрела ей вслед.

– Что за фигня? – возмутилась Люси.

Ханна пожала плечами.

– В былые времена ей бы, пожалуй, ничего не стоило так же задержать меня, нашептав, что она не желает видеть здесь таких, как я, – сказала она. – Ну, ты понимаешь.

По дороге домой Ханна расспросила Люси о ее замужестве и узнала о печальной судьбе Пола.

– А если он сумеет завязать?..

– Может, лет через двадцать.

– И через двадцать лет ты сможешь с ним воссоединиться?

– Примерно столько времени мне понадобится, чтобы в него поверить. В любом случае это перегорело. Он уничтожил все на корню.

– Но ведь в этом состоянии он за себя не отвечает.

– Да знаю я. Тем не менее обличье у него только одно. Поэтому все бесполезно. Человек, за которого я вышла замуж, и человек, который стал алкашом и наркоманом, – одно и то же лицо. Я больше ничего к нему не испытываю, так что пусть радуется даже этому «ничему».

– А что у вас с Майклом?

– Ох. Ну это…

Их отношения ограничивались дружбой, но Майкл, казалось, в упор этого не замечал. Вероятно, упреки в таких случаях неуместны; вероятно, его угол зрения частично искажал происходящее, отчего их дружеские отношения только страдали. Среди ее друзей не осталось тех, кто спит и видит, чтобы их приятельство вышло на новую ступень и обернулось постелью. Когда-то такие были, но время все расставило по местам. А отношения с Майклом складывались до того деликатно и осторожно, что она даже не могла себе представить, какой силы должен быть взрыв или прорыв, чтобы дело дошло до секса.

– Сложный вопрос? – уточнила Ханна.

– Нет. Не совсем. Он очень мил, мне нравится.

– Уже неплохо; или как?

– Ну да. Конечно.

– И…

– Нет никакого «и». Я все сказала. Где ты только нахваталась этих «и»?

– Он, по крайней мере, не такой уж плохой вариант.

– Да я не спорю. Бывали у меня и похуже. Но ты, моя дорогая, оглянуться не успеешь, как тебе стукнет сорок. И ты сто раз подумаешь, стоит ли из двух зол выбирать хоть какое-то.

Запарковавшись на подъездной дорожке, они прошли за дом, где увидели Джозефа, играющего с детьми в агрессивный, но уморительный подвид водного поло с футбольным мячом, и Люси задумалась: если у хорошей жизни есть свои отдельные подвиды, на какое их количество она вправе рассчитывать.

Когда, выбравшись из бассейна, Джозеф подсел к Ханне и Люси, они все вместе стали наблюдать за игрой мальчишек.

– Какая тут благодать, прямо не верится, – заговорила Ханна.

– Не верится, что такие хоромы кому-то упали с неба, – сказал Джозеф.

– В смысле? – переспросила Люси.

– В смысле, этот твой приятель что-то там сочиняет у себя в голове, а потом покупает коттедж с бассейном.

– И еще дом в Лондоне, – уточнила Ханна.

– Это и тебя раздражает? – поинтересовалась Люси.

– Да нет, – ответила Ханна.

– Меня, в общем, тоже, – вторил ей Джозеф. – С какого перепугу? А тебя не раздражает?

– Нет. Он же не махинациями какими-нибудь столько денег заработал. Хотя…

Люси снова напрашивалась на конфликт.

– Если кто меня и выбешивает, так это ты. – С этими словами Ханна рассмеялась.

– Я? – переспросила Люси.

– Ага. Ну вот откуда у тебя такие друзья?

– И то правда, – поддакнул ей Джозеф. – Нас почему-то никто не зазывает в свои загородные резиденции.

– С бассейном, – уточнила Ханна.

– В вашем возрасте у меня тоже таких знакомств не водилось, – объяснила Люси, но сразу поняла, что это не совсем так. В колледже у нее была подруга Джоанна, которая каждое лето проводила во Франции, а именно в Ницце, где ее родители арендовали дом. Однажды туда пригласили и Люси.

– Вообще ты права, – ехидно отозвался Джозеф. – Все дело в возрасте. Мои родаки постоянно зависают в таких местах.

Ханна рассмеялась.

– Мои тоже, – подтвердила она. – Хотя все это им уже поперек горла.

Раньше Люси об этом не задумывалась. Она преподавала в школе, занимала определенную должность – это да, но все равно зарабатывала куда меньше многих своих знакомых. При этом отдых в доме с бассейном был для нее не в диковинку. Вместе с Полом и сыновьями их не раз приглашали на виллы в Италию, Францию, Испанию. Конечно, хорошо иметь таких приятелей, как Майкл, но чуда здесь никакого нет. Знавала она и других, похожих на него состоятельных людей, которые вели сходный образ жизни. Но наличие друзей с деньгами, как она теперь понимала, ничуть не умаляло ее собственного достоинства; друзья, скорее, открывали запасной выход, путь в потайную комнату сознания, отчего Люси не чувствовала себя взаперти, хотя до сих пор этого не осознавала.

– Извини, – промямлила она. – Глупость сморозила.

В воскресенье они отправились на побережье. Купались в неожиданно холодном море, искали окаменелости, обедали в пляжном кафе: мужская компания снова заказала рыбу с картошкой, а Ханна и Люси – крабов.

– Короче, у вас с Джозефом отношения или как? – обратился Эл к Ханне.

– Или как, – ответила Ханна.

– В смысле?

– Ты предложил мне выбрать одно из двух.

– Не было такого.

– Было-было, – вклинился Дилан. – Отношения или как? Первое – это «отношения». Второе – «или как».

– Ладно, не залупайся. – Эл немного поутих.

– Сам ты незалупася, – отозвался Дилан.

– Ты выбрала «или как». Не хочешь объяснить почему?

– По кочану, – вставил Дилан.

– Я, вообще-то, с Ханной разговариваю. Не пойму, почему она выбрала «или как», а не «отношения».

– Возможно, Ханна не собирается об этом рассказывать, – вступилась Люси.

В кафе было битком. Рядом с их столиком все время царила толчея: посетители, удерживая подносы с напитками, норовившими опрокинуться за борт, высматривали свободные места. Усталые, изможденные жарой официантки с тарелками в руках кружили по залу, выкрикивая номера заказов, но оставались неуслышанными: сидевшие за столиками либо углубились в беседы, либо потеряли свои номерные жетоны, либо отошли поглазеть на море. Такая обстановка не располагала к обсуждению сердечных дел.

– Вот смотри, – заговорила вновь Ханна. – Парень и девушка… Это вроде как навсегда, правда?

– Разве? – удивился Дилан. – Ни за что бы не подумал.

– Хорошо. Не навсегда. Неточно выразилась. Но в этом уже есть что-то официальное.

– Официальное? – переспросил Эл. – Это как понимать?

– Примерно как брак.

– Брак, между прочим, тоже не навсегда, – сказал Дилан. – Мы-то знаем.

– Выходит, и не навсегда, и не официально, – подытожил Эл.

Не выдержав, Джозеф стал посмеиваться.

– Что смешного? – буркнула Ханна.

– Зря ты ввязалась в дискуссию.

– Если это не навсегда и не официально, значит Джозеф не твой парень? – упорствовал Эл.

– Вы же с ним спите, – добавил Дилан.

– Семьдесят два! – выкрикнула нависшая над ними девушка, держа блюдо с омаром; она едва не плакала.

– Давайте я потом объясню, – стушевалась Ханна.

– А ты бы назвал ее своей девушкой? – обратился Дилан к Джозефу.

– Наверное, нет, – ответил Джозеф, – если это не взаимно.

– То есть? – спросил Дилан.

– Ну, если она не моя девушка, то и я не ее парень.

– А с мамой вы почему разбежались? – продолжал допрос Эл.

Братья больше не насмешничали.

– Ну ты и ушлепок, Эл, – рассердился Дилан.

– Ты сам хотел узнать, – упрекнул его Эл.

– О господи, – вмешалась Люси. – Вы вообще о чем?

– Мы ж не дураки, – сказал Дилан.

– Да с чего вы взяли, что мы расстались?

– Вы были вместе, а теперь врозь.

Джозеф не сводил с нее глаз, ожидая хоть какой-нибудь подсказки. Не сводила с нее глаз и Ханна, но Люси решила, что, кроме любопытства, тут ничего нет. На месте Ханны ей и самой было бы любопытно узнать.

– Не были мы вместе. Мы просто составляли друг другу компанию.

– А почему вы перестали составлять друг другу компанию?

– Потому что у Джозефа появилась девушка.

– Она ему не девушка, – торжествующе заявил Дилан.

Люси почувствовала озноб, к горлу подступила тошнота. Конечно, дети обо всем догадались. Они не дураки, как отметил Дилан. Ей оставалось только надеяться, что свои догадки сыновья выстроили на мелких уликах, а не на чем-то более серьезном. Первый секс у них с Джозефом случился прямо на диване. А что, если один из мальчишек спустился тогда по лестнице и в ужасе бежал обратно?

– Шестьдесят восемь!

– Будь у меня шестьдесят восьмой номер, я бы тут устроил, – высказался Джозеф.

– Это потому, что уже был объявлен семьдесят второй? – спросила Люси.

– Хватит о цифрах, у нас другая тема разговора, – заявил Эл. – Но попытка хорошая.

– Между прочим, ты нам нравишься. – Дилан повернулся к Ханне. – Мы типа ничего против тебя не имеем. Тем более что мама не может встречаться с Джозефом.

– Почему? – спросила Ханна.

– У них дофига проблем.

Люси чуть было не устроила им выволочку, но сдержалась. Пусть и дальше считается, что у них куча проблем. Вообще говоря, проблем немало.

– В котором часу поезд? – спросила Ханна.

– Ближайший – в семнадцать десять. Времени полно. Подбросим вас до станции.

– Мы снова в бассик полезем, – вставил свое Дилан. – Короче, без нас поезжайте.

– Я вас одних в бассейне не оставлю, – запротестовала Люси.

– За нами Джозеф присмотрит, – сказал Дилан.

– Это правда?

– Куда ж я денусь? – сказал Джозеф. – Ну да. Если никто не возражает.

– Я не против.

Люси перевела взгляд на Ханну.

– Я сама предложила ему задержаться, – объяснила та. – Он прикипел к этому месту.

В итоге Ханна вызвала такси. Ни одна из женщин не хотела повторного разговора в машине, хотя, конечно же, всю дорогу до Крюкерна они бы поддерживали дружескую беседу, избегая скользких тем. Ханна сетовала, что Люси придется провести в машине бо́льшую часть дня, а Люси спрашивала, удобна ли такая договоренность для Ханны, и та отвечала, мол, конечно да, а потом Люси предложила воспользоваться приложением в ее телефоне с очень низкими тарифами, добавив, что даже не подумает принять от нее какие-то деньги. Обняв Ханну, Люси усадила ее в такси и повела мальчиков в дом, чтобы те переоделись в плавки.

11

– Она прелесть, – сказала Люси, когда мальчишки легли спать.

– Ага, – подтвердил Джозеф.

Сидя бок о бок у бассейна, они потягивали вино. Казалось, Джозефу проще было смотреть на воду и звездное небо, чем на Люси.

– За такую надо держаться.

– Она же только что от меня сдернула.

– До вторника.

– Не уверен.

– Не уверен в чем?

– Что она сдернула только до вторника, а не с концами.

– Вы что, успели разругаться, пока она садилась в такси? Ну вы даете.

– Нет-нет.

– Тогда в чем дело? Мне было хорошо с вами обоими.

– Получилось еще более нелепо, чем я предполагал.

– Нелепо в каком смысле?

– Сам не знаю. А вообще-то, знаю.

– Нелепо из-за меня?

– Пожалуй. Она была очень рада знакомству, но общалась с тобой скованно. Будто бы через дверь. Ей было некомфортно… Ладно, замнем для ясности.

– Жаль, конечно.

– А мне не жаль. Я, кажись, тоже вел себя нелепо. Как-то… ну, ты понимаешь… Дергался, что ли.

– Наверное, в каждом говорили амбиции, – предположила Люси.

– А ты ощущала эту нелепость?

– Нет.

– Ну-ну.

– Я слишком прямолинейно выразилась?

– Нет. То есть прямолинейно, но не слишком.

– Мне показалось, все правильно.

– Что именно?

– Насчет вас. Красивая, совершенно очаровательная молодая пара.

– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Конечно. У тебя уже заготовлена тема?

– Пока нет. Просто неохота весь вечер слушать, как ты агитируешь меня за Ханну. Это все ненадолго, поэтому не старайся.

– Меня не покидало ощущение нереальности происходящего, – призналась Люси.

– В самом деле?

– Оттого, что ты здесь с ней.

– Я же именно об этом тебя спрашивал! И ты сказала «нет»!

– Помню. Мне подумалось, что в данном случае легче будет покривить душой.

– Ну не знаю, – печально протянул Джозеф. – Лично мне было хорошо.

– По-твоему, нам с тобой лучше вообще не видеться? – спросила Люси.

– Нет. По-моему, нам еще рановато встречаться вчетвером.

Люси рассмеялась:

– Не могу представить, чтобы вы с Майклом беспечно болтали за ужином.

– Да, я тоже, – сказал Джозеф.

– Прикалываешься?

– А ты? Кстати, вы с Майклом встречаетесь официально?

– До среды – неофициально. В «Телеграф» должно появиться объявление.

– Я как раз гадал, как вы, ребята, обставляете такие вещи.

– «Вы, ребята»? С каких это пор я стала «вы, ребята»? А ты почему не «вы, ребята»?

– Не стыкуется.

– Почему же?

– Потому, что «вы, ребята» не включает меня. «Я, ребята», что ли? Тоже как-то не звучит.

– А как начет «мы, ребята»? Или просто «мы»?

– Считаешь, я и ты – это «мы»? Ни с какого боку. В этом и была загвоздка. Мы были вместе только в постели да перед теликом.

Он сам не понимал, отчего так распалился, но прибавил звук и почувствовал, как вспыхнули щеки.

– Тебе хотелось большего?

– А тебе?

– Я первая спросила, – сказала Люси.

– Об этом я даже не думал. Знал, что такое невозможно. А сейчас задумываюсь об этом чаще, чем прежде.

– Почему, как ты считаешь?

Почему? Да потому, что в последние месяцы он, не сумев полюбить ту, что рядом, мысленно переносился в прошлое, причем даже не к той, которая была до нынешней, хотя в каждом случае неспособность оказывалась разной. Люси – белая, старше его годами, и это ставит определенные барьеры; Ханна – студентка и, не в пример ему, птица высокого полета, а это большая разница. Неужели все дело в том, что он не учился в универе? То есть не совсем так: учился, но недолго, всего несколько недель. Поступил на факультет физической культуры и спорта, но даже трехгодичный курс обучения требовал такого банковского займа, который показался ему неподъемным, тем более что он слабо представлял, чем будет заниматься, получив специальность. И хотя мама всячески его поддерживала, даже она вздохнула с облечением, когда он бросил учебу. И с тех пор его не покидало чувство, что он всегда будет тянуться к женщинам более высокого полета.

Но сейчас с ним творилось что-то неладное, серьезное во всех смыслах. Он никогда не признавался в любви своим подружкам. Так уж повелось, и все тут. Скажешь девчонке, что любишь, – она, чего доброго, не так поймет, причем даже не важно, как именно, – ясно же, что у них любовь, уж какая ни на есть. Эти слова, насколько он понимал, законной силы не имели, но накладывали определенные обязательства, отчего отношения как-то искажались. Теперь он понимал, что полюбил Люси и продолжал ее любить, даже когда замутил с Ханной, однако при этом полагал, что его любовь не так уж связана с единобрачием, сексом или чем-либо иным. Короче. В этом и заключался ответ на вопрос Люси.

– Не знаю, честно.

Так прозвучал самый подходящий ответ.

– Раз так, – ответила Люси, – у меня пропадает всякое желание говорить, по какой причине я сама об этом думала.

– Ты и не обязана.

– Знаю.

– Ты когда-нибудь плавала тут голышом? – спросил Джозеф.

– Если ты считаешь, что это полная перемена темы, я с тобой не согласна.

– Ага. Понимаю тебя. Тогда так. У вас тут есть нарды?

Она рассмеялась:

– В нарды не играю. Либо я буду с тобой трепаться, либо пойду спать. Никто не заставляет нас тянуть время.

– И это правильно.

Наступила долгая пауза. Джозеф встал и поддел ногой мяч, плававший в углу бассейна. Несколько раз его отчеканил, а потом мягко опустил на траву.

– Я собираюсь поделиться с тобой своими мыслями, – сказала Люси. – И не стану возражать, если после этого ты вскочишь в первый же утренний поезд.

– Не дождешься, – ответил Джозеф.

– Спасибо.

– Это я к тому, что никакие твои слова не заставят меня сорваться раньше срока. А если мне что-нибудь не понравится, я передвину шезлонг к другому борту и так просижу весь день. Здесь такой кайф.

– О’кей. Как ни странно, ты меня приободрил.

Он занервничал. То, что она собиралась сказать, назад будет не вернуть, как и почти весь треп, который для него заменял собой разговоры.

– Я не могу представить себя рядом с Майклом.

– Вот как?

– С виду все хорошо. Мило. С ним удобно выходить в свет. В хорошие рестораны. В кино. И так далее.

– Беседовать о книгах.

– Наверное. Он рассказывает о переводной литературе, которая может меня заинтересовать. И наверняка знает, что говорит. Но я не могу представить, что возьмусь за эти книги. Одна из них написана на французском без единой буквы «е».

– Правда?

– Видимо, да.

– Ну, то есть так и было задумано?

– Вряд ли это случайность. Не мог же автор по забывчивости избегать слов «он» и «она» на нескольких сотнях страниц.

– По-французски «он» будет «il», разве нет?

– Да, зато «она» – «elle».

– А, точно.

– И определенный артикль – «le». Ну да все равно я буду читать это по-английски.

– А в переводе тоже нет буквы «е»?

– Скорее всего.

Джозеф достал из кармана телефон.

– Как фамилия этого придурка? Хочу посмотреть, что о нем пишут[13].

– Мы можем на время это отложить?

– Ох. Да. Извини.

Он понимал, что разговор предстоит тяжелый, а то и опасный, если не хуже. Но у них с Люси не так уж часто заходила речь о литературе, тем более о французской. Ему подумалось, что неплохо было бы поддержать такую беседу, пусть даже он не собирался читать эту белиберду.

– Ты не можешь представить себя вместе с Майклом.

Люси подняла на него удивленный взгляд:

– Точно подмечено.

– Я не то хотел сказать.

– А что же? – удивилась Люси.

– Да нет. Это ты сказала. Перед тем, как завести речь о французской книге.

– А. Верно. Да.

Она, похоже, сникла. Вероятно, ей хотелось, чтобы Джозеф, воспользовавшись моментом, сказал, что Майкл ей совершенно не подходит.

– Значит, существует какая-то… не знаю, как выразиться… – запнулась она. – Какая-то энергетика. Я чувствую, что должна постоянно вести себя примерно. Слишком по-взрослому.

– Ты и есть взрослая, так?

– Так, да не так. Когда у тебя дети, все неоднозначно. Они тянут тебя вниз – туда, где можно отпускать дурацкие шутки, пукать, драться. Жизнь и так чересчур сложна, даже без книжек, где нет буквы «e».

Теперь он уже не понимал, стоит возвращаться к этому французскому писаке или нет. И решил, что не стоит.

– Если коротко, на свой внутренний мир повлиять трудно, так мне кажется. Это тоже важная часть жизни.

– Но очень небольшая. Существует ведь обширный внешний мир.

– Наверное, я неточно выразилась.

– Нет, что ты, я понимаю, о чем речь.

– Это правда?

– Конечно. Тебе нужен кто-нибудь более живой, чем Майкл.

– Да. – И после паузы: – Ты.

– Я?

– Мне казалось, ты понимаешь, о чем речь.

– Про Майкла все было ясно. А про меня – нет. Или, может, я все правильно понял, но тут же подумал: нет, она подразумевает что-то другое.

– Ну вот. Ты сам этого хотел. Я сказала.

– Выбор не стоит между ним и мной. Выбор стоит между ним, мной и любым другим холостяком в Британии. Или в Европе. Благо сейчас есть скайп и дешевые рейсы.

– Но мне не нравится ни любой, ни другой холостяк в Европе.

– Как знать? Ты не встречала…

– Ой, вот только не надо. Это же основа основ.

– Что?

– Встречаешь человека, влюбляешься – и больше никого знать не желаешь. Не стремишься для сравнения перезнакомиться со всеми холостяками Европы. А то не останется времени на секс.

У Джозефа создалось впечатление, что тема любви возникла в самый неподходящий момент и поставила его в ложное положение. Он решил не педалировать этот вопрос. Можно ведь перевести беседу в теоретическую плоскость.

– Разве что решишь переспать со всеми холостяками Европы, чтобы разобраться в собственных мыслях.

– Черт тебя подери, Джозеф.

Не иначе как он лоханулся, когда решил не педалировать этот вопрос. Она пришла в отчаяние и слегка досадовала.

– Почему ты все время подталкиваешь меня к другим?

– До меня не совсем доходит то, что ты говоришь.

– Я хочу быть с тобой. И во внешнем мире, и во внутреннем.

– Вот оно что.

Она дала ему пару секунд и встала:

– Ладно. Я все сказала. Пойду ложиться.

– Погоди, погоди.

Она вновь опустилась в шезлонг.

– Ты хорошенько подумала?

– Давай сначала решим: есть ли у тебя хотя бы отдаленный интерес к этому вопросу?

Он догадался, что сказать просто «да» нельзя. Момент требовал какой-то речи или хотя бы искреннего выражения чувств. Отношения и во внешнем мире, и во внутреннем были сейчас более досягаемы, чем слова, которые еще предстояло найти, но неудача в выборе этих слов грозила повергнуть ее в тревогу и стыд.

– Если с ходу и очень быстро – да.

– Тогда ладно. Это правда? Тогда ладно.

– И еще… Понимаешь, сюда примешивается нечто другое, помимо «да». Нечто такое, что не отменяет «да». А дополняет. Но, согласись, это не так-то просто. Пока мы здесь. Можно попросить тебя встать и повторить то, что сказала?

На мгновение она растерялась.

– Ну?

Люси встала:

– Пойду ложиться.

– Ты можешь пройти в сарайчик и ненадолго прилечь там?

– Нет!

– Что я слышу?

– Ты спал там со своей подругой.

– Так-так.

– Разве это не правда?

– Правда. Но она не хотела близости – из-за тебя. А ты не хочешь из-за нее.

– Скажешь, у вас здесь не было секса?

– Не было. Говорю же тебе.

– Ты сказал, что ей было некомфортно. Я только не поняла: до, во время или после.

– До.

– Пусть так. Но для тебя это не препятствие?

– Мужчины устроены неправильно.

– Я иду спать.

– Доброй ночи.

Она не ответила той же фразой. А просто ушла. Через некоторое время он последовал за ней в коттедж – на тот случай, если она этого ожидала. И не ошибся. А дальше разговор лился свободно.

Часть вторая. Осень 2016-го

12

В первые недели две в доме происходило больше, чем снаружи. Мальчикам они ничего объяснять не стали; Джозеф теперь оставался на ночь и по утрам садился с ними завтракать, что не требовало ни аргументации, ни оправданий. Он влился в семью – почему бы им не завтракать всем вместе? Люси с Джозефом посмотрели много серий «Клана Сопрано» (во время разлуки ни один так и не вернулся к просмотру) и много занимались любовью. Они и рады были бы сходить куда-нибудь поужинать, но Люси пока не нашла надежного бебиситтера.

Когда соседка порекомендовала в качестве няни свою дочь, семнадцатилетнюю девушку, которую ребята знали и принимали, Люси повела Джозефа в школу, где учились ее сыновья, на благотворительную викторину. На подходе они не держались за руки и в течение вечера избегали прикосновений; иными словами, ничем не выделялись из общей массы. Многие родители, знавшие Джозефа по его работе в магазине, решили, будто Люси позвала его с собой потому, что он на всяких там викторинах собаку съел.

В зале стояло десять столов; каждый занимала команда из восьми игроков. В другом конце зала сидела индийская чета, за соседним столом – кореянка; остальные участники оказались белыми.

– У вас есть избранная тема? – спросила приятная с виду женщина, сидевшая по правую руку от Джозефа. Светловолосая, улыбчивая пышечка. – Меня, кстати, зовут Эллен.

– Джозеф. Наверно, спорт.

– Ага, – оживилась Эллен. – Спорт. Ну конечно. Если у Люси это и безумие, то в своем роде последовательное[14].

Эта женщина будто бы воочию наблюдала за слетающими с языка словами – и сама спохватилась.

– Вообще-то, никакого безумия нет, – зачастила она. – Не знаю, что на меня нашло. При чем тут безумие?

Джозеф улыбнулся:

– Просто когда игроки приводят нового участника, у него обычно есть избранная тема.

– Хорошо, так и запишем: спорт.

– О’кей. Будем к вам прислушиваться во всех вопросах, связанных со спортом. Внимание: Джозеф – специалист в вопросах спорта.

– Спорту будет посвящен отдельный раунд, – сообщил муж Эллен, толстячок под стать жене. – Номер пять.

Джозеф содрогнулся. Объяви он в конце четвертого раунда, что они с Люси просто вместе спят, общий напряг и то был бы меньше.

Игроки выбрали капитана команды (Люси), пригубили вино из картонных стаканчиков и углубились в портретный раунд. Когда листок дошел до Джозефа, восемь из десяти портретов знаменитостей уже сопровождались именами.

– Двоих не определили, – сокрушалась Карен, сидевшая по другую руку от Люси. – Мы думаем, вот та, с пышными волосами, скорее всего, сестра Бейонсе, но кто ж помнит, как ее зовут.

Джозефу хватило беглого взгляда, чтобы распознать обоих.

– Соланж Ноулз.

– Соланж! Точно!

– А второй – Алекс Ивоби, из «Арсенала».

Наступила короткая пауза. Джозефу показалось, будто вся команда пытается найти объяснение: как получилось, что единственный чернокожий игрок опознал единственную пару чернокожих в портретном раунде.

– Две области, в которых я ни бум-бум, – призналась Карен. – Футбол и современная поп-музыка. Она ведь поп-певица? Я даже этого не знаю.

За это сдвоенное признание с благодарностью ухватились остальные.

– Я тоже.

– Я Дэвида Бекхэма знаю – и на этом все.

– И Адель.

– А Дайдо все еще выступает?

– Дайдо! Вспомнили тоже…

– И Дрейк, – поспешно вставил Скотт, муж Карен, сознавая, что они роют себе очередную яму.

– Я даже не знаю, как он выглядит, этот Дрейк, – сказала Эллен – похоже, любительница копать ямы: если такую не остановить, она того и гляди провалится в Австралию.

Передавая листок Люси, Джозеф заметил, что возле портрета ютубера Романа Этвуда нацарапано «?? Райан Гослинг».

– Это Роман Этвуд, – сообщил он.

– Кто такой Роман Этвуд?

– Пранкер. У него канал на «Ютубе».

– Ну-ну, – процедил Скотт. – Еще одна компашка. Ютуберы.

– Вообще уже, – подхватила Эллен.

Все засмеялись, и этот смех пробил броню напряженности. Роман Этвуд оказался белым! Ура! В команде – тупицы с равными возможностями!

– Мне они не друзья, – сказала Люси в очереди за мексиканскими закусками.

– Это понятно.

– Не думай, что так мы будем проводить все вечера.

– Я и не думаю.

– А как ты представляешь себе другие вечера?

Он посмеялся.

– Я серьезно.

– А какие есть варианты? Одно могу сказать: работая у тебя в няньках, я особо не озолотился.

– Я перестала выходить на люди, когда мы с тобой стали… не знаю даже, как назвать.

– Домоседами.

– Не стоило, наверно, сюда приходить.

– Почему же?

– Все нервничают. Ты как неразорвавшийся снаряд. Гуакамоле, пожалуйста. Без сальсы.

– Странный народ – белые. Во всяком случае, присутствующие здесь. Создается впечатление, что они только об этом и думают.

– Это потому, что они никогда об этом не думают.

– А мне положите, пожалуйста, всего, – попросил Джозеф.

В спортивном раунде он набрал девять баллов из десяти возможных, но рысистые бега, строго говоря, даже не относятся к видам спорта. Команда была им довольна. Но под конец у него сдали нервы: он со всеми распрощался, поблагодарил за приятный вечер и ушел без Люси. Угнездившись в «Макдональдсе» с молочным коктейлем, он ждал, когда она пришлет ему эсэмэску с вопросом, где он находится.

В постели у них заходили разговоры, которые практически вели в никуда. От их зацикленности и бессмысленности Джозеф поначалу смеялся, но Люси высказывалась на полном серьезе: она хотела добиться от него признания, что их отношения бессмысленны и обречены с самого начала.

– Ты захочешь детей.

– Допустим.

– Но я не смогу тебе родить.

– Почему же? Тебе на самом деле сколько лет?

– Умолкни. Ты понимаешь, о чем я. Ты захочешь детей лет через пять-десять.

– Допустим.

– Но они будут не от меня.

– Допустим.

– Значит…

– Ты права. Давай закроем тему.

– Но меня преследуют эти мысли, – сказала она.

– Да. Я заметил. Поэтому давай лучше закроем эту тему.

– Мне не до шуток.

– Мне тоже.

– Тогда, может, ты прекратишь ерничать, чтобы мы могли поговорить нормально?

– Ты считаешь, что надо отказаться от этой мысли.

– Да.

– Совершенно с тобой согласен, – сказал он.

– Нет, это не так. Не совсем так.

– Слушай, чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты не соглашался.

– Зачем?

– Иначе я буду считать, что ломаю тебе жизнь.

– Я похож на человека, которому ломают жизнь?

Она подняла на него взгляд. Ее голова покоилась у него на груди; он смотрел сверху вниз, в ладу с собой и с миром.

– Пока нет. Но еще не вечер.

– То же самое ты говорила насчет Брекзита – и ничего не случилось.

– Да потому, что Брекзита еще не случилось. Он случится через год-другой.

– Вот именно.

– Ты о чем?

– Да все о том же. Я не собираюсь отказываться ни от каких планов только из-за того, что нас ждет кошмарное будущее. Когда мы все останемся без работы и мне приспичит иметь детей от другой женщины. Чем прикажешь мне заниматься между нынешним днем и кошмарным будущим?

– Подыскивать женщину помоложе.

– Мне двадцать два года. Практически любая женщина, которая сейчас моложе меня, сможет нарожать мне детей.

– Значит, я – просто временная мера.

– Да уймись же ты, Люси.

Наверняка это из-за разницы в возрасте, думал он, – ее зацикленность на будущем. Сам он этим не грешил и не мог назвать ни одного сверстника, который сумел бы, или начал, или захотел предаваться таким раздумьям.

– Предположим, я встречу кого-нибудь прямо завтра, – сказал он.

– Куда это ты завтра намылился?

– Никуда. Чисто в теории.

– Ладно, только я не понимаю, к чему такая срочность.

– Ну, через неделю. Через месяц. Через год.

– Давай через год.

– Скажем, через год я кого-нибудь повстречаю. Как ты себе это представляешь: мне надо будет тут же отправить ее типа на анализ? Для установления способности к деторождению? С места в карьер?

– Что за разговор?

– Это ты подталкиваешь меня к таким рассуждениям. «Ах, у нас с ней могут быть детишки. Но если она не способна забеременеть, лучше выяснить это сразу».

– В этом нет необходимости. У тебя в запасе полно времени.

– Полно времени для чего? Для того, чтобы подыскать другую? Но если мне понравится эта, с ней я и захочу остаться.

– Чисто гипотетически?

– Да, чисто гипотетически.

– Вы сможете принимать решения совместно.

– Послушай, я во многом профан. Но молодежь вообще… не умеем мы заглядывать вперед. Курево. Пенсии. Фастфуд. Все вот это. Ты согласна жить с человеком моложе себя? Значит, принимай его как данность.

Он считал эти советы вполне взвешенными. Люси, похоже, решила их запомнить – на перспективу.

Или, например, такая дискуссия совершенно не к месту:

– Ну-ка, ну-ка.

Он воспринял это как руководство к действию и прижал ее сильнее.

– Нет. Нет. Погоди.

Он остановился.

– Ты ведь скажешь, когда тебе станет невмоготу и захочется это прекратить?

– Ты о чем?

– Когда у меня все обвиснет и надоест тебе до предела. Хотя бы там, где сейчас были твои руки. Мне-то не видно. Я даже не представляю, как выглядит моя попа.

– Мне из такого положения тоже не видно.

На первых порах у нее нередко возникали подобные мысли. Она стеснялась при нем раздеваться, но, поскольку он не критиковал того, что видел, ее бдительность угасла. Однако теперь на смену этому пришло другое: она примирилась с тем, что открывается его взгляду в данный момент, но тревожилась о некоем туманном отрезке будущего. Нынче вопрос о сроке годности, судя по всему, больше ее не мучил. Ее терзали, как она считала, вариации на тему деторождения. Одна минута сменяется другой, проходит год за годом, и течение времени добавляет морщин к дряблости и дряблости к морщинам; кто наблюдает этот процесс изо дня в день, тот поначалу не видит ничего дурного, но в какой-то миг весь этот ужас выплывает на поверхность и бросается в глаза.

Она лежала рядом с ним.

– Я что, обязан тебя информировать? – спросил он.

– Как раз об этом я тебя и прошу.

– Мне станет невмоготу. И ты сама поймешь.

– Я не собираюсь в угоду тебе семь раз в неделю ходить на пилатес.

Она сама удивилась, насколько желчно прозвучала эта фраза. В ней маячил образ «факмена», как будто это Джозеф требовал, чтобы она семь дней в неделю ходила на пилатес.

– О’кей, – сказал он.

– Разве что по своей воле. А не по твоей.

– О’кей.

– И не каждый день.

– Прекрасно.

– Это все, что ты можешь сказать?

– Послушай. Мы остановились или как? Если мы остановились, я подумаю, что тут можно сказать. А если собираемся продолжить, то…

– Я не знаю, остановились мы или нет.

– А когда будешь знать?

– Когда ты прекратишь повторять «о’кей».

– Значит, если я правильно отвечу на твой вопрос, мы продолжим? Боюсь, мне не под силу осчастливить тебя правильным ответом. Давай остановимся, да и все.

Выбравшись из постели, он надел трусы и футболку.

– Значит, не больно тебе и хотелось. Если ты можешь вот так взять и остановиться, – сказала она.

– Это ты меня остановила. Надо думать, сама не горела желанием, если тебе приспичило выяснить, как будет выглядеть твоя задница через десяток лет. Чай будешь?

Они сидели за кухонным столом: Люси в халате, Джозеф в футболке и штанах. Внезапно халат стал ей ненавистен. Какой-то старушечий. Она хотела узнать мнение Джозефа, но сама на его месте сказала бы, что видок у нее одинаково непривлекательный и уязвимый – будь то в халате или без.

– Как ты уживаешься с партнерами своего возраста?

– У меня не было партнеров моего возраста. Только Пол. А когда он появился, мне было за двадцать. Как тебе. Я об этом не задумывалась.

– Как мне. Но тебе-то нормально было с Полом?

– Мы с ним старели одновременно. Как, собственно, и сейчас.

– Ага. Но если он стареет, это еще не значит, что он будет так же переживать из-за напастей, какие подстерегают тебя. Из-за дряблой, морщинистой задницы и отвисших сисек.

– Он был бы обязан с этим мириться.

– В большей степени, чем я? Почему же?

– Потому что… Так заведено. Таков уговор. И ты через тридцать лет будешь с этим мириться, если сойдешься с ровесницей. Или откажешься, пока не грянула такая необходимость.

– А ты ходи на пилатес семь дней в неделю.

– Когда тебе исполнится пятьдесят, мне уже стукнет семьдесят.

– Ага. Независимо от того, будем мы по-прежнему вместе или нет.

– Останься мы по-прежнему вместе, тебе пришлось бы подыскать другую.

– Договорились. Только давай уточним: ты сейчас отказываешь мне потому, что я могу тебя не захотеть… когда там… в две тысячи сорок четвертом?

– А тебе сейчас хочется секса?

– Не особенно, – сказал Джозеф. – Уже за полночь, а мне рано вставать.

Даже сейчас Люси не переставала обдумывать свой халат и дала себе слово на выходных подобрать что-нибудь менее функциональное. А потом она снова разозлилась на Джозефа и на пилатес. Не нравится ему халат – пусть выбросит или найдет бабенку, у которой все мысли о нижнем белье. А потом она стала думать, не рискует ли сойти с ума из-за секса с молодым партнером.

Положение усугубилось тем, что через две недели она стала еще на год старше. Джозеф узнал об этом событии только накануне. Он играл с Элом в «ФИФА», а Дилан смотрел. Люси куда-то вышла.

– Между прочим, – сказал Дилан, – папа обычно возит нас по магазинам. А в этом году забыл.

– Наверно, раздумал, – предположил Эл. – Потому что теперь это его не касается.

– Очень даже касается, – возразил Дилан. – Она все равно наша мама. А он – папа.

– Значит, теперь это наше с тобой дело, – рассудил Эл.

– Да мы еще дети, – сказал Дилан.

– Это вы про что? – полюбопытствовал Джозеф.

– Про мамин день рождения.

– А он когда?

– Завтра.

– Завтра? Черт. А у вас даже подарков нет?

– Не-а.

– Это папа виноват.

– А открытки?

– Нету.

– Так.

Джозеф отключил приставку.

– Марш к себе в комнаты. За бумагой. За ручками.

– Открытки можно в угловом магазине купить.

– Там открытки с надписями типа «С днюхой, старая галоша». Или с букетом старушечьих розочек.

– А что, я бы выбрал старую галошу, – сказал Эл.

– Открытку и своими руками можно сделать. А мне как быть? Я завтра весь день работаю.

Как же он раньше не спросил? Просто разговора такого не заходило. Он всегда знал дни рождения своих девушек. При первом же знакомстве они спрашивали, когда он появился на свет, и говорили: ага, Скорпион, у меня сестра тоже Скорпион – ну или как-то так. А потом наступал его черед спрашивать девушку о ее знаке зодиака, хотя ему это было по барабану, и в ответ он слышал, к примеру: я – Близнец, двадцать пятое мая. Раз или два, но не более, он поздравлял эту конкретную девушку с днем рождения: перед наступлением двадцать пятого мая она напоминала ему заранее и вела обратный отсчет: от него ожидали хотя бы открытку, потом – открытку и подарок, а на последнем этапе – открытку, подарок и ресторан. Люси ни разу не спросила про его знак зодиака, а сам он тем более не интересовался такими подробностями, вот и подошел к этому дню с пустыми руками, хотя Люси значила для него больше, чем все остальные.

После очередной серии «Клана Сопрано» он признался в своем упущении.

– Ты и не мог знать: я же тебе не говорила.

– Так-то оно так, но…

– Можешь что-нибудь смастерить. Вместе с мальчишками.

– Ты не пойдешь тусить с подругами?

– В нашем возрасте это не принято.

– Почему?

– С подругами нужно договариваться заранее. А я знаю, что мальчишки захотят куда-нибудь пойти.

– Какое у них любимое место?

– Во всем Северном Лондоне есть только два ресторана: китайский на Кентиш-Таун-роуд и эксклюзивная бургерная в районе Чок-Фарм.

– Ресторан с меня.

– Серьезно?

– Конечно.

Он хотел было уточнить, насколько эксклюзивно заведение с гамбургерами, но прикусил язык.

– Куда вы ходили в прошлом году?

– Ой, в прошлом году вышел такой облом. Пол хотел организовать семейный ужин, а сам… В общем, не срослось. Купили еду навынос.

– Но они не забыли ни об открытках, ни о подарках.

– Им отец напомнил.

– Прости.

– Ты им не отец.

– Я понимаю. Но.

– Не отец – и все. Никаких «но».

– А кто я им?

– Ты даже не отчим. Нечто среднее между сводным братом и сводным дядюшкой. Так или иначе, ты им не родня.

Может, и так, но они уже сроднились, и он прикипал к ним с каждым днем.

В обеденный перерыв он спросил у Кэсси, что она сама хотела бы получить на день рождения – из того, что продается минутах в пяти от их места работы. Та вышла на улицу перекурить: обед у нее начинался в два. Она прислонилась к стене маленького районного клуба, в двух подъездах от магазина.

– Ты же не ради меня интересуешься, правда?

– А у тебя прямо сегодня днюха? И ты ждешь, чтобы я проставился?

– Ну ладно: какой верхний предел по деньгам?

– Никакого. В этом районе – никакого.

– Теряюсь. Надо думать, именинница тебе небезразлична.

– Верно.

– Однако ты задергался только в обед.

– У нее день рождения сегодня.

– Ну, Джозеф. Так дела не делаются.

– Обстоятельства разные бывают.

– Смягчающие.

– Вот-вот.

– Например?

Джозеф хмыкнул:

– Помощи от тебя не допросишься. Ты всячески намекаешь, что ловить тут нечего.

– В котором часу вы встречаетесь?

– Сразу после работы.

– Где?

– У нее. Отсюда до ее дома подходящих заведений нет. Если не считать продуктовых магазов.

– Уверен?

– Да, уверен.

– Назови ее адрес, и я сразу посоветую, куда податься.

– Ее адрес к делу не относится.

Он уже раскаивался, что спросил у нее совета. Надо было просто узнать ее соображения и не уточнять географические рамки. А сейчас ему, похоже, навязывали неудобную тему.

– Почему это он к делу не относится? И какие у тебя смягчающие обстоятельства?

– Я не знал, что днюха прямо сегодня.

– О-о-о-о. Значит, новая пассия. И сдается мне, живет по соседству. Тут и впрямь одни продуктовые. Где ты ее закадрил?

– Не важно. Короче. Прошвырнусь по району.

– Уж не знаю, что ты здесь надыбаешь – может, дешевый чайник или ставку на забег в пятнадцать тридцать на ипподроме в Челтенхеме.

Район вокруг мясной лавки был на подъеме. Там появились кафе, где бородатые мужчины пили флэт-уайт, и бар, который специализировался на крафтовом пиве из микропивоварен. Новые кафе пришли на смену прежним кебабным и обшарпанным пивным. Впрочем, и старые торговые точки – дешевые универмаги, букмекерские конторы, газетные киоски, винные магазинчики, одно бюро ритуальных услуг и стайка мини-маркетов – цепко держались за свои места, невозмутимо и безбоязненно созерцая нашествие кофейных агрегатов.

– Может, духи? В аптеке продаются.

– Вот! Самое то. Грандиозная идея. Какие брать? Какой парфюм ты бы выбрала для себя в аптеке?

– Эта девушка – она такого же типа, как я?

Разумеется, нет, но Джозеф всегда терялся, если дело касалось образованных белых женщин. Кто их знает, что им по нраву? И если вдуматься, он был далеко не уверен, что Люси пользуется духами, по крайней мере в его обществе. От нее исходил нежный аромат, но так пахли – думалось ему – скорее лосьоны и кремы для лица.

– В некоторых отношениях, – ответил Джозеф.

– То есть белая, – заключила Кэсси.

– Это было бы – в одном отношении.

– Учится в универе, – продолжала Кэсси.

– Не… – Он вовремя осекся.

– Не в универе? Не доучилась? Боже мой!

– Что еще?

– Я знаю, кто это, – сказала Кэсси.

– Нет, не знаешь.

– Да это же та симпотная брюнетка – у нас закупается. А я-то думаю: что она так смотрит, что она вся сияет? Я замечала – тетки к тебе липнут. А ты, бывает, шутки ради им подыгрываешь. Но с этой ты осторожничаешь, и она с тобой тоже. Ой, прикольно, уписаться!

– Это не она, – сказал Джозеф, хотя оба понимали, что так говорится просто на автомате. – А с чего уписаться-то, в чем прикол?

– Ну, не знаю, просто… Кто бы мог подумать!

– С чего бы это? – агрессивно бросил Джозеф.

Кэсси, как он и предполагал, тут же пошла на попятную.

– Да так, просто… – забормотала она. А потом, не желая обострения: – Может, билеты?

– Билеты? Куда?

– Она ведь училка литературы, правильно? Значит, на спектакль.

– На какой еще спектакль? Я что, в спектаклях разбираюсь?

– Давай сюда мобильник и банковскую карту, – распорядилась Кэсси.

– А ключ от квартиры?

– Когда ты купишь сэндвич и вернешься, у тебя уже будут билеты.

– Как я, интересно, куплю сэндвич без карты?

– Это вместо благодарности?

Она выудила из кармана пятифунтовую бумажку и вручила Джозефу.

– Спасибо, – сказал он. – Буду должен.

– Да уж конечно, я на это как бы рассчитываю.

– И вообще, спасибо за все.

– Обращайся.

Джозеф отправился покупать сэндвич и поздравительную открытку, а когда вернулся, его уже ждали два театральных билета – на какую-то шекспировскую пьесу. Он попытался вспомнить, случалось ли ему когда-нибудь ухлопать такую уйму денег на покупку, которую он в гробу видал. Может, конечно, от похода в театр и удастся открутиться – но это было крайне сомнительно.

Перед выходом он попросил у Люси разрешения воспользоваться ее принтером, затем согнул пополам оба листка и вложил в купленный конверт с открыткой. С выбором открытки он намучился и в конце концов остановился на самой незатейливой, «С днем рождения», а потом намучился вторично, соображая, что бы такое приписать от себя, и в конце концов остановился на самой незатейливой приписке: «С любовью, Джозеф».

Открытку он вручил ей в ресторане.

– Надеюсь, – выдавил он. А потом: – Не знаю. – А потом: – Короче, вот.

Люси сделала такое лицо, с каким полагается раскрывать подарки: дескать, ах, ума не приложу, что же там может быть. А когда увидела билеты, Джозеф сразу понял, что они с Кэсси сделали правильный выбор. Люси разволновалась, умилилась и даже вроде бы проронила пару слезинок.

– Как ты узнал?

– Узнал что?

– Да все.

Вот что ее больше всего тронуло.

– Ты это смотрела? – спросил он.

– В смысле – за всю жизнь?

– Ну да.

– «Как вам это понравится»? Да, конечно.

У Джозефа вытянулась физиономия, и Люси поняла, что ответ – с его точки зрения – неправильный.

– Но другие постановки. Кто любит Шекспира, тот смотрит его пьесы не по одному разу.

– Ты серьезно?

– Вполне. Я на «Короля Лира» четыре раза ходила. Даже не припомню, был ли такой случай, чтобы я ограничилась одним просмотром. Основных произведений.

– А эта пьеса – основная?

– Ты о ней слышал?

– Кажется, да.

– Ну вот видишь.

– Но не смотрел ни одной.

– Разве вас от школы не водили?

– Нет.

На самом деле для их класса был организован культпоход, но Джозеф спрятал бланк разрешения, которое матери полагалось подписать, а в школе сказал, что мама одобряет только христианские мероприятия. Оглядываясь назад, он понимал, что учителя повелись бы на любую замшелую фигню, потому что опасались скандалов. Жаль, он не допер заявить, что мама не одобряет еще и французский, и географию.

– Тебе не обязательно приглашать меня. Возможно, ты захочешь пойти с тем, кто больше этого заслуживает.

– Я пойду с тобой.

До спектакля оставался целый месяц. Джозеф был почти уверен, что они пойдут вместе. У него никогда прежде не было таких отношений, которые предполагают, что через месяц все останется как есть, а может, еще и через месяц после этого.

В ресторане мальчишки вдруг стали наперебой требовать, чтобы Джозеф поехал с ними на поезде к бабушке с дедушкой; он так и не понял, что на них нашло.

– Надо будет подумать, – сказал Джозеф, услышав их рассказ про вокзальный киоск, где им разрешается покупать любые сладости.

– У них тем более собака есть, – добавил Дилан.

– Круто.

Люси решила внести ясность, чтобы охладить нарастающий пыл.

– Мы едем завтра, – сказала она. – У нас традиция – приезжать к ним на обед в ближайшие выходные после моего дня рождения. Раньше они сами приезжали к нам, но…

– Но папа обозвал бабушку плохим словом на букву «с», – выпалил Эл.

– Ну и ну, – сказал Джозеф. – Конечно, у них пропало всякое желание приезжать в гости.

– Им даже в Лондон расхотелось приезжать.

– А где они живут?

– В Центральном Брекзите, – ответил Дилан.

– Это мама так выражается, – сказал Эл.

– С недавних пор, – объяснил Дилан. – Потому что они взяли да и проголосовали за выход.

– Во-во, – подтвердил Эл. – За выход, за выход, за выход.

– Мне казалось, ты уже передумал, – напомнила Люси.

– Ага, – подтвердил Эл. – Так и есть. Но в день референдума я был за выход и до сих пор говорю, что победил.

– С тобой все ясно. Мои родители живут в Кенте, – сказала Люси. – Перебрались туда уже пенсионерами.

– А где ты выросла?

– В Эссексе, – ответила Люси. – На самом деле разница невелика. Не понимаю, к чему было затевать этот переезд.

– Значит, ты с нами не поедешь? – расстроился Дилан.

– Нет, – ответила за Джозефа Люси. – У него есть дела поважнее.

– На самом деле нету, – сказал Джозеф.

Это была чистая правда. Он мог заняться музыкой, но им с Джез так и не удалось выбрать дату, когда и он, и она, и студия звукозаписи были бы свободны, а летом как-то обленились. Что ему оставалось? Церковь, футбольные телерепортажи, ну, может, прогулка по Вуд-Грину с кем-нибудь из приятелей, кому некуда себя девать.

– Это хорошо, – сказал Дилан.

Люси улыбнулась. Правда, без особой радости. Улыбка вышла тонкая и неловкая. Разговор откладывался.

– Ты вовсе не хочешь ехать с нами, признайся? – под вечер спросила Люси, когда они, следуя заведенному ритуалу, вытаскивали из розеток одни электрические приборы и включали в сеть другие.

Джозеф рассмеялся:

– Можно подумать, на этот вопрос есть какой-то правильный ответ.

– Ну, в каком статусе ты там появишься?

– Какая разница? Кому придет в голову спрашивать?

– Они могут подумать, что ты нанят для какой-нибудь работы по дому.

– Так давай начнем обжиматься прямо у них на глазах, а?

– У меня уже начинается паническая атака.

– Ну и забей, – сказал Джозеф.

Ему не помешали бы новые джинсы.

– А нам обязательно обжиматься?

– Я пошутил.

– Да, но…

– «Но»? Что еще за «но»?

– Пойми. Мы и так вечно обжимаемся.

– Ну да, только не круглые сутки. Не обязательно идти на рекорд и обжиматься десять часов подряд. В гостях у твоих родителей можно и расслабиться.

– Мне кажется, я должна их подготовить. Заранее.

– Только, наверное, не эсэмэской.

– Да они толком и прочесть не сумеют. Черт! Получается прямо «Угадай, кто придет к обеду?».

– Теряюсь.

– Это старый фильм. Со Спенсером Трейси и Кэтрин Хепберн. Их дочь собирается замуж за Сиднея Пуатье.

– Надо думать, в этой истории присутствует кто-то черный. Или белый.

– Ты не слышал про Сиднея Пуатье?

– Не-а.

– Самый известный чернокожий актер своего времени.

– Значит, милая белая девушка собирается замуж за Сиднея Путь-йе-йе.

– Примерно так.

– А мы-то тут при чем?

– Ну, к слову…

– Да шучу я, шучу!

– Фу ты. Понимаешь, он собирается жениться на белой девушке, и, хотя родители ее придерживаются либеральных взглядов, отец против такого замужества из-за предрассудков, которые царят в окружающем мире. Но фильм был снят в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом. А теперь, в две тысячи шестнадцатом, я задаюсь теми же вопросами.

– Ну и напрасно.

– Почему же напрасно? Я даже не поручусь, что мои отец с матерью либералы.

– Во-первых. Не знаю убеждений твоих отца с матерью и остальных жителей Кента, но в Лондоне никто по таким поводам не парится.

– Вот именно. А я переживаю из-за своих родителей, которые живут в Кенте.

– Во-вторых, жениться мы не собираемся.

– Ну и что?

– Да то, что для волнения нет причин.

– А они все равно волнуются.

– Волнуются? Да с чего?

– Они же старенькие. Волнуются по любому поводу.

– Ладно. Пойду куплю себе приличные джинсы и сяду смотреть «Арсенал».

Люси промолчала. Ей хотелось спросить: «Ты уверен?», но нужно было выдержать паузу. Поторопишься – и он сообразит, что загвоздка не в родителях, а в ней самой.

В конце концов она все-таки выдавила:

– Ты уверен?

И Джозеф сообразил, что загвоздка не в родителях, а в ней самой. На ночь он не остался.

По дороге к дому вид из окна автобуса не поражал особыми красотами: блекло-неоновый свет безлюдных сетевых забегаловок с названиями вроде «Калифорнийские крылышки»; случайные группки доставщиков еды из службы «Деливери», остановившихся покурить и потрепаться верхом на своих скутерах и мотобайках; ватага подростков, с визгом носящихся взад-вперед; дядька, справляющий нужду сквозь прутья ограды; редкие небольшие молельни, на которые свысока поглядывала его мать. Наверное, эту часть города, куда уж точно не водят туристов, полюбить сложно. А вот он любил. Здесь он был своим. Причем не только на всем пути следования автобуса номер 134. Он чувствовал себя как дома и в Уайтчепеле, и в Брикстоне, и в Ноттинг-Хилле. И любил их еще сильнее оттого, что, случись ему приехать в Кент, Италию или Польшу, там всегда найдутся желающие указать, что дом его – в каких-то неведомых ему городах и странах, о которых он даже не помышлял. И Люси не могла на это повлиять. Если отправиться с ней туда, где нет станций Лондонского метрополитена, это наверняка усложнит жизнь обоим. От одной мысли о семейной вылазке ему становилось худо.

После третьего или четвертого упоминания Джозефа – «Джозеф говорит…», «Джозеф умеет…», «Джозеф нас заставляет…», «Джозеф хочет…» – мать Люси наконец задала неизбежный вопрос.

– Как это: кто такой Джозеф? – недоверчиво переспросил Эл.

– А почему я должна его знать? – парировала мать Люси.

Характер у Маргарет Лоуренс был непростой. Чтобы об этом догадаться, хватало одного взгляда на ее гостиную (где все говорило о ней, а не о муже); в каждый свой приезд Люси поражалась этой неумолимой чопорности во всем: здесь доминировали приглушенные тона, нейтральные репродукции на стенах, кружевные салфетки на журнальных столиках красного дерева. Люси готовила себя к тому, что когда-нибудь ей придется распродавать всю обстановку. В доме не было ни одной книги, ни одной тарелки, которые ей хотелось бы сохранить. Когда беспорядок в собственной квартире доводил ее до отчаяния, она невольно думала: да! Отлично! Не то что на Кордуоллис-роуд, где каждая мелочь строго на своем месте! Даже собака, в которой по неизвестным причинам души не чаяли мальчишки, казалась начисто лишенной индивидуальности. Лежала себе в корзине, словно предмет интерьера.

– Я думал, ты знаешь, – сказал Эл.

– Итак, кто он такой?

– Мам, ты сама скажи, – предложил Дилан.

– Им неинтересно про Джозефа, – возразила Люси.

– Почему это вам не интересно про Джозефа? – Эл пронзил взглядом бабушку.

– Нам интересно, – изрекла Маргарет.

Ее муж добродушно улыбнулся. Люси могла только гадать, где сейчас блуждают его мысли, но она задавалась тем же вопросом еще в ту пору, когда ему было слегка за пятьдесят. Примерно в то время он ушел в себя, но не по причине болезни или несчастного случая. Судя по всему, отец просто решил, что достаточно пообщался с этим миром и его обитателями. Или просто сделал вывод, что люди из его непосредственного окружения сказали ему все, что могли, а теперь раз за разом только повторяют одно и то же, хотя ему невмоготу выслушивать это по третьему или четвертому кругу. Он любил духовную музыку, а после выхода на пенсию пристрастился совершать велосипедные поездки к дальним церквям, чтобы снимать отпечатки со старинных медных табличек с барельефами. Об этом увлечении он многое мог бы поведать, но задавать вопросы было бесполезно. Время от времени, заинтересовавшись какой-нибудь темой или уловив намек на нечто новое в разговорах людей ближнего круга, он мог опять подключиться к беседе и высказать проницательное или, по крайней мере, уместное суждение. Окружающих это еще больше нервировало, если не сказать – угнетало. А Люси начинала думать, что все остальное время она попросту нагоняет на него тоску.

– Им интересно, – не унимался Эл. – Расскажи.

– Джозеф иногда приходит посидеть с детьми.

– Давай и остальное выкладывай, – ухмыльнулся Дилан.

– Не больно-то он с нами сидит – они с мамой обычно дома торчат.

– Мы, бывает, выходим… – Люси осеклась.

Она сама не понимала, что пытается доказать. Но явно не отрицала, что их знакомство не ограничивается присмотром за детьми.

– Короче, они куда-то ходят, – сказал Эл, – но нам не докладывают.

– Что же получается: какой-то чужой мужчина каждый вечер сидит перед телевизором – и все молчат?

– Да нет, – ответил Дилан. – Это же Джозеф. Он нам не чужой.

Люси сообразила, что, глядя поверх остатков говядины, можно и прикусить язык. Мальчишки все скажут сами, пусть коряво и неловко, но зато без ее участия. Вряд ли они понимали, насколько она старше Джозефа и почему это существенно, но стоит им невзначай упомянуть его возраст – и ей уже не придется ничего добавлять.

В материнском взгляде сквозило замешательство.

– Что они хотят этим сказать?

– Сдается мне, они хотят сказать, – заговорил Кен, – что у Люси есть друг.

– Ох, – выдохнула мать. – Это серьезно?

– Ему всего двадцать два года, – бросила Люси.

И подумала, что это предательство – отрицать возможность отношений из-за его молодости, но на самом-то деле, приоткрыв некое окно, она старалась вбросить туда как можно больше информации. «А еще он – чернокожий». Этого она не произнесла вслух. Возраст Джозефа уже шарахнул снарядом у головы ее матери, вызвав легкую контузию и временную потерю речи. Но напрочь сносить голову кому бы то ни было Люси не собиралась, во всяком случае до поры до времени.

– Ага, – подхватил Эл. – Он с нами рубится в «Фифу́» и еще помнит математику.

– Я тоже помню математику, – возмутилась Люси.

– Ты помнишь цифры. Это совсем не одно и то же, – упирался Дилан.

– Ну что ж, – резюмировал Кен, – развлечение для всей семьи.

– Точно, – обрадовался Эл.

– Как вы познакомились? – спросила Маргарет.

– В мясном магазине. Где он подрабатывает по субботам.

– И как ты перешла от слов к делу? – продолжала Маргарет.

– Он пару раз с нами посидел, – брякнул Дилан. – А потом – БАХ!

Эл зашелся смехом. Даже родители Люси улыбнулись.

– Еще вопросы будут? – спросила Люси.

– Ты счастлива? – спросил отец.

– Она стала в сто раз лучше, чем раньше, – ответил за нее Эл и продолжил: – Деда, а можно спросить?

Люси не понравилось выражение его лица. Обычно просьба о разрешении задать вопрос не сулила ничего хорошего. Не иначе как впереди замаячил либо Брекзит, либо цвет кожи Джозефа.

– Сейчас не время, – отрезала Люси.

– Ты даже не знаешь, что я хочу спросить!

– Не важно.

– Очень даже важно.

Как все дороги ведут в Рим, так и все вопросы вели к неприятностям.

– Бабушка хочет узнать, как у вас дела в школе. – Люси решила сменить тему.

– Не хочет, вон она какое лицо сделала.

– Не груби, – отрезала Люси.

– Я же не говорю, что она всегда такая. Просто ей неохота слушать про школу.

– Расскажи-ка мне, как дела в школе, – потребовала мать Люси, неожиданно просветлев лицом.

13

Спектакль начался еще до того, как на сцене разыгралось действо. В зале среди публики оказались актеры, которые перекрикивались через проходы, посылали друг другу воздушные поцелуи, с хохотом сновали туда-сюда. Люси никогда не получала особого удовольствия от такого рода погружения в искусство; она считала, что после автобуса нужна передышка, чтобы привести себя в порядок и настроиться на театральный лад. В туалет вечно выстраивалась очередь, за мороженым и шоколадом тоже; частенько приходилось с извинениями протискиваться мимо какой-нибудь пожилой пары, которая медленно, со вздохом поднималась со своих мест, вынужденно брала в руки пальто и укоризненным взглядом давала понять, что приходить полагается заблаговременно. К тому же Люси опасалась, что какой-нибудь актер, снующий в партере, назовет ее аппетитной милашкой, или подмигнет, или предложит купить сладкий сочный апельсин. Совершенно непонятно, как себя вести в таких ситуациях. Да к тому же при свете в зале! Искусство еще не набрало свои чары, но они уже навязывались извне.

Джозеф тем временем понял, что оправдываются его худшие предчувствия. Если бы посещение театра было угодно Господу, Он бы не послал людям телевидение. Когда смотришь телик, экранные люди не врываются в комнату и не повергают тебя в смущение. Он вдруг понял, что в этом и кроется самое притягательное свойство телевизора. Между зрителем и действующими лицами существует преграда. Возможно, именно ради этого и был создан телевизор.

– Театр – это здорово, но зачем кто-то постоянно суется к нам напрямую? Ужас какой-то.

Решив, что вопрос исчерпан, Джозеф уже собирался двинуться по проходу вслед за Люси, но тут к нему подскочил облаченный в ливрею дядька с подносом в руках и предложил отведать пирогов с олениной и почками. На подносе действительно лежали пироги: от них, нарезанных на кусочки, разило тухлятиной. Джозеф бросил на него такой взгляд, который возымел бы действие не то что в театре, но даже в Тотнэме. Чтобы не получить по шее, халдей счел за лучшее переключиться на кого-нибудь другого. Сев на свое место, Джозеф огляделся, выискивая глазами чернокожие лица. Нашел два, да и то девичьи.

К походу в театр он подготовился заранее. Пьесы Шекспира бесплатно скачивались на айпад, чем он и воспользовался, даже начал читать, но не мог сосредоточиться, поскольку мало что понимал. Пьеса начиналась какой-то длинной речугой, в которой Джозеф не уловил ни складу ни ладу. А речуга начиналась так: «Сколько мне помнится, Адам, дело это произошло так: по завещанию он отказал мне всего какую-нибудь несчастную тысячу крон»[15], и Джозеф сразу задергался. Что такое тысяча крон? Это приличная сумма? Или гроши? Если говорится «несчастную тысячу», значит жалкие гроши. Он набрал в «Гугле» «Чему равнялась тысяча крон во времена Шекспира?» и нашел сайт, который вроде бы все объяснял, но одновременно еще больше запутывал. Там говорилось, что три тысячи крон составляли крупную сумму, хотя тысяча крон равнялась всего двум с половиной сотням; в пересчете на сегодняшние деньги – двадцати пяти тысячам. Разве двадцать пять тысяч – это мало? Ну почему же? На всю жизнь, конечно, не растянешь, но перекантоваться, пока не нашел работу, вполне можно. А вслед за тем шел текст про бычьи стойла, навозные кучи и дворянское достоинство[16]. Если проторчать на этом сайте не один час, врубиться, наверное, можно, но ведь это всего лишь первая страница! Сколько же времени надо угробить, чтобы понять всю пьесу? Джозеф решил, что такое чтение ему не по зубам, и обратился к «Википедии», где есть краткое содержание: «Розалинда, переодевшаяся юношей по имени Ганимед (слуга-виночерпий Зевса), и Селия, назвавшаяся Алиеной (лат. «чужая»), добрались до Арденнского леса в Аркадии, где живет опальный герцог с немногочисленными сторонниками, среди которых выделяется меланхолик Жак, вечно грустный персонаж, в первой своей сцене оплакивающий убитого оленя». Что за хрень?! И так абзац за абзацем. Это настолько сбивало с панталыку, что Джозеф решил снова попробовать айпад. Какой-то чувак назвал «Как вам это понравится» не серьезной шекспировской пьесой, а легковесной вещицей, созданной в угоду толпе; не начни Джозеф с краткого содержания, такой отзыв мог бы его чуток обнадежить. Но теперь ему было трудно представить, что автор смог угодить толпе описаниями убитого оленя и Арденнских лесов, а тем более Зевсова виночерпия.

Он бы не возражал просто посидеть в зале, наблюдая за персонажами, разглядывая публику и думая о своем. Скуку еще можно перетерпеть. Но его страшила обратная дорога. Что в таких случаях полагается говорить? Неужели надо высказывать какое-то мнение? О чем? Об актерах? О постановке? А с чем сравнивать-то? Джозеф снова обратился к «Гуглу» и нашел вопросы для обсуждения в студенческой аудитории. «Люси, правомерно ли утверждать, что в пьесе „Как вам это понравится“ сельская жизнь возведена в ранг идеала? Проиллюстрируй, пожалуйста, свой ответ цитатами из текста». Последнюю фразу, наверно, стоит опустить. Как-никак спектакль они смотрели вместе.

Правда, с началом действия все оказалось не так уж плохо. Курс кроны вообще был ни при чем. Кроме того, он узнал одну актриску из «Шерлока». Джозеф не понимал, почему это его зацепило: просто он не ожидал увидеть здесь, так сказать, знаменитость. Но он не учел, что спектакль идет с антрактами, а значит, разговор, которого он страшился, грозил начаться с минуты на минуту.

– Ну, что скажешь? – спросила Люси.

Для Джозефа невинный вопрос был как нож острый.

– Я не ожидал увидеть эту девушку из «Шерлока».

– Кого она играет?

– Э-э…

Кто ж ее знает, кого она играла. Одну из тех, что начинали под одним именем, а теперь звались как-то по-другому, однако на ум не шло ни одно из имен. Больше ему сказать было нечего.

– Тебе не скучно?

– Да нет.

– Точно?

Джозеф еще раз оценил впечатления последнего часа. Время пролетело довольно быстро. Пару раз он даже посмеялся, чтобы выказать энтузиазм и поддержать актеров.

– Точно. А тебе как?

– Добротная постановка. Я бы еще многое могла сказать, но сейчас просто лопну.

Джозеф мысленно воздал хвалу мочевому пузырю Люси. Она встала и протиснулась мимо досадливых супругов, которые раздосадовались еще больше и, судя по всему, не собирались ликовать по поводу третьего нарушения их покоя. Джозеф оглядел зрителей, оставшихся на своих местах. Те, перешептываясь, читали программки. Никогда еще ему не доводилось затесаться в такую компанию. Сидевший впереди мужчина в костюме, лет сорока с лишним, обернулся и что-то сказал.

– Простите? – не понял Джозеф

– Очки. Меня, кажется, угораздило их уронить прямо вам под ноги.

Джозеф посмотрел под ноги – действительно, там лежали очки. Он их поднял и передал владельцу.

– Спасибо, – сказал тот и продолжил: – Жуткая тягомотина, правда? Я понимаю хорошо если одно слово из трех.

– Но вы продолжаете ходить по театрам?

– Это она продолжает, – уточнил он, кивнув в сторону то ли дамской комнаты, то ли буфета, где скрылась его спутница.

Джозеф улыбнулся. Ему даже захотелось обменяться телефонами с этим джентльменом, чтобы поддерживать знакомство.

В очереди к туалету Люси присматривалась к стоявшим перед ней женщинам. Она, кажется, ненавязчиво дала понять Джозефу, что эти зрители составляют ее круг, хотя билеты покупал он, но почему-то сейчас у нее закрадывались сомнения относительно их общности. Да, все они пришли на шекспировскую пьесу, но многие ли из них любят Шекспира? Или театр как таковой? Сколько таких, что пришли по обязанности или по привычке? Молодежи в очереди не оказалось, но, быть может, молодым не приходится часто бегать по-маленькому. Чернокожих тоже не наблюдалось. Люси вглядывалась в лица, пытаясь определить, кто голосовал за Брекзит, и поняла, что с ходу не угадаешь. За Брекзит проголосовало более половины населения; хоть кто-то из этих людей наверняка пришел сегодня в театр. А как проголосовал бы Шекспир? Очевидно, в зависимости от своего возраста на день референдума. Доведись ему явиться на голосование сегодня, в возрасте каких-нибудь четырехсот пятидесяти лет, он, очевидно, проголосовал бы за выход. С годами человек становится менее терпимым – особой толерантности от такого престарелого респондента ждать не приходится. Но в то же время автора «Ромео и Джульетты» и «Двух веронцев» вряд ли можно было заподозрить в неприязни к иностранцам. А что подумал бы Шекспир о тех, кто всуе треплет его имя? Ведь кое-кто из англичан именно Шекспиром оправдывает свое противопоставление остальному миру. Шекспир – подтверждение их национального превосходства. Вряд ли он проникся бы симпатией к таким личностям. Но в то же время, думала Люси, не поддаться такому возвеличиванию собственной персоны трудно. Приди она сюда с Полом (это из области фантазий: она не припоминала, чтобы они хоть раз пошли в театр вместе), такие вопросы ее бы не занимали. Весьма вероятно, что ею овладело бы убеждение: я – это я, а до этих людей мне дела нет. Но скорее всего, единственная ее мысль вертелась бы вокруг женщины, которая все время стояла перед ней, а теперь надолго засела в кабинке. Кому только приходит в голову опорожнять кишечник в антракте?

– Хотелось бы верить, это в последний раз, – пробормотал досадливый старикан, прижимая к себе пальто и с трудом вставая.

– Надеюсь, – ответила Люси с благодарной улыбкой.

Добравшись до своего места, она услышала, как Джозеф и сидящий впереди мужчина обсуждают, не пора ли уходить Арсену Венгеру, главному тренеру «Арсенала». Оба пришли к выводу, что он и так пересидел свой срок.

Выйдя из театра, они обсудили, куда еще можно зайти (на самом деле обоим хотелось домой) и где ближайшая автобусная остановка (в двух шагах – на этой же улице). Но в автобусе разговор о спектакле стал неизбежностью.

– Тебе понравилось? – спросил Джозеф.

Люси рассмеялась:

– Сначала твоя очередь.

– Нет, – поспешно ответил он.

– Говори как есть, имеешь полное право.

– Право-то я имею, но стоит ли им пользоваться?

– Постановка неплохая, – сказала Люси. – С моей точки зрения. Острая, динамичная. А Джулианна Лоуренс – это просто фантастика.

– Кого она играла?

– Розалинду.

Джозеф еле удержался от повторения своего вопроса. Розалинда, видимо, была главной героиней.

– Да. Согласен. Она бесподобна.

– Вначале мне показалось, что Орландо несколько зажат, но потом я к нему потеплела. Он медленно раскрывается. В хорошем смысле слова.

– Вот-вот.

Джозефу нравилось, как она высказывает свои мысли. Было в этом нечто сексуальное. Возможно, потому, что раньше никто при нем не называл актера «несколько зажатым». Это ему напомнило, что он тут на новенького, он – из другого теста. Во время спектакля она прокручивала в голове какие-то мысли, делала выводы, и теперь, получив к ним доступ, Джозеф осознал, что Люси – его частица и в то же время сама по себе. Джозефа тянуло к ней в дом.

– Пойдешь еще в театр? – спросила Люси.

– Снова на Шекспира или на что-нибудь другое? Мне с тобой всюду хорошо, так что да, пойду еще.

Люси чуть не расцеловала его со всей страстью прямо в автобусе, но сдержалась.

– Слушай, а тот человек, с которым ты беседовал о футболе…

– А, тот страдалец. Его жена притащила.

– Как по-твоему, что он о нас подумал? Когда я вернулась?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Совсем ничего. Это ты сама стала думать, как бы он чего не подумал. А люди не заморачиваются.

Наверно, так и есть, подумала Люси. Наверно, все сводится к раздумьям о раздумьях – чем это не определение комплексов?

14

– Еще чего, я это петь не собираюсь, – заявила Джез.

Джозеф внутренне вздохнул; наверное, и внешне тоже. Он отправлял ей и текст, и трек, и свой лид-вокал, чтобы ввести ее в курс дела и подготовить к студийной записи; она даже не заикнулась, что какие-то детали ее не устраивают.

– Что? – резко спросила Джез, хотя, наверно, так получилось не оттого, что вздох вырвался во внешний мир, а оттого, что внутренний вздох отразился на физиономии.

Впрочем, и до этой минуты кое-что, если не все, шло через пень-колоду. Когда они приехали, она заявила, что в помещении холодно; до начала распевки пришлось ждать, пока включат отопление и воздух прогреется. Потом у нее пересохло в горле, и выяснилось, что она в принципе не пьет ни воду, ни чай, ни кофе, а других напитков в студии не оказалось, и она потащилась в ближайший магазин за низкокалорийной кока-колой, предварительно стребовав пятерку с Джозефа, потому что она не собиралась, нафиг, выворачивать карманы. Вернулась она не только с диетической колой, но и с мешком разных конфет: они требовались для восстановления сил, но нещадно застревали в зубах – приходилось выковыривать их ногтем. Чтобы только не видеть этих манипуляций, инженер звукозаписи, старый хиппи по имени Колин, ушел в кухоньку и сел читать газету.

А теперь оказалось, что текст никуда не годен. Но Джозеф и не собирался сочинять шедевр типа «What’s Going On»[17] или бесшовную читку в духе Кендрика[18]. Ему просто требовалось наложить на трек человеческий голос, поэтому в тексте преобладали «беби» и «йе». Решив задействовать Джез, он думал подогнать песню под ее образ. Речь шла о, так сказать, неограниченных возможностях женщины, с использованием метафоры автомобиля:

Я рулю

Я веду автомобиль

Я рулю

Жизнь летит за мной, как пыль.

Джозеф порадовался, что удалось избежать рифмы «люблю». Он набросал еще два куплета, но в них повторялась та же тема, с минимальными вариациями.

– Что не так?

Он сразу пожалел, что задал такой вопрос, ведь ответов могло быть великое множество, в том числе и малоприятных, но вся критика Джез была связана с буквальным восприятием текста.

– Я водить не умею.

– Ну и ладно. Можешь хотя бы сделать вид?

– Смогу, если возьму несколько уроков.

– Выходит, прежде чем записываться, я должен оплатить тебе уроки вождения.

– Я этого не говорю. Я говорю лишь то, что песня о вождении не позволит мне полностью раскрыть свои возможности.

– Она не о вождении.

– Вот так раз, а о чем же?

– О том, сколь многое подвластно женщине.

– Которая рулит.

– Метафорически.

– Можно, я метафорически переключусь на что-нибудь другое?

– О чем ты предпочитаешь петь?

– Смотря к чему ты хочешь прийти. Я бы предложила либо Брекзит, либо оральный секс. Только не активный, а пассивный.

– Они близко не стояли.

– С точки зрения мужчин. Одно – из области мерзостей, другое – из области прав человека.

– Я про темы – уж очень большой разброс.

– А. Ну да. Одна, согласись, более политическая. Злободневная. Другая более сексуальная. Кому что нравится.

– Соглашусь.

Джозеф считал, что аренда студии, даже такой скромной, как эта, приблизит его к карьере профессионального музыканта, но Джез, похоже, толкала его назад, к самому краю, где он почти соприкасался со своей матерью, которая никогда не интересовалась профессиональной музыкой.

– Прямо сейчас у меня нет текстов на такие темы. А запись надо сделать прямо сейчас.

– Значит, работа слегка затормозится.

– Может, сделать «я лечу» вместе «я рулю»?

– Автомобили не летают.

– Давай еще подумаем.

– А что, если так:

Трогай там, где я люблю.

Пробуй вкус,

Тебя молю.

Я примчусь. Я ложусь.

Видишь: страсть моя – не пыль,

А на вкус

Это сказка, а не быль.

Я велю:

«Трогай там, где я люблю,

Там мой вкус,

Ничего я не боюсь».

– Я же христианин, – указал Джозеф.

В школе эта фраза дала ему возможность отмотаться от похода в театр.

– Я тоже христианка.

– Вот и держи себя в рамках.

Звукотехник Колин просунул голову в дверь:

– Пишем или нет?

– Что думаете, какая тема мне лучше подойдет? – обратилась к нему Джез. – Автомобили, Брекзит или оральный секс?

– Автомобили, – выпалил Колин.

– Серьезно?

– Про автомобили есть много хороших песен, – сказал Колин. – Про Брекзит – нету. Песни про оральный секс, наверно, бывают, но по радио их не крутят. Ну или пой тогда про леденцы на палочке и все такое прочее.

– Я бы лучше наоборот спела, – сказала Джез.

– Ну-ну, – сказал Колин. – Дело хозяйское.

И больше ничего не смог предложить.

– Насчет радио я и не подумала, – сказала Джез. – Давай тогда про автомобиль попробуем, что ли?

Она представила эту идею как свою собственную.

– И еще, – продолжала Джез. – Может, тебе стоит подумать насчет более афрохаусового звучания?

– Хорошо, – ответил Джозеф. – Я подумаю.

Надо будет спросить у £Мэна, что это за хрень. А вообще редко он стал ходить по клубам.

– Готовы?

Звукотехник проверил кое-какие настройки.

– Стоп, – скомандовал он, как только Джез запела – слишком громко и слишком близко к микрофону, отчего все настройки сбились.

– У меня очень сильный голос, – сказала она. – Ничего не могу с этим поделать.

Но справилась она блестяще. Поймала мелодию, потом нашла вариацию для следующего куплета, использовала классные модуляции, профессионально выдерживала синкопу. Когда они стали прослушивать запись, Джозефа пробрала дрожь восторга, и у Джез, по его наблюдениям, реакция была сходная.

– Очень мило, – прокомментировал Колин, будто для него этот сеанс звукозаписи ничем не выделялся из общего ряда.

К метро они шли вместе.

– Тебя нынче на сереньких потянуло? – спросила Джез. – От кого-то я слышала.

Она говорила о Люси, и ему мимолетно послышалось «на седеньких» – как намек на ее возраст, хотя он знал, что на сленге словом «серый» обозначается белый цвет кожи. Ну-ну, подумал он. По крайней мере, буду знать, в чем заключается моя навязчивая идея.

Ему и в голову не приходило, что Джез может быть в курсе.

– Ни на что меня не потянуло.

– Выходит, я ослышалась.

– Не понимаю, кому понадобилось обо мне трепаться.

– Когда черный парень гуляет с сорокалетней белой училкой, сплетни ползут сами собой.

– Других событий в мире не достаточно?

Это било на жалость: так мать уговаривала его не оставлять на тарелке ужин, потому что в других странах голодают дети.

– Наоборот, других событий более чем достаточно, – ответила Джез. – Но кому охота их обсуждать? Короче. Мы-то чем плохи? Ты же помнишь: я сделала попытку, но обломалась.

– Это лето я провел с черной девушкой.

– Ага. При мне вы и познакомились. Она тоже для тебя нехороша?

– Дело не в том, кто плох, а кто хорош.

– А в чем же?

– В личностях.

– Как это понимать?

Так и понимать: есть личности, с которыми ему хочется переспать, а есть такие, которые даром не нужны, и точка. Но поскольку Джез принадлежала ко второму типу личностей, ему сейчас не хотелось развивать эту тему.

– Одни личности встречаются мне в подходящий момент, другие – в неподходящий.

– Стало быть, для тебя не так важна личность, как привязка ко времени.

– Пожалуй. Так правильнее. Привязка ко времени.

– Значит, отношения – как поезда? Кто не успел, тот опоздал? Или можно следующего подождать?

Джозеф запутался в этих сравнениях. Куда ни кинь, думал он, все равно получится поезд.

– Ну, не знаю.

– Что ж, поживем – увидим, верно?

Он ответил улыбкой, но, даже не видя своего лица, по напряжению всех мышц отчетливо понял, что улыбка получилась вымученной и нервной. Ему и не хотелось ничего видеть. Он сообщил Джез, что пойдет на автобус – ему так удобней, развернулся и зашагал в другую сторону. «На сереньких потянуло». Мать твою.

Люси попросила дать ей послушать.

– Зачем, тебе неинтересно будет слушать все по новой.

– Ты же не роман на тысячу страниц написал. Сколько там, минут пять?

– Немного меньше.

– Ну, тем более.

– Понимаешь, в прошлый раз…

А надо ли ему ворошить прошлый раз? Пританцовывание, неподдельный энтузиазм? Что там было особо плохого?

– А что случилось в прошлый раз? И в какой прошлый раз?

– Когда я включил тебе трек.

– Я что-то не то сказала?

– Да нет.

Ему не хотелось ее обижать. Но перво-наперво нужно было поговорить о деле, а именно втолковать ей, чтобы не пыталась больше изображать из себя женщину, с которой он не может спать. Ну не может он спать с матерью, с мачехой – кем там она обернулась в тот раз. В данный момент у них были здоровые отношения. Как только она начинала трясти головой и пританцовывать, отношения становились нездоровыми. Ни ему, ни ей самой такого не надо.

– Ты сможешь посидеть не дергаясь?

– В смысле?

– В смысле не шевелиться. Пока будешь слушать.

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– А что случится, если я шевельнусь?

– Ничего не случится. Ровным счетом ничего.

– Это же танцевальная музыка, разве нет?

– Да, но…

Вот так, с наскоку этого не объяснить, он уже понял. Либо придется включить – и пусть ведет себя как хочет, либо сказать ей прямо: она, пытаясь передать свое отношение к музыке, лишь отталкивает его от себя на каждую секунду из тех двадцати лет, которые их разделяют.

– Знаешь что, – сказал он, – пойду-ка я наверх.

– А к чему такое смущение? Даже в прошлый раз, без вокала, было хорошо. А теперь будет еще лучше.

– Я еще не привык к прослушиваниям.

– Понимаю.

Он ушел в спальню и лег на кровать. Музыка просачивалась снизу, сквозь половицы. Когда наступила тишина, он спустился. Люси разрумянилась и слегка растрепалась.

– Бесподобно, – сказала она. – Джез отлично поет, согласен? Настоящее буги. Я не удержалась. Хорошо, что ты этого не видел.

– Да уж, – выдавил он. От слова «буги» он чуть не заскрежетал зубами. – Но спасибо, что послушала.

– Всегда охотно буду слушать все твои произведения.

У Джозефа однажды рухнули отношения с девчонкой, которая купила себе жуткое пальто. Он сам не сразу понял, почему не может больше с ней встречаться, и лишь намного позже решил докопаться до первопричины; тогда-то ему и вспомнилось, что она каждый раз приходила на свидания в том пальто. А ведь он видел ее и голышом, и в нижнем белье, и в облегающем свитерке с джинсами, но это пальто буквально преследовало его, как привидение. Сшитое из искусственного меха (одному Богу известно, под какое животное косил этот мех), оно притягивало посторонние взгляды и к себе, и к ней, и к нему, а этого он простить не мог. Во всех отношениях девчонка была приятная, а главное – горячая. Ну не хотел он видеть эти танцы – от них Люси делалась похожей на ту меховую хламиду. Люси – добрейшая душа. Она сейчас сказала что-то приятное, ободряющее, дружеское – не иначе как у него просто извращенное восприятие. Да, старовата, а он еще – молодо-зелено, однако проблему-то составляла не ее старость, а его молодость. По молодости он и поддается всяким глупостям. Но если не набьешь себе шишек, так ничему и не научишься, правда же?

Все началось в понедельник утром со слова «зашибись» и выразительного кивка, а дальше пошло-поехало. Конечно, Люси тоже могла быть не права. Ученики одиннадцатого класса примерно три раза в минуту выразительно кивали, повторяя «зашибись», и не было никаких оснований полагать, что Шеника Джонсон и Марлон Харрис так описывали ее личную жизнь. Но она с легкостью расставляла субтитры:

Шеника: Ты в курсе, что миз Фэрфакс трахается с черным парнем двадцати двух лет?

Марлон: Зашибись.

Шеника выразительно кивает…

И с ее появлением в классе все разговоры смолкли, чего обычно не происходило. (В принципе ребята неплохие. Да и она неплохой учитель. Но минуты две уходит на восстановление дисциплины.)

Да важно ли, в какой именно момент это началось. В пятницу, во второй половине дня заместитель директора школы Бен Дэвис уже обратился к Люси с вопросом: знает ли она, что о ней сплетничают? Он остановил ее в коридоре, мимо сновали ученики, и она сочла, что время для беседы выбрано неудачно, о чем ему и сказала.

– Тогда целесообразно будет, наверное, поговорить после уроков?

– Вовсе нет. Не вижу оснований.

– Не очень-то хорошо, когда частная жизнь учителя в открытую обсуждается всей школой.

– Ничего дурного я не делаю.

– Я вас и не обвиняю.

Кое-кто из учеников, навострив уши, замедлял шаг.

– Говорите громче! – послышался чей-то выкрик сзади.

Общий смех.

– Зайду к вам после уроков, – согласилась она, только лишь для того, чтобы остановить это прилюдное обсуждение.

Она подошла к его кабинету. Замдиректора отчитывал восьмиклассника, который подделал справку, разрешающую беспрепятственный выход в туалет по медицинским показаниям, и бессовестно прогуливал уроки. Люси, прислонясь к стене, слушала.

– Зачем тебе нужно, чтобы окружающие думали, будто ты вот-вот обкакаешься? – говорил Бен.

Он был педагогом старой закваски – в том смысле, что главными воспитательными методами служили ему насмешка и сарказм. Похоже, ребятам это нравилось, к немалой досаде Люси.

– Совсем мне это не нужно, сэр, – ответил ученик.

– Тогда в чем дело?

– Так я ж не больной. Справка-то – фальшак.

– Но одноклассники считают, что у тебя проблемы со здоровьем.

– Да нет, никто так не считает. Все в курсах.

– Ну хорошо, так считают учителя.

– На них мне вообще параллельно.

– Как бы то ни было. Я распорядился, чтобы во время уроков тебе не разрешали…

– Так нечестно, сэр. А вдруг мне на самом деле приспичит?

– Ты обманул доверие учителей. Теперь надо расплачиваться за последствия.

– Страдать-то весь класс будет, – возразил подросток.

– Знаешь, давай переживать неприятности по мере их поступления, – сказал Бен. – Подтирать за собой будешь сам, это я тебе гарантирую. Ступай.

Ученик вышел, и Люси села на его место.

– Можно начинать следующую взбучку, – сказала она.

– Что вы, что вы. Даже в мыслях не было. Я просто хотел поинтересоваться, как ваши дела.

– У меня все в порядке, – ответила Люси и насторожилась.

– Но прежде всего: это правда?

– Что именно?

– У вас появился семнадцатилетний бойфренд?

– Господи. Нет. Нет. Кто вам такое сказал?

– В течение этой недели возрастная планка снижалась. Вначале говорили «слегка за двадцать».

– Ему двадцать два. Бен, я бы никогда не… Боже. Семнадцать? То есть в двенадцатом классе? Нет. Ни под каким видом.

– Вот и я так подумал.

– Мне придется уволиться, – сказала она. – Я сгораю от стыда.

– Вначале надо подать заявление, отработать положенный срок – пока суд да дело, станут говорить, что ему четырнадцать.

– И как мне быть?

– По-моему, ничего тут не попишешь. Можно, конечно, завести роман с мужчиной лет пятидесяти и пригласить его на следующее школьное мероприятие.

– Следующее школьное мероприятие будет летом.

– Моя рекомендация серьезна лишь отчасти, – сказал Бен.

– Ох. Да. Понимаю.

– И на школьной линейке, думаю, мне не стоит делать каких-либо объявлений.

– Да уж, не надо, пожалуйста.

– «Вопреки имеющимся у вас данным ему не семнадцать лет, а двадцать два года».

Невелика разница – подразумевал, видимо, Бен, но Люси допускала, что в ней говорит мнительность.

– Если при мне кто-нибудь поднимет эту тему, я пресеку всякие обсуждения, – заверил Бен.

– Каким же образом?

– Скажу… ну, не знаю… «Вы, болваны, готовы поверить в любую чушь, да? Если я вам скажу, что миссис Маркс гуляет с Джастином Бибером, вы, наверное, и это передадите дальше».

Миссис Маркс не одно десятилетие работала в школе по совместительству и вела предметы цикла ИЗО, так что шутка получилась не слишком доброй; впрочем, Джастин Бибер вряд ли снизошел бы до преподавательского состава их школы. Но Люси понравилось это пренебрежение и недоверие.

– Спасибо.

– И вашим коллегам скажу то же самое.

– То есть это уже известно всем?

– Еще бы. Педагоги так же изголодались по волнующим фактам, как и учащиеся. Если не больше.

Люси нравилось время от времени вызывать радостное волнение, но только у немногочисленной когорты избранных, состоящей из возлюбленных и детей (ее собственных, разумеется, а не чужих). Но то, что творилось сейчас, было для нее внове: ряд шагов, упорядоченных и продуманных, сделал из нее знаменитость мелкого пошиба. Ее это не слишком радовало. Так, вероятно, ощущает себя прохожий, который попал на камеру, когда, уставясь в телефон, шагал по улице и провалился в люк.

В коридоре ей попался Ахмад – одноклассник Шеники.

– Здрасьте, миз Фэрфакс.

– Здравствуй, Ахмад. Оставили после уроков, провинился?

– Да чуток совсем. Короче. Чтоб вы знали… Я ни на что не претендую.

По дороге домой она придумала три-четыре различных ответа, каждый из которых мог бы убить его на месте.

– Семнадцать? – переспросил Джозеф. – Как так?

Нащупав пульт, он выключил телевизор. Все равно они собирались включить видео, чтобы посмотреть очередную серию.

– Дети любят все испохабить.

– Тебе стыдно?

– Конечно.

– А вдруг бы мне было семнадцать?

– Тебе уже однажды было, – сказала Люси.

– Нет, я хочу сказать – на момент нашего знакомства.

– Я бы на пушечный выстрел к тебе не приблизилась.

– Но в магазин бы так или иначе зашла. И вполне могла попросить меня присмотреть за детьми.

– Ну, допустим. Если только так.

– Но ты бы на меня не прыгнула.

– «Я бы на него не прыгнула». Скажешь тоже. Небылицы какие-то. Я бы ни при каких условиях на тебя не прыгнула.

– На двадцать один год моложе или на двадцать шесть лет – какая разница? По закону имею право.

– Давай прекратим этот разговор, а? Мне от него тошно.

– Давай. Извиняюсь за свой возраст.

– Меня тревожит тот возраст, который тебе приписывают.

– Ну прости.

– Я причиняю тебе какие-нибудь неудобства?

– Да нет, – ответил Джозеф. – По большому счету – нет.

– Как это понимать?

– Джез спросила, тянет ли меня на серенькое.

– Как это понимать?

– «Серый» означает «белый». А не «серый-серый».

– Разве мы не «розовые»?

– Не-а.

– Значит, я – «беленькое».

– Для меня – нет. Для меня ты личность.

У него это прозвучало нагловато: дескать, мне ли не знать, как общаться с современной женщиной. Люси рассмеялась.

– Ну, спасибо. И ты уверен, что это никак не связано с возрастом?

– Никак. Только с цветом.

– Потому, что я еще нигде не седенькая.

– Само собой.

– И каково тебе было такое слышать?

– Прикинь, я подумал: «Ого. Девчонка права. Надо это прекращать». А сама-то ты как думаешь: каково мне было такое слышать?

– Не знаю. Потому и спрашиваю.

– По мне, глупости это все.

– Я выписала из Америки книгу: «Почему черным мужчинам не рекомендуется встречаться с белыми женщинами».

– Похоже, дальше заглавия можно не читать.

– Хотелось бы все же узнать, почему не рекомендуется.

– Придет время – узнаешь. Когда со мной расстанешься, – сказал Джозеф.

– Почему это я с тобой расстанусь?

– Да потому, что тебе не рекомендуется со мной встречаться.

– Это тебе не рекомендуется встречаться со мной – в книге именно так сказано.

– Послушай, – сказал Джозеф. – Я ни разу не против белых женщин. Но кругом об этом только и разговоров. А ты, насколько я знаю, ни разу не против черных парней.

– Верно.

– Расистка.

– Я всего лишь хотела сказать…

– Шучу. Да черт возьми. Полно людей, которые парятся по этому поводу. Закидон у них такой. Они личность в упор не видят, согласна? Пожалуй, не стану я заводить себе новую сорокалетнюю белую девушку. По крайней мере, в ближайшее время. Лет до шестидесяти.

– Ха-ха.

Когда ему будет шестьдесят, ей уже стукнет восемьдесят и, как принято думать, все терзания, сомнения и желания останутся позади. А хотелось бы насладиться ими, пока этого не случилось.

15

Первыми она пригласила Пита с Фионой, поскольку за ней был должок. Дальше, после всестороннего рассмотрения, решила созвониться с Ниной и позвать ее с постоянным спутником Равом. Когда-то Люси и Нина вместе работали в школе; Люси очень тепло к ней относилась, но виделись они редко.

– Замечательно, – обрадовалась Нина.

– Пит с Фионой, ты и Рав, а еще… Ну, я тут кое с кем встречаюсь. Джозеф.

– О Джозефе сейчас поговорим… но мы с Равом уже не вместе.

– Да что ты!

– Да. Как ни печально. Такие дела.

– А что случилось?

– Ох…

– Ладно, ладно.

– Можно, я с Энди приду?

– Конечно.

– Вот и отлично.

Люси чуть не спросила, какой у этого Энди цвет кожи, но вовремя себя одернула. Не отменять же приглашение, если Энди – белый.

– Итак, – сказала Нина. – Джозеф.

– Да.

– Где ты с ним познакомилась?

– Он тут недалеко работает.

– Недалеко от твоего дома?

– Ну да.

– Ясно. – А потом: – И как у вас складывается?

– Что ты имеешь в виду?

– Отношения с тем, кто работает поблизости? Ты на работе, он на работе…

– А, вот ты о чем, теперь понятно, – выдохнула Люси, понадеявшись, что вывела Нину из замешательства, но та ждала продолжения. – Он работает по субботам.

– Ага. Ясно. Флорист, наверное, или вроде того?

То есть флорист – более подходящая партия, нежели мясник? Таков был подтекст? Торговать цветами элегантнее, нежели мясом? На свой собственный вопрос она ответила. Мясная торговля – занятие малопрестижное.

– Это долгая история.

– Хорошо. В субботу надеюсь услышать ее из первых уст и с ним познакомиться.

Джозеф никогда не получал приглашений на ужин. Бывало, у них дома устраивались застолья в семейном кругу, иногда в расширенном составе, когда каждый старался поддержать разговор и вообще не ударить в грязь лицом. Но до сих пор ему не доводилось сидеть с компанией за столом у кого-нибудь из друзей в отсутствие родичей и закусывать тем, что сварганил кто-то из присутствующих. Не так ли выглядит званый ужин? Он в принципе не возражал, в отличие от некоторых. Джез, к примеру, смеялась бы до колик от одной только мысли, что он проведет вечер с гостями и со своей белой подругой. «Ты что, будешь цедить белое вино и рассуждать о Брекзите? Атас!» А ведь он даже не собирался идти в гости. Он сам, если можно так выразиться, закатывал ужин. И готовился к приему гостей.

С некоторых пор Джозеф вроде как жил одной семьей с Люси и ее мальчишками. Вначале он проводил с ними четыре-пять вечеров в неделю, а теперь и вовсе не ночевал дома; мать уже принимала как данность отсутствие сына и свое одиночество. С Люси она так и не познакомилась и чем больше доставала в связи с этим Джозефа, тем меньше ему хотелось возвращаться домой и с ней видеться. С течением времени он понял, что его, так сказать, нажитое имущество составляют шмотки, которые он уже не носит, игры, в которые больше не играет, и детские книжки, которые не собирается перечитывать. Гардероб его постепенно перекочевал в дом Люси. А поскольку нынче именно там было его жилище, он решил вписаться в ее уклад, включая застолья с незнакомыми ему людьми.

Естественно, прием пищи его не страшил; страшило само мероприятие. Он уже знал, что более чем равнодушен к вину, а за столом выпьет пару бутылок пива, но не более того, чтобы не утратить ясность ума. Но никакая выдержка не поможет ему вести беседу.

– О чем вы будете говорить? – поинтересовался он у Люси, накрывая на стол.

Мальчики были отправлены к Полу с Дейзи, и Джозеф уже скучал. Он был бы не прочь посидеть с ними, а не с гостями – любителями разговоров. Хорошо бы, улучив момент, выйти из-за стола, по-быстрому сыграть с мальчишками в «Фифу», загнать их в койки, а потом курсировать между верхним и нижним этажом в роли наполовину партнера, наполовину бебиситтера. Но сегодня Люси не соглашалась на половинчатость. Или все, или ничего, вот так; хотя «ничего» могло вызвать ненужные расспросы.

– Это заранее не планируется, – ответила Люси.

– Ну, к примеру, в последнюю вашу встречу. О чем тогда шел разговор? О книгах?

– Это тебя отпугивает?

– Есть немного. И кино тоже. Вернее, те фильмы, которые вы смотрите.

– Мы с тобой еще ни разу не сходили в кино. Мне и сказать будет нечего.

– Зато ты много читаешь.

– Да, могу порекомендовать какую-нибудь книгу.

– А мне-то что в это время делать?

– Можешь посоветовать книгу на свой вкус, можешь завести разговор с кем-нибудь другим, а можешь закрыть рот и послушать. Время быстро пролетит.

– А вдруг они заговорят о политике? Мне и тут нечего сказать.

– Ты заставил меня думать о референдуме больше, чем любой из моих знакомых. Им это будет интересно.

– Я от имени других говорить не могу.

– Тебя никто и не попросит.

– Н-да, попадос.

– То есть?

– Так… легкий мандраж.

– А в твоей компании о чем говорят?

– Даже не знаю. Не помню. Что-то само собой всплывает. В «Инстаграме». Увидел – покажи другому.

– Вот и сегодня что-нибудь само всплывет.

– Н-да, попадос, – повторил он.

– Ты умный, интересный парень, – сказала Люси. – Мне всегда приятно с тобой поговорить. И остальным будет приятно.

В постели разговаривать намного легче, подумал Джозеф. Там обязательно надо что-нибудь сказать – и до, и после, иначе все пойдет насмарку. Когда есть секс, разговор сам собой льется. А гостей только ради того и зовут, чтобы пообщаться: разговор иссяк – давайте на выход. Ни тебе секса, ни телефонов, только то, что у каждого в голове.

– Все знают, что тебя зовут Джозеф, – сказала Люси. – Пожалуйста, когда начнут собираться гости, открывай дверь и представляйся, хорошо? Чтобы им было проще освоиться.

Но он, конечно, забыл. Вернее, он просто открыл дверь и сказал: «Привет, заходите». Хотел добавить, когда они окажутся в прихожей: «Кстати, меня зовут Джозеф», но опоздал. Фиона тут же затараторила: мол, сдается мне, никакой ты не Джозеф, и сама же расхохоталась, а Джозефу пришлось объяснять, что он взаправду Джозеф; тогда Фиона смутилась, пожала ему руку и, сверля его взглядом, стала приговаривать: дескать, кто бы сомневался. Пит приставил к виску два пальца, изобразил, как стреляет себе в голову, и сказал: «Здорово, дружище».

С приходом следующей пары – это были Нина и Энди – Джозеф уже не оплошал. Нина, гламурная особа, работала в разных журналах и, услышав от него «я – Джозеф», с восторгом пискнула «ВАУ!», а потом отметила, как повезло Люси, да и ему, конечно, тоже. Спутник ее, похоже, задергался. Джозеф рассчитывал, что этот чувак тоже застрелится из пальца и компания, даже не успев сесть за стол, уменьшится на двух человек.

На журнальном столике в гостиной их ждала откупоренная бутылка «просекко»; все расселись в круг – кто на диване, кто в креслах, кто на принесенных из кухни табуретах. Для Джозефа на столике стояло пиво, но бутылку тут же заграбастал Пит. Джозеф вздохнул с облегчением. Ему не хотелось показывать, что он тут наособицу, когда все будут налегать на другие напитки. Он пошел к холодильнику за второй бутылкой.

– Ты за пивом? – оживился Энди.

– Вам тоже взять?

– Да, пожалуйста.

– Хочешь сойти за мачо, – заметила Нина.

– А что, тоже достойный критерий выбора напитков, – не растерялся Энди.

Когда они пересели за обеденный стол и выпили за здоровье всех присутствующих, наступило неловкое молчание. Джозефу не давал покоя вопрос: неужели это из-за его присутствия? Мобильник жег ему ляжку. Раньше у него и в мыслях не было, что телефон для него сродни наркотику, но сейчас ему вспомнилось, как однажды высказался его отец, заядлый курильщик: «Смотрю – в руке у меня бычок, а откуда взялся, сам не знаю». Когда Джозефу становилось не по себе, он – как и все – доставал телефон. Прямо хоть курить начинай. Курильщик может выйти и подымить за домом. Ну или устроиться в такую контору, откуда субботним вечером начальство может запросто выдернуть тебя в Стамбул. Такое раз случилось в магазине. Покупатель, у которого зазвонил телефон, сказал: «Извини, Стив, не могу говорить, я тут мясо покупаю». И тут же переспросил: «В Стамбуле? Когда это случилось?» Потом тот дядька не раз приходил в магазин, и Джозеф всегда рассчитывал услышать, что же приключилось в Стамбуле.

– Ну, рассказывайте: как вы познакомились? – спросила Люси у Нины.

Это был лишний, необдуманный вопрос, который грозил тут же прилететь обратно, и ей пришлось бы рассказывать про магазин органических мясопродуктов, тогда как все присутствующие наверняка занимались интересным и хорошо оплачиваемым делом.

– Энди – фотограф. Он приехал снимать кухню, о которой мне поручили написать.

Джозеф не узрел здесь ничего интересного, но предположил, что это как-никак заработок.

– Вот именно, – сказала Нина. – Сейчас на фрилансе заказов практически нет. И доходы мои остаются на уровне конца девяностых: я тогда только-только завязала с преподаванием. Может, еще придется вернуться в школу.

– О боже. Хорошего мало.

– А у меня даже нет педагогических «корочек», – посетовал Энди.

– У фотографов те же проблемы? – спросил Джозеф.

Ему было странно слышать свой голос, но так или иначе он вступил в разговор и, похоже, задал уместный вопрос, на который Энди ответил по существу. Тогда Джозеф задал ему следующий вопрос, ничуть не хуже первого – так показалось и ему самому, и, похоже, всем присутствующим; застолье шло как по маслу. Когда дело коснулось их с Люси знакомства, ситуация уже была под контролем.

И до него постепенно дошло, как строится общение: застольная беседа – это не экзамен, который спускают сверху. Она, скорее, подобна вмятине на диванном сиденье, с той лишь разницей, что вмятина показывает форму твоих ягодиц, а беседа – форму твоих извилин.

В какой-то момент разговор – правда, короткий – зашел о книгах, но участвовали в нем только Фиона и Люси, а косвенно еще и Майкл, писатель, который летом предоставил в их распоряжение свой загородный дом; то есть женщины больше сплетничали, чем обсуждали явления культуры. Между тем Пит болтал с Ниной о своих детях, а Энди, сидевший рядом с Джозефом, обмолвился, что у него есть абонемент на игры клуба «Лейтон ориент», – как было не спросить его о парнишке, который недавно пробился в основной состав, – тот приходился младшим братом школьному приятелю Джозефа.

В какой-то момент зашел разговор и о Брекзите. Джозеф понял, что эту тему придется терпеть, пока не улягутся страсти. Все присутствующие согласились, что страна оказалась на грани хаоса и будет расплачиваться за свою ошибку еще долгие годы; все это Джозеф слышал не раз. Но тут Фиона полюбопытствовала: а сам-то он как проголосовал?

– Стоп, – вмешался Пит, – такие вопросы задавать некорректно.

– Он же знает, как голосовали мы все, – сказала Фиона. – Хотя ладно: если Джозеф не захочет отвечать, тема будет закрыта.

– А мы и так поймем, – сказала Нина.

Впервые за этот вечер Джозеф почувствовал себя не таким, как все. Их пятеро, он один, и преграда между ними возникла лишь оттого, что в нем заподозрили чужака, который, судя по всему, голосовал иначе.

Покосившись на Люси, Джозеф невольно улыбнулся, такое у нее было лицо. Она пыталась сообразить, нет ли здесь повода для обид.

– Все нормально, – успокоил ее Джозеф.

– Точно?

– Да. На самом деле я оказался между двух огней. Мой отец голосовал за выход. Развернул целую кампанию.

– Но почему?

– Он считает, что после выхода заживет лучше.

– Кто он по специальности?

– Монтажник строительных лесов.

– Так.

– А мама… она тоже голосовала за выход, потому что работает в государственной медицине и поддалась общим настроениям.

До него долетели сокрушенные вздохи.

– Зато Люси – страстная противница выхода.

– Я – страстная? – переспросила она.

Раздался смех.

– Да-да, открой секрет, Джозеф. Она – страстная?

– Я имею в виду «страстная противница выхода», – уточнила Люси.

Банальное и неубедительное оправдание вызвало хохот.

– Ну так вот… Я пришел к логическому решению.

– А именно?

Джозеф передернул плечами:

– Проголосовал двояко.

– Как это? – не поняла Люси.

– Ну, по совести. Проставил крестик в обеих клеточках.

Нина и Энди со смехом захлопали в ладоши. Фиона, Пит и Люси тщательно скрывали свое возмущение.

– Впервые слышу, – сказала Люси.

– Я тебе и не говорил.

– Довольно глупый шаг, – высказалась Фиона.

Джозефа это несколько уязвило. Он заметил, что Люси отреагировала так же или, по крайней мере, почувствовала приближение опасности.

– А если бы он вообще не пошел голосовать? – возразила Люси. – Какая разница?

Пит пожал плечами.

– Никакой разницы, – согласился он.

– Возможно, никакой, – подхватила Фиона, – если выбор именно таков. Между апатией и не пойми чем. Совершенно бессмысленный подростковый бунт.

– Вы правы, – сказал Джозеф, – надо было проголосовать за выход – и дело с концом. А так получилось, что я типа на пятьдесят один процент за выход и на сорок девять – против.

– Ну знаешь ли, это еще хуже, – упорствовала Фиона.

– Альтернатива была только одна: проголосовать за членство в Евросоюзе, – подытожила Люси.

– Да, и я так думаю, – изрекла Фиона.

Без тени юмора.

– Но бюллетень-то был мой, вот незадача, – сказал Джозеф.

– И ты его буквально отправил в помойку, – кипятилась Фиона.

– А теперь какие у тебя мысли по этому поводу? – поинтересовался Пит.

– Ну, какие… дело сделано, правда? Теперь нам придется с этим жить.

Джозефу показалось, что тема исчерпана, причем ко всеобщему облегчению.

– Я бы на твоем месте сбавила обороты, – сказала вдруг Нина.

Эта фраза была обращена к Фионе.

– А в чем дело?

– Ты сама подняла эту тему и изъявила желание выслушать. А потом сама же дала ему понять, что не желаешь ничего слушать.

– Когда это?

– Только что ты сказала, что он сделал неправильный выбор, и тут же – что иной его выбор тоже был бы неверным.

– И что прикажешь делать? Да, я считаю, он кругом не прав.

– «ПРОЖИВАЮЩАЯ В СЕВЕРНОМ ЛОНДОНЕ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА СРЕДНЕГО КЛАССА ВЫСЛУШИВАЕТ ГРАЖДАН И СЧИТАЕТ, ЧТО ОНИ КРУГОМ НЕ ПРАВЫ». Весьма продуктивная позиция.

– Ты сама тоже живешь в Северном Лондоне и относишься к среднему классу.

– Именно поэтому мне в голову не придет указывать Джозефу, что он в чем-то не прав.

– А если бы он проголосовал за казнь через повешение?

– За такое я не голосовал, – вмешался Джозеф. – И не собираюсь. Это даже сравнивать нельзя.

Ответ вызвал смех, и на сей раз общая смена настроения способствовала переходу к другим темам – к закускам, к школе и опять же к футболу.

– Ну что, ты совсем извелся? – спросила Люси, когда они, оставшись вдвоем, загружали посудомоечную машину.

– Я даже особо не скучал, а когда начался кипеж, вообще стало интересно, – ответил Джозеф.

– В самом деле? Интересно? Не оскорбительно, не мерзко?

– Да мне по барабану. Это ты остро реагируешь, а я – нет. Я же гораздо младше любого из вас. Много ли я знаю об этой фигне? Ясное дело, со мной и дальше будут говорить свысока.

– А мы, можно подумать, много знаем?

– Ты пойми: в нашей тусовке ни разу не было политических дебатов – я такого даже представить не могу.

– Правда?

– Ага. Лейбористы, консерваторы, Брекзит… Моим друзьям на это наплевать. Все равно же ничего не меняется.

– Зато твоему отцу не наплевать.

– Во-во. Ему – конечно. Так он мне и не друг. Он из твоего поколения. Короче, я с ним не спорю. Это было бы типа вообще уже. Не вижу смысла.

– Не видишь смысла решать будущее страны?

– Не-а. Нам так и так всем капец, правда же?

– Почему это?

– Так ведь уровень моря скоро поднимется на фут, и всех нас затопит. А остальное меня не колышет.

– Тогда тебе, вероятно, имеет смысл голосовать за тех, кто займется этой проблемой.

– Что, за партию зеленых? Не поздновато ли?

– Хитер. Задаешь вопросы, вместо того чтобы отстаивать свою позицию.

– Это не от хитрости. Это потому, что у меня нет четкой позиции. Пусть бы кто-нибудь подсказал мне ответы. Кстати, Фиона эта, конечно, неприятная тетка. Но, по-моему, знающая. До чего уверенно рассуждает.

– Так это благодаря высшему образованию.

– Выходит, в колледже учат всему?

– Нет, просто дают уверенность.

– Почему же у тебя нет такой уверенности?

– Не знаю. С возрастом я все больше убеждаюсь, что во многих областях смыслю очень мало.

Когда они легли, Джозеф заснул в считаные мгновения. Люси ворочалась в темноте, все еще злясь на Фиону, и спрашивала себя, многие ли подруги ей по-настоящему близки и много ли таких останется, когда и Брекзит, и Джозеф канут в прошлое.

День рождения Джозефа приходился на воскресенье, а это означало, что мать захочет отметить такое событие у себя дома, вместе с ним и его сестрой. Женщины еще не были знакомы с Люси и ее сыновьями. Хотя предложения о встрече давно поступали от обеих сторон, Джозеф пальцем о палец не ударил, чтобы организовать их знакомство, а теперь его отговорки и возражения, несостоятельность которых понимал даже он сам, наталкивались на добродушные подначки со стороны Люси и нескрываемую враждебность со стороны матери.

– Ты стыдишься нас? – иронизировала Люси, не сомневаясь в его любви и гордости.

– Ты стыдишься нас? – возмущалась мать, которая после бегства сына переживала, что он стесняется ее, их дома, этого района, а может, и чего-то другого, ей непостижимого.

«Еще как», – отвечал он Люси. «Конечно нет», – твердил матери.

– Накануне, в субботу, отпразднуем где-нибудь вместе с мальчишками, – решила Люси. – А к маме съездишь день в день.

– Она будет докапываться, почему я без тебя.

– У меня дети.

– Она будет докапываться, почему они не с нами.

– Потому что им утром в школу.

– Она позовет к шести.

– Ну, давай мы придем.

– Боже упаси! – всполошился Джозеф.

– Почему это?

Действительно, почему? Они на двоих могли привести массу доводов. Люси хотела избежать неодобрения со стороны женщины своего возраста и оградить сыновей от неминуемого, как ей представлялось, осуждения. А ведь и вправду: мальчишки ни в чем не знают отказа, встревают в чужие разговоры и сыплют такими словечками, которые способны повергнуть в шок набожную мать Джозефа, усердную прихожанку. (Люси задумывалась: как влияет на верующих регулярное посещение церкви и не формируется ли у них в итоге критическое отношение к другим людям? По идее, такое влияние могло проявляться по-разному, но, судя по истово верующим из числа ее знакомых – в основном это были родители подруг, – вера не способствовала широте взглядов.)

Джозеф опасался, как бы мать не подумала, что Люси подавляет ее своей уверенностью, своей одеждой, фигурой и любознательностью. (Он задумывался: не из уверенности ли рождается эта любознательность? Люси не стеснялась расспрашивать, без оглядки стремилась дойти до сути. Ему хотелось верить, что на работе и его мать ведет себя совсем иначе. Хотелось верить, что профессионализм дает ей, как и Люси, зрение, слух и голос.)

– Итак, когда же я наконец познакомлюсь с твоей мамой?

– Без понятия.

– Но когда-нибудь это произойдет?

– Думаю, да.

– Но не на семейных торжествах.

– Подожди, пока моя сестра выйдет замуж. Ты тогда со всеми перезнакомишься.

– А что, дело идет к свадьбе?

– Нет еще.

– Может, мы просто посидим за чашкой чая?

– В смысле?

Он даже не понял, о чем речь, и Люси рассмеялась.

– За чашкой чая, – повторила она. – Я и твоя мама.

– Ну а… с какой целью? Что ты собираешься ей сказать?

– Ничего определенного, просто поболтаем.

– И что дает такая болтовня?

– Ну, в конце разговора ты уже понимаешь человека лучше, чем в начале.

– Господи! Меня уже в расчет не берут?

– А что такого? Впрочем, если будет настроение, присоединяйся.

– Давай я лучше ей своими словами передам.

– Мне нечего передавать. Я просто хочу побольше узнать о тебе.

– Не пойдет, – сказал Джозеф. – Уж извини.

– Ты серьезно?

– Давай лучше прямо сейчас разбежимся.

– Суть в том, – не отступалась Люси, – что она сама хочет со мной познакомиться, это так?

– Допустим.

– А я хочу познакомиться с ней.

– Да, ты уже говорила.

– И ты давным-давно, еще когда приходил сидеть с мальчишками, дал мне ваш домашний телефон.

– Нет, ничего не выйдет. Дело не в тебе, а во мне. Давай останемся друзьями. Я кое-кого встретил.

– Ты о чем? Нет, серьезно? Чего ты боишься?

– Это нормально. Человека бесит, когда кто-то набивается на знакомство с его матерью.

– Ерунда.

– Стоп. Ты же сама отказалась взять меня в гости к своим родителям.

– Пойми, я тебя оберегала.

– А я оберегаю тебя.

– От чего?

Он щадил всех – Люси, свою мать, себя. У него не получалось внятно объяснить, что именно бередит ему душу. Одно он знал наверняка: Господь не зря расположил столько автобусных остановок между его старым домом и новым. Но эти чувства не щадил никто: Люси сама позвонила его матери.

16

– Миссис Кэмпбелл?

– Слушаю.

– Это Люси Фэрфакс. Я… мы с Джозефом…

Почему было заранее не подобрать нужные слова? Она тщательно продумала возможное место встречи, причину, время, дату, но совсем упустила из виду наиболее щекотливую часть разговора.

– Наслышана, – сказала миссис Кэмпбелл

Это слово было произнесено нейтральным тоном, без особой теплоты, но и без холодности, однако Люси уловила только отсутствие теплоты, которое тут же обдало ее холодом.

– Я тут подумала… Скоро день рождения Джозефа, а там и Рождество, и прочее…

– Да.

Это «да» не предлагало опустить преамбулу и перейти к делу. Миссис Кэмпбелл предоставила Люси дергаться и мямлить дальше.

– Так вот, я подумала: быть может, вы захотите познакомиться.

– А, понятно.

– Без Джозефа. Я бы не хотела, чтобы он присутствовал при нашей встрече и указывал мне, что можно говорить, а чего нельзя. Но если у вас другое мнение…

– Нет-нет, на мой взгляд, это разумно. Он съехал из дома, ничего не сказав. Полагаю, он живет у вас.

– Но раз в неделю вас навещает.

– На той неделе его не было.

– На той неделе – да, но…

– Какие будут предложения? Не хотите ли заехать к нам?

– Может быть, лучше на нейтральной территории? Где-нибудь… где-нибудь в кафе, например?

– Мм…

– Но если это удобно, я с радостью к вам загляну.

– Да, конечно.

Они обговорили день и час; повесив трубку, Люси почувствовала, что слегка вспотела. За годы работы в школе у нее было бесчисленное множество встреч с родителями, но так напрягаться не пришлось ни разу. Когда ее оценивали как учителя, она не волновалась, во всяком случае теперь, с таким-то педагогическим опытом. Но нынешняя собеседница, одного с ней возраста, намеревалась оценить ее как женщину и спутницу жизни сына, которую не собиралась щадить.

Миссис Кэмпбелл жила в микрорайоне недорогой ленточной застройки годов, по прикидкам Люси, примерно шестидесятых и ранее находившемся в муниципальной собственности. Когда Пол наконец примирился с тем, что ему не светит вернуться в прежнее семейное гнездо, и задумался о покупке дома с тремя спальнями и собственным двориком, он прислал ей ссылку на дом вроде того, в каком жила миссис Кэмпбелл, и даже относительно недалеко. Тот дом выставили на продажу за четыреста тысяч фунтов. Вблизи их бывшего семейного дома стоимость взлетела бы до полутора миллионов. Конечно, в новом доме Люси был еще один этаж, но не это обусловило разницу в миллион фунтов. Разницу определяли многие другие факторы: транспортное сообщение, школа, близость к пресловутым помпезным усадьбам восьмидесятых.

Побродив туда-сюда по улице, чтобы убить время, она поднялась на крыльцо через сорок пять секунд после назначенного часа и позвонила в дверь. Ей даже не удалось припомнить, чтобы она так дергалась перед какой-нибудь встречей. Разве что в подростковом возрасте, придя домой к дружку-ровеснику, но тот, конечно же, находился прямо за дверью, а не в районном культурно-спортивном центре за пару миль. Люси не исключала, что сегодняшнее чаепитие пройдет настолько мило, что можно будет даже отпустить замысловатую шутку на тему дружков-подростков и Джозефа – мол, за минувшие годы она недалеко ушла в своих пристрастиях – и услышать ошеломленный смешок матери Джозефа.

Прежде чем заговорить, миссис Кэмпбелл долго разглядывала ее в упор. Ничто не предвещало ошеломленных смешков. Люси приняла это как неизбежность и улыбнулась, не дрогнув под взглядом этой крупной, неулыбчивой женщины. В обозримом будущем та вряд ли смогла бы к ней потеплеть. За последние несколько лет Люси совершила ряд пугающе взрослых поступков как в отношении Пола, так и в отношении школьных дел. Она побывала на допросе у следователя, переодела мужу испачканные брюки, не раз имела дело с полицией. Причем все это – не по своей вине. А вот открытую неприязнь миссис Кэмпбелл навлекла на себя она сама.

– Проходите, – выговорила миссис Кэмпбелл и провела ее в гостиную.

Там ждал заваренный чай, а на журнальном столике, у кресла, к которому направили Люси, стояла пустая чашка. Дышащий паром заварочный чайник, поставленный на поднос, наводил на мысль о том, что мать Джозефа тоже нервно искала, чем бы себя занять в последние несколько минут перед этой встречей.

– У вас милый дом, – не покривив душой, сказала Люси.

– Здесь жили мои родители, – объяснила миссис Кэмпбелл. – Сразу по прибытии они вместе со всеми были направлены в Лэдброук-Гроув. Но затем подали заявление на социальное жилье и в конце концов осели здесь. Впоследствии миссис Тэтчер дала им возможность выкупить дом по низкой цене. Я не во всем ее поддерживала, но тут она совершила благородный шаг.

Люси была жесткой противницей приватизации социального жилья и откровенно высказывалась по этому поводу. Однако в разговорах с благополучателями щедрот миссис Тэтчер она не участвовала, мнение свое всегда держала при себе и сейчас поняла, что никогда не изменит этому правилу. Ее резкие возражения предназначались тем, кто выплачивает шести- и семизначные суммы по ипотеке.

В комнате царил идеальный порядок. Там стоял серый мебельный гарнитур из трех предметов и везде – на каждом выступе, на каминной полке, на стенах – красовались фотографии детей. Будь ее воля, Люси обошла бы всю комнату, выискивая любой след Джозефа. Со своего места она видела каминную полку с его необычайно трогательной фотографией в школьной форме. На вид ему было лет четырнадцать-пятнадцать.

Люси кивнула в сторону снимка и улыбнулась.

– Прямо ангел, – сказала она. – Какой это год?

– Тут он в десятом классе, – ответила миссис Кэмпбелл. – Год, наверно, две тысячи восьмой. А вы что поделывали в две тысячи восьмом?

– В общем, то же, что и сейчас, а еще родила ребенка.

Люси подумала, что ей пытаются внушить, насколько юн Джозеф и насколько стара она сама. И впрямь: год две тысячи восьмой и дети случились, можно сказать, сто лет назад.

– Значит, несколько более замужняя, чем сейчас.

– Намного более, – сказала Люси.

Это был правильный ответ или нет? Очевидно, неправильный.

– И в какой же степени вы замужем в данный момент?

– Вы хотите знать в процентах?

– Нет. – (Ни тени улыбки.)

– Я не замужем, но и не свободна. Мы в процессе развода. У моего бывшего мужа есть новая подружка.

– И что же дальше?

Нет, совсем не похоже на подростковое свидание, когда эмоции возникают оттого, что все вибрирует. Скорее, это как собеседование при устройстве на работу. На собеседовании как раз приходится отодвигать свое истинное мнение и подавлять желание сказать то, что хочется, пока не поймешь, какого ответа от тебя ждут. Сложность заключалась в том, что она не поняла вопроса.

– Да ничего. В общем… повторное замужество не планируется.

– Однако вы будете свободны и сможете выйти за Джозефа.

Вот черт! Что на это ответить? Неужели ее подталкивают обвенчаться с Джозефом? Или миссис Кэмпбелл заподозрила в ней изощренную брачную аферистку? Гадать было некогда. Требовалось сказать нечто близкое к истине.

– Я не собираюсь выходить за Джозефа, – ответила Люси, – он слишком молод и когда-нибудь захочет детей, а это не ко мне.

– Вот и не надо ему мешать.

– Вы так считаете?

– Вряд ли можно считать как-то по-другому.

– Миссис Кэмпбелл…

Люси замолчала, ожидая, что миссис Кэмпбелл предложит обращаться друг к другу по имени. В подобных случаях без этого не обходилось, по крайней мере, в телевизоре. Однако через несколько секунд, когда предложения не последовало, Люси поняла, что молчание не прервется, если она не возьмет инициативу в свои руки.

– Ему надо сначала найти свой путь, – сказала Люси. – Лет до тридцати Джозефу лучше не помышлять о семье. Если мы к тому времени еще будем вместе, я уйду с дороги за пару лет до его тридцатилетия, чтобы дать ему время для разгона.

– Знаете, – проговорила миссис Кэмпбелл, – это будет сложно. Вам тогда исполнится сколько? Лет пятьдесят?

Люси кивнула и состроила мученическую гримасу, какая обычно сопровождает разговоры о возрасте. Шутливую, конечно.

– Тогда перед вами замаячит перспектива провести остаток своих дней в одиночестве, – продолжала миссис Кэмпбелл. – На этом жизненном этапе трудно привыкать к холодной постели.

Стиснув зубы, Люси кивнула в знак покорности злому року, но на самом деле не желала с ним считаться.

Откуда взялись ее уверенность и оптимизм? Она знала, что в пятьдесят лет жизнь не кончается. У нее по-прежнему будут устремления и планы в отношении профессионального роста и личной жизни. Пусть даже она останется одна, но все равно будет себе внушать, что сохраняет привлекательность – как физическую, так и душевную.

Такие рассуждения могли оказаться совершенно необоснованными, но она предпочитала думать именно так.

– Я, наверное, морально подготовлюсь к этому этапу, – сказала Люси.

– Ох нет, к одиночеству не подготовишься.

– Ну и ладно, – бросила Люси. – А что вы думаете насчет дня рождения Джозефа? Приходите с дочерью к нам.

– Э-э…

Мать Джозефа колебалась. Она будто изучала это приглашение со всех сторон, высматривая рытвины, шипы, оголенные провода, бациллы сибирской язвы. Но, ничего такого не обнаружив, согласилась. Вот теперь впору было перейти к фотографиям.

В субботу приятели Джозефа из культурно-спортивного центра звали его с собой в Долстон. Люси знала, что Долстон славится своими клубами – об этом даже писала «Гардиан».

– Хочешь с нами? – предложил Джозеф.

Люси засмеялась.

– Что смешного?

– Вряд ли я придусь ко двору в долстонских клубах. И ты считаешь точно так же, иначе не отводил бы глаза.

– Так ты не возражаешь?

– Когда отводишь глаза, возражаю!

– Прости, я хотел смотреть на тебя, но…

– Но духу не хватило.

Джозеф не стал ее поправлять. Отказ принес ему облегчение. Он не знал, что она наденет, захочет ли танцевать. Конечно, нельзя судить только по танцам на кухне, но других вариантов он никогда не видел, так вот: если она начнет дергаться в клубе, как на кухне, ему будет неловко.

– Планируешь надраться?

– Почему это?

– Просто любопытно. Никогда не видела тебя с похмелья.

– Нажираться – это не мое. Просто выпью пару пива и догонюсь диетической колой.

– И наркотой?

– Нет уж. Травкой баловался только в подростковом возрасте. А нынешняя тусня меня не возбуждает.

В пятнадцать лет Джозеф однажды завис дней на десять у каких-то гопников, но уже забыл, как они тогда назывались. Однако по сути все было то же самое: травка, худи, байки. Он спутался с компашкой, совершенно ему не близкой и склонной ко всяким пакостям. А в итоге на три часа угодил в полицейский участок. Сам-то он не совершил никаких противоправных действий, но парень, ехавший с ним на байке, выхватил у какого-то мальца телефон, поэтому в полиции Джозеф безропотно снес оскорбления, допросы и все остальное. В участок вызвали мать, чтобы передать сына с рук на руки; ее отчаяние и гнев моментально положили конец его криминальным связям. Вдобавок она еще пошла разбираться с предками того похитителя телефонов, поэтому Джозеф нипочем не вышел бы из обезьянника один – боялся, что от него не отстанут. По слухам, Ахмез в данный момент сидел. А если и вышел, то ненадолго.

– Ты сам-то как, танцевать собираешься?

– Только если музыка зайдет. И если выпью больше двух кружек пива.

– Значит, напиваться ты не планируешь и, возможно, даже не будешь танцевать.

Джозеф пожал плечами.

– Тогда почему ты не хочешь взять меня с собой? Это как-то связано с женщинами?

– Скажешь тоже!

Его возмущение, как она поняла, было неподдельным.

– Даже если так, ничего страшного.

Она действительно так считала? Эти слова слетели у нее с языка, но по какой причине – Люси так и не поняла, ведь они шли вразрез с ее нынешним поведением. Она то заявлялась к миссис Кэмпбелл, дабы подтвердить свою искренность, надежность и привязанность к Джозефу, то сама предлагала некое подобие шведской семьи образца семидесятых.

– Вот зачем ты это сказала?

– Затем, что ты – молодой парень и…

– Что «и»?

– Не знаю.

На самом-то деле она теперь понимала зачем. Просто затруднялась объяснить. До этого ей не давал покоя тот ужин с Фионой и прочими. Как ни старалась она поддержать Джозефа, ее преследовала мысль, что теперь он замкнется в себе, умолкнет, отдалится; а ее друзья, в свой черед, посчитают его туповатым, хмурым типом не их круга. Все эти страхи были надуманными, но напряжение не отступало. И вечер в Долстоне обещал стать для Джозефа противовесом тому званому ужину, а опасения позора пересиливали желание ввести Люси в компанию своих друзей.

– Пошли вместе, – сказал он.

– Ты шутишь.

На самом деле он подразумевал другое, но толком не мог это выразить. Он хотел сказать, что любит ее, что не хотел обидеть и что она значит для него больше, чем любые косые взгляды в темноте ночного клуба.

До чего же она классно выглядит, думал он. Немного больше косметики, чем обычно, но не размалевана. Джинсы в обтяжку – в таких она всегда обалденно смотрится. Топ с едва заметным блеском. Сбор назначили в «Шести колоколах», напротив клуба: Кевин Б. по прозвищу Белый Кевин; Кеван Г. и его девушка Роз; помощница администратора Джен со своим парнем Азадом; Сюзи и Бекка, инструкторши по плаванию, то ли парочка, то ли нет (смотря кого слушать) и Майки Уэст. Из-за нехватки персонала им пришлось повесить на дверях культурно-спортивного центра табличку «Закрыто на мероприятие», что в принципе не противоречило истине. Они не знали, во что могут влипнуть и не застукает ли их кто-нибудь из членов муниципального совета.

Джозеф и Люси пришли последними. Все уже сидели за большим столом в дальнем конце паба и громогласно поприветствовали Джозефа.

Тот заранее тщательно продумал, что именно скажет и в какой момент, а потому сразу объявил:

– Слушайте все: это Люси, моя девушка.

– Твоя девушка? – выдавил Белый Кевин. Кто же еще, как не он; Джозеф и Люси напряглись, каждый по-своему. – Ты никогда не говорил, что у тебя есть девушка.

– Говорил, говорил, – ответил Джозеф, но, конечно, как он сейчас сообразил, никогда прежде об этом не упоминал.

Сюзи и Бекка подвинулись, освободив место для Люси, а Джозеф устроился по диагонали от нее, между Азадом и Роз. Люси тут же зацепилась языком с Беккой, потом к ним примкнула Роз, и веселье покатилось своим чередом. Никому ни до кого не было дела. Азад пошел к стойке, чтобы взять выпивку опоздавшим, а Джозеф наблюдал, как держится Люси: она была на высоте. Приветливо улыбалась, когда ребята с ней заговаривали, смеялась их шуткам, что-то рассказывала, да так, что девчонки ловили каждое слово. Никто не спрашивал, на что она ему сдалась. Однако Джозеф приготовился и к другому вопросу: на что он ей сдался?

Перед входом в клуб выстроилась очередь, и Джозеф, окинув ее взглядом, убедился, что Люси здесь точно не самая возрастная. При этом люди предположительно ее возраста выглядели намного старше, во всяком случае мужчины, как черные, так и белые, зато все пришли с женщинами помоложе. Джозеф отметил, что некоторые из тех чуваков обриты налысо, чтобы скрыть плешь, другие с той же целью нацепили шляпы, а у третьих белеют седые бороды. Он начал понимать, что накатившая паника скорее характеризует его самого, а не Люси и не Лондон. Прислушавшись, он разобрал, что Люси болтает с Беккой о сексе.

– А если смазку взять? – спрашивала Люси.

– Надо попробовать, – отвечала Бекка.

– Со смазкой такое дело, – продолжала Люси, – не стоит увлекаться разными запахами и вкусами.

– У нее и вкусы бывают? – удивилась Бекка.

– Кто-то мне по приколу раз купил со вкусом карамели, но моему тогдашнему партнеру аж дурно стало.

Что еще за партнер? И как это у них началось? Сам Джозеф преимущественно обсуждал с Азадом недостатки регби, а когда до него долетали обрывки фраз Люси, создавалось впечатление, что говорит она только о работе и своих сыновьях. Но каким-то образом, то ли за второй кружкой, то ли уже при переходе через дорогу Люси с Беккой вдруг заговорили о своем, о девичьем: не о гигиене в строгом смысле слова, но о чем-то сходном. Возможно, о женской физиологии.

– И как же ты теперь обходишься? – спросила Бекка. – Ну, если это самое…

– Погоди.

Джозеф вытащил из кармана телефон и сделал вид, будто углубился в свой «Инстаграм».

Люси понизила голос.

– Оказалось, это вовсе не физиология, а проблема партнера.

Джозеф прикинул, не будут ли возражать впереди стоящие, если он их слегка оттеснит.

– Ох, – выдохнула Бекка и умолкла.

– Эй, – мягко окликнула ее Люси. – Эй.

Джозеф все еще избегал смотреть по сторонам, но готов был поспорить, что Бекка разревелась. Перед ним Сюзи похохатывала с Кеваном Г. и Роз, но, поскольку никто достоверно не знал, какова ориентация Бекки и какие отношения связывают ее и Сюзи, он решил не соваться в это дело и не сообщать Сюзи, что Бекка расстроена.

– Наверно, и у меня та же проблема, – всхлипывала Бекка.

– Прости, – сказала Люси, – я не имела в виду… я не знала… Может, вернемся на минутку в паб?

– А ты не возражаешь?

Люси легонько похлопала Джозефа по плечу.

– Мы ненадолго в паб, – предупредила она.

– Конечно, – сказал Джозеф.

Он не спросил зачем и внезапно понял, что ловил каждое слово их разговора.

– Мы быстро.

Джозефу показалось, что в ее словах звучит надежда – на фоне эмоциональных и физических трудностей, с которыми она столкнулась, но возражать он не стал.

Клуб, похоже, был построен из прочных, воздухонепроницаемых материалов: бетон, который совершенно не дышит, в стенах – утеплитель, а среди этого – грохот металла, вращение тел и мышц. Джозеф с друзьями протиснулись в укромный уголок, подальше от бара, подальше от диджея и танцпола – в своего рода нишу, никому не нужную, но позволяющую дышать. Пальто и куртки они свалили на пол, чтобы не связываться с гардеробом, и тут все внимание переключилось на Джозефа.

– Джозеф, мать твою! – сказал Кеван Г.

– Что? – переспросил Джозеф.

– Фигассе, – подхватила Джен. – Ну ты даешь.

– Да что такое? – недоумевал Джозеф.

– Это реально твоя девушка?

– Уф!

Он больше ничего не хотел говорить, пока не поймет причину недоверия и ругательств, но ему казалось, что дело не в возрасте. Да, она была старше каждого из них, но не настолько, чтобы вызвать у всех злость и шок, подумал он.

– Она такая классная, – сказала Джен, – и симпотная.

– Горячая штучка, – подхватил Белый Кевин.

– Именно так я и сказала, – возразила Джен. – Но не в таких сексистских выражениях.

– Не понимаю, почему «горячая» – сексистское выражение, а «симпотная» – нет, – заспорил Белый Кевин. – Горячими могут быть и мужчины, и женщины. А симпотными – только женщины.

– Это тоже сексистское выражение.

– Ну, сдаюсь, черт тебя подери, – огрызнулся Белый Кевин.

– Вот и хорошо, – сказала Джен.

– И где она? – спросила Сюзи.

– Пошла обратно в паб с Беккой, – ответил Джозеф.

– Зачем?

– Откуда я знаю: кажется, Бекка чем-то расстроена.

– Чем?

– Без понятия.

Он не знал, как начать разговор. Если бы Сюзи помчалась в паб, потому что беспокоилась или злилась, или побила бы Люси, тогда, по крайней мере, стало бы понятно, что Сюзи и Бекка – пара. Однако выражение лица Сюзи не изменилось, и она не двинулась с места.

– Так вот, – сказала Джен. – Я тебя знаю. Если ты ее обидишь или бросишь, ответишь перед всей тусовкой.

– Передо мной не надо, – возразил Азад, – мне фиолетово. Но она, похоже, клевая.

Джозеф выпил еще два пива и пошел танцевать, а потом увидел, как по ступенькам спускается Люси. Одна. Он пробрался сквозь толпу ей навстречу и повел в нишу, где лежали пальто.

– А Бекка куда пропала?

– Домой ушла. Это я виновата.

– Почему ты?

– Черт меня дернул начать этот треп о смазках – вот она и расстроилась.

– Ну, ты не могла знать. А все остальные разговоры о смазках прокатили нормально?

– Она сама меня спросила. Я никогда таких тем не касаюсь.

– Я слышал весь ваш разговор. Это ты начала.

– Но она спросила меня про… Ладно. Она ушла, чтобы расстаться со своей девушкой.

– Со своей девушкой?

– Да, – отрезала Люси, как будто закрывала спор, но это был спор на тему, в которой она ничего не смыслила.

– Не Сюзи?

– Нет, с Сюзи они расстались несколько месяцев назад, но бедняжка об этом жалеет.

Люси за десять минут узнала больше, чем те, кто каждый день пересекался с Беккой по работе.

– Ей просто требовалось выговориться.

– Она могла поплакаться любому из нас.

– Да, но ведь не стала. Потанцуешь со мной? – спросила Люси.

– А выпить не хочешь?

– Нет, я в пабе две порции добавила. И уже наполовину забалдела.

– Почему бы не забалдеть на вторую половину?

Она улыбнулась и, взяв Джозефа за руку, повела его на середину танцпола. Диджей крутил ремикс «Body Drop» – по сути, только партия ударных, нотка синтезатора и рэп, но на такой громкости звучало отпадно – жутковато и футуристично.

В основном народ просто подпрыгивал с поднятыми руками – ни на что другое места, по сути, не хватало. Люси пальцами описывала в небе какие-то фигуры и строила комичные гримасы Джозефу. А тот всеми силами старался не провалиться сквозь землю от стыда.

Кое-кто из их компании тоже уже танцевал; глядя на Люси, на танцпол потянулись и остальные. Все принялись копировать движения ее рук. Никто не глумился. Похоже, Люси только украсила собой этот вечер.

На именинный ужин Люси жарила курицу-гриль, а Джозеф между тем готовил мальчишек к визиту своей матери.

– Она не любит плохие слова.

– Какие конкретно? – спросил Дилан. – Матерные?

– Те, которые относятся к сексу и к туалету.

– Туалетная бумага? – съязвил Эл.

– Не о том речь, ты прекрасно знаешь.

– Туалетный ершик? – подхватил Дилан.

– Стульчак?

– Дамский туалет?

– Мужской сортир?

– Заткнулись на минуту, – приказал Джозеф.

Мальчишки подчинились. Люси подумала, что это и полезный, и гнетущий опыт. Утешало лишь то, что он не зависит от мужского доминирования, ведь Полу такие воспитательные меры удавались даже хуже, чем ей.

– Каки, сраки, сиськи, письки, шишка, пофиг, нахер и так далее.

Мальчишки поняли, что лучше не смеяться, и на этот раз их серьезность стала просто невыносимой.

– А как по-другому сказать?

– Просто не заводите таких разговоров. У нас будет ужин. За столом никому не интересно слушать про ваши пенисы.

Люси хотела повторить слово «пенисы», чтобы немного разрядить обстановку, но решила, что это будет ребячеством, как ни крути.

– Еще какие запреты?

– А, да: чтобы никаких Иисусов и Христов.

– И «боже» нельзя?

– Только в самом крайнем случае. Вы же умные ребята. Я хочу, чтобы моя мама тоже это поняла.

– Слушайте, – сказал Эл. – Может, пусть Дилан поспрашивает у меня столицы мира? Я почти все знаю.

– Нет, умничать тоже не надо, – ответил Джозеф.

– Тогда я совсем запутался: что можно, чего нельзя, – расстроился Эл.

Кончилось дело тем, что битый час братья молчали, поскольку оба мгновенно запали на Грейс. Они бы никогда в этом не признались и, скорее всего, даже не понимали, что с ними происходит, но все признаки были налицо: стоило Грейс произнести хоть слово, как мальчишки заливались румянцем и смотрели ей в рот. Потом благоговейное молчание сменилось комичной услужливостью, преувеличенной вежливостью и – время от времени – повторением по слогам трудных в правописании слов, звучавших в беседе. Люси могла совершенно не беспокоиться по поводу вульгаризмов, за исключением пары случаев, когда мальчишки вставляли в речь длинные слова, дабы показать свою образованность.

– Мама, давай я буду расставлять тарелки попеременно? – спрашивал Дилан.

– ПОПЕ-РЕМЕННО, – подхватывал Эл.

И так далее. Джозеф закатывал глаза. Грейс веселилась.

А в это время Люси и миссис Кэмпбелл умильно наблюдали за происходящим. Как ни странно, они ведь оказались в сходной ситуации: их сыновья старались – хотя и с разной степенью успешности – понравиться женщинам. Придет время – и Дилан с Элом будут сидеть в чужой кухне и прикидывать, как произвести впечатление на тех, которые вольны их принять или отвергнуть. Быть может, и Люси окажется рядом. Она почувствовала легкий укол надвигающейся паники. Перед ней замаячили важные обязательства и отношения, выбранные не ею самой. Она прониклась благодарностью к Грейс и ее матери, которые хотя бы стремились к сближению. Не иначе как этому способствовал ее возраст: они, по всей видимости, рассчитывали, что лет через пять им уже не понадобится сюда захаживать.

– Мы с тобой берем одно препятствие за другим, – сказал ей ближе к ночи Джозеф.

Он что-то читал в телефоне. Люси без удовольствия дошла до середины книги.

– Что ты имеешь в виду?

– В эти выходные пообщались с моими друзьями и родственницами. Это уже немало. А я познакомился кое с кем из твоей компании… Ну, короче.

– Препятствий больше нет, – заключила Люси.

– Разве что мой папаша. Но ты с ним не поладишь – с ним вообще трудно иметь дело, да это и не обязательно.

– А ты до сих пор не знаком с моими родителями, хотя там аналогичная история.

– Ну вот и разобрались. Разложили все по полочкам.

– Я валяюсь в постели с двадцатитрехлетним парнем, который шарится в телефоне, а сама читаю нудный роман, выдвинутый на Букера. Что пошло не так?

– Брось ты эту книгу.

– Я всегда дочитываю до конца.

– Зачем?

– Затем… Если хоть раз дать себе послабление, это может войти в привычку.

– Выходит, ты всегда читаешь скучные книги?

Она засмеялась:

– Стараюсь этого избегать.

– Наверно, плохо стараешься.

Теперь, когда они жили вместе и постель не всегда означала секс (хотя секс был гораздо чаще, чем привыкла Люси), Джозеф уже знал, что Люси быстро отключается, и тогда нужно снять с ее груди упавшую книгу и погасить прикроватную лампу. А Люси теперь знала, что Джозеф не отрывается от мобильного, даже когда ныряет под одеяло в трусах и футболке.

Поглощенный статьей, он снова уткнулся в телефон.

Люси перечитала абзац, до которого успела дойти, потом пробежала его глазами еще раз. В романе говорилось об отношениях садовника, разбивающего сад под руководством Умелого Брауна[19], и дочери хозяина поместья. Это даже не были отношения в привычном понимании. Дочь хозяина пыталась втолковать садовнику, что ему не зазорно питать чувства к мужчинам, как водилось у древних греков. Садовник пока этим не проникся. Страница за страницей шло изложение философии Брауна. С тяжелым вздохом Люси перевернула очередной лист и увидела еще один длинный абзац, посвященный сравнению ландшафтного дизайна с пунктуацией.

– Если он победит, это будет полная жопа.

– Кто?

– Да чертов Трамп.

– Что ты там читаешь?

– Статью на сайте «Эбони».

– Кому будет полная жопа?

– Нам всем, но, думаю, в особенности – черным в Америке.

– И женщинам.

– И мусульманам.

– И мексиканцам. Ты интересуешься американской политикой?

– Скорее, да. По-любому больше, чем британской. Все, что я слышу с детства, так или иначе возвращает меня к истории борьбы чернокожих за гражданские права. Сначала хип-хоп, потом Джеймс Браун, потом Арета, потом Мартин Лютер Кинг. Или от рэперов Public Enemy к Малькольму Икс. В Британии все иначе. Скука. Во всяком случае, ничего захватывающего. Брекзит да этот, как его, Джереми Корбин. Меня это не волнует.

После Брекзита Люси старалась не слушать и не смотреть новости. Теперь у нее из головы не шел Умелый Браун. Может, он прав: барьеры рухнули. А что дальше?

17

Он не знал, будить ее или нет, но был зол и не хотел злиться в одиночку.

– Люси.

Она взглянула на него и села в постели.

– Не может быть.

– Может.

– Господи. Жаль, конечно, – выговорила Люси.

– Ты пожалей не меня, а себя. Это ужасно для всех, – сказал Джозеф. – Ужасно для всего нашего проклятущего мира. Ужасно для женщин. Он трубит на всех углах, как хватает теток за всякие места.

– Я знаю. Но видимо, это как Брекзит. Люди, которые за него голосовали, будут счастливы.

– Ничего общего с Брекзитом. Возможно, Брекзит еще обернется благом. А этот гад ретвитит всякую мерзость от белых расистов.

– Расисты же голосовали за Брекзит.

– Такие расисты, как мой отец? Это совсем другое.

– Согласна, – ответила она.

– Ты только что говорила, что это одно и то же. Трамп ретвитнул запись кого-то с ником «Белый геноцид немедленно». Его поддерживает ку-клукс-клан. Ты же не знаешь. Если честно.

Он был в ярости и рвался сцепиться с первым попавшимся белым. В то утро, как и в любое другое, единственным белым человеком рядом с ним оказалась Люси. Было ощущение, что политика затронула его лично, как никакое другое событие на его памяти. И уж коль скоро Трамп – президент, он прилетит с визитом в Англию и будет жать руку нашей госпоже премьер-министру, а ей придется его принимать. Так ведь?

Позже он раскаялся, что начал пререкаться. Пожалел, что нашел повод для дальнейшего.

Успех, когда он грянул, оказался совсем не таким, как представлялось. Пришел он быстро и, насколько можно было судить, почти ничего не значил. £Мэн перемикшировал трек, записанный с Джез, и выложил его на сервис «Спотифай», а поскольку на £Мэна к этому времени внезапно свалилась популярность, «Дж. и Дж.», как они быстро и без затей назвали себя, за несколько дней набрали девяносто тысяч прослушиваний. Несколько трендовых исполнителей попросили £Мэна перемикшировать их треки тоже, и Джозефа закружил водоворот. Компания по производству джинсов пригласила его что-нибудь сделать для их рекламы. «Выдай драйв», как они столь же быстро и без затей назвали свой трек, несколько раз ставили на канале «Rinse F.M.». А потом, в тот день, когда он разбудил Люси, чтобы сообщить ей новость о Трампе, Джозеф и Джез поехали в нехилый клуб в Лидсе, чтобы лично появиться на публике.

Денег это не приносило, хотя джинсовая компания, вероятно, что-нибудь ему заплатит, если и вправду использует трек, а клуб в Лидсе мог бы предложить ему в конечном итоге постоянный диджейский слот; вдобавок не исключалось, что лейбл, подписавший £Мэна, также подпишет и Джозефа, если его трек будет раскручиваться и дальше. Кто-то где-то уже наваривался, но не сами «Дж. и Дж.». Вот так сейчас обстоят дела в этом мире. Тем не менее Джез была счастлива.

– Никогда бы не подумала, что у меня будет работа, которая позволит на халяву жить в отеле, – сказала Джез, когда они нашли свои места в вагоне.

– Н-да, я еще не уверен, что это постоянная работа, – ответил ей Джозеф.

Их ждала дешевая сетевая ночлежка за городом, a потому им вряд ли светило тут же прочувствовать блеск своего положения.

– И все-таки, – стояла на своем Джез, – это потрясающе. Какой у тебя прикид?

– A что? – насторожился Джозеф.

– Шмутье какое? – Она повторила свой вопрос, но с опаской.

– Ты же видишь, в чем я хожу.

– А на вечер?

– А-а. Ну ты же видишь, в чем я хожу.

– На выход ничего с собой не захватил?

– Футболку и смену белья на завтра. Люди придут не на меня смотреть.

На нем были спортивные штаны «Найк», красные кроссовки «Адидас» и желтая футболка «Адидас» в стиле ретро.

– Надо тебе прикинуть на себя еще какие-нибудь бренды, – сказала Джез. – Можешь раздобыть хотя бы пумовские очки или что-то вроде? С большими буквами PUMA на стеклах?

Она откровенно язвила, и он пропустил это мимо ушей.

– А ты не хочешь спросить, что надену я?

– Зачем? Я потом увижу.

– Мне кажется, лучше тебя заранее подготовить, чтобы сердце не прихватило. На мне будет черный комбинезон в облипку. Поддеть вниз ничего нельзя.

Джозеф прокрутил в голове собственные мысли и достал телефон.

Заехав в гостиницу оставить сумки, они обнаружили, что промоутер забронировал им один номер вместо двух.

– Разберемся, – сказала Джез.

Пока они добирались до клуба, оба забыли упомянуть об этой проблеме промоутеру. Хотя Джозеф подозревал, что ни один из них не забыл.

Выступление на публике было одновременно и волнующим, и дурацким. Их встретили одобрительные возгласы и аплодисменты, но Джозеф был вынужден сидеть за неподключенным синтезатором и делать вид, будто давит на клавиши, а Джез раскрывала рот под фонограмму. Однако у нее все получилось гладко и совершенно без нервов, как будто она только и делала, что вихлялась перед толпой в ночных клубах и не понимала, почему именно этого выступления пришлось так долго ждать. Черный в облипку комбинезон соответствовал предварительной рекламе, двигалась Джез пластично и была восторженно принята публикой. Со сцены она уходила в полной эйфории, а на пути в их убогую, тесную гримерку чмокнула Джозефа в губы.

– Это было потрясающе, – сказала она.

– Да-а.

Его захлестнула какая-то опустошенность. На это событие можно было смотреть двояко: самые разные знаменитости начинали именно так – с выступлений под фанеру в ночных клубах. Но разные другие люди, никому неведомые, тоже начинали именно так и продолжали точно так же, причем их категория была куда более многочисленной, чем первая.

– Есть хочу, – сказала Джез. – И выпить. И чтобы ты тоже напился.

– Обойдусь, – беспомощно выдавил Джозеф.

Потом ему было так плохо, что дурнота буквально подступала к горлу.

– Ты в порядке? – спросила Джез.

– Да. Все хорошо.

– Утром будет время повторить.

Он не ответил. Какой смысл? Он или опять займется с Джез сексом, или нет. Прямо сейчас ему казалось, что нет, потому что он был сыт по горло и чувствовал себя виноватым и несчастным, совсем херово. Но несколькими часами раньше он зарекался делать глупости – и на тебе, вот что получилось.

– Ты где витаешь? – спросила Джез.

– Да здесь я, здесь, – сказал он, хотя предпочел бы унестись куда глаза глядят.

– Я так и знала, что в конце концов мы к этому придем, – объявила Джез. – Я так и знала, что ты забросишь своих белых баб.

Когда Джез уснула, Джозеф оделся и отправился на поиски съестного. Он умирал с голода. Просто метафора какая-то: на душе мерзко до тошноты, но страшно хочется есть и надо что-нибудь закинуть в рот. Он не управлял своими аппетитами.

Вернувшись в Лондон, он поехал прямо домой, к матери. Она была на работе. Никакой его одежды там уже не осталось, поэтому он перестирал все, в чем был вчера и сегодня, а потом накинул какой-то старый халат и стал ждать, когда шмутье высохнет. Поскольку не знал, когда получит доступ к своему остальному гардеробу.

Он включил телевизор и начал смотреть спортивные новости на канале «Скай-спортс», потом старую подборку забитых голов в матчах Премьер-лиги, а после – викторины, приуроченные к пятичасовому чаепитию. Во время передачи «Эрудиты» Люси прислала ему эсэмэску.

Ты в порядке? Когда вернешься?

Сегодня заночую у мамы. Одна лишь мысль о спряжении навевала на него тоску.

Почему?

Потом объясню

У вас все хорошо?

Все здоровы. Он больше не хотел ничего спрягать.

Правда все хорошо?

Отключив звук, он решил положить телефон рядом с собой, всего на пару минут, но тут же провалился в сон.

Через два часа его разбудила мать.

– Что ты тут делаешь?

– Я останусь ночевать.

– С чего это?

– Просто так.

– Она тебя выгнала?

– Нет. – А затем, пересиливая отвращение к самому себе: – И зря.

– Почему? Что ты натворил?

Он вздохнул.

– Как обычно.

– Загулял?

– Да.

Ему было неприятно в этом признаваться, но оттого, что он хотя бы частично дал выход своему позору, пришло облегчение. А то он уже боялся, что взорвется изнутри.

– Джозеф.

– Да знаю я.

– Нет, не знаешь. Ничего ты не знаешь.

Джозеф использовал те же самые слова, когда злился на Люси из-за Трампа. Поэтому он думал о ней и знал, что мать думает о своих последних и, скорее всего, безвозвратных отношениях с мужчиной, который изменял ей много раз, точно так же, как изменял своей первой жене, когда крутил шашни с матерью Джозефа. Этот человек положил конец ее супружеской жизни, не предложив взамен ничего такого, что имело бы смысл хранить.

– Ты ей сказал? – спросила мать.

– Нет еще.

– А когда планируешь сказать?

– Не знаю. Скорей всего, на выходных.

– Езжай к ней прямо сейчас.

– Не могу.

– Почему это?

– Потому что не могу.

– Потому что трусишь. Но здесь ты не останешься.

– Отлично. Вот спасибо.

– Потом можешь вернуться. Но сначала скажи ей.

– Мне надеть нечего.

– А вещи твои где?

– В стиральной машине.

На самом деле он несколько часов назад переложил вещи в сушилку. Никак эта одежда не облегчит его положения, разве что сядет настолько, что он не сможет в нее влезть, и даже тогда мать, наверно, погонит его на автобус прямо в халате.

На остановках он едва сдерживался, чтобы не выскочить из автобуса. Сидя внизу, вставал почти каждый раз, когда открывались двери. В голову приходили альтернативные планы: можно поехать к сестре, хотя та, скорее всего, не пустит его на порог, если узнает, почему он стучится к ней в дверь. Или к отцу – тому плевать на сыновние дела, и уже по одной этой причине оставаться у него будет невыносимо. Можно, конечно, пойти гулять на всю ночь. За время пути он получил три сообщения от Джез, но отвечать не стал. Она, похоже, возомнила, что их ночь в Лидсе стала началом длительных отношений. В первой эсэмэске спрашивалось: «Что завтра делаем?»

Он пожалел, что не курит. Пожалел, что почти не пьет. Пожалел, что не балуется дурью. Иначе забежал бы в угловой магазинчик или поискал дилера – глядишь, и время бы скоротал. Может, Люси уже ляжет спать, убей он побольше времени на поиск наркотиков. Ведь в ее районе дилеров не так уж много. Надо будет отправиться в Кэмден или типа того. Как бы выбрать, на что подсесть? Он погуглил «Лучшие наркотики» и обнаружил много полезных предложений. Особенно интересно по описанию выглядел кетамин. Джозеф встречал тех, кто его употребляет, но на деле плохо представлял, что это такое. В «Википедии» говорилось, что он вводит в трансоподобное состояние, а также снимает боль, успокаивает и притупляет память. Наглотаться бы такого средства прямо перед приездом к Люси, выложить все, что требуется, и рухнуть. Чтобы память отшибло. Но Люси-то не забудет. Нет, это не выход.

Ничего из этого он не сделал. Не вышел из автобуса, не наглотался наркотиков. Тем не менее к ней в дом он явился в трансоподобном состоянии. Никто бы не угадал, как он поступил и как поступит прямо сейчас. Она не спала.

У него был ключ, но он все равно постучался. Она осторожно приоткрыла дверь и при виде его расцвела широкой, нежной улыбкой.

– Я думала, ты не приедешь! Даже эсэмэску не прислал! Посеял ключ? Как я рада тебя видеть!

Она шагнула вперед, чтобы его поцеловать, но он ее остановил, и у нее на лице отразилось недоумение, сменившееся тревогой.

– Мне надо с тобой поговорить.

– Вот как, – только и сказала она, и выражение ее лица мгновенно изменилось.

Ей все стало ясно. Что еще могло быть предметом такого разговора?

Она провела его в дом, и он ей все выложил, даже не успев присесть. Поскольку она шла впереди, он говорил ей в спину, как раз в точку между лопатками. Не смотреть ей в глаза было последним шансом проявить трусость, и он им воспользовался. Лучше уж так, чем некоторые другие придуманные им возможности.

– Джез? – спросила она.

– Да.

Люси сидела на подлокотнике кресла и глядела на Джозефа. Он постарался выдержать ее взгляд.

– И что дальше?

Такого вопроса он не ожидал. Ему казалось, это рассосется как-то само собой, но нет.

– В смысле?

– Ты уходишь к Джез? Об этом ты собирался поговорить?

– Нет.

– Тогда что ты хочешь мне сказать?

Он определенно забыл, что Люси привыкла задавать вопросы в лоб.

– Разве это важно?

– Конечно.

– Чтобы ты, что ли, ну… понимаешь… просто об этом забыла?

– Нет, – ответила она. – Конечно нет. Какая разница, забуду я или нет, если ты все равно уходишь.

– Я не ухожу.

– Хорошо.

В какой-то блаженный миг он подумал: вот оно – в мире Люси достаточно сказать одно слово, «хорошо», и все возвращается к прежнему состоянию, но он слишком далеко зашел. По-плохому все было непросто, но все оказалось непросто и по-хорошему.

– Думаю, тебе лучше поехать домой.

Он не пытался спорить, да и возражений у него не нашлось.

Люси не знала, когда опять пойдет в магазин к Джозефу; впрочем, в последнее время она туда не наведывалась. За мясом ездила на машине в супермаркет. Так вот почему здешний люд пренебрегал походами в местные магазины, несмотря на все заверения в обратном: здешние жители спят с теми, кто их обслуживает, а когда отношения дают трещину, им становится неловко и они не возвращаются к своим возлюбленным. В «Сэйнсбери» она ни с кем не спала и не собиралась. Сидеть с детьми приглашала живущую по соседству девушку: один раз, когда пошла в кино, и один раз – чтобы поднять бокал в баре «Три короны» за углом от школы в честь дня рождения кого-то из коллег.

Она обижалась, но не злобствовала, тосковала, но не сердилась. Однако в первую очередь она чувствовала себя дурой. Завела постоянные отношения с парнем едва за двадцать. Чем занимаются молодые парни? Кочуют из постели в постель. Поэтому никто и не женится в двадцать три года: они для этого еще не созрели. Некоторые, конечно, не созреют, как бы ни пыжились, и в тридцать три, и в сорок три, и в восемьдесят три года, но суть в том, что они видят себя зрелыми, хотя им поперек дороги становится сама жизнь – пагубные пристрастия, новые знакомства, да мало ли что. К примеру, она знала, что не останется с Джозефом, потому что он еще не готов. Ну а если она это знала, зачем было искать в нем хоть какую-нибудь опору? Он – шаткий столик, стеклянный потолок, тонкий лед. Но людям нравится тонкий лед! Его приятно разглядывать, запускать по нему вскользь камешки, даже колоть! Они просто стараются по нему не ходить, если знают, что он ненадежен (а Люси знала). Существует ли способ, образно говоря, запускать вдоль Джозефовой поверхности камешки? Или бросать в него камни просто так, не рискуя его покалечить? А ей этого хочется? Она не имела представления.

Он почти каждый день присылал ей сообщения, и она отвечала, но переписка была короткой, немногословной, вежливой. А потом он позвонил и пригласил ее пообедать.

– Просто поговорить, – сказал он.

– А не…

– Да. Прости. Фигню сказал.

– Не важно. Я, наверное, соглашусь.

– Я закажу где-нибудь столик.

– Хорошо.

– А обязательно заказывать?

– Если ты приглашаешь меня в «Плющ», то да. Если в «Пицца экспресс», то нет.

– «Плющ» очень дорогой? И где он находится?

– Я не хочу идти в «Плющ».

Она никогда не бывала в «Плюще», но много слышала об этом ресторане. Не в том ли состояла разница между ними? Ни один из них не мог себе позволить ужин в этом ресторане, и ни один не мог бы заполучить там столик, но она знала о репутации этого места и об отсутствии такой возможности. Нет, похоже, это само по себе ничего не значило.

– В любом случае я не хочу, чтобы ты платил.

– Я приглашаю.

– Да, но этого достаточно.

Они наметили итальянский ресторан недалеко от ее дома, куда Люси некогда захаживала с Полом и сыновьями. Когда она пришла, Джозеф в костюме и белой тенниске ожидал за столиком. Он явно расстарался, и от этого у нее к горлу подступил комок.

– Я даже не знала, что у тебя есть костюм, – сказала она.

– А как же. То свадьбы, то похороны, сама понимаешь. Родня у нас большая.

– Ну, выглядишь отлично.

– Спасибо. Ты тоже.

На ней были джинсы и свитер; никакой косметики. Перед встречей она думала, как бы построить разговор, а теперь выяснилось, что сказать она хочет только одно: пусть он не думает, будто эта встреча имеет какое-то особое значение. Сейчас она себя ощущала чуть-чуть глупой и чуть-чуть жестокой, что, вообще-то, не входило в ее намерения.

– Только чувствую себя совсем не так, – сказала она.

В его взгляде читалось недоумение.

– Ерунда, – сказала она. – Забудь.

Они заказали выпить, потом просмотрели меню.

– Выбирай что хочешь, – предложил Джозеф.

– Я же сказала: платить будем пополам.

Но она вспомнила, каково это было, когда она, молодая учительница, сидела вечером в ресторане с коллегами, которым платили больше: как мучительно раздумывала, стоит ли тратиться на закуску, и паниковала при виде стремительно исчезающих напитков. Сейчас у нее слегка болела за него душа и возникал вопрос: неужели ей суждено вечно о нем беспокоиться?

– Как там твоя музыка?

– Я больше не был с Джез, если ты об этом.

Она рассмеялась:

– Нет. Я действительно хочу знать про музыку.

И он ей рассказал, что почти закончил новый трек, но £Мэн попросил дать ему послушать и остался не в восторге, отчего Джозеф лишился уверенности в себе и не может придумать, кем заменить Джез. А потом они переключились на мальчишек и на ее работу. Они многое знали друг о друге. У них накопилось много вопросов.

– Хотелось бы повидаться с мальчишками, – сказал Джозеф. – Я соскучился.

– Они тоже по тебе скучают.

Но Джозеф, решила она, будет для них последним «бывшим». Если появится кто-нибудь еще, он должен стать либо постоянным, либо тайным. Невозможно раз за разом знакомить сыновей с человеком, к которому они потянутся, а потом внезапно их разлучать. Она не рисовала в своем воображении череду молодых людей, балдеющих от «ФИФА» на игровой приставке, но не исключала, что, быть может, на каком-то этапе появится мужчина, способный дать мудрый совет или помочь с домашним заданием по математике. Впрочем, едва ли они испытают глубокую эмоциональную привязанность к знатоку десятичных дробей. (Она также сомневалась, что сама начнет срывать с него зубами трусы, если таково будет его главное хобби или пристрастие.) В любом случае эта тема, весьма неоднозначная, требовала более глубокого осмысления.

– Как ты им объяснила?

– Просто сказала, что в настоящее время мы не встречаемся и ты переехал к маме.

– Они поняли?

– Они понимают, что люди расстаются.

– Но ты не сказала им почему?

– Нет – просто сказала, что у нас вышла размолвка. Но они заявили, что это неправда. А я сказала, что они много чего не замечали. А они: и это неправда. Буду придерживаться первой версии.

– У нас не было размолвок, – сказал Джозеф.

Люси промолчала.

– Ты не согласна?

– Что ты хочешь от меня услышать? Да. Мы находили общий язык. За исключением небольшой перепалки по поводу Трампа.

– Это бы сгладилось.

– Если бы… что?

– В смысле?

– Сослагательное наклонение предполагает какое-нибудь «если».

Он вздохнул.

– Ты сказал «бы». «Это бы сгладилось». Если бы… что?

– Ну… Если бы я не переспал с другой.

– Думаю, ты всегда намеревался переспать с другой.

– Даже в мыслях такого не было.

– Было, было.

– Допустим, но…

Никаких «но» он не заготовил, а потому прекратил поиск.

– Ты никогда не думал, каково было бы тебе, если бы я переспала с другим? – спросила она.

– Думал. Конечно. Хотя… ну… скорее после, чем до. Мне бы это дико не понравилось. Прости.

– Все нормально. С тобой это непременно случится опять.

– Нет.

– Конечно случится.

Он покачал головой, но не мог утверждать на все сто процентов.

В ту пору все клялись никогда и никого не прощать. Никто и никогда не собирался прощать государственных деятелей за их политику, никто и никогда не собирался прощать друзей и родных за то, как они проголосовали, что сказали и даже, быть может, о чем подумали. Но главным образом не прощали тех, кто осмеливался быть самим собой. Политикам, которые лгут каждый день своего пребывания в должности, не прощалась ложь. Горожанам не прощалось, что они городские, бедным не прощались сетования на неблагополучие, старикам не прощались старость и боязливость. И что, поговорить уже вообще не о чем? И что: любить следует лишь того, кто разделяет твой образ мыслей, или все-таки возможно навести другие мосты вверх по течению? Или даже взять и прокопать тоннель под всем этим хаосом? Она до сих пор не простила Полу его поступки по отношению к ней и сыновьям. Теперь ей предстояло решить, сможет ли она простить молодого парня за то, что он молод, и если да, то сумеет ли быть до конца последовательной? В конце-то концов, намерение простить отнюдь не равносильно прощению.

– Как мама? – спросила Люси. Ей не терпелось сменить тему.

Часть третья. Весна 2019-го

18

Джозефа попросили сходить с отцом по магазинам – присмотреть добротный костюм и, если он правильно понял сестру, тут же купить. С финансовой точки зрения Брекзит не принес Крису ровным счетом ничего, но не потому, что для монтажников строительных лесов не стало работы – ее было полно, – и не потому, что платить стали меньше – зарплаты выросли, как и предсказывал Крис. В строительстве ощущалась нехватка квалифицированных рабочих любых специальностей, а референдум еще и усугубил это положение. Но Криса так злило промедление с Брекзитом, что он отставил работу в сторону и решил заняться ускорением процесса. Джозеф не вполне отчетливо понимал, что это означает, но вопросов не задавал.

– Спасибо за все, сынок, – сказал отец, когда они в вуд-гринском «Фэшн-мэне» выбрали темно-серый костюм за восемьдесят фунтов.

– Тебе идет, – сказал Джозеф.

Поручение сестры он расшифровал безошибочно. Они отнесли костюм на кассу. Брюки требовалось укоротить, но с этим Крис мог справиться своими силами.

– Кстати, недорого, – отметил Крис. – Приди я сюда в одиночку, наверняка потратил бы больше. А ты никак повышения добился?

Уже пару месяцев Джозеф отработал помощником управляющего культурно-спортивным комплексом. Из мясной лавки он уволился и, хотя все еще носился с музыкой, больше не рассматривал ее в плане профессиональной карьеры.

– Да, своим горбом.

– В долгосрочной перспективе хороший костюм дешевле выходит.

Такой совет вполне естественно было услышать от отца, но только при другом стечении обстоятельств.

– Ну, для тебя-то всяко выгоднее, так ведь?

– Ты же знаешь: кабы мог, я б сам заплатил.

– Вот и заплатил бы, – парировал Джозеф.

Ему следовало быть выше этого, но не получилось.

– С каких шишей?

– Мог бы какую-нибудь работу найти.

– Как тут найдешь работу, когда вокруг такое творится?

– Что-то я не пойму, – продолжал Джозеф. – Ты голосовал за Брекзит, потому что эти поляки и все прочие соглашались работать за меньшие деньги, чем ты. Но сейчас этого нет. Почему же ты не пользуешься такими возможностями?

– Но Брекзит еще не состоялся, правда?

– Какая разница? За что ты ратовал, то уже произошло.

– Это имеет большое значение, потому как выход есть…

– Вот только не говори «Выход есть выход». Или «Брекзит есть Брекзит». Пожалуйста. Я хочу прожить хоть один день, не слыша, что нечто есть нечто и выражается тем же словом. Это само собой разумеется, черт побери. Как может быть иначе? Сыр есть сыр. Рождество есть Рождество. Но что это тебе дает?

Джозеф по-прежнему не разбирался досконально ни в одном вопросе. Его не интересовали ни таможенные союзы, ни соглашения о границах, притом что эти слова он, казалось бы, слышал ежедневно. Но Брекзит, похоже, как-то проплыл мимо и не оброс деталями. Он уподобился религии. Одни в него верили, другие нет, с обеих сторон появлялись фанатики, которые маршировали и горланили, и никто не мог доказать, что он прав, а остальные заблуждаются, так как подвижек не было ни в одном ни в другом направлении. Он даже начал подумывать, не спровоцировал ли Брекзит всеобщее помешательство и не заходят ли у страны общественные шарики за общественные ролики.

– Нас предали. Тебя, меня.

– Меня – нет.

– Ты живешь в Британии? Ты был в числе семнадцати и четырех десятых миллиона?

– Да, но…

Джозеф до сих пор не признался отцу, что сам был как в числе семнадцати и четырех десятых миллиона, так и в числе шестнадцати и одной десятой миллиона. Ведь по этой причине – как и по любой другой – Крис бы решил, что его предали.

– Итак, тебя кинули.

– Но ведь это у тебя нет восьмидесяти фунтов, чтобы заплатить за костюм.

– Есть вещи поважнее денег.

– Ты прав, Крис. Пожалуй, я брошу работу и включусь в твою борьбу.

Отец насторожился.

– Вот только обновки тебе покупать больше не смогу. Буду делать необходимые сбережения.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – выговорил Крис.

По опыту Джозеф знал: за выражением «Я понимаю, что ты хочешь сказать» всегда следует контраргумент, но сейчас Крис на этом умолк. Джозеф достал свою банковскую карту. Отец ничуть не смутился.

Поводом для приобретения костюма стала предстоящая свадьба Грейс, и венчание планировалось в маминой церкви. Джозеф давно не считал эту церковь своей. Не появлялся там уже долгие месяцы, если не годы. Воскресное утро предпочитал проводить дома, и в посещении церковных служб ему виделось что-то откровенно странное. Когда он объявил матери, что найдет чем заняться и вообще не верит в Бога, та повела себя на удивление разумно.

– Честно говоря, я не любила с тобой ходить. Ты всем своим видом показывал, что церковь тебе в тягость.

– Ну, в тягость.

– Он знал.

– Кто?

– А сам-то как думаешь?

– Неужели Господь?

– Да, Господь.

– Господь знал, что я всем своим видом показываю, будто церковь мне в тягость?

– Нет. Поведение твое Его не трогало, – с презрением сказала мать. – Он знал, что ты хочешь поскорее унести ноги. Ведь Он смотрит вглубь твоего сердца.

При этом Джозеф был не прочь прийти на венчание. Там ожидалась не только обычная толпа ходячих мертвецов, которые угнетали его до чертиков. Ожидались некоторые его приятели из тех времен, когда он еще бывал на службах, сыновья и дочери прихожанок – подруг его матери, друзья детства его и Грейс. А кроме того, Джозеф хорошо относился к Скотту, его родным и друзьям. Он летал к Скотту в Братиславу на холостяцкую гулянку, где надрался с его братьями и приятелями, а потом они от нечего делать постреляли в тире из «калашей».

И теперь он слегка волновался от предстоящего похода в церковь вместе с Люси и мальчишками – вероятно, потому, что Люси волновало все подряд: конечно, само событие (она обожала Грейс и Скотта), но и церковь тоже. Ей и раньше хотелось туда сходить, но Джозефу виделось в этом нечто подозрительное, нечто идеалистическое и, возможно, даже покровительственное.

– Пойми, это обычный храм, – объяснил он, когда она обратилась к нему за советом, что надеть. – Там никто не впадает в экстаз, не говорит язы́ками, не катается по полу.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Признай за мной хоть самую малость здравого смысла.

– Там не танцуют. Даже поют в основном кто в лес, кто по дрова. Одно старичье. Кто щебечет, кто каркает. Если тебе повезет, некоторые начнут малость раскачиваться. Обычно церковь полупуста. Ну, в этот раз сестра Скотта вызвалась исполнить «Совершенство» Эда Ширана, а ее мама – подыграть ей на фоно.

– Великолепно, – сказала Люси, но Джозеф понял, что она слегка разочарована.

Впрочем, сидя вместе с сыновьями в автобусе на пути в церковь, она невольно думала, что приглашение на свадьбу – это некое достижение. Во-первых, с тех пор, как Джозеф переспал с Джез, прошло больше двух лет, и за все это время – ну, насколько знала Люси – он ни разу не оступился. Живут они вместе, сообща отмечают семейные даты и никогда не строят планов на следующий год – только на ближайшую неделю, а в преддверии лета – на летний отпуск. Она на него не давит, но, возможно, люди и не должны друг на друга давить; вследствие этого каждый день приносил радости дружеского общения и совместной заботы о детях, а каждая неделя приносила наслаждение от секса, иногда не по одному разу.

Свадьба Грейс стала своего рода вехой. Новых знакомств ожидать не приходилось, а значит, можно было не опасаться смущения и нервозности. Она придет в качестве приятельницы Джозефа (в терминологии, которую предпочитал он сам), «просто Люси», и никто не придаст этому значения.

Когда они приехали в церковь, Джозеф горячо пререкался с Крисом.

– Привет, – весело сказала Люси.

Джозеф ее поцеловал. Крис протянул мальчикам костяшки, чтобы в знак приветствия стукнуться кулаками.

– Сделай одолжение, дай нам пару минут, – обратился к ней Крис. – У нас тут семейная разборка.

– Никакой разборки нет, – возразил Джозеф.

– У нас большие расхождения во взглядах, – сказал Крис. – Мы – родня. Значит, это семейная разборка.

– Крис хочет сам вести Грейс к алтарю, – пояснил Джозеф. – Стоит тут, караулит.

– Ясно, – сказала Люси.

Грейс, которая на дух не переносила отца, давно умоляла, чтобы к алтарю ее вел Джозеф.

– Я сказал, что мы можем это сделать вдвоем, – упирался Крис. – Так он даже на это не соглашается.

– Дело в том, что она не хочет видеть тебя рядом, – сказал Джозеф. – Мы ее с трудом уломали, чтобы она вообще разрешила тебе прийти.

– Они меня стыдятся, – обратился Крис к Люси.

Люси изобразила сочувствие.

– Не смотри на него так, – потребовал Джозеф.

– А вы не хотите пройти внутрь и сесть вместе с нами? – спросила Люси.

– Хорошая мысль, – сказал Джозеф.

– Нет уж, спасибочки, – заартачился Крис. – Я буду сидеть с родными.

– Она нам родная.

Люси оценила такое проявление чувств, но подумала, что лучше было бы не говорить этого открытым текстом.

– Я б так не сказал. – Крис не стал уточнять.

– Может, тебе уже пора войти, – обратился Джозеф к Люси.

Она предпочла бы постоять с Джозефом, но, кроме них, у входа больше никого не было, а ей не улыбалось своим опозданием привлекать внимание к себе и сыновьям. В последних рядах они нашли полупустую скамью, а через пару минут к ним подсел Крис, который до этого безуспешно искал какое-нибудь другое место – все равно где, лишь бы не здесь.

– Он мне угрожал, – в полный голос пожаловался он Люси, чтобы заручиться вниманием окружающих. – Родной сын, называется, – продолжил он, убедившись, что аудитория достаточно велика.

– У него такая силища, – отметил Эл. – Он может на раз-два нас отбуцкать.

– Во-во, – поддакнул Дилан. – С таким лучше не связываться.

– Он в качалку ходит, – добавил Эл. – Работает там и часто тренируется.

– Этого допускать нельзя, – сказал Крис. – Этого категорически нельзя допускать.

– А как же с Гитлером допустили? – спросил Дилан, нынче ученик средней школы.

– Пришлось его окоротить, – сказал Крис. – Но он первый начал.

– Джозеф тоже собирался первым начать, – напомнил Эл.

– Твоя правда, сынок, – сказал Крис. – Нужно было мне стоять насмерть. Как мы стояли в сороковом году.

– Он бы вас все равно поборол, – заявил Дилан. – У него такая силища.

Это хождение по кругу напомнило Люси большую часть разговоров, которые она выслушала за последние пару лет. К счастью, пианистка заиграла «Свадебный марш», и в церковь вошла Грейс в сопровождении Джозефа. Люси смотрела, слушала и думала. Думала о своей свадьбе и о замужестве, сделавшем ее очень счастливой, а потом очень несчастной, и ей вдруг показалось абсурдом, что рядом с ней столько лет находилось ничтожество, которое унизило ее до невозможности, а она терпела, и все из-за клятвы, принесенной ею тогда совсем еще другому человеку. И почему-то на ум приходили Крис и мать Джозефа, потом нелепая одержимость Криса Брекзитом и, наконец, это невезучее государство. Теперь ей казалось, что всему виной браки и разводы, но тут сестра Скотта запела песню Эда Ширана, и в этот миг Люси захлестнул стыд, смешанный с толикой гнева, а все мысли иссякли.

Потом Люси с сыновьями наблюдали за различными перестановками для фотосессии: невеста, жених с невестой, подружки невесты, друзья жениха.

Фотограф громогласно подозвал семью невесты. Криса никто не остановил.

Джозеф повернулся к Люси и мальчикам:

– Ему нужны семейные пары.

Люси приросла к месту.

– Все нормально, – заверил он.

– Давай, мам, – вмешался Эл.

– Ты уверен? – спросила Люси. – А если вдруг…

Джозеф отделился от остальных.

– А если вдруг возьмут на испуг, – фыркнул он.

– Я не хочу, чтобы в будущем кто-нибудь подумал: странно, что ее сюда допустили.

– Пойми: ты – моя жизнь, – сказал Джозеф. – Этого достаточно.

Так и получилось, что Люси стояла на ступенях рядом с Джозефом, его матерью и Крисом, рядом с сыновьями и с Грейс, а сама пыталась вжиться в настоящий момент вместе с этими людьми, здесь и сейчас. Прав был Джозеф. Барьеры рухнули. Теперь оставалось только шагать вперед и смотреть, сколько удастся пройти.

Благодарности

Спасибо следующим людям: Мэри Маунт, Джорджия Гарретт, Аманда Пози, Лоуэлл Хорнби, Венетия Баттерфилд, Джоанна Прайор, Мэри Чемберлен, Фархана Бхула, Сандра Вербикине, Зайон Роуч, Барни Сарджент, Сара Макграт, Джефф Клоске и Франческа Сигал.

Примечания

1

Асгар Фархади (р. 1972) – иранский кинорежиссер, лауреат «Золотого медведя», двух «Оскаров» и премии BAFTA.

2

Хэл Роуч (Гарольд Юджин Роуч, 1892–1992) – американский продюсер и режиссер, в кино с 1912 г.; его студия прославилась немыми комедиями с Гарольдом Ллойдом и дуэтом Лорела и Харди.

3

«Отель „Мэриголд“. Лучший из экзотических» (2012) – трагикомедия Джона Мэддена с Джуди Денч и Биллом Найи в главных ролях о британских пенсионерах, решивших переселиться в элитный дом престарелых в индийском Джайпуре. При бюджете 10 млн долларов фильм собрал в международном прокате 140 млн.

4

Собственное издательство писатель и литературный агент Майкл Джозеф (1897–1958) основал в 1930-е гг.; с 1985 г. оно стало подразделением издательства «Пингвин», специализирующимся на коммерческой и женской литературе, триллерах, книгах по кулинарии и т. п.

5

«Работая сутки напролет» (англ.).

6

Massive Genius (англ.) – Огромный Гений.

7

Хелен Джоанн Кокс (1974–2016) – политик-лейборист, убитая ультранационалистом за неделю до референдума по Брекзиту.

8

«Цвет пурпурный» (1982) – роман Элис Уокер.

9

«Все рушится» (1958) – роман Чинуа Ачебе.

10

«Иди, вещай с горы» (1953) – роман Джеймса Болдуина.

11

«Их глаза видели бога» (1937) – роман Зоры Нил Херст.

12

По-видимому, речь идет о фильме «Мэр Кэстербриджа» (1921), в создании которого Т. Гарди принимал активное участие, поскольку съемки проходили непосредственно в Дорчестере, административном центре графства Дорсет. Факт автомобильной поездки Гарди примечателен: от Дорчестера до Лондона, где состоялся показ, восьмидесятилетнему писателю пришлось преодолеть более двухсот километров, что предположительно (с учетом качества дорог, средней скорости автомобилей тех времен, вынужденных остановок и т. п.) заняло у него не менее семи часов.

13

Имеется в виду Жорж Перек (1936–1982) и его роман «La Disparition» (1969). Английский перевод Гилберта Адэра («A Void») вышел в 1995 г., русский перевод Валерия Кислова («Исчезание») – в 2005-м.

14

Парафраз реплики Полония из трагедии У. Шекспира «Гамлет» (акт II, сц. 2): «Если это и безумие, то в своем роде последовательное» (перев. Б. Пастернака).

15

У. Шекспир. Как вам это понравится. Перев. П. Вейнберга.

16

Ср.: «…можно ли назвать воспитанием для человека моего рода обстановку, которая ничем не разнится от обстановки бычьего стойла? <…> скотина, гуляющая на его навозных кучах, обязана ему столько же, сколько и я <…> он <…> мало-помалу разрушает мое дворянское достоинство» (там же).

17

«Что происходит» (англ.). Концептуальный альбом соул-певца Марвина Гэя, выпущенный в 1971 г.

18

Кендрик Ламар (р. 1987) – американский рэпер.

19

Ланселот Браун (1716–1783) – британский архитектор и ландшафтный дизайнер, прозванный Умелым (англ. Capability Brown).

Content

Ник Хорнби
Совсем как ты

Часть первая. Весна 2016-го

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая. Осень 2016-го

12

13

14

15

16

17

Часть третья. Весна 2019-го

18

Благодарности

Примечания