Евгений Панов

Инженер страны Советов

© Евгений Панов, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Глава 1

Заплыв в прошлое

Республика Башкортостан, г. Белорецк.

15 августа 2020 года

Кто-то говорит, что извечный русский вопрос – это «что делать?». Да ничего подобного! Извечный русский вопрос – это «на кой черт я пил последнюю?». Вот и я решал этот самый пресловутый вопрос, бредя по ночной грунтовке, идущей по берегу городского пруда. Куда брел? Да кто же меня знает. Просто в какой-то момент устал от шумной пьяной компании, с которой отмечали день рождения коллеги по работе. Да и компания, если честно, не совсем, что называется, та. Какие-то мутные пьяные разговоры о том, кто какую тачку купил, кто куда летал на отдых, кто куда удачно своего отпрыска пристроил. Короче, сплошной выпендреж друг перед другом. Ну не мое это. Разменяв свой полтинник, я так за эти годы и не научился, по мнению некоторых, жить, и все эти разговоры были мне, мягко говоря, не интересны. Так что, изрядно приняв на грудь, от души поздравив именинника, я ушел в ночь.

Поднялся по дорожке от лодочной станции, где на всю ночь сняли шашлычную для празднования, и побрел в темноту, даже не осознавая, куда иду. Нет, первоначально собирался идти в сторону городских кварталов, но это надо было идти в горку, поэтому ноги сами понесли меня в противоположную сторону. Осознал я это, когда уже проходил мимо городского пляжа. Видимо, голова слегка проветрилась и начала соображать. И вместе с вопросом, куда меня, собственно, несет ночью, возникло непреодолимое желание искупаться.

Пока данная мысль лениво формировалась в голове, я уже прошел мимо пляжа и свернул по дороге к старой насосной. Во, вспомнил, там же есть отличное место, чтобы искупаться! Как-то отдыхали у насосной с женой, пока она не уехала три года назад к дочери в Питер. Вот там и искупнусь. Глядишь, и в голове немного прояснится от хмеля.

На востоке уже посветлело, и над водной гладью реки Белой начал подниматься чуть заметный туман. Скинув с себя пиджак, брюки и рубашку, я, как был в семейных трусах, ринулся в воду. Ух, хороша водичка!

Мельком взглянул на оставшиеся на руке часы. Кстати, хорошие, водонепроницаемые, с автоподзаводом. Подарок на юбилей от коллег по работе, которые знают мою слабость к наручным часам. С изображением щита и меча, аббревиатурой НКВД и дарственной надписью на задней крышке «Почетному чекисту тов. Шершневу М. А. за образцовое исполнение своих обязанностей и в честь юбилея» и мелким (места уже не осталось), чуть заметным шрифтом дата: «09.05.2020 г.». Шутники, блин. Уважили, можно сказать. Довелось мне срочную послужить в частях КГБ по охране особо важных объектов.

Четыре часа утра, однако. Загулял я что-то.

Так, лениво перебирая мысли в голове, я медленно даже не плыл, а дрейфовал по безмятежной глади утренней реки, лежа на спине. Течения здесь почти что нет, так что далеко не отнесет.

В какой момент меня накрыло плотным туманом, я даже не заметил. Развернувшись на 180 градусов, поплыл, лениво загребая руками, обратно к насосной. Через минут пятнадцать понял, что что-то не так. По моим расчетам, я давно уже должен был добраться до любого из берегов. Река Белая в этом месте шириной метров 230–250. Это я что, вдоль реки плыву, что ли? Повернув на 90 градусов, начал активно загребать. Сердце забухало в груди. Нет, плаваю я хорошо и утонуть как бы не должен, но все равно тревожно.

Густой туман съедает все звуки, и не слышно даже постоянного шума расположенных на противоположном берегу пруда сталепроволочных цехов металлургического комбината. Вообще тишина, как говорится, гробовая. Бррр!

Да, блин, где же этот берег?! Прямо не пруд, а целое море. За то время, что тут барахтаюсь, я в любом случае уже давно должен был добраться до берега.

От хмеля не осталось и следа. От адреналина начинает потряхивать. Да и силы уже на исходе. Не молоденький ведь уже.

Взглянул на часы. Пять часов утра. Это что получается, я тут уже час изображаю из себя поплавок? Блин, да где же берег-то? Во всяком случае, в остатки деревянных конструкций пешеходного моста[1] я бы уже уперся, если бы даже плыл вдоль реки. Так ведь и потонуть не долго. А туман и не думает рассеиваться. Такое ощущение, что и свет он тоже не пропускает. Во всяком случае, светлее за этот час не стало.

Начала накатывать паника, а вместе с ней словно тисками сжало сердце. В глазах потемнело, и я почувствовал, как начал медленно погружаться под воду. Внезапно тело скрутила жуткая боль. Говорят, перед смертью перед взором проносится вся жизнь, а у меня перед глазами всплыло изображение надгробного памятника. И надпись на нем: «Шершнев Михаил Андреевич», моя фотография, а также две даты через черточку: «09.05.1970 – 15.08.2020».

Настолько это видение было реалистичным и настолько меня потрясло, что, собрав последние силы, преодолевая всепоглощающую боль, я рванул наверх, к спасительной поверхности воды.

Раздался какой-то хлопок, будто где-то рядом открыли огромную бутылку шампанского, в воде почувствовалась вибрация, сопровождаемая низким гулом. И в этот момент я явственно услышал звук заводского гудка[2]. Сильный удар по голове и последняя мысль: «Один гудок. Шесть часов утра. Рановато помирать…» Затем наступила темнота.

БаССР, г. Белорецк. 15 августа 1938 года

Сторож-смотритель Белорецкой лодочной станции Федор Матвеев разменял уже четвертый десяток, и если бы не искалеченные во время службы в ЧОНе[3] в Туркестане в 1925 году ноги и посеченное лицо, был бы мужчиной хоть куда. А так кому он, калека, передвигающийся при помощи костыля, нужен? Да еще и физиономия вся в шрамах. Вот и жил бобылем в пристройке на лодочной станции, отдав свой далеко не маленький дом племянникам, заодно следя здесь за порядком и частенько подменяя в очередной раз загулявшего заведующего пунктом проката лодок. Да и нравилось ему здесь. Тишина, рыбалка.

Вот и в это утро он привычно приковылял к стоящей на понтонах табуретке и начал неторопливо готовить снасти. Сегодня он припозднился. Ночью опять снился тот бой с басмачами, где он, командир ЧОНа, повел оставшихся в живых бойцов на прорыв из устроенной на них засады. Там его и ранило взрывом фугаса, заложенного на пути отхода. Спасибо бойцам, что не бросили своего командира и вытащили к своим. Плохо было, что тот бой часто возвращался в снах, заставляя просыпаться среди ночи.

Неожиданно раздался громкий хлопок и гул, от которого по воде пошла мелкая рябь. Кто-то с шумом всплыл у самого понтона и, хрипло втянув в себя воздух, вновь скрылся под водой. А на водной поверхности начало расплываться кровавое пятно. И в этот самый момент загудел заводской гудок. Шесть часов утра.

Как он смог буквально выдернуть из воды тонущего мужчину, Федор потом так и не смог вспомнить. Хорошо, пришедшие порыбачить поутру мальчишки помогли занести его в каморку и уложить на топчан. Перевязывая так и не пришедшему в сознание мужчине разбитую голову, Федор обратил внимание на часы на его руке. Поразмыслив пару минут, он отправил одного из мальчишек за своим двоюродным племянником Николаем, старшим оперуполномоченным НКВД.

Пока я лежал в отключке, в каморке сторожа состоялся интересный разговор.

– Здравствуй, Федор Тимофеевич! Чего звал как на пожар? Случилось чего? А то пацаненок что-то про утопленника говорил. Так это не по моей части.

– И тебе не хворать, Николай. Типун тебе на язык. Нет никакого утопленника. Вернее, он есть, да не утоп. Вытащил я его. Без памяти лежит. Голова у него разбита. Я его перевязал как сумел да за тобой послал.

– Так а я-то тебе зачем? Надо было в милицию бежать, а не за мной.

– А ты поглянь, часики какие интересные у него… – Федор протянул племяннику снятые с руки мужчины часы.

Человек в форме сотрудника НКВД прищурился, разглядывая мои подарочные часы.

– М-да. Такие я на курсах у старшего комсостава видел. Только возрастом он явно не подходит, если только часы не наградные. – Энкавэдэшник задумчиво посмотрел на своего родственника. – Знаешь что, Федор Тимофеевич. Сдается мне, что дело тут серьезное. Была информация, что к нам отправили двух сотрудников на усиление для борьбы с бандитизмом. Из Уфы они выехали и пропали. Твой спасенный не один ли из них. Так что пусть он пока у тебя останется, а ты сам про него помалкивай. Кто будет спрашивать, скажи, мол, оклемался да ушел. Я сеструху Таньку пришлю тебе в помощь. Она курсы медсестер закончила, вот и будет ухаживать за постояльцем. А я попробую по-тихому выяснить все что можно.

Сознание медленно, как бы нехотя возвращалось ко мне. Дико болела голова и ломило все тело. Во рту стояла великая сушь. Я поднял руку, чтобы потрогать свое вместилище иногда умных мыслей, и так и замер. Рука была явно не моя. Вернее, моя, потому как мои часы на ней присутствовали, но все же не моя. Вот такой парадокс. Моя – не моя.

Для ясности: мои руки – это руки 50-летнего мужика, покрытые изрядным количеством шерсти с хорошо видимой татуировкой с изображением эмблемы ВВС (уже лет в 30 довелось исполнить свою детскую и юношескую мечту: в аэроклубе, директором которого был школьный товарищ, я научился летать на самолете Як-52 и вертолете; тогда же и татуировку по пьяной лавочке себе в тату-салоне набил), а это рука молодого человека, с чуть заметным пушком, без каких-либо следов татуировки.

Попробовал пошевелить пальцами, и они послушно исполнили мою волю. Пораженный этим, я даже о больной голове позабыл. Поднял вторую руку. Та же картина. Молодая крепкая рука с твердыми мышцами. Ха, мои мышцы давно уже затаились под изрядным слоем жирка.

Попытался осмотреться вокруг. Небольшая комнатка. Стол у окна, пара табуреток, у противоположной стены – старинная кровать с никелированными набалдашниками. С моей стороны стена беленая. Похоже на заднюю стенку печки. Электрическая проводка на стене и потолке даже на вид старинная, из витых проводов, проложенных на фарфоровых изоляторах. Эх, нет на них пожарного инспектора. С потолка свисает лампочка, вкрученная в металлический патрон без какого-либо плафона. Блин, куда это я попал?

И тут мой взгляд остановился на висящем на стене отрывном календаре. 18 августа 1938 года, среда. Вот тут мне поплохело. Либо это чья-то не слишком умная шутка, либо тот туман был явно не простым, и меня забросило в прошлое. Причем ко второму своему предположению я отнесся более спокойно, чем к первому. За шутку я могу и обидеться, а вот что касается попадания в прошлое, тут сказалось огромное число прочитанных книжек про попаданцев, и это воспринималось спокойно и даже, внезапно, с каким-то облегчением.

Вот только там попаданцы все люди как люди. Проваливаются в прошлое либо со смартфоном, у которого сохранилось подключение к интернету; либо после того, как им в память в жутко секретной лаборатории закачали огромное количество информации по всем областям науки и техники, помнят чуть ли не все иностранные и отечественные музыкальные хиты, историю их создания, сюжеты самых популярных книг. А то и целыми дивизиями, экипажами боевых кораблей и всей страной.

Ну, по крайней мере, они получают какие-то сверхспособности. Я же у себя ничего такого не чувствовал, да и какими-то сакральными знаниями я тоже не обладал. Ну да, инженер. Но кому здесь, в прошлом, если я действительно попал в прошлое, нужны мои навыки работы в автокаде? Тут до компьютеров с автокадом как до Луны пешком. Я, конечно, знал о многих исторических событиях этого периода, спасибо форумам альтернативщиков, на которых любил зависать, и это могло мне пригодиться.

Вновь обведя комнату взглядом, я увидел в углу умывальник и небольшое зеркало рядом с ним. С большим трудом встав на ноги, держась за стену, я доковылял до него. Из зеркала на меня взглянула чужая, незнакомая физиономия с черными кругами вокруг глаз замотана бинтом. Вернее, физиономия была очень даже знакомая, правда, уже изрядно забытая и как бы не совсем чужая. Если убрать колер вокруг глаз, то из зеркала на меня смотрел я, такой, каким был четверть века назад. Ну хоть какая-то плюшка от моего попаданства.

В этот момент дверь в комнатушку открылась, и, обернувшись, я увидел стоящую на пороге красивую девушку. Пикантности добавлял тот факт, что из одежды на мне были лишь трусы и повязка на голове.

– Ой, здрасте… – Девушка мгновенно покраснела как маков цвет и выскочила за дверь. – Вы, товарищ, одевайтесь. Там, на табурете, одежка кое-какая, а я подожду, – сказала она из-за двери.

Присмотревшись, я увидел аккуратно сложенные на табурете, наполовину задвинутом под стол, вещи. Черные брюки, изрядно выцветшая гимнастерка старого образца и странного вида ботинки, похожие на брезентовые.

До стола дошел я уже вполне уверенно. Штормило меня, конечно, как после хорошего подпития, но уже было терпимо. Одевшись, вновь проделал путь до двери и, открыв ее, сделал приглашающий жест ожидавшей там девушке. Она быстро проскочила в комнатушку, разожгла примус и поставила на него чайник. В этот момент я почувствовал, что не могу говорить, потому что во рту все пересохло. Видимо, мой взгляд был настолько красноречив, что девушка протянула мне ковшик с водой. О, боже, какой это был нектар. Ничего слаще и вкуснее я никогда не пил.

– Спасибо, – чуть переведя дух, я протянул пустой ковш девушке.

– Не за что, – она пожала плечами, – сейчас чайник закипит и попьем чаю. Да и покушать вам надо. Я тут бульон сварила, сейчас его тоже подогрею. Дядя Федя сказал, что вам пока только жиденькое можно, а то плохо может стать. Вы трое суток без сознания пролежали.

– А дядя Федя – это кто? – чуть хрипло спросил я.

– Так это он вас из воды вытащил, – девушка оживилась. – Мальчишки говорили, что чуть следом не нырнул, да успел ухватить. И как только смог на мостки вас вытащить? А сюда ему вас те же мальчишки помогли занести. Тут он вам голову и перевязал. Он это умеет. А потом за моим братом мальчишек послал, а тот мне велел сюда прийти и дяде Феде помочь. Я курсы медсестер закончила и перевязки делать умею.

– А сам этот дядя Федя где? – спросил я.

– Так он в ОРС[4] с завхозом уехал по делам. Велел мне за вами присматривать. А брат придет вечером после службы.

– Извините, девушка, а как вас зовут? А то неудобно общаться, не зная имени.

– Я Татьяна… – Девушка протянула мне свою ладошку.

– Михаил. – Я аккуратно пожал теплую ладошку. – Скажите, Таня, а где я вообще нахожусь и кто такой этот ваш дядя Федя?

– Так вы ничего не помните? – Девушка слегка удивилась. – Вы на лодочной станции, а дядя Федя тут сторожем работает и живет здесь же. Он утром рыбачить пошел и увидел, как вы тонете у самых понтонов. И голова у вас разбита сильно была. Он сам с костылем ходит, но как-то смог вас вытащить, а затем у себя в комнате разместил да велел помалкивать о вас и никому не рассказывать. А вы, наверное, как мой брат, в органах служите?

– В каких? – Я аж поперхнулся.

– Ну, в НКВД. У вас, вон, и часы наградные. – Татьяна кивнула на мою руку с часами.

В этот момент закипел чайник, и девушка отвлеклась на него, снимая с примуса и ставя подогреваться мисочку, по-видимому, с обещанным бульоном. А я невольно залюбовался ею. Простенькое ситцевое платье в горошек подчеркивало девичью стройную фигуру, а белые носочки с туфельками вызывали улыбку. Перехватив мой взгляд, Таня засмущалась.

А потом мы пили чай. Хотелось бы сказать, что пили вкусный чай, но, увы, тот напиток, который мы распивали, чаем назвать мне, избалованному действительно хорошим чаем, было затруднительно. Спасали вкус добавленные в заварку травы. Душица, зверобой и лист смородины сделали наш напиток скорее отваром трав, не лишенным, однако, своей прелести.

Давненько я такое не пил, да еще из металлической кружки. Несколько небольших кусков сахара, лежащих на блюдце, подсластили наше чаепитие. Я аккуратно, чтобы не обжечься о край кружки, отхлебывал чай и смотрел на девушку. Татьяна налила чай в блюдце, держа его в одной руке, другой макала в напиток маленький кусочек сахара и, откусив от него своими идеально белыми и ровными зубками, запивала парящим напитком. Сахар, кстати, был намного вкуснее того, что я ел в XXI веке.

За чаепитием я аккуратно порасспросил девушку. Ну что можно сказать? Сейчас действительно 18 августа 1938 года, а я действительно нахожусь в родном городе Белорецке.

После чаепития девушка быстро помыла кружки под умывальником и засобиралась домой, пообещав ближе к вечеру прийти меня проведать. Сказала только, что брат и дядя Федя просили меня не выходить из комнаты, если в их отсутствие я встану на ноги.

Проводив девушку, я вернулся на свой топчан и, откинувшись на подушку, задумался. Забросило меня во времена, мягко говоря, непростые. Про «стопицотмильенов» репрессированных я не верил, да и архивные документы об этом говорили, но вот в то, что в эти времена загреметь на нары под фанфары было проще простого, я верил целиком и полностью. Достаточно было показаться подозрительной личностью. А я являлся более чем подозрительным. Мелькнула даже мысль по-тихому свинтить отсюда, пока остался один. Но как мелькнула, так и пропала. Сбежать-то не проблема, а вот куда потом? Да и не хочу я этого. Как ни странно, но в этом времени я чувствовал себя вполне, как бы это сказать, комфортно, что ли. Я хотел здесь жить. Наверное, это была подсознательная мечта, которая крепла с каждой прочитанной книгой о попаданцах.

Остался вопрос с легализацией. Прикинуться потерявшим память? И что это мне даст? Ровным счетом ничего. Кому я тогда буду интересен? Хотя если жить жизнью обычного обывателя, то и такой вариант вполне прокатит. Вот только смогу ли я так жить, зная, что мог помочь стране и ничего для этого не сделал?

Остался вариант открыться. Но тут надо все хорошенько обдумать. К Сталину меня никто близко не подпустит. Писать письмо ему глупо; наверняка почта проверяется, а это значит, что обо мне станет известно еще кому-то. В таком случае вероятна утечка. Выходить на НКВД, пока во главе ведомства стоит Ежов, глупо вдвойне. Единственным адекватным человеком, с которым пока возможно наладить контакт, остается Берия, что бы там про него ни выдумывали либерасты в будущем. Теперь осталось подумать, что я могу предложить стране.

Координат месторождений особо не знаю, так, примерно могу показать, где в моем времени была алмазная столица России город Мирный. Ну еще, пожалуй, примерно районы добычи нефти и газа. Знание событий будущего, конечно, руководству государства пригодится для принятия решений, поможет избежать многих ошибок, но для этого надо выйти на это самое руководство.

Из технических знаний особо ничего полезного у меня нет. Ну знаю я, как выглядит автомат Калашникова, разобрать-собрать могу, настрелялся в армии в свое время, но воспроизвести его вряд ли получится. Хотя…

Было у меня одно увлечение, которое может мне и здесь пригодиться. Вертолеты. Когда учился летать а аэроклубе, был там один энтузиаст, который собирал самодельный одновинтовой вертолет с автомобильным двигателем. Мне стало интересно, и я взялся помогать ему. Все целиком делали сами. Те же несущие лопасти сами рассчитали и сами изготовили. И ведь взлетел наш «Птах», такое название дали своему детищу, и хорошо взлетел. Налетались на нем до одури. Машинка получилась легкая, надежная. Двоих не самых хилых мужиков запросто поднимала.

Потом конструктор и хозяин вертолета продал его кому-то, чтобы оплатить учебу дочери. Продал и тут же начал строить другой, уже соосной системы. Почти два года мы с ним из гаража не вылезали, но «Птах-2» у нас тоже полетел. Тогда я буквально заболел винтокрылыми машинами, даже несколько лет проработал в Кумертау на вертолетном заводе.

Сейчас вертолеты только-только делают робкие шаги в небо. В Германии в 1936 году взлетел двухвинтовой вертолет с поперечным расположением винтов Focke-Wulf Fw 61. В Америке над своим Vought-Sikorsky VS-300 (S-46) вовсю работает Игорь Сикорский, да и здесь, в СССР, в 1930-е годы пытались создать нечто похожее. Так что есть все шансы войти в плеяду пионеров винтокрылой авиации.

Протяжный заводской гудок прервал мои размышления. Четырнадцать часов. Я выставил на своих часах точное время и вновь погрузился в думы. Вариант открыться тоже стоит рассматривать с точки зрения пятьдесят на пятьдесят. Есть все шансы, что меня просто закроют в самый глубокий, может быть, даже комфортабельный подвал и будут выжимать информацию, пока не выжмут досуха. И не факт, что потом по-тихому не прикопают где-нибудь, чтобы не допустить попадания такого ценного источника информации не в те руки.

Так что придется давать информацию дозированно и анонимно, не раскрываясь до поры, а тем временем завоевывать авторитет в качестве конструктора вертолетов. Наверное, это будет правильно. Просто сидеть и знать, что мог спасти кого-то из тех почти тридцати миллионов погибших в годы войны и не сделал для этого ничего, я не смогу. Мне совесть просто не позволит.

Ладно, с этим определился. Ясно все станет после разговора с братом Татьяны, который, как я понял, является сотрудником НКВД. Может статься, что он меня просто арестует как подозрительную личность. Вот с ним, скорее всего, придется играть в игру «тут помню – тут не помню».

Если все пройдет нормально, то можно будет начинать как-то строить свою жизнь в этом времени. Насколько я помню, аэроклуб в Белорецке в эти годы уже вовсю работал, а значит, какая-никакая база, на которую можно опереться в своей работе, есть. Черт! Слишком много неясностей и допущений, чтобы четко строить какие-либо планы. Все же вначале надо легализоваться.

Я так сильно погрузился в свои мысли, лежа на топчане, что не услышал, как кто-то подошел к двери. Обернувшись на звук открывшейся двери, я ожидал (да и хотел) увидеть Татьяну, но вместо нее вошел колоритный мужик в старой, но чистой гимнастерке, подпоясанный ремнем, в брюках защитного цвета, заправленных в довольно поношенные сапоги, со шрамом на лице, опиравшийся на костыль. Похоже, мой спаситель, дядя Федя вернулся.

Я встал с топчана и хотел было поздороваться, но вошедший опередил меня.

– Ну здравствуй, мил человек! Я гляжу, оклемался?

Интерлюдия

Николай

Старший оперуполномоченный НКВД Николай Сазонов сидел на заднем сиденье видавшего виды ГАЗ-А, погруженный в невеселые думы. Этому не мешали тряская дорога и подвывание двигателя машины. Пришедший в органы по комсомольской путевке, он с самых ранних лет обладал обостренным чувством справедливости и считал, что все в жизни должно быть по совести.

То, чему он стал свидетелем сейчас, участвуя в операции по аресту, как было написано в анонимном доносе, бывшего кулака, бандита и контрреволюционера-троцкиста, в селе Ломовка, полностью противоречило его убеждениям. Буквально только что начальник Белорецкой районной милиции лично при обыске «нашел» в хлеву у колхозника старый потертый обрез и уже тронутый ржавчиной револьвер. И все бы ничего, если бы Николай буквально за полчаса до операции эти самые обрез и револьвер не видел лежащими на полу в машине главного милиционера района[5]. Получается, что либо он сам, либо кто-то из его подчиненных подбросили это оружие арестованному.

Николай хотел было уже вмешаться, но его непосредственный начальник капитан Зимин, увидев состояние подчиненного, по-быстрому отправил его обратно в город (если бы Николай в тот момент обернулся, то увидел бы пристальный взгляд себе в спину с очень нехорошим прищуром).

Сам Зимин тоже был далеко не безгрешен. Чего только стоят его рапорты в Третье управление УГБ НКВД БаССР об «орудовавших в окрестностях Белорецка повстанческих отрядах», вооруженных даже пулеметами. И все для того, чтобы в удобный момент благополучно эти самые отряды «ликвидировать» и получить очередное поощрение.

Мерзко все это. И еще более мерзким было то, что и самому Николаю приходилось во всем этом участвовать, нравится оно тебе или нет. Предшественник Сазонова попробовал возмущаться, но оказался троцкистом и, как выяснилось на допросах, имел связь с бандитами, за что и был арестован.

Николай даже сплюнул в окно.

– Пылюка, зараза, – ответил он на немой вопрос обернувшегося водителя и вновь погрузился в свои мысли.

Машина, подпрыгнув на очередной кочке и жалобно заскрипев, вильнула за поворот и начала спускаться к мосту через речку Нура. Слева показались обнесенные забором из колючей проволоки бараки спецпоселения. Николай бросил на них взгляд. Неужели так много внутренних врагов у советской власти? Только здесь находятся почти 500 человек, и таких спецпоселков по всей необъятной стране очень много, а наш пролетарский суд не может ошибаться, и значит, врагов действительно много. Некоторые из них проникли даже в органы власти. Взять того же бывшего наркома внутренних дел Ягоду, который, как оказалось, был связан с врагом трудящихся Троцким и пытался организовать троцкистско-фашистский заговор в НКВД, готовил покушения на товарищей Сталина и Ежова, а также занимался подготовкой государственного переворота и интервенции.

Да что далеко ходить, если даже здесь, в маленьком городке, и то враги народа пробрались во власть. Бывший секретарь райкома Гришкан вообще орудовал как самый настоящий бандит. Построил дачу, на которой пировал со своими дружками. Туда свозили возами продукты, которых не хватало рабочим. Мука, масло, сахар, мясо и яйца портились, и их увозили на отвал, а чтобы никто не мог их оттуда взять, все это обливалось дефицитным керосином. И это в те дни, когда в стране лютовал голод.

Товарищи пытались критиковать Гришкана, но итогом стало несколько убийств с целью пресечь критику. Снять с должности секретаря райкома и потом арестовать смогли лишь благодаря письму, адресованному товарищу Сталину и доставленному в Москву двумя партизанами, воевавшими с белыми в здешних лесах. А ведь казался очень ответственным товарищем, верным большевиком.

Когда на сталепроволочном заводе в 33-м году случился пожар и почти полностью сгорели травильное отделение, патентовка и сталепроволочный цех, то он оперативно мобилизовал все районные парторганизации и предприятия, организовал субботники, и уже через 22 дня завод был восстановлен и начал давать такую нужную стране продукцию, хотя, по расчетам специалистов, на это должно было потребоваться минимум полгода[6].

И все же Гришкан оказался врагом народа. Разве не знал обо всех темных делишках бывшего секретаря райкома непосредственный начальник Николая? Прекрасно знал. И более того, всячески им потворствовал, закрывая на них глаза.

Николай уже решил, что, как только приедет в управление, то сразу напишет соответствующий рапорт на имя начальника УГБ НКВД БаССР, когда его мысли переключились на того парня, что выловил из заводского пруда дядя Федя.

Парень был очень странный. Николай уже выяснил, связавшись с Уфой, что он не является одним из тех двоих пропавших сотрудников НКВД, посланных к ним на усиление. Смущали наградные часы на его руке и очень странная гравировка на обратной стороне. Вернее, в самой надписи ничего необычного не было, вот только выгравированная ниже очень мелким шрифтом дата вызывала вопросы. Кто-то, возможно по невнимательности, дважды написал год. Но тогда получается, что эти часы выловленному из пруда парню не принадлежат. Ему на вид лет 25–27. Получается, что в 1920 году ему было 7–12 лет. Речь идет о юбилее, значит, по логике, в момент награждения ему должно было бы быть 10, максимум 15 лет. Тоже не сходится.

Нет, Николай слышал о том, что тот же Аркадий Гайдар, книги которого так нравятся его сестре Татьяне и который в 1921 году прошел со своим отрядом рейдом по Белорецку и окрестным селам, в 16 лет командовал полком. Вот только больше ни о ком столь юном известно не было. А тут еще и почетный чекист. Значит, часы не его. Но тогда чьи? И как к нему попали? И кто он такой вообще? Вопросы, вопросы. Николай просто чувствовал, что за всем этим скрывается какая-то тайна огромного масштаба.

Так за раздумьями Николай не заметил, что машина уже стоит у крыльца районного управления НКВД и водитель вопросительно смотрит на погрузившегося в свои мысли старшего лейтенанта. Хлопнув себя по колену, словно приняв какое-то решение, Николай выбрался из запыленного авто и, поднявшись по ступеням на крыльцо, закурил.

Мысли продолжали крутиться вокруг таинственного незнакомца. Наконец, докурив свой «Казбек», старший лейтенант щелчком отправил окурок в урну и прошел в свой кабинет, где, предварительно закрыв дверь изнутри, сел писать рапорт на своего начальника. Изложив все известные ему факты нарушения социалистической законности со стороны начальника районного управления НКВД, Николай поднял взгляд на часы. Почти час просидел за рапортом.

Теперь надо как-то передать написанное адресату, минуя почту. Поставив число и подпись, Николай вздохнул. Придется или самому по какому-либо поводу ехать в Уфу, или отправлять туда надежного человека. А пока, запечатав рапорт в конверт, Николай засунул его под дно массивного сейфа, стоящего в углу кабинета. Береженого, как говорится, бог бережет. Теперь достать конверт можно лишь с помощью длинной спицы или передвинув сейф, а для последнего нужно человек пять не меньше. Проделав эти манипуляции, Николай решил съездить на лодочную станцию. Возможно, неизвестный пловец уже очнулся, и будет возможность с ним поговорить.

Выглянув в окно, Николай окликнул сидящего на лавочке водителя и попросил приготовить к поездке мотоцикл. Спустя полчаса, закончив свои дела в управлении, он выехал из ворот гаража, газанул и, поднимая клубы пыли, помчался вдоль по улице. Еще на полпути к лодочной станции заметил впереди на дороге идущую туда же сестру, которая несла в одной руке бидончик, а в другой – узелок.

– Танька, куда это ты направилась? – Николай лихо затормозил рядом с сестрой и заглушил двигатель.

– Тьфу на тебя, Колька, – Татьяна шутливо замахнулась на брата узелком, – напугал. Сам же велел присматривать за гостем у дяди Феди. Вот туда и иду, а заодно щи им сварила и лепешки испекла. И Михаила, и дядю Федю накормлю.

– Значит, очнулся гость? Успела познакомиться? – И, подмигнув сестре, прищурившись, с улыбкой сказал: – А брату так обеды не носишь.

– Да ну тебя, – покраснела Татьяна, – ты вон какой здоровый лось, а там человек раненый, ему кушать надо и сил набираться.

– Ладно уж, сердобольная, садись, подвезу. Сам туда еду. Тоже познакомиться хочу.

Интерлюдия

Татьяна

Когда брат попросил ее приглядеть за раненым товарищем, да еще сказал, чтобы об этом помалкивала, Татьяна сильно удивилась. Почему раненого не везут в больницу, где есть врачи? Почему нельзя о нем никому рассказывать? Однако женское любопытство взяло верх, и девушка, собрав в собственноручно сшитую брезентовую сумку бинты, йод и гостинцы для дяди Феди, отправилась на лодочную станцию, где и находился раненый.

Дядя Федя был единственным их родственником, двоюродный брат матери, умершей в 1930 году от болезни, как раз когда брата Колю направили по комсомольскому призыву на службу в ОГПУ. Таня осталась совсем одна. Их отец, красный командир, погиб во время войны с белополяками в 1920 году, и она его совсем не помнила. Мама воспитывала их с братом одна, и вот ее не стало. Николай учился на курсах и не смог приехать даже на похороны. Хорошо, что кто-то смог известить о случившемся дядю Федю, и он приехал в Уфу, чтобы забрать ставшую сиротой 11-летнюю Таню. Так она оказалась в маленьком городке Белорецке, уютно расположившемся в окружении красивых уральских, поросших густым лесом гор. А вскоре и брат Коля смог сюда получить назначение.

С самых малых лет Таня была самостоятельной, помогала матери по хозяйству, а сейчас фактически стала хозяйкой в доме. Поначалу было очень тяжело, но она справилась. И в школе училась на отлично, и хозяйство успевала вести на зависть всем. А еще ходила с подружками в лес. В конце мая и начале июня рвали на лесных полянках вкусную траву кислянку[7], из которой получалась замечательная начинка для пирогов, да и так трава была очень вкусная. Летом девушка ходила за ягодами, чуть позже – за грибами, которыми были богаты окрестные леса.

Когда брат получил назначение в Белорецк, стало полегче. Он и пайки приносил, и денежное довольствие. Так они и жили в доме дяди Феди. Сам же дядя Федя перебрался на лодочную станцию, где у него была своя каморка, в которой он постоянно проживал.

Год шел за годом, и Татьяна из нескладной худенькой девочки превратилась в настоящую красавицу. Высокая, стройная, с волнистыми темными волосами и выразительными карими глазами, она привлекала внимание парней. Вот только ей никто из тех, кто набивался в ухажеры, не нравился. Да и некогда ей было с парнями гулять. Домашние хлопоты, учеба отнимали все ее время.

Учиться Таня любила. И это тяга и любовь к знаниям позволили ей с отличием окончить десять классов школы и поступить в медицинское училище на медсестру. Стать врачом было Таниной мечтой с самого раннего возраста, и медицинское училище стало лишь первой ступенькой к ее осуществлению. В этом году данная ступенька была успешно пройдена. В следующем девушка твердо решила поступать в медицинский институт в Уфе на кафедру оперативной медицины, а пока, по совету преподавателей медучилища, поработать год в больнице, набраться опыта.

Своего подопечного, за которым просил присмотреть брат, Таня увидела лежащим без сознания на топчане, перевязанного хоть и достаточно старательно, но кривовато, некогда чистой, а теперь окровавленной тряпицей. Пришлось менять повязку, а заодно осмотреть голову пострадавшего. На первый взгляд ничего особенного не было, рассеченная в двух местах кожа и здоровенная шишка прямо на макушке. Но это все лишь то, что было видно, а что там внутри, оставалось лишь гадать. Как говорил им преподаватель в медучилище, голова – штука темная и до конца не изученная. Будем надеяться, что ничего страшного нет.

Таня вздохнула и, стараясь потише греметь умывальником, нет-нет да и посматривала украдкой на дяди Фединого постояльца. Молодой красивый парень лет 25, высокий, со спортивным телосложением. А еще она обратила внимание на часы на его руке. Красивые, необычные и, наверное, дорогие, с секундной стрелкой, с окошечком, показывающим число и день недели. Вот только этот самый день недели они показывали неправильно. Сегодня было воскресенье, а на часах – суббота. Может, сломались? А еще на циферблате часов было изображение такой же эмблемы, как у брата на рукаве. Щит и меч.

– Ну что, Танюша, как он? – спросил дядя Федя, когда она вышла из каморки.

– Похоже на сотрясение мозга, поэтому и в себя не приходит. Я ему раны на голове обработала и перебинтовала. Его бы в больницу надо.

– Ничего, отлежится. Он молодой, крепкий, так что выдюжит. В гражданскую, бывало, и не с такими ранами выживали. Ты, дочка, только о нем помалкивай. Тут дело серьезное.

– Да я понимаю. – Таня вздохнула и бросила взгляд на дверь, из которой только что вышла. – Ладно, дядя Федя, пойду я. Завтра по утру забегу проведать.

На следующий день она приходила дважды, принесла кое-что из одежды, а вот на третий немного задержалась дома, помогала соседке бабе Нюре. Когда уже спускалась по дороге к лодочной станции, то навстречу выехала подвода, на которой ехали дядя Федя и завхоз. Поздоровавшись с ними и перекинув-шись парой фраз, Таня поспешила к своему пациенту. И, как оказалось, не зря.

Девушка привычно распахнула дверь в каморку и увидела его, стоящего в одних трусах возле умывальника и рассматривающего себя в зеркале. Щеки мгновенно запылали жаром, и она, пискнув «Ой, здрасте», выскочила за дверь. Быстро переведя дух, крикнула через дверь, что одежда на стуле и что она подождет, пока товарищ оденется. А потом они пили чай и разговаривали. Михаил, как оказалось, почти ничего не помнил. Даже какой сейчас год позабыл.

А сегодня Таня сварила вкусные щи из свежей капусты и напекла лепешек. Ей очень хотелось, чтобы именно Михаил оценил ее стряпню, хотя и боялась сама себе в этом признаться. С самого первого раза, когда она его увидела, лежащего без сознания, Татьяна думала лишь о нем. Было в парне что-то такое, что притягивало к себе. Что-то необычное, загадочное. И, идя по дороге на лодочную станцию, Таня не переставала думать о Михаиле. Она настолько погрузилась в свои думы, что аж вздрогнула от вопроса.

– Танька, куда это ты направилась?

Брат Колька, сидя на мотоцикле и улыбаясь, смотрел на нее, чуть прищурив глаза. А она и не услышала, как он подъехал.

– Ладно уж, сердобольная, садись, подвезу. Сам туда еду. Тоже познакомиться хочу.

Глава 2

Неожиданная встреча и арест

– Ну здравствуй, мил человек! Я гляжу, оклемался? – Цепкий, внимательный взгляд вошедшего, казалось, просвечивал насквозь, как рентген. А не прост этот дядя Федя, ой как не прост.

– Здравствуйте! А вы и есть тот самый дядя Федя, о котором Татьяна рассказывала и который меня из воды вытащил? Огромное спасибо вам за это! – Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляд.

– Х-хе! – усмехнулся вошедший. – Кому дядя Федя, а кому и Федор Тимофеевич. А кто-то и товарищем Матвеевым кличет. А благодарить не за что. Нешто можно человека бросить погибать. Ну а сам-то кто будешь?

– Шершнев Михаил. По батюшке – Андреевич. А больше ничего не помню, вы уж извините… – Я виновато развел руками.

– Не помнишь или говорить не хочешь? – Вновь пронзительный взгляд рентгеновских установок.

– Врать не хочу, товарищ Матвеев…

Пока решил обращаться к собеседнику так. Вдруг обидится на «дядю Федю», да и помнил из старых фильмов, что в это время те, кто не был близко знаком, именно так и говорили.

– Часы твои?

– Мои, – кивнул я в подтверждение.

– Понятно. – Матвеев кивнул каким-то своим мыслям. – Тут ты прав, своим, – выделил он это слово, – врать не следует. Ну а меня тогда уж по батюшке величай.

– Благодарю, Федор Тимофеевич. Ну а вы меня просто Михаилом зовите.

– Ну вот и познакомились. – Хозяин прошел к столу, постукивая по полу своим костылем. – Давай-ка поснедаем чем бог послал, а потом чайку попьем да побалакаем. Может, что и вспомнишь. – Федор Тимофеевич чуть искоса посмотрел на меня, оценивая мою реакцию на его слова. Я лишь кивнул в ответ.

Прежде чем пить чай, Федор Тимофеевич подогрел принесенный Татьяной бульон и, налив его в глубокую тарелку, накрошил туда немного хлеба.

– На-кось, похлебай жиденького. Тебе сейчас это на пользу будет. А я пока чай заварю.

Так мы и просидели несколько часов, беседуя. Федор Тимофеевич рассказывал о городе, об окрестных лесах и их богатствах, о рыбалке и исподволь нет-нет да и задавал какой-нибудь вопрос, надеясь, что смог заболтать меня, и я, расслабившись, о чем-нибудь проговорюсь. Прямо не сторож, а дознаватель. Или чекист. Поймав себя на этой мысли, я стал повнимательнее присматриваться к собеседнику. Интересный все-таки дядька.

Отвлек нас от разговора стрекот мотоциклетного мотора. К скамейке, на которую мы перебрались из душной комнатушки, лихо подъехал мотоцикл довольно архаичного вида, за рулем которого сидел человек в форме НКВД, а за его спиной, держа в одной руке бидончик и узелок, а другой обнимая за талию водителя, сидела Татьяна. Водитель двухколесного древнего монстра стянул с лица не менее древнего вида мотоциклетные очки, и я понял, что этому человеку солгать я не смогу.

Передо мной стоял Николай Александрович Сазонов, полковник КГБ в отставке, мой сосед на протяжении 25 лет с 1980 по 2005 год, когда мы с соседями провожали его в последний путь, а за его гробом несли больше десятка подушечек с боевыми наградами (не боевые, юбилейные он называл висюльками и давно уже раздарил соседским мальчишкам, и большая их часть была у меня). Он был тем человеком, благодаря которому я стал тем, кто я есть. Именно он с 10-летнего возраста воспитывал меня, фактически заменив мне отца и мать. Своих детей у дяди Коли никогда не было, и он свой нерастраченный отцовский инстинкт использовал на мое воспитание.

Да, я рос, как говорят в моем времени, в неблагополучной семье. Родители толком никогда нигде не работали, и вся их энергия уходила на поиск очередной бутылки. Не знаю, как сложилась бы моя судьба, если бы не дядя Коля. Он заставлял меня учиться в школе и проверял, как я сделал домашние задания, он ходил вместо моих родителей на школьные собрания, он провожал меня в армию и встречал после (родители, по-моему, даже не заметили моего двухлетнего отсутствия), он приезжал ко мне в часть на Присягу, он буквально силком заставил меня поступить в институт и успешно окончить его.

Прошедший всю войну на передовой, он был для меня непререкаемым авторитетом. Я как-то спросил дядю Колю, почему он приехал жить в наш маленький провинциальный городишко, на что он ответил, что здесь прошли его молодые годы, тут он хотел бы и остаться навеки, когда придет его час. Да и по долгу службы слишком многим он оттоптал мозоли в Москве и в Питере.

С самого раннего возраста моим любимым занятием было рассматривать альбомы со старыми фотографиями и слушать рассказы отставного полковника. И тут меня прошиб холодный пот. Я вспомнил те самые фотографии. На большинстве из них был молодой дядя Коля, точно такой, как сейчас он стоял передо мной, но на паре фото он был рядом с красивой девушкой, своей сестрой, погибшей смертью храбрых зимой 1941 года.

Ее долгие годы считали пропавшей без вести, и только в 1965 году дядя Коля смог установить судьбу сестры, совершенно случайно прочитав в газете статью, посвященную 20-летию Победы, с воспоминаниями ветерана, в которых он описывал подвиг военфельдшера Татьяны Сазоновой, бросившейся со связкой гранат под немецкий танк, прорвавшийся к палаткам медсанбата, и тем спасшей всех от неминуемой гибели. Еще несколько лет потребовалось на то, чтобы сестру дяди Коли наградили орденом Красного Знамени посмертно. А сейчас Татьяна, та самая девушка, которая мне очень понравилась, стояла рядом со своим братом живая и здоровая и с тревогой смотрела на меня.

Видимо, я сильно изменился в лице, потому что она, всунув свою поклажу в руки брата, слегка обалдевшего от вида моего моментально побледневшего лица, бросилась ко мне.

– Михаил! Что с вами?! Вам плохо?!

И столько тревоги и заботы было в ее голосе, что я невольно подумал, что хотел бы, чтобы это мгновение длилось вечно. Внезапно пришло осознание того, что я ОБЯЗАН сделать все, чтобы Татьяна избежала своей судьбы. Я НЕ ХОЧУ ЕЕ ТЕРЯТЬ!!! С этого момента моя война началась!

– Все в порядке, Таня. Не волнуйтесь. Просто вдруг что-то голова закружилась. – Я встал со скамьи и, пытаясь перебороть сковавший горло комок, чуть слышно произнес: – Здравствуйте, Николай Александрович!

А в глазах стояли слезы. Слезы от того, что вижу живым, здоровым и молодым самого дорогого для меня человека.

– Ты меня знаешь? Мы где-то встречались? – удивленно поинтересовался Татьянин брат.

– Знаю. Нет не встречались. Ответьте на один вопрос: вы уже написали рапорт на своего начальника?

Про рапорт, который спас его, дядя Коля рассказывал мне там, в будущем. Зашел у нас как-то разговор про репрессии. Вот он и рассказал, как приехали арестовывать его начальника, да всех заодно и прихватили как соучастников, так как никто не докладывал о контрреволюционной деятельности уже бывшего начальника районного управления НКВД. Тогда-то дядя Коля и поведал о давно написанном рапорте, спрятанном под тяжелым сейфом, который не было возможности отправить. Усилиями нескольких человек сейф сдвинули, нашли запечатанный пакет, вскрыли, а там в рапорте – подпись и дата. Так и удалось избежать ареста.

– Откуда ты узнал про рапорт? Я его буквально только что написал…

С обалдевшего лица можно было писать картину.

– Я даже знаю, что сейчас этот рапорт лежит под сейфом.

– Но откуда?! – Николай почти кричал.

Я посмотрел на всех троих и, вздохнув, ответил:

– Ты мне об этом рассказывал. Через много-много лет.

Теперь картину можно было писать уже со всех троих. С Николая – крайнюю степень удивления, с Татьяны – непонимание, а с Федора Тимофеевича – удовлетворение какими-то своими мыслями.

Я снял с руки часы и протянул Николаю (при всем моем уважении, но тот молодой парень, что стоял передо мной, на имя-отчество пока не тянул).

– Не видишь здесь ничего необычного?

– Да видел я твои часы уже, – сознался Николай. – Часы как часы, разве что сами по себе необычные. Так я на курсах у одного инструктора видел не хуже, швейцарские.

– Ты гравировку сзади внимательно читал? – Я кивнул на его руку с часами. – Ни на что не обратил внимания?

– Дата! – Николай аж встрепенулся. – Я подумал, что кто-то ошибся и год дважды написал.

– Нет, не ошибся. Эти часы мне коллеги по работе подарили на пятидесятилетие в 2020 году.

– Так ты из будущего? – с усмешкой спросил Николай. – Я тоже читал Уэллса «Машину времени».

– Никакой машины времени нет, – вздохнул я. В общем-то надежды на то, что мне сразу поверят, и не было. – Я сам не понимаю, как попал сюда. Отмечали здесь, на лодочной станции, день рождения коллеги, пошел под утро искупаться и, если кратко, нырнул там, а вынырнул здесь, да еще и головой ударился.

– И, видать, сильно ударился, – задумчиво глядя куда-то вдаль, произнес Федор Тимофеевич.

– Да, я все понимаю, – со вздохом произнес я. – Сам бы не поверил, если бы кто мне такое сказал. Но откуда тогда я знаю про рапорт и про то, где он спрятан? Могу рассказать вам о вашем прошлом, но тут вы возразите, что я мог подробности узнать от других людей. А знаете, давайте я вам расскажу о событиях ближайшего будущего. Это произойдет очень скоро, и легко будет проверить.

Например, 22 августа первым заместителем наркома внутренних дел будет назначен Лаврентий Павлович Берия, а 23 ноября он станет наркомом. 29 сентября в Мюнхене будет подписано соглашение между Германией, Великобританией, Францией и Италией, которое впоследствии получит название «Мюнхенский сговор». Это соглашение предусматривает передачу Чехословакией Германии Судетской области. Вскоре Польша потребует и получит себе Тешинскую область. В СССР 24–25 сентября 1938 года советские летчицы Валентина Гризодубова, Полина Осипенко и Мария Раскова на самолете «Родина» совершат дальний беспосадочный перелет из Москвы в поселок Керби на Дальнем Востоке, пролетят свыше шести тысяч километров и установят женский рекорд дальности полета. В самом конце маршрута у них откажет связь и начнется обледенение. Их найдут через десять дней после приземления, а еще через два месяца всем троим присвоят звание Героя Советского Союза и наградят орденами Ленина. Кто-то сейчас может предугадать эти события?

– А у вас там, в будущем, что, еще и эликсир молодости изобрели? Не очень ты похож на пятидесятилетнего, – скепсис так и сквозил в словах Николая.

– К сожалению, не изобрели. Это еще одна загадка, почему я вдруг омолодился. И объяснить это я не могу.

– А на Марс вы полетели? Как в романе «Аэлита»[8]? – спросила молчавшая до сих пор Татьяна, держа в руках мои часы, которые буквально вытащила из рук брата, чтобы посмотреть на гравировку.

– Нет, не полетели, – сказал я с сожалением. Как знать, сохранись Советский Союз, сумей мы избежать таких страшных жертв в годы войны, и, может, уже цвели бы на Марсе яблони. Антоновка. – Хотя автоматические станции-марсоходы там есть. Не наши, американские. Но первым человеком в космосе был наш, советский человек, Юрий Алексеевич Гагарин. 12 апреля 1961 года он совершит первый в мире пилотируемый космический полет вокруг Земли. За четыре года до этого, в 1957 году, СССР запустит в космос первый искусственный спутник Земли. Первые автоматические станции для исследования Луны, Марса и Венеры тоже будут советскими, а вот на Луну первыми и единственными высадятся американцы в 1969 году.

– А коммунизм вы построили? – Глаза Татьяны горели восторгом.

Вот как сказать этой чистой девочке, верящей в светлое будущее, что мы все то, за что они боролись, отдавали свои жизни, все их достижения попросту спустили в унитаз? Что Советского Союза больше нет. Что Россия в XXI веке полностью зависит от других стран. Что мы живем лишь за счет тех средств, которые перепадают нам от продажи ресурсов за границу.

– Думаю, что об этом мы поговорим позже, когда вы мне окончательно поверите, – ушел я от ответа, что не осталось незамеченным тем же Федором Тимофеевичем. Однако он промолчал.

– Ну хорошо, – с прищуром глядя на меня, сказал Николай, – допустим, ты действительно из будущего. Но тогда тебя срочно надо доставить к товарищу Сталину. Ты же можешь принести огромную пользу стране со своими знаниями о будущем.

– Об этом тоже еще рано говорить. Вначале должны произойти некоторые события в вашем, Николай, ведомстве. Вот после них и можно будет выйти на связь, но не с товарищем Сталиным, а с новым наркомом Берией. И у меня к вам троим огромная просьба, – я оглядел своих собеседников, – никому не рассказывайте обо мне и о том, что уже услышали. Этим вы себе заработаете огромные проблемы.

– Проблемы уже начались, – Федор Тимофеевич кивнул в сторону дороги в город, по которой, поднимая тучи пыли, ехала знакомая мне по старым фото и фильмам черная «эмка», а за ней, переваливаясь на кочках, не менее узнаваемая полуторка с сидящими в кузове людьми в форме. – Похоже, это по наши души. Ты, дочка, – обратился он к Татьяне, – давай-ка потихоньку, пока никто не видел, ступай домой, сиди там и ничего не бойся. Часы спрячь, чтоб не нашел никто, да помалкивай. Кто что спросит, говори, что он, – кивок в мою сторону, – сын моего сослуживца, приехал погостить, да голову расшиб. Ну а ты, – уже ко мне, – скажешь, что твой батька со мной в Туркестане воевал в моем отряде и помер недавно от ран. Приехал ты из Пензы. Адрес мой тебе отец дал, завещал навестить бывшего командира.

– Да ладно тебе, дядя Федя, – Николай махнул рукой, – сейчас разберемся. Может, случилось что, и это за мной, чтобы ехать куда.

– Может, и так… – Федор Тимофеевич затянулся самокруткой. – А ты, дочка, все ж таки ступай да делай, как сказано было.

Татьяна юркнула за угол. Машины тем временем подъехали к нам, и из кузова полуторки бодро спрыгнули четверо в фуражках василькового цвета с малиновыми околышами и малиновыми пустыми петлицами, с винтовками с примкнутыми штыками в руках, а из эмки вальяжно вылез несколько грузноватый мужчина, тоже в форме НКВД, но с тремя шпалами капитана[9] в петлице. По-хозяйски оглядевшись вокруг, он небрежным жестом надел фуражку и произнес:

– Вот и славно, что все в сборе. Не придется вас по одному искать.

– А что случилось, товарищ капитан? – спросил Николай.

– Да уже не товарищ я вам. Сдайте оружие, гражданин Сазонов. Вы арестованы за контрреволюционную деятельность и за связь с белобандитами и террористами. Ну и остальные тоже как члены банды и пособники.

– Может, все же объясните? – Николай спокойно расстегивал портупею.

– Ну отчего же не объяснить, объясню, хотя и не обязан. – Капитан с усмешкой посмотрел на своего бывшего подчиненного. – Твой родственничек, являясь связником банды, приютил у себя раненого белобандита и террориста, а ты этому потворствовал и помогал в контрреволюционной деятельности. Хорошо, что есть еще у нас преданные делу революции люди, которые и сообщили об укрывающемся здесь неизвестном.

– Но это же бред. Этот человек, – Николай кивнул в мою сторону, – сын боевого товарища Федора Тимофеевича, с которым он громил басмачей.

– А документы у этого человека имеются? – Капитан явно издевался. – Вот то-то и оно. Так что разберемся, а пока давайте без глупостей. Да, а где сестрица твоя? Ее тоже надо бы задержать и допросить как следует. – При этих словах лоснящаяся рожа капитана растянулась в глумливой улыбке.

– Сестру не трогай, – прошипел Николай, исподлобья глядя на своего начальника, – с нами разбирайся как знаешь, а про нее забудь.

– Ну, это мы поглядим. Будете посговорчивее – и ее не тронем, а не будете вы – так, может, она посговорчивее будет. Ради братца-то. – Капитан заржал, довольный своей шуткой.

А у меня от этих слов буквально потемнело в глазах. Я лишь представил, что этот тянет свои жирные руки к Татьяне, и у меня, что называется, выбило пред охранители. Я ведь в частях КГБ не картошку чистил, а проходил реальную подготовку, хоть и не чета спецуре, но тоже кое-что умею.

Капитан сложился пополам и замер на земле в позе эмбриона. Краем глаза замечаю движение сбоку и ухожу в сторону. Выпад трехлинейки со штыком проходит мимо. Рукой чуть подправляю траекторию нападавшего, и он кубарем летит в одну сторону, а винтовка – в другую. Следующих двоих, не успевших среагировать, вырубаю двумя ударами, когда меня настигает окрик Николая.

– Михаил, прекрати!

Я чуть замешкался, обернувшись на него, и тут мне в лицо прилетел приклад винтовки от четвертого бойца. Яркая вспышка в мозгу – и темнота.

Сознание на этот раз включилось сразу, словно кто-то щелкнул тумблером «вкл.». Еще не открыв глаза, я услышал смутно знакомые голоса.

– Как думаешь, он оклемается? – спросил молодой голос.

– Да кто ж его знает. Танька говорила, что у него сотрясение мозга было, а тут еще прилетело. Семь дней уже в беспамятстве, и сколько так пролежит, непонятно. Одно хорошо, на допросы его не таскают.

– Это да, повезло. Сволочь Зимин ему не простит. До сих пор, гад, боком ходит. Здорово его Мишка припечатал.

– Здорово-то здорово, но что дальше будет?

– А хрен его знает, дядя Федя. Зимин может под любую статью подвести, а уж под контрреволюционную – так запросто. Эх, жаль, я не успел рапорт отправить. Там про его делишки все подробно описано… – Молодой голос вздохнул. – Как там Танька? Волнуюсь я за нее.

– Не ты один волнуешься, – было слышно, как старый вздохнул, – но думается мне, что ее не арестовали, иначе эта сволочь уже этим на нас давил бы.

В мозгу у меня что-то щелкнуло от имени Татьяны, и я вспомнил, кто я и где я, вернее, в когда я. И голоса обрели свои имена. Во рту запершило, и я захрипел сухим горлом.

– Ты погляди, очнулся, – с некоторым удивлением, но и с облегчением воскликнул Федор Тимофеевич. – Погодь-ка, парень, я тебе попить дам.

Моих губ коснулся край металлической кружки, и я жадно глотнул живительную влагу. Ощущение наждачной бумаги в горле прошло, и разгорающийся внутри пожар удалось унять.

– Давно мы здесь? – спросил я, утолив жажду.

– Да, почитай, неделю уж. – Федор Тимофеевич помог мне сесть. – Нас-то с Колькой каждый день на допросы тягают, все бумаги подписать заставляют. Да только хрен вот им. Я басмачей не боялся, а эту сволоту и тем более не испугаюсь. А теперь и за тебя возьмутся. Так что даже и не знаешь, радоваться тому, что ты очнулся, или горевать. Эта сволота Зимин тебе житья не даст, замордует. Ты его так приложил, что он чуть калекой не стал. И где только так драться научился.

– В армии, в частях госбезопасности, – на автомате ответил я, думая о своем.

То, что нынешнего начальника районного НКВД скоро арестуют, я знал из рассказов дяди Коли, но вот когда это произошло, я не помнил, или, вернее, просто не знал. А чтобы человека превратить в кусок мяса, много времени не надо.

Блин, и стоило проваливаться в прошлое, чтобы закончить жизнь на тюремной шконке? Ведь все мои знания просто пропадут впустую, история пойдет по своей накатанной колее и дотянет состав под названием Советский Союз до крушения. Надо что-то придумать и любыми путями выбираться отсюда. На свободе я смогу дать о себе знать тому же Берии, а там пусть хоть в подвал закрывают. Во всяком случае, я буду знать, что мои знания пошли на благо Родины. Конечно, хотелось бы погулять на свободе, пройтись по улочкам с Татьяной…

Так, стоп! Татьяна! Что с ней?!

– Что с Татьяной? Где она? – чуть было не вскочил я, однако резко закружившаяся голова этого не позволила.

– Ишь как вскинулся, – с усмешкой сказал Федор Тимофеевич. – Где твоя Татьяна, мы не знаем. Как она убежала, пока ты мордобоем занимался, так ее больше не видали.

– Во всяком случае, ее точно не арестовали, – вступил в разговор Николай, – иначе Зимин этим точно воспользовался бы и заставил нас все подписать. И я, скорее всего, подпишу, лишь бы сестру выпустили.

– Зимин – это начальник НКВД? – Николай молча кивнул на мой вопрос. – Его скоро должны арестовать, но вот когда, этого я точно не знаю. Так что надо продержаться до того времени. – И я пересказал историю с рапортом.

– Эх, дожить бы до того времени, – вздохнул наш старший сокамерник.

– Доживем, Федор Тимофеевич. Главное не подписывать ничего, – попытался я подбодрить его.

– Да ладно уж величать-то меня. Ты же вроде как говорил, что пятьдесят лет отметил, а значит, и меня постарше будешь. Да и нары, вот, вместе делим. Так что давай по имени, Федором называй.

– Спасибо, Федор. Тогда и ты меня Михаилом. – Я протянул ему руку, которую он крепко пожал. – Значит, поверил мне?

– Может, и поверил. Больно уж складно ты все рассказывал. Да и случится все, о чем ты предсказывал, уже скоро, так что поживем – увидим.

В этот момент за дверью послышались шаги. Федор, глядя на меня, приложил палец к губам и жестом показал, чтобы я лег. Окошечко в двери камеры открылось, и в нем показался, как я понял, охранник, который внимательно осмотрел камеру, потом зачем-то оглянулся назад и громким голосом произнес:

– Арестованные, получите обед. – И уже чуть слышно, шепотом: – Товарищ Сазонов, товарищ старший лейтенант, это я, Гареев. Я тут вам передачку от сестры вашей принес.

В окошечко протянулась рука с зажатым в нее довольно объемным узелком. Николай быстро метнулся к двери и, схватив узелок, передал его Федору.

– Ринат, это ты? Как ты здесь оказался, ты же в оперчасти должен быть? – Николай был удивлен самим фактом того, что кто-то принес им передачу.

– А мы с Левой Ковалевым специально проштрафились, вот нас сюда до особого распоряжения в наказание и отправили за задержанными следить, – хохотнул стоящий за дверью. – Лева завтра будет дежурить, так что новую передачку он пронесет.

– Ну спасибо тебе, Ринат, – растрогался Николай, – и за передачу, и за то, что веришь мне.

– Да не за что, товарищ старший лейтенант. Все наши верят, что вы и Федор Тимофеевич невиновны. Есть несколько подхалимов зиминских, которые ему в рот заглядывают, так тех мы в наши дела не посвящаем. Написали мы письмо в Управление в Уфу, чтобы разобрались в вашем деле по справедливости. Все подписались, никто не отказался. На днях туда верный человек поедет, вот с ним и передадим, чтобы на почте не перехватили.

– А что с Татьяной? Где она? – Судьба сестры волновала Николая больше, чем своя.

– Мы ее пока у моей родственницы, Алии Гарифуллиной спрятали. Там пятеро дочерей, так что и не заметно, что одна прибавилась. Зимин приказал ее разыскать и к нему доставить. Ну мы и ищем. Ищем, ищем, да все найти не можем. Видимо, так и не найдем… – Ринат чуть слышно засмеялся. – Ваша сестра еще велела передать, что часы, вы знаете, какие, в надежном месте. Сказала, что без этого вы мне не поверите. И еще. Как ваш гость очнется, то пусть и дальше лежит и виду не подает, что в себя пришел. Зимин его насмерть забьет. Документы на вас он никакие не оформлял, так что вас вроде как тут и нет, на свободе вы и никто вас не арестовывал. А сейчас держите пайку и кушайте. Здесь на троих вам щец наваристых и каша.

– Ты б, мил человек, табачку принес, – взмолился Федор, который страдал без курева.

– Нельзя, Федор Тимофеевич, – проникновенно сказал Ринат. – Не дай Аллах, этот шайтан Зимин унюхает запах табака, и всем тогда плохо будет. Все дело можем загубить.

– Эх, – горестно вздохнул Федор, – ладно уж, потерплю.

В узелке оказался большой пирог с рыбой и круг жареной колбасы. Ничего вкуснее в своей жизни я не ел. После сытного обеда я почувствовал прилив сил: молодой организм восстанавливался быстро.

Мое истинное состояние удалось продержать в тайне еще пять дней. Все эти дни Федора и Николая выводили на допросы и пару раз даже ночью. После них они возвращались в камеру с кровоподтеками на лице, едва держась на ногах. Особенно тяжело было Федору, который без своего костыля и так передвигался с трудом. И вот по прошествии пяти дней с того момента, как я пришел в сознание, настала и моя очередь. Кто и когда нас сдал, мы так и не узнали. Просто утром за мной пришли аж трое надзирателей, приказали завести руки за спину и повели наверх в один из кабинетов.

За столом, по-барски откинувшись на спинку стула, сидел сам Зимин.

– Что, падаль, допрыгался? – Он аж потер ладони от предвкушения мести. – Теперь пожалеешь, что на свет появился.

Прилетевший откуда-то сбоку удар в корпус я едва не пропустил, в последний момент чуть уклонившись, но все равно припечатали мне не слабо, и я сложился пополам, рухнув на колени. Через мгновение перед глазами появились носки до зеркального блеска начищенных сапог. Зимин наклонился и за волосы повернул мою голову лицом к себе.

– Ты, сука, сапоги мои вылизывать будешь, умоляя о пощаде. Ты у меня подпишешь все, что я тебе велю. Ты, гнида, сознаешься, что являешься агентом японской разведки и готовишь со своими подельничками покушение на товарища Сталина. – Он резким движением оттолкнул меня. – Сейчас тебя обработают как следует, а потом ты будешь как шелковый.

Торжество просто переполняло его. Я чуть слышно, дыхалку все-таки сбили, просипел в ответ.

– Что ты сказал? – Зимин вновь наклонился надо мной, все еще стоящим на коленях. – Уже готов сотрудничать?

– А вот хрен тебе, сволочь!

Я резким движением боднул головой его прямо в лицо и с удовлетворением услышал треск ломающегося носа. Зимин отпрянул и заверещал, как свинья на убое, ладонями схватившись за свое лицо. Сквозь пальцы обильно брызнула кровь. Все произошло настолько быстро, что трое его подручных не успели среагировать. Я тем временем перекатился вбок и встретил первого пришедшего в себя конвоира прямым ударом в челюсть. Странно, что руки мне перед допросом не связали. Конвоир опрокинулся на спину, а на меня бросились двое его коллег.

Хотя со времени моей службы в армии прошло уже три десятка лет, вбитые тогда навыки по рукопашному бою вспомнились сами собой. Одного резко ударил ногой в пах, а другого перехватил за руку и бросил через себя. Краем глаза заметил, как Зимин лапает кобуру, пытаясь достать оружие. А вот этого мне точно не надо. Подскочил к энкавэдэшнику и что есть силы ударил его под дых и тут же, подпрыгнув, ногой снизу в челюсть. Все, этот готов.

На шум в кабинет ворвались еще двое конвоиров. Вот тут мне пришлось тяжко. Впятером они начали буквально месить меня в углу. Я, сколько мог, отбивался от них, благо какая-то накатившая веселая злость позволяла держаться на ногах, но силы в любом случае были не равны. Насколько можно, закрылся руками, принимая удары со всех сторон. В конце концов удар по голове погасил мое сознание. Последней мыслью было, что я в этом времени только и делаю, что получаю по голове да нахожусь в беспамятстве…

Голову мотает из стороны в сторону, а тело пронзает боль на каждой кочке. Это первое, что я почувствовал, в очередной раз придя в сознание. Попытался открыть глаза и не смог. По ощущениям вместо лица у меня какой-то ватный комок, который при этом дает о себе знать горячей пульсацией. Попробовал приподняться на локтях и застонал от пронзившей все тело боли.

– Тихо-тихо! Лежи, не вставай.

Вместе с голосом Федора смог, как сквозь подушку, расслышать завывающий звук мотора. Похоже, куда-то нас везли. В этот миг из ушей словно вынули пробки, и звуки обрели яркость.

– Где мы? Куда нас везут? – чуть слышно хрипя, спросил я.

– Кончать нас везут, – без какой-либо обреченности, спокойно ответил Федор.

– Не разговаривать, контры! – тут же раздался окрик.

– А то что, до места не довезешь и тут пристрелишь? – усмехнулся Федор.

– Черновку проехали. – Это уже Николай. А голос хоть и не испуганный, но какой-то грустный. – Похоже, за Ахмерово везут, к ямам, где древесный уголь жгут. А дорожка-то для вас привычная, Никитин.

– Привычная, привычная. Много такой контры, как вы, в расход пустили, так что и косточек не осталось, – даже с некоторой гордостью в голосе сказал конвоир.

– Гад ты, Никитин, и преступник. Тебя судить надо.

– Не ты, бывший старший лейтенант, судить будешь. А за гада ты мне там, у ямы, еще ответишь. Здесь бы тебя порешить, да кузов мыть не охота.

В кузове воцарилась тишина, прерываемая подвыванием мотора полуторки.

Вскоре машина остановилась, и меня грубо выволокли из кузова. Только сейчас я понял, что руки и ноги у меня связаны, а то не мог сообразить, почему я их не чувствую. Туго затянули, гады, так и кровоток нарушить можно. Хотя, похоже, совсем скоро всему моему организму и так резко поплохеет. Жаль, глаза открыть не могу. Хоть разок бы еще взглянуть на свет божий.

– Ну что, куда их? Как в прошлый раз, или к другой яме оттащим?

– Да надо больно тащить их еще. Здесь кончаем да сбросим. А завтра сюда лесины привезут и завалят. Надо будет только их потом завалить дровами, чтоб не увидел никто. Я Фаридку предупредил, чтоб не любопытствовал, да ему и не впервой. Сделает со своими углежогами все в лучшем виде.

Невидимый мне Никитин говорил это все с таким деловым тоном, словно обсуждал не то, как будет уничтожать наши трупы, а какую-то несущественную мелочь.

– Ну что, контры, молитесь. Эх, жаль, товарищ Зимин приказал все сделать быстро, а то бы смертушка для вас как награда была, – сожаление так и сквозило в голосе палача.

Не успел еще невидимый мне Никитин закончить фразу, как откуда-то сбоку раздалась команда:

– Никитин, бросай оружие, и без глупостей!

– Гареев?! Ты?! У меня приказ товарища Зимина! Да он тебя в лагерную пыль сотрет!

Откуда-то сбоку раздался выстрел, и кто-то пронзительно завизжал.

– Я сказал без глупостей! Твой Зимин через полчаса после вашего отъезда был арестован уфимскими товарищами как враг народа и троцкист. Так что бросайте оружие! У нас приказ в случае сопротивления открывать огонь на поражение.

Было слышно, как кто-то зло сплюнул и что-то тяжелое упало на землю. Нас развязали. Стоило лишь снять стягивавшие руки и ноги веревки, как я со стоном повалился на землю. Боль в затекших конечностях была адская. Рядом точно так же стонали Федор и Николай.

Нас напоили водой и помогли погрузиться обратно в кузов полуторки. Я наконец-то смог хотя бы ощупать свое лицо. Вернее, то, что когда-то было лицом. Теперь это на ощупь напоминало набитый ватой шар. Тем временем Гареев рассказывал Николаю о произошедших событиях.

Как оказалось, из Уфы отправили опергруппу, чтобы произвести аресты местного руководства НКВД и милиции. Слишком много жалоб было на их деятельность, и не только от простых граждан, но и от некоторых партийных организаций. Оперативников попытались под различными предлогами задержать в селе Серменево, что в 30 километрах от Белорецка, чтобы успеть замести следы, но надолго не получилось, тем более что сержант НКВД Ринат Гареев, узнав о прибытии туда опергруппы, со своим напарником, сержантом НКВД Ковалевым, верхами быстрым аллюром выехали навстречу. На полпути встретив оперативников, он обрисовал им картину и рассказал о нас, сидящих в камере в подвале.

Они успели буквально в последний момент. От одного из подручных Зимина узнали, что нас на машине повезли в сторону деревни Ахмерово. Так же верхами, напрямик через лес, взяв с собой еще двоих оперативников, они бросились нам на выручку. Ринат со смехом рассказал, что Зимин, показывая свое разбитое лицо, клялся оперативникам, что пострадал в рукопашной схватке с бандитами и лично своими руками уничтожил аж четверых.

На слух я понял, что подъехала подвода, на которую усадили, по-видимому, связанных несостоявшихся наших палачей, затем я услышал, как кто-то дал команду выдвигаться в город. Пока, переваливаясь на кочках, ехали обратной дорогой, Федор то и дело давал мне мокрую тряпицу, которую я прикладывал к глазам. В конце концов через узкие щелочки я смог наконец-то увидеть окружающий мир. Слава богу, оба глаза были целы. Николай сидел вполоборота и молча, в хмурой задумчивости смотрел в одну точку. Лицо его тоже было изрядно помято и было украшено синяками и кровоподтеками.

Я не удержался:

– Ну и рожа у тебя, Шарапов.

– Какой еще Шарапов? – встрепенулся Николай.

– Потом как-нибудь расскажу. Но рожа у тебя просто класс. Прям красавчик.

– Ага. Это ты себя еще не видел, – хмыкнул Николай и через мгновение закатился громким смехом.

Переглянувшись с Федором, мы тоже присоединились. На нас троих напал просто дикий хохот. Нервное напряжение требовало выхода.

Полуторка резко остановилась, и из кабины выглянул командир со шпалой в петлице[10].

– Что случилось?

– Отходняк, товарищ лейтенант, – ответил за всех Гареев. – Это пройдет.

Так с хохотом мы и доехали до города.

Интерлюдия. Николай

Сидевший перед Николаем человек с тремя шпалами капитана НКВД в петлицах устало помассировал себе виски и перевернул лежащий перед ним лист.

– Так все же, товарищ Сазонов, почему вы своевременно не информировали вышестоящее руководство о контрреволюционной и антисоветской деятельности вашего бывшего начальника?

– До недавнего времени я был полностью уверен в том, что Зимин честно выполняет свой долг. – Николай откашлялся. – Как только я убедился в обратном и собрал достаточно сведений, то сразу написал рапорт на имя начальника НКГБ Башкирской АССР. К сожалению, сразу отправить рапорт по назначению возможности не было, а по почте не рискнул из опасения, что его перехватят.

– Да, я ознакомился с вашим рапортом. Именно благодаря ему я с вами, товарищ Сазонов, беседую, а не веду допрос. Сразу скажу, что многие факты, изложенные в нем, были нам уже известны от других товарищей. Ваша же медлительность заслуживает серьезного дисциплинарного наказания. Думаю, что вам будет вынесен строгий выговор по партийной линии. Но сейчас не об этом. Расскажите о своих, так сказать, сокамерниках. Один из них – ваш дальний родственник, и к нему у нас вопросов нет. А вот другой очень заинтересовал. По докладам он смог при аресте буквально как щенков раскидать нескольких вооруженных и достаточно хорошо подготовленных сотрудников, а потом во время допроса устроил форменное побоище. Что вы можете рассказать о нем?

В душе Николая боролись два «я». Одно требовало рассказать всю правду о путешественнике во времени, а другое всячески этому противилось. Собравшись с духом, он словно бросился головой вниз в холодный омут, приняв окончательное решение.

– Его зовут Шершнев Михаил Андреевич. Он сын однополчанина Матвеева Федора Тимофеевича. Его отец недавно умер, но перед смертью завещал сыну навестить бывшего командира. Приехал из Пензы. Уже здесь пошел поутру купаться, да кто-то сзади ударил по голове, забрал все вещи и документы, а самого сбросил в воду. Его едва успели спасти.

Эту версию они втроем обговорили, сидя взаперти в камере.

– Вы лично видели его документы и можете подтвердить его личность? – Взгляд капитана словно прожигал насквозь.

– Да, видел и подтверждаю.

Ну вот и все. Последние мосты сожжены, и пути назад нет.

– Ну что же, товарищ Сазонов, больше вопросов к вам нет. Пока, – капитан выделил слово, – можете быть свободны. В ближайшие дни в Уфе будет принято решение касаемо вас и усиления людьми вашего района. Но, как я думаю, временно исполнять обязанности начальника районного управления НКВД будете вы. Так что принимайтесь за работу и наведите здесь порядок. Постарайтесь оправдать оказанное вам доверие. Очень постарайтесь. И восстановите документы своему знакомому.

Глава 3

Откровенный разговор. Клад

Солнечный луч пробивался через занавеску и упорно мешал мне спать. Вот ведь напасть. Так и придется вставать. Но как же не хочется подниматься из мягкой и чистой постели. Тут я поймал себя на мысли, что в этом времени я первый раз просыпаюсь в нормальной кровати. Эх, хорошо. А то все либо жесткий топчан в каморке у Федора, либо не менее жесткие нары в камере НКВД.

После нашего спасения пришлось еще пару дней провести в ставшей уже чуть ли не родной камере до установления, так сказать, личности. Правда, эти два дня провел даже с некоторым комфортом. Выдали и матрас, и пару одеял, и медицинскую помощь оказали. Пришедший доктор лишь покачал головой, глядя на мою физиономию, больше похожую на реквизит из фильма ужасов, и намазал ее какой-то вонючей мазью, посоветовав не стирать ее, пока не впитается. Потом уже Ринат Гареев, наш спаситель, принес какое-то снадобье, как он сказал, народное, но от этого не менее вонючее.

Как бы там ни было, но к моменту выхода на свободу лицо приобрело вполне человеческий вид. Во всяком случае, встречные прохожие хоть и оборачивались вслед, но не шарахались в стороны. Так не спеша, в сопровождении Федора и Рината доковыляли до довольно большого пятистенка с высоким каменным полуподвалом и широкими воротами, за которыми оказался просторный двор с надворными постройками. В мое время на этом месте частных домов уже не было. Где-то примерно здесь будет стоять детский сад. Или теперь уже не будет?

Пока тихим ходом шли до дома Федора, в котором мне выделили для проживания целую комнату, как выразился Николай, чтобы на виду был, я жадно смотрел по сторонам, пытаясь угадать, где и что будет построено в будущем. Помогали оставшиеся в XXI веке ориентиры: водонапорная башня, Башкирская гимназия, в этом времени – педагогическое училище. Ориентируясь по ним, более или менее смог определиться.

Конечно, город изменился за прошедший век, но оставался вполне узнаваем, а заводской гудок был таким родным, что, прикрыв вдруг заслезившиеся непонятно из-за чего глаза, я ощутил себя дома. Дом, теперь мой дом здесь. И моя задача – сделать так, чтобы этот дом был как можно более крепким.

Откуда-то донесся умопомрачительный запах чего-то вкусного и домашнего. Бросил взгляд на часы. Почти 8 часов утра. Пора вставать. Судя по звукам из кухни, Татьяна уже давно на ногах. Вчера, когда меня привели в этот дом, она первым делом принялась осматривать раны и синяки и тоже намазала их какой-то мазью. Похоже, это уже входит у всех в правило – мазать мою физиономию разными вонючими субстанциями. Потом мы с Федором были накормлены вкуснейшим ужином и напоены чаем с лепешками. Чуть погодя вернулся Николай, и мы там же, на кухне, продолжили нашу, начатую еще в камере беседу.

– Я так думаю, что пришло время поговорить обстоятельно и в спокойной обстановке. – Николай, чуть склонив голову, внимательно посмотрел мне в глаза.

Как же хорошо я помнил этот его взгляд. Еще там, в моем времени, это означало только одно: говорить придется правду и только ее. Да и не было желания у меня врать.

– Я тоже так думаю. Пора поговорить. В первую очередь вам нужно знать, что скоро начнется война. 22 июня 1941 года Германия без объявления войны нападет на СССР. Война будет страшная. Немцы дойдут до самой Москвы и только благодаря неимоверным усилиям будут отброшены от столицы. И не надо лапать кобуру, – на всякий случай предупредил я Николая, рука которого непроизвольно опустилась на оружие. – Пристрелив меня, ничего не изменишь.

– А с тобой, стало быть, изменишь? – глубоко затянувшись самокруткой, спросил Федор.

– Со мной больше шансов что-либо изменить. Во всяком случае, если в ходе войны мы потеряем не почти тридцать миллионов человек, а хоть на чуток меньше, то можно будет сказать, что жизнь прожил не зря.

– Сколько?! – одновременно вскричали оба моих собеседника, вставая при этом из-за стола. Почему-то показалось, что сейчас меня будут бить.

– Тридцать! Миллионов! Человек! – с нажимом разделяя слова, четко проговорил я. – И большинство из них – это мирные жители.

Николай с Федором с минуту молча мерились взглядами, словно решая, что им делать с этим пришельцем из будущего, которое оказалось не таким уж и радостным, а потом все так же молча уселись обратно. Федор мотнул головой куда-то в сторону печки, и Николай, перегнувшись через спинку стула, достал откуда-то довольно объемную бутыль с прозрачной жидкостью и плотно притертой деревянной пробкой. Тут же на столе появились три граненые стопки. Разлив в каждую до верха, Федор молча расставил стопки перед каждым. Так же молча выпили крепкий и прозрачный как слеза самогон. Огненная жидкость прокатилась по пищеводу и растеклась пламенем по сосудам. Как по волшебству, в руке появился кусок черного хлеба со шматом сала сверху. Обведя нас взглядом, Федор разлил по второй. Выпили, закусили. Николай выложил на стол коробку с «Казбеком» и кивком предложил угощаться. Федор взял папиросу, а я воздержался. В том времени я все никак не мог бросить курить, так что здесь даже начинать не буду. Кухня наполнилась клубами табачного дыма.

– Надо же что-то делать! – Николай с силой раздавил недокуренную папиросу в пепельнице. – Надо предупредить товарища Сталина, правительство.

– Ты серьезно думаешь, что Сталин не знал о вой не там, в моем времени? Ему докладывали об этом многие, называли различные даты, в том числе и точную, но он до самого начала войны не верил. Он до последнего надеялся, что немцы не посмеют нарушить подписанный ими Пакт о ненападении. Надеялся оттянуть начало войны и успеть провести перевооружение армии. – Я вздохнул. – А скольких из тех, кто докладывал о сроках начала войны, отправили на лесоповал, а кого-то и расстреляли как паникеров. Так что не поверит товарищ Сталин ни вам, ни мне, пока не убедится в точности моих сведений.

– И что ты предлагаешь? – спросил Николай.

– Я предлагаю для начала выйти на Берию. Он вскоре станет наркомом и правой рукой Сталина. Если мне поверит Берия, то и Сталина убедить будет значительно легче. – Я непроизвольно взял из коробки папиросу, покрутил ее в пальцах и медленно положил обратно. Раз уж решил, то не надо и начинать. – Я напишу несколько писем с подробным описанием ближайших событий. Первое будет анонимным, и от того, какой будет реакция на написанное, зависит дальнейшее сотрудничество. Либо я открою свою личность, либо я и дальше буду отправлять анонимные послания. Нужно только определиться с каналом доставки писем. Глупо все их отправлять отсюда.

– Ну, с тем, откуда письма отправлять, мы определимся. В крайнем случае придется задействовать для этого того же Гареева. Он товарищ не болтливый и лишних вопросов задавать не будет. Оформлю ему командировку в ту же Уфу, оттуда и отправим. – Николай принимал решения, как всегда, быстро. – Сам-то чем думаешь заниматься?

– Есть у меня кое-какие мысли. Хочу построить вертолет, или, как его еще называют, геликоптер. Сейчас работы над такими машинами ведутся в Германии и Америке. В будущем эти машины станут основой армейской авиации и будут осуществлять как непосредственную воздушную поддержку войск на поле боя, так и десантные, транспортные и спасательные операции. В общем, незаменимая, а в ряде случаев – единственно способная выполнить задачу винтокрылая машина.

– И ты сможешь это сделать? – разливая по стопкам содержимое бутыля, спросил Федор.

– Уверен, что смогу. Опыт кое-какой в этом есть. Тут главная проблема – это двигатель. Может, понадобится помощь в выходе на местный аэроклуб. Они должны знать, где можно раздобыть хотя бы не до конца убитый двигатель от У-2. Ну и чертежные принадлежности понадобятся. А то у меня вообще ничего нет.

– С чертежными принадлежностями я тебе помогу. Есть у нас на службе такие. Конфисковали пару лет назад, да так и лежат, пылятся. А вот с двигателем – это да, надо на Осоавиахим[11] выходить. – Николай взял протянутую ему стопку, вторую пододвинул мне. – Ну, за авиацию!

Я от этой фразы захохотал. Старший лейтенант в этот момент так был похож на генерала Иволгина из фильма «Особенности национальной охоты», что сдержаться не было сил. На меня уставились две пары недоуменных глаз. Проржавшись, я объяснил, что один знакомый генерал любил выдавать такие же емкие и короткие тосты и с точно такой же интонацией. Мои собутыльники лишь пожали плечами и, опрокинув в себя содержимое, смачно захрустели солеными огурчиками. Взвесив в руке бутыль с остатками содержимого, Федор вздохнул и убрал ее обратно за печь.

– А скажи-ка, мил человек, как вы там, в будущем, живете-поживаете? Как мы поняли, в войне все же победили?

– Всяко мы там живем-поживаем. Кто-то лучше, кто-то хуже. Кто – как у Христа за пазухой, а кто – в нищете. Войну мы, а вернее вы, выиграли, но мы проиграли мир.

Я опустил глаза. А что тут еще скажешь?

– Погодь! Это как это? – Федор подался вперед.

– А вот так! – Я посмотрел на Николая. – Ты пистолет положи куда подальше, а потом я буду рассказывать.

– Это еще зачем? – удивился он.

– Ты сделай, как говорю. Потом поймешь, зачем это.

Николай пожал плечами, но свой ТТ из кобуры вытащил и, встав из-за стола, положил на полку.

– Ну, рассказывай, что там у вас в будущем такого страшного.

– СОВЕТСКОГО СОЮЗА БОЛЬШЕ НЕТ!

– ЧТООО?!

Федор с Николаем оба вскочили на ноги.

– Да я тебя, контру!.. – Николай схватил меня одной рукой за грудки, а другой зашарил по пустой кобуре. Все же правильно я заставил его убрать подальше пистолет.

Откуда-то сбоку выскочила Татьяна и буквально повисла на брате.

– Колька! Немедленно прекрати! Сейчас же отпусти Мишу! Ишь, чего удумал!

Я невольно расплылся в улыбке. Мишу. Это из уст Татьяны прозвучало так тепло и по-домашнему. А как она храбро бросилась защищать меня от родного брата! В этот момент в себя пришел Федор и бросился между нами, оттесняя красного от бешенства Ни колая.

– Цыц, Колька! Он-то тут при чем?!

Ему все же удалось разжать стальную хватку племянника. Николай как-то даже сдулся и плюхнулся на стул.

– Как же так? Как же так? – бормотал он, глядя в пустоту.

– Подслушивала? – Федор строго посмотрел на Татьяну.

– Не хотела, да пришлось, – она даже взгляда не отвела, – вы же громко говорите. Тут не захочешь, так услышишь.

– Все, что слышала, забудь! – буквально печатая каждое слово, приказал Федор. – И чтоб ни одна живая душа даже намеком не узнала. Поняла? – Татьяна часто закивала головой. – Ну а ты говори дальше, раз уж начал, – кивнул он мне.

– Таня, может, не надо тебе это все знать? – Я искренне посмотрел на девушку. – Пойми, это такие знания, с которыми можно легко очутиться в самом глубоком подвале. Обладать ими опасно для жизни. Они, – я кивнул на Федора и Николая, – свой выбор сделали. Я бы не хотел, чтобы с тобой случилось что-либо плохое.

– Я понимаю, какая это ответственность и опасность! – Татьяна расправила плечи. – От меня никто ничего не узнает. Пусть хоть пытают, я никому ничего не скажу.

Николай едва заметно хмыкнул. Уж он-то, может, и не знал лично, но точно догадывался, как можно заставить человека говорить. Я вздохнул. Ну что ж, каждый сделал свой выбор.

И я рассказал о Победе в 1945 году, о том, как новый руководитель государства, пришедший после Сталина, обвинил предшественника во всех мыслимых и немыслимых грехах, о последующих взлетах и падениях, о перестройке, разрушившей всю экономику, о 1991 годе, когда несколько предателей, наплевав на волеизъявление народа, буквально разорвали Союз на части, о снятом с флагштока Кремля красном знамени и поднятом триколоре, о лихих 90-х, когда страной правили фактически бандиты, о том, что в 2020-м на момент моего ухода все наиболее значимые отрасли и предприятия находились в той или иной степени под контролем иностранцев.

К концу моего монолога мужчины сидели со сжатыми кулаками, а Татьяна платочком утирала слезы.

– Твою мать! – Федор едва не сплюнул на пол. – И бутылку убрал уже. Танька, подай-ка, там, за печкой.

Вкуса крепчайшего самогона, по-моему, ни Федор, ни Николай не почувствовали. Таким было потрясение от услышанного.

– И что теперь, все зазря? – Николай добела сжал кулаки.

– Ну почему зазря? Это история того, другого мира. Все, о чем я рассказывал, еще не произошло, и в наших силах многое изменить. Как поется в нашем пролетарском гимне, «мы наш, мы новый мир построим…». Вот мы и будем его строить! – как можно увереннее сказал я. Хотя, если честно, я даже не представляю, как повернуть эту махину под названием история на другие рельсы. И куда эти рельсы, в случае, если получится, приведут нас всех.

– Хороши строители, ничего не скажешь, – усмехнулся Федор. – Ну вы двое еще куда ни шло, я – увечный, да девчонка. Много мы такой артелью понастроим.

– Главное – начать, а там увидим.

Такой вот разговор состоялся у нас накануне. Засиделись допоздна. Моим собеседникам было интересно услышать о будущей жизни, о технике. Татьяна спросила, знаю ли я, сколько они все проживут.

– Знаю, но не скажу. Тем более что про Федора мне ничего не известно. Я даже не знал о его существовании.

– Но почему? Ведь мы бы точно знали, что успеем сделать в жизни, а что нет.

– Ну вот представь себе, что тебе сказали, что ты проживешь сотню лет. Ты, уверовав в это, теряешь всякую осторожность, лезешь в самое пекло и в итоге вскоре погибаешь. Или, наоборот, тебе сказали, что ты через месяц умрешь. Ты запираешься дома, никуда не выходишь, ни с кем не общаешься и не совершаешь какой-то поступок, совершить который было тебе предначертано. И где-то кто-то, допустим, гибнет, у него не рождается ребенок, который должен был совершить великое открытие, спасшее все человечество. В этом вопросе все очень сложно, так что пусть все идет так, как должно, тем более что мир теперь будет меняться.

Поняла ли меня Татьяна? Надеюсь, что да. Во всяком случае больше таких вопросов не задавала. А с утра что-то вкусное кашеварит на кухне. Пора и мне прекращать изображать из себя приложение к матрасу и вставать навстречу новому дню и новой жизни.

– Ой, Михаил, доброе утро! – Улыбка Татьяны осветила кухню не менее ярко, чем утренний солнечный свет. – А я вот картохи свежей подкопнула и драников решила нажарить. Меня их готовить соседка баба Настя научила. Вкусные получаются.

– Доброе утро, хозяюшка, – я невольно улыбнулся в ответ. – Что-то заспался я. Все уже по делам разбежались?

– Колька спозаранку на службу убежал, а дядя Федя в огороде картошку копать начал, пока погода стоит хорошая.

Федор действительно нашелся в огороде, где, опираясь на лопату как на костыль, довольно проворно подкапывал густые кусты картофеля.

– Бог в помощь!

– Ага, помогает. Без дела сидеть не дает. – Федор с прищуром посмотрел в мою сторону. – Отоспался чуток?

– Есть такое дело. Сам не ожидал, что столько просплю. Обычно привык рано вставать, а тут вот… – Я развел руками как бы извиняясь.

– Ну так оно и понятно. После нар выспаться – это первое дело, да еще в баньке попариться. Ты, Миша, как насчет баньки-то?

– Всегда за. Правда там, – я мотнул неопределенно головой, – в последнее время особо не парился, сердечко пошаливать начало, а вот раньше, что называется, от парилки за уши не оттянешь.

– Так сейчас у тебя с сердечком все в порядке, вон какой молодой лось, так что сегодня к вечеру попаримся. Сейчас Танька выйдет, мы с ней картоху, сколь успеем, подкопнем, днем на свою бывшую работу съезжу – и истоплю. А то и сами тут займитесь баней. Где и что находится, тебе Танька объяснит.

– А я на что? Неужто в стороне останусь? Так что давай, определяй мне фронт работ. Тебе самому-то как, копать или собирать удобнее?

– Мне удобнее на завалинке сидеть да на молодых покрикивать, – Федор засмеялся, – но лучше я копать буду, а вы вдвоем собирайте. Да где ее черти-то носят? – Он слегка прикрикнул, чтоб в доме слыхать было.

– Она драники затеяла пожарить. Говорит, вкусные будут… – Я невольно сглотнул слюну, вспомнив аппетитный запах на кухне.

– Нет, ну ты погляди! – усмехнулся Федор. – Эка она для тебя-то расстаралась.

– Это почему для меня? – не понял я, но Федор лишь хмыкнул и махнул рукой.

Картошку копать начали вдвоем. Где-то через полчаса нас позвали в дом завтракать. Драники были чудо как хороши. Федор ел, нахваливал и бросал насмешливые взгляды то на меня, то на племянницу, от которых она краснела. Только успели поесть и выпить по кружке чая, как под окнами остановилась телега, в которую была запряжена лошадка меланхоличного вида.

– Дядя Федя! – С телеги спрыгнул парнишка лет пятнадцати и заорал на всю улицу.

– Чего тебе, оглашенный? Я же велел в обед приехать. – Федор высунулся по пояс в открытое окно.

– Мне батя велел после обеда в леспромхоз ехать за срезками, так что давай сейчас тебя отвезу, а то потом никак не смогу.

– Эх, ладно, иду. – Федор подхватил костыль и кряхтя встал с лавки. – А вы, молодежь, тут уж сами хозяйствуйте. Я до вечера задержусь. Картоху копайте, да про баню не забудьте.

После ухода Федора Татьяна быстро помыла посуду, и мы вдвоем вышли в огород. За шутками и рассказами Татьяны о жизни в городе время летело незаметно и работа спорилась. Примерно часа через полтора от изгороди раздался довольно красивый певучий голос:

– Ой, Танька, а кто это у вас тут? Никак постоялец какой, али еще кто?

У забора стояла красивая статная девица с внушительным бюстом, который всячески старалась подчеркнуть, и с глазами, как говорят, с блядинкой.

– Здрасте, – увидев, что я обратил на нее внимание, девица расплылась в улыбке до ушей.

– День добрый, – только и успел произнести я, как в разговор вступила Татьяна, при этом едва не шипя как кошка.

– Чего тебе, Зинка? Иди куда шла и не мешай людям работать!

– Так я, может, до вас и шла. Вот с постояльцем вашим познакомиться да за покупками в наш коопторг пригласить. Может, ему папиросы надо, а у нас только завоз был. Да и другого чего для мужчин есть… – При этих словах бюст заметно колыхнулся.

– Благодарствую, но папиросы мне без надобности, – поспешил я ответить, так как видел, что Татьяна готова буквально взорваться, – не курю я. Ну а насчет остального, то там видно будет. Может, и зайду что прикупить.

– Так вы заходьте. Любого спросите, где наш магазин находится, так вам скажут. Меня Зинаида зовут. А вас?

– Михаил, – я слегка кивнул головой.

– Так вы заходьте, Михаил. Я вас буду ждать! – Зина победно улыбнулась и пошла вдоль улицы, выписывая бедрами так, что едва не снесла ими пробегавшего мимо пацаненка.

– Зинка-шалава, – зло прошипела Татьяна.

– Да не обращай на нее внимания, – махнул я рукой. – Любопытная она только очень.

– Ага, любопытная. Ни одного более или менее стоящего мужика мимо себя пропустить не может. Говорю же, шалава. – Моя напарница по сельхозработам просто пылала от праведного гнева.

– Ну вот видишь. Сама же говоришь, что стоящего, а я-то побитый весь, будто забулдыга какой. Глянешь, так чистый вурдалак.

– Да ты… ты… ты такой… вот… – Татьяна не нашла слов и замолчала, покраснев при этом.

– Да брось ты. Обычный я. Давай лучше еще парочку рядков выкопаем и баней займемся, а то Федор вернется, а мы ничего не сделали….

Федор вернулся ближе к вечеру, когда уже вовсю смеркалось, с какой-то веселой злостью. С подводы, на которой он приехал, к воротам полетели пара объемных тюков и свернутый матрас.

– Ты чего это разбушевался? – Я как раз вышел из бани, которую пропаривал перед помывкой.

– А все, уволили меня. Как только нас арестовали, так завхоз, вражина, своего родственника пристроил на мое место. Не ждал, что я вернусь. Думал все, в Сибирь меня упекут. Да вот хрен вот ему! – Федор, похоже, слегка принял на грудь. – Хотел было рожу ему раскатать в блин да потребовать свое место назад, но уж больно родственника его жалко. Нормальный вроде мужик, семейный. Плюнул я на них и расчет взял. Так что принимайте постояльца. Пару-тройку дней отдохну, по дому дела кое-какие переделаю и пойду в артель к Филиппычу устраиваться. Давно он меня уже к себе зовет.

– Да какой же ты постоялец, дядя Федя! – Татьяна выскочила на шум из дома. – Твой же дом, так что живи на здоровье. Я сейчас тебе в комнате постелю, а завтра сам выберешь, где тебе удобнее.

Баня удалась на славу. Федор совместно с пришедшим со службы Николаем в четыре руки исхлестали меня вениками так, что ноги не держали. Зато после, когда сидели, остывая, в предбаннике и пили ядреный квас, почувствовал себя как заново родившийся. Как говорил (или только еще скажет?) товарищ Сталин, жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи.

Со службы Николай принес обещанные чертежные инструменты, логарифмическую линейку, пользоваться которой в свое время нас, оболтусов-студентов, научил старый преподаватель сопромата в университете, и десяток листов белой бумаги примерно нулевого формата. Качество бумаги, конечно, не очень, но на безрыбье сойдет и такая.

На следующий день я с утра попытался было помочь докопать картошку, но был изгнан с огорода со словами, что и так почти всю накануне выкопали, мне надо заниматься серьезными делами, а не в земле ковыряться. Тем я и занялся. И тут меня ждало первое и достаточно приятное открытие: оказывается, я прекрасно помнил все расчеты, что мы делали, когда строили вертолеты в моем будущем, все чертежи были будто бы перед глазами, а вся документация времен работы в Кумертау на вертолетном заводе тоже будто вчера прочитана. Нет, память не стала абсолютной, как у большинства попаданцев из книг, она стала ярче, что ли. Стоило слегка поднапрячь извилины, и в голове всплывало, казалось бы, давно забытое. И вот на лист ватмана (буду так называть) легла первая линия, а на отдельном листе появились первые строчки расчетов.

Я так увлекся, что пришел в себя, когда кто-то чуть заметно тронул меня за плечо. За моей спиной стояла Татьяна и с каким-то благоговением смотрела на не совсем ей понятные линии и столбики цифр. За окнами смеркалось. Это что же, я весь день проработал? Только тут я почувствовал, насколько проголодался. Слона бы съел.

– Миша, идемте ужинать. – Татьяна с некоторой тревогой посмотрела на меня. – Вы так заработались, что обедать не смогли до вас достучаться.

– Так, Таня, во-первых, давай на ты, хорошо? – И, дождавшись кивка от девушки, сопровождавшегося радостной улыбкой, продолжил: – А во-вторых, в следующий раз не бойся меня отвлечь, а то я человек увлекающийся, могу так сутки напролет сидеть.

На то, чтобы восстановить в памяти и перенести на бумагу расчеты и чертежи «Птаха», ушло пять дней. В качестве силовой установки я собирался использовать двигатель М-11, какие устанавливали на самолеты У-2. По весу и мощности он практически не отличался от двигателя, снятого в свое время со старой «восьмерки» и приспособленного на нашу вертушку. Да и освоен хорошо этот авиамотор промышленностью.

Расположение пилота и пассажира оставил тандемным. В отличие от вертолета из будущего на проектируемом мной было сдвоенное управление, что позволяло проводить обучение пилотированию, и предусмотрена установка пары пулеметов. Заодно набросал эскизы следующей модификации, больше похожей на вертолет Сикорского R-4, только с возможностью принять на борт кроме пилота еще пять пассажиров или груз соответствующей массы. Если первый был прототипом боевого ударного вертолета, то второй должен был стать прообразом транспортных и десантных машин.

И вот когда чертежи были закончены, я вдруг осознал, что в этом времени купить те же трубы и раздобыть сварочный аппарат практически невозможно. Во всяком случае мне как частному лицу. Да и покупать, собственно, не на что. Живу здесь на полном пансионе совершенно бесплатно.

И тут меня буквально пронзила мысль: а на какие средства, собственно, мы живем? Если только на денежное довольствие Николая, но не думаю, что оно настолько большое, чтобы содержать помимо себя еще троих взрослых людей. Федор пока не вышел на работу в артель, а у Татьяны возникли проблемы с трудоустройством в больницу: пока она пряталась, спасаясь от ареста, на обещанное ей место взяли другого работника. Конечно, главврач пообещал взять ее на работу сверх штата, но пока ничего не получалось. Так что вопрос денег встал очень серьезно. Пришлось даже поговорить на эту тему с Таней.

– Маловато денег, конечно, осталось, но ничего, до Колиной получки дотянем, – с оптимизмом ответила она. – Правда, маслица постного надо бы купить, но еще есть немного. Да и картошку выкопали, так что проживем. А не хватит, так у меня есть немного. Я себе на отрез на платье откладывала, так что при нужде возьму оттуда, а платье к весне сошью.

После этих слов я вышел во двор с пылающим от стыда лицом. Хорошо устроился, дармоед, сытно. На всем готовеньком. Люди в этом времени и так живут, мягко говоря, не богато, а тут еще я нарисовался. Захотелось буквально завыть от отчаяния. Прям хоть иди и клад ищи срочно.

Клад? КЛАД!!! Черт, как же я мог забыть? Ведь когда-то давно, еще в годы моей юности, тетка, одна из старших сестер моей матери, а их в семье было 11 детей, рассказывала, как буквально сразу после войны она, восьмилетняя девчонка, с подружкой ходила в лес за грибами и в распадке между камней нашла закопанный большой чугунок, доверху набитый золотыми монетами. Буквально за неделю до этого был сильный ветер, который повалил растущее рядом дерево, и корни выворотили из земли сокровище. Ну да им, детям, было невдомек, какую ценность они нашли, тем более что лукошки уже были полны грибов, а это куда более нужная вещь, чем какие-то желтые кругляшки. Ведь грибы можно съесть, а кругляшки невкусные. Взяли с собой по паре монет, чтобы похвастаться перед другими своей находкой, да пошли домой. Уже на следующий день монеты увидел отец и начал расспрашивать, где она их взяла. Со старшими сыновьями, прихватив соседа, с чьей дочерью она ходила по грибы, они перерыл в том распадке все, но ничего больше не нашли. Видно было, что кто-то побывал там раньше их. Как потом рассказывала тетя Валя, она променяла полный чугунок золота на лукошко грибов. А те две монеты, что она прихватила, очень даже им помогли. Времена были голодные, и каждая копейка была на счету[12].

И ведь я знаю, где тот распадок. Тетя Валя, когда была еще в силах, любила ходить в лес и вот однажды показала мне то самое место, рассказав данную историю. Осталось как-то выбраться в лес и выкопать спрятанное. Надеюсь, что клад был зарыт задолго до войны, иначе все будет напрасно. Но если не сходишь, то и не проверишь. Решено, прямо завтра с утра и отправлюсь на прогулку в лес. Может, что и накопаю.

Во дворе что-то мастерил Федор, мурлыча себе под нос немудреный мотивчик. Наверное, надо его с собой взять, вот только озаботиться лошадью с телегой.

– Федь, ты как насчет по грибы сходить? – Я присел на стоящий рядом чурбак.

– Тебя чего это в лес потянуло? – не отрываясь от своей работы, спросил он. – Или грибов так захотелось? Так это тебе надо не со мной, а вон с Танькой идти. Она и места грибные знает. А из меня ходок, сам понимаешь, никакой. Да и веселей вам будет, – он хитро улыбнулся, – а то девка по нем сохнет, а он и ухом не ведет.

– В каком смысле сохнет? – Наверное, мои глаза стали размером с блюдца от удивления.

– Да в том самом, – уже откровенно заржал Федор. – Она же нас с Колькой такими разносолами отродясь не потчевала, а тут что ни день, то чего-нибудь стряпает. И смотрит на тебя, что тот телятя на мамку. А ты все не замечаешь. Но смотри у меня, обидишь племянницу, так не посмотрю, кто ты и откуда.

– Ладно, с этим позже разберемся. Ты мне скажи лучше, сможешь лошадь с телегой раздобыть?

– Подводу-то? Это можно. У Пашки-соседа попрошу. А ты это сколь грибов надумал набрать, что для них подвода нужна?

– А тебя до леса и обратно что, за спине тащить? – я деланно удивился. – Подвода нужна, чтобы ты с комфортом ехал, да обратно, может, что привезти нужно будет.

– Хм. Загадками говоришь. – Федор внимательно посмотрел на меня. – Ладно, на утро с подводой договорюсь.

С утра пораньше, закинув в телегу на всякий случай лопату, выехали в сторону леса. Путь пролегал вдоль заводского пруда в сторону местечка Крутой Дол. Именно там и был тот самый заветный распадок. По пути начал расспрашивать Федора об артели[13], в которую он собрался идти работать.

– Артель-то? – Федор затянулся самокруткой. – Называется «Металлист». Директором там Аркадий Филиппович Семавин, мой хороший знакомый. Делают гвозди, ведра да корыта жестяные и всякое другое по металлу. Своя кузня есть, так что и подковы куют.

– Познакомишь с директором?

На артель у меня были кое-какие планы, особенно если получится с кладом.

– Отчего не познакомить? Познакомлю. – Федор задумчиво посмотрел на меня. – Ты мне вот что скажи, на кой мы поперлись в лес, да еще лопату взяли? Про грибы даже не заикайся, не поверю.

– А если скажу, что клад откапывать, то поверишь?

– Про клад быстрее поверю. Знаешь что-то?

– Знаю. – И я рассказал Федору услышанную когда-то историю.

– Все может быть… – Он задумался. – Тут и в гражданскую, и после, да и в последнее время что только не творилось. Так что, может, кто и сделал себе захоронку. А твоя родня, значит, здесь живет? Навестить не хочешь?

– По материнской линии пока еще живут в деревне Лапышта, Инзерского сельсовета. Сюда переедут буквально за пару месяцев до войны, а вот отцова живет здесь. Мой дед буквально пару лет назад должен был построить дом по улице Узянской, возле станции Нура[14].

– Так это же рядом с артелью, – встрепенулся Федор, – поедем знакомиться с Филиппычем, так и заехать можем.

– Там видно будет, – я вздохнул. – Я-то для них чужой. Еще даже родители мои не родились.

Получилось проехать почти до самого распадка. Здоровенная сосна росла между двух огромных валунов. Видимо, она и упадет от ветра, открыв взору скрытый клад. Клад тоже оказался на месте. Буквально сразу полотно лопаты лязгнуло обо что-то металлическое. Да и грунт был мягкий, словно кто-то что-то закапывал совсем недавно. Из земли извлекли два больших чугунка, один из которых был доверху набит золотыми монетами с изображением сеятеля на одной стороне и гербом РСФСР – на другой. Золотые советские червонцы. В другом чугунке лежали купюры с портретом Ленина, туго перетянутые бечевкой, номиналом в десять червонцев каждая. И, как вишенка на торте, револьвер с пачкой патронов сверху.

Перебирая купюры, Федор задумчиво произнес:

– А захоронка-то свежая. Того или этого года. Вот, глянь-ка.

Он протянул мне одну купюру. Я повертел ее в руках, разглядывая со всех сторон, и пожал плечами. Купюра как купюра.

– Вот бестолочь, – Федор сплюнул, – на год взгляни.

На купюре стоял 1937 год. Захоронка действительно оказалась свеженькая.

Странно, что тетя Валя не увидела второй чугунок с бумажными деньгами и револьвером. Хотя если учесть, что он находился под тем, что с золотом, все возможно. Загрузившись в телегу, тронулись в обратный путь. Надеюсь, теперь денег хватит.

Дома вечером пришлось выдержать целое сражение с Николаем. Он все порывался сдать найденный нами клад в Госбанк. Пришлось его урезонивать тем, что найденные деньги мы собираемся пустить в нужное государству дело, а не прокутить в кабаке. В конце концов он сдался. Еще и добавил, что в последнее время никаких ограблений не было, и непонятно, у кого могла появиться такая сумма.

Глава 4

Родная кровь. Свадьба

Знакомство с директором артели «Металлист» Аркадием Филипповичем Семавиным состоялось на следующий день. Дядька оказался монументальный. Как рассказал Федор, в молодости он работал молотобойцем, да и сейчас не гнушался встать к кузнечному горну, когда была такая нужда. Договорились мы с ним быстро. У него нашелся весь необходимый мне материал, токарные станки и газосварочный аппарат. То ли наличие у меня нужной суммы сыграло роль, то ли сопровождающий нас сержант НКВД Ринат Гареев, но все вопросы решили буквально в течение часа.

Работа закипела. Теперь я сутки напролет пропадал в мастерских артели. С директором мы быстро подружились. Узнав, что я инженер, он нет-нет да и подходил с какой-нибудь проблемой. А я с радостью помогал. Да еще набросал ему эскизов различных садово-огородных приспособлений, благо в свое время пришлось немало поковыряться в земле в саду. Та же чудо-лопата пошла буквально на ура. А как я удивился, когда Филиппыч велел мне подойти к кассиру и получить премию за внедрение новой продукции. На мои слова, что я безвозмездно отдал ему чертежи и эскизы, он ответил, что нарушать отчетность и потом отвечать перед Фининспектором (вот так, с большой буквы и с придыханием) не собирается, и раз положено платить премию за рацпредложения, он мне ее и выплатит.

А однажды на местном рынке мне на глаза попался маленький бензиновый моторчик. И я бы прошел мимо, если бы продававший его мужичок буквально не схватил меня за рукав. Покрутив в руках это чудо техники, я выяснил у продавца, что это подвесной моторчик для велосипеда. Просил он за него немало, но деньги у меня были. Поторговавшись и сбив цену на треть, я купил агрегат.

Появилась у меня одна мысль. Решил я сделать бензопилу. В этом времени бензопилы уже есть, но это здоровенная и тяжеленная дурень, работать которой можно только держа ее вдвоем. Я же собирался сделать что-то похожее на штилевскую пилу, которой частенько там, в своем будущем, пользовался сам. И ведь получилось. Конечно, не совсем аутентично, но все же. Звенья для первой цепи изготовили фактически вручную и закалили. Филиппыч обещал заказать для этого штамп.

Легкая и удобная бензопила привела его в полнейший восторг. Тут же в Одессу, на завод «Красный Профинтерн», где делали те самые моторчики, был отправлен снабженец с суровым наказом без сотни этих девайсов не возвращаться. Уж кто-кто, а Филиппыч сразу увидел перспективы такой полезной в хозяйстве механизации. Ну и в очередной раз выписал мне не маленькую премию. А пила перекочевала к нам домой.

Через неделю после начала работ на полуторке привезли двигатель от У-2. Николай смог договориться с руководством аэроклуба, и они списали снятый с разбитого самолета мотор. Вопросов никто не задавал. Раз НКВД надо, значит, надо. А еще Николай выделил мне мотоцикл, чтобы, как он выразился со смехом, сестра его не пилила за то, что ее Мише до дома добираться далеко и он голодный весь день работает на благо страны.

Вообще отношения с Татьяной развивались стремительно, и это несмотря на мою занятость. Инициатива, как ни странно, исходила от нее. В один из дней, приехав домой, я застал натопленную баню. Федора с Николаем дома не было, и я решил их не дожидаться и вволю погреться. Поддав пару, я разлегся на полке, прикрыв в приятной истоме глаза.

Видимо, я задремал, потому что не заметил, как в баню проскользнула девичья фигурка в одной тоненькой сорочке. Очнулся я от того, что кто-то с приятными округлостями пристроился ко мне под бочок и эти самые округлости уперлись в плечо. Мягкая нежная рука поползла куда-то вниз живота, и тело само, без участия головы, среагировало на эту ласковую агрессию. Буквально с треском сорванная сорочка полетела куда-то в угол, губы нашли друг друга, и два тела сплелись в вечном танце любви. Кто сказал, что в СССР секса не было? Уверяю, был, да еще какой.

А после мы сидели и пили чай, невпопад говорили какую-то чушь и радостно смеялись. Вернувшийся Федор увидел наши счастливые физиономии, довольно хмыкнул и произнес:

– Давно бы так. А то что один, что другая дурью маются. Ну а после ноябрьских праздников свадьбу сыграем, нечего тянуть с этим делом. – И, довольный, засмеялся, глядя на наши красные лица.

В один из погожих октябрьских дней мы с Таней сходили в кинотеатр во Дворце культуры металлургов на «Веселых ребят». И хотя для меня, избалованного кинематографом XX–XXI веков, все происходящее на экране было довольно примитивным, я с удовольствием посмеялся над приключениями героев фильма и оценил игру актеров. Интереснее всего было наблюдать за реакцией зрителей. Таких искренних эмоций в оставленном мною веке вы уже не увидите.

Когда возвращались домой, Татьяна, шедшая до этого в какой-то молчаливой задумчивости, вдруг спросила:

– Миш, а у тебя там жена была?

– Была. И жена, и дочь, и даже внучке полтора года.

Комок подкатил к горлу. Все же, какими бы ни были отношения у нас с супругой, но я уже никогда не увижу своих родных.

– А ты жену любил? – Татьяна спрашивала, глядя кудо-то в сторону.

– Когда-то, наверное, любил. Все же 25 лет вместе прожили. А потом как-то охладели друг к другу, стали совсем чужими. Куда-то пропали общие интересы, общие темы для разговоров. Нет, мы не ругались, не скандалили. Просто в один момент решили, что больше не стоит жить вместе. Она собрала вещи и уехала к дочери в Питер, то есть в Ленинград, помогать с внучкой. А я продал квартиру, сад, купил себе однокомнатную квартиру, а остальные деньги отослал им. Не жалеешь, что связалась со мной таким?

– Скажешь тоже, – Таня прильнула ко мне, – ты самый замечательный. И ничуть не старый, а совсем даже молодой. Зато умный и опытный. О таком муже можно только мечтать. И мы с тобой никогда-никогда не расстанемся, и нам всегда будет хорошо вместе.

Столько в ее словах было уверенности, что я не нашел что ей ответить, лишь обнял рукой, вызвав осуждающее покачивание головой у какой-то сидящей на лавочке у забора бабули.

В начале октября я выбрал время и написал письмо Чкалову. Не зная точного адреса, но предположив, что раз он работает испытателем в Москве, то и живет там же, на конверте написал: «Москва. Чкалову». Где-то в свое время читал, что так ему отправляли послания со всей страны, и все они доходили до адресата. Примет он к сведению написанное или нет, но моя совесть будет чиста. Во всяком случае я попытался спасти этого замечательного человека.

«Уважаемый Валерий Павлович!

Прошу Вас отнестись серьезно к тому, что будет написано далее.

1 декабря Вас отзовут из отпуска для проведения испытаний новейшего истребителя И-180. Полет будет готовиться в крайней спешке. Директор завода будет спешить отчитаться о проведенных испытаниях до конца года и заручится поддержкой Кагановича. Выпуск самолета на аэродром будет назначаться несколько раз и каждый раз откладываться из-за выявленных дефектов.

К 2 декабря число выявленных дефектов на собранной машине будет равняться 190. При рулежке по земле мотор будет часто глохнуть. Конструктор Поликарпов выступит категорически против ненужной торопливости при испытаниях и будет отстранен.

15 декабря Вы вылетите с Центрального аэродрома в первый испытательный полет. Полетным заданием будет сделать пару кругов над аэродромом и совершить посадку. После первого круга вы увеличите радиус полета и выйдете за пределы аэродрома. Установленный на самолет двигатель М-88 крайне ненадежен и при увеличении оборотов с малых до больших глохнет. Это произойдет в воздухе при заходе на посадку. Вы начнете планировать в сторону аэродрома, но на удалении полутора километра от него крылом заденете столб линии электропередачи. Самолет развернет, и он врежется в складированные там дровяные отходы. Возгорания не произойдет, но Вас выбросит из кабины головой на арматуру. Через несколько часов Вы скончаетесь в Боткинской больнице.

Пожалуйста, примите меры к недопущению подобного. Вы нужны стране, народу, а армии как воздух нужен этот истребитель. После вашей гибели работы по нему будут окончательно свернуты.

P. S. Надеюсь на Вашу честность и порядочность, а потому прошу о письме никому не говорить, а само письмо уничтожить. На конверте есть обратный адрес, и я буду очень рад узнать, что все обошлось и Вы остались в живых. С уважением, Михаил Шершнев».

Интерлюдия

Чкалов

Чкалов сидел за столом, курил одну за другой папиросы и смотрел невидящим взглядом перед собой. Несколько раз перечитанное письмо лежало перед ним. Первым желанием, когда он его открыл и прочитал, было сразу выбросить куда подальше и забыть, но интуиция буквально взвыла. Никто не мог с такой точностью предсказать события за два месяца до того, как они произойдут, да и еще и с такими деталями. Да и вообще мало кто мог знать об испытаниях новейшего истребителя и о возникших при этом проблемах. А тут некто из какого-то маленького городка в Башкирии, который и на карте-то не сразу отыщешь, описывает еще не случившиеся события, словно они уже произошли.

Бред! Или чья-то провокация. А может, сообщить о письме в органы? От этой мысли Валерий поморщился. После ареста он НКВД, мягко говоря, недолюбливал. Понимал их необходимость, но ничего с собой поделать не мог.

В конце концов он убрал в ящик стола конверт, а само письмо скомкал, положил в пепельницу и поднес к нему горящую спичку. Огонь жадно вгрызся в бумагу, пожирая ровные строчки. Поживем-увидим. До того, что должно случиться, еще почти полтора месяца.

Тем временем Татьяна начала активно готовиться к предстоящей свадьбе. В один из дней она буквально силком вытащила меня в тот самый коопторг, где продавщицей работала Зина. Выбор товара там был явно богаче, чем в обычном магазине. Для меня приобрели костюм-тройку, пальто (в это время пальто – один из символов достатка), полушубок, зимнюю шапку, осенние ботинки и теплые бурки на зиму. Татьяне купили отрез на платье, туфли, зимние сапожки и красивый теплый белый полушубок. Зинаида с плохо скрываемой завистью смотрела на наш шопинг. По нынешним временам денег на все мы потратили просто неприлично много. Татьяна поначалу стеснялась тратить столько денег, но постепенно вошла во вкус. Женщина есть женщина всегда и во все времена.

7 ноября в артели прошел праздничный митинг. Вот интересно, ведь, по сути, артель – это частное предприятие, что-то вроде ИП или ООО в будущем, или, вернее, субъект малого и среднего бизнеса, а к годовщине Октябрьской революции отнеслись вполне серьезно: и кумачовые транспаранты, и трибуна, и флаги с огромными портретами Ленина и Сталина. Работники артели одеты празднично.

Первым выступил, естественно, директор артели Филиппыч. Говорил он минут пятнадцать. Поздравил всех с праздником, рассказал о том, как жилось рабочим до революции и как стали жить сейчас. Пожелал всем новых трудовых достижений.

Потом неожиданно слово предоставили мне. Пришлось вспоминать неоднократно виденные выступления еще на тех, советских съездах. Речь толкнул такую, что хоть на первые полосы центральных газет. Сказал о том, что наше первое и пока единственное в мире государство рабочих и крестьян находится во враждебном окружении и что империалисты не успокоятся, пока не уничтожат нас. Что мы все должны крепить оборону нашей Родины, что наша большевистская партия и правительство под руководством товарища Сталина делают все, чтобы ни одна капиталистическая гадина не испортила мирную жизнь советского пролетария, что тот образец техники, который мы изготавливаем, станет нашим вкладом в защиту социалистического отечества.

Аплодисменты не смолкали минут пять, не меньше. А в глазах людей горел огонь энтузиазма. Тут же была принята резолюция о проведении субботника для быстрейшего выполнения моего заказа.

Через неделю после праздника мы с Федором на санях, запряженных уже знакомой мне лошадкой, отправились в село Ломовка. Надо было прикупить мяса на свадебный стол, а у Федора там был знакомец, у которого этим самым мясом можно было разжиться. Пока ехали, он мне рассказывал про своего знакомого.

– Ломовские вообще хитрованы, но этот переплюнул их всех. У него же и при царе крепкое хозяйство было. От отца еще досталось. Самого-то его с самого начала Империалистической войны в солдаты забрали, и попал он к пластунам. Где-то за год до революции его ранили. Врачи подштопали малехо да домой отправили. Демобилизовали, значит. Он и начал здесь хозяйством заниматься, отец его к тому времени помер. Лошадей еще парочку купил, бычков да птицу разную. Женился, да жена ему каждый год по ребятенку нарожала. Трое парней у него и трое девок. Старшая дочь и старший сын уже своими семьями живут.

Когда начали колхозы организовывать, то его хотели было в колхоз записать, да только он вывернулся и тут. Пару лошадей отдал в колхоз и, пока там радовались, поехал в райсовет, оформил семейную сельхозартель. Сунулись к нему, а у него уже и документ готов. И есть он теперь единоличник-артельщик[15].

Долго на него косо смотрели, так он, когда Магнитку начали строить, пришел к председателю и говорит: мол, дай мне в аренду пару-тройку лошадок с подводами, хочу обоз продовольственный героям-магнитостроевцам отправить. Тут уж председатель смекнул, что непорядок получится, если какой-то единоличник обоз отправит, а колхоз в стороне останется. Не дал лошадей, сам решил обоз снарядить. Да только не на того напал. Этот ушлый пошел по дворам и везде говорил, что председатель лошадей не дал, а там, в Магнитке, герои-строители с голоду загибаются. В общем, через неделю с его подворья выехало пять подвод, да все в красных лентах и флагах, а на первой – транспарант: «Героям-магнитостроевцам от сельхозартели “Сельский труженик”». Тут и фотограф откуда ни возьмись, а потом – фотография в газете. Вот, мол, какие у нас сознательные единоличники-артельщики. А в Магнитке, сказывают, встречали его как героя. Даже грамоту дали с подписью самого Калинина. Ну и сейчас лучше его свиней, бычков да птицы во всем районе нет. Все к нему едут за мясом[16].

– Постой-ка, – пронзила меня догадка, – а ты, часом, не про Безумнова Павла Афанасьевича рассказываешь?

– Про него. – Федор обернулся ко мне. – Слыхал про него там, у себя? – Он мотнул головой куда-то в сторону.

– Еще бы не слыхал. Родня это моя. Бабушка моя в девичестве Безумнова была. Сейчас уже замужем за моим дедом. Это тот, который рядом с артелью Филиппыча живет. Павел Афанасьевич мне прадедом приходится. А историю эту я от отца слышал.

– Во дела! – удивился Федор. – Это, получается, мы к родне твоей едем? Эх, и не скажешь ведь им об этом. Еще, чего доброго, за сумасшедших примут.

Интерлюдия

Павел Безумнов

Павел Афанасьевич вышел за ворота и принялся откидывать снег. И не сказать, что в том была какая-то необходимость, тем более что сыновья с утра уже вычистили едва ли не пол-улицы, просто сил уже не было находиться в доме. Еще вчера с утра бабка Ефросинья, его теща, будто не с той ноги встала. Заставила всю женскую часть семьи наводить в доме чистоту, а ему велела заколоть кабанчика да по пятку кур, гусей и кроликов. И хоть лет бабе Фросе было уже столько, что и она сама не помнила, но голову имела светлую и в разных странностях до сего дня замечена не была. Гостей вроде не ждали, а редкие страждущие, приходящие к бабушке-целительнице со своими недугами, сами несли гостинцы.

Посмотрев на царящий в доме бедлам, Павел обмолвился супруге Анне, что, видать, бабка к своим похоронам решила готовиться. Эх, бабы, бабы. Язык что помело. Анна взяла да и высказала это бабке, но та, на удивление, скандалить не начала, а с какой-то светлой улыбкой сказала:

– Нет, мои хорошие, помирать я не собралась. Гость к нам завтра приедет. Издалеча приедет. Так издалеча, что туда ни пешему, ни конному не дойти, ни на паровозе, ни на ероплане не добраться. Родич то наш. Помочь ему надо будет. Ты, Павел, ему продай все, что потребуется, да цену не ломи. Забесплатно он не возьмет, но и задорого переплачивать не станет. Да гостинцев ему богатых не забудь положить. Хороший он человек, да путь у него трудный. А помру я не завтра, а когда лихая година в России настанет. Так что уж потерпите меня пока.

Сегодня с самого утра начали готовить угощение на стол да наряжаться, как в праздник какой. Все трое сыновей побыстрее из дома сбежали во двор да в сараюшки скотину обихаживать, а вот бабам досталось. И жена Павла, и двое дочерей, и невестка, жена старшего сына, метались по дому, выполняя поручения спятившей бабки. Какой-такой родич, да еще издалека? Вся родня здесь, в Ломовке, да еще в Авзяне и Узяне есть, но те все больше у себя, да и не встречали их в редкие приезды так. Чудит старая.

Павел скребанул лопатой по и без того безупречно вычищенной дорожке и, сплюнув в пока еще небольшой сугроб (снег в этом году выпал рано), направился к сидевшему на скамье соседу.

– Как жив-здоров, Фрол? Чего это ты на холодок решил выбраться?

– Жив пока, Пал Афанисьич. И тебе тоже не хворать. Вышел вот дух перевести, а то рученьки болят, ноженьки болят, спина не разгибаца. Работашь, работашь, все здоровье кончашь – и никакога почету. Ты вон тоже себя не бережешь. Сядь вот, перекури.

Предложение перекурить в изложении Фрола означало, что курить будут табачок Павла. Ну да то не беда, чай все не скурит.

– Чего енто ты с утра всполошилси? – Фрол с удовольствием затянулся крепким табачком. – Никак аменины чьи, аль сваты к девкам твоим собрались?

– А! – Павел махнул рукой. – Гостей ждем. Родич, вроде как, издалеча приехать должон. Ладно. Ты кури, а я пойду. Дел полно еще.

Подворье, к которому мы подъехали, встретило нас распахнутыми настежь воротами[17] да небольшой группой людей перед ними.

– Чего это они? – удивился Федор. – Ждут, что ли, кого?

Спрыгнув с саней, пошли навстречу хозяевам. Чуть впереди стоял высокий крепкий мужчина лет пятидесяти на вид в добротном полушубке. По правую руку от него – статная женщина, а по левую – древняя старушка в нарядном шерстяном платке. Молодежь кучковалась позади.

– Здравы будьте, Павел Афанасьевич и Анна Яковлевна. Долгих лет тебе, Ефросинья Николаевна. – Федор, опираясь на костыль вышел чуть вперед и почтительно поздоровался с хозяевами. – Вижу, мы не вовремя. Вы, видать, гостей поджидаете.

– И тебе здравствовать, Федор Тимофеевич. Вот, ждем… – На этих словах Павел скосил глаза на стоящую рядом бабу Фросю. А та буквально вперила свой взгляд в приехавшего молодого человека. Остановив движением руки собиравшегося что-то сказать Павла, она поклонилась парню и произнесла:

– Здравствуй, гость дорогой. Милости просим в дом. Не побрезгуй угощеньем, чай не чужие люди, а родня.

За богато накрытым столом меня познакомили со всем многочисленным семейством Безумновых. А я сидел, и память услужливо открывала страницы давно уже услышанной истории этой семьи.

В хрущевские времена все их хозяйство отберут в доход государства абсолютно безвозмездно. Когда Павел Афанасьевич оформлял артель, он записал в артельную собственность и дом с постройками, и земельный участок. Всего этого его лишили. Он умрет в год моего рождения, в 1970-м. Мне рассказывали, что меня он успел увидеть.

Анна Яковлевна на десять лет пережила мужа. Я хорошо ее помню. Оставшись одна, она перебралась к дочери, моей бабушке. Мы тогда все жили в одном доме, и она, перебирая руками по стеночке, приходила в нашу половину навестить меня. У нее всегда в кармашке старенькой утепленной жилетки, которую она называла душегрейкой, лежала для меня конфета. Анна Яковлевна садилась рядом, переводила дух, гладила меня по голове и рассказывала какие-нибудь сказки или вспоминала свою жизнь. Мне, непоседливому пацану, это все было мало интересно, но за конфету я сидел и терпел. Ох, как я корил себя потом, став взрослым, что не уделял своей старенькой, как я ее называл, больше времени и невнимательно слушал ее рассказы.

Андрей Павлович, старший из детей. Уже женат. Его молодая супруга Настя сидит рядом с ним, изредка чуть заметно поглаживая начинающий выпирать животик. Сейчас живут в доме отца в большом пристрое. Их судьба очень печальна. Сразу после рождения ребенка Андрей завербуется работать куда-то в Минск и заберет с собой жену и ребенка. С началом войны их следы потеряются. Уже после Победы удастся узнать, что они пытались выбраться из захваченного города и в июле 1941 года попали под молот карательной операции «Припятские болота», которую проводил немецкий полицейский полк «Центр». В одной из деревень их заживо сожгли вместе с местными жителями. Каким-то чудом Настя успела передать коротенькую записочку со своими именами с двумя мальчишками, которым удалось сбежать. Так было установлено место их страшной гибели.

Старшая из дочерей, Елизавета, моя бабушка, сейчас живет с мужем. Надо бы как-то навестить на правах родственника, раз уж признали меня таковым. У нее будет трое сыновей, один из которых – мой отец, и одна дочь. Моего отца она назвала в честь старшего брата Андреем. Скончается в 1988-м, через неделю после того, как меня призовут в армию.

Третий из детей Павла, Николай. Сейчас ему 18 лет, и он – основная опора и главный помощник отца. С началом войны попадет на курсы бортстрелков бомбардировщиков. В 1943 году в одном из вылетов у него заклинит пулемет, и он вернется на аэродром с полным боекомплектом, хотя самолет активно атаковали немецкие истребители. Его обвинят в трусости и отправят в штрафную штурмовую эскадрилью бортстрелком. В первом же вылете их подобьют, и они совершат огненный таран, направив объятый пламенем Ил-2 на склад горючего.

Четвертый и пятый ребенок в семье – это двойняшки Семен и Ольга. Лед и пламень. Спокойный и не по годам рассудительный Семен и мгновенно вспыхивающая и импульсивная Ольга. Обоим по 15 лет. Семен попадет в школу снайперов. В 1942 году от него придет последнее письмо. Я помню этот потертый солдатский треугольник, хранимый у бабушки как реликвия, с вымаранной цензурой строчкой и крохотными буковками по углам листка «я нах… в г… Гр…» («Я нахожусь в городе Грозном»). Пропал без вести в горах Кавказа[18]. Ольга сразу после войны умудрится выйти замуж и уедет с мужем куда-то в Сибирь. Бабушка не любила о ней вспоминать и контактов не поддерживала.

Ну и самая младшая, 13-летняя дочь Светлана. О ней вообще мало что знаю. Вроде сразу после войны ее по комсомольской путевке направят в Магнитогорск, где она и проработает на комбинате много лет. Знаю, что она приезжала на похороны своей сестры, моей бабушки, но я ее, по понятным причинам, не видел.

За столом тем временем разлили по стопкам кристально чистый деревенский самогон. Выпили за встречу и за знакомство. Потекла неспешная беседа. Пригласил все семейство Безумновых, как своих родственников, на нашу с Татьяной свадьбу. Сговорились о приобретении у них мяса и всего прочего. Павел хотел было отдать все задаром, но бабка Ефросинья на него шикнула.

– Ладно, сговоримся по-родственному. – Он огладил свои пышные усы, кашлянул и разлил еще по одной. – Давайте, мужики, еще по одной, да перекурим пойдем.

Во дворе расположились на широкой лавочке. Павел с Федором затянулись крепчайшим самосадом, от которого, если бы не морозец, точно замертво падали бы мухи.

Я не знал, как начать разговор, но, видимо, это было заметно, потому что Безумнов произнес:

– Ты, Михаил, ежели чего сказать хочешь, так говори. Чай не чужие люди, хотя вот убей меня, но не могу понять, чьих ты будешь. Но раз теща моя тебя признала, значит, так оно и есть. В таких делах она не ошибается.

– Сказать-то хочу, Павел Афанасьевич, да вот не знаю, поверишь ли ты мне.

– Ты для начала зови меня просто дядя Паша. Ну а поверю али нет, так как узнашь, ежели ты не скажешь?

– Ну, так тому и быть. Если что, то вот Федор подтвердит, что все слова мои – правда. – И я рассказал дяде Паше все, что знал о будущем его семьи.

– Вон оно как… – Безумнов вздохнул. – М-да. А ты, стало быть, как и бабка Ефросинья, можешь будущее видеть? Не брешет? – спросил он у Федора, на что тот отрицательно покачал головой.

– Не как она. По-другому, – не стал я говорить всю правду.

– И ничего нельзя поделать? – с тоской в голосе спросил Павел. – Как Господь положил, так и будет?

– Нет, дядя Паша, не будет. Теперь можно все изменить. Не дай Андрею уехать в Минск. Пусть здесь остается с женой. Насчет остальных – не знаю. Тут думать надо. Но и их судьбу изменить можно.

– Стало быть, война будет? – Безумнов повернул ко мне лицо.

– Будет, только ты об этом помалкивай, не то живо в паникеры и провокаторы запишут. Если хочешь доброго совета, то к началу лета 1941 года постарайся сделать кое-какие запасы. Соль, спички, мыло, керосин, крупы. Со скотиной думай сам, тут я тебе не советчик. Оставь, сколько сможешь прокормить. Война будет долгой и кровавой. Будешь закупаться, сразу помногу в одном месте не бери, иначе подозрения возникнут.

– Поучи меня еще! – Павел хмыкнул. – Разберемси, чай не дурные. За совет спасибо. Со скотиной тоже к тому времени решу, что делать.

Мы уезжали с подворья Безумновых на тяжело груженных санях. Кое-где в горку приходилось идти рядом, чтобы лошадь могла осилить подъем. Помимо купленного, как сказал Федор, за треть обычной цены мяса нам навалили целую гору гостинцев к свадебному столу. Тут и колбасы, и копченый окорок, и сало соленое и копченое, домашний сыр наподобие адыгейского, большущий кирпич завернутого в чистую тряпицу сливочного масла, ну и, конечно, здоровенная бутыль с крепчайшим и чистейшим самогоном. На мою попытку всучить за все это деньги дядя Паша лишь отмахнулся рукой.

– Ежели я с тебя хоть копейку за эти гостинцы возьму, то меня теща со свету сживет, а она это может, – хохотнул он. – Ты бери и не стесняйся. По-родственному все, по-свойски.

Интерлюдия

Дом Безумновых

– Ну, сказывай, чего тебе Михаил сказал! – Бабка Ефросинья, казалось, едва не подпрыгивала от нетерпения.

Павел Афанасьевич неторопливо уселся на табурет, охлопал себя, будто бы в поисках кисета с табаком, потом зачем-то достал из кармашка расческу и провел ею по своим усам, которыми очень гордился. Возможностью слегка понервировать тещу следовало насладиться.

– Пашка! – прикрикнула баба Фрося на зятя. – Ой, дождешьси сейчас!

Безумнов решил дальше не рисковать и почти дословно пересказал то, что узнал от внезапно появившегося родственника. Ефросинья Николаевна надолго задумалась.

– Вон оно как, значица… – Она тяжко вздохнула. – Видела я, что зло какое-то будет над нашей семьей, да не ведала, какое именно. А теперь следов того зла нет более. – Она резко обернулась к зятю. – В ноги ты должен кланяться Михаилу кажный раз. От смерти лютой спас он детей твоих. Вижу, как изменились их судьбы. А теперь ступай, да подарок богатый к их свадьбе выбери.

– Да кто же он такой? С чьей стороны родич, никак не пойму?

– То, Павел, тебе знать не следоват. Знай только, что он нам родня по крови.

Свадьба была веселая и шумная. Приехали многочисленное семейство Безумновых, включая мою будущую (вот, блин, парадокс) бабушку Елизавету с мужем, моим, тоже будущим, дедом, Ринат Гареев и его родственница Алия с дочерьми, у которой пряталась Татьяна, продавщица из коопторга Зинаида, которая, на удивление, приняла очень активное участие в подготовке к свадьбе, помогала с несколькими женщинами готовить угощение на стол и убираться в доме, директор промартели «Металлист» Аркадий Филиппович Семавин с супругой и еще много незнакомого мне народа.

Федор как родственник невесты и Павел Афанасьевич как родственник со стороны жениха затеяли шуточный торг, один продавая, а другой выкупая невесту. Без смеха на это действо смотреть было невозможно. Наконец, достигнув согласия, они скрепили его крепким рукопожатием.

– Ну что, жених, – обратился ко мне Павел, – а не уступишь ли свою невесту? Вон, у меня два жениха готовых есть. Сколько хочешь казны за нее?

– Не уступлю, Павел Афанасьевич, – я приобнял Татьяну, – нет во всем мире таких сокровищ, чтобы были дороже моей любимой. Ну а ты поищи своим орлам других невест. Вон сколько красавиц здесь, – я кивнул в сторону молодых девиц.

– Охо-хонюшки, – Безумнов картинно обхватил голову руками, изображая огорчение и разочарование, – горько-то мне как. Горько!!!

Его неожиданный тост подхватили все гости.

Дальше свадьба покатилась как по накатанной колее. Пили, закусывали разнообразными разносолами и вкусностями, дарили подарки, произносили тосты. Ни мне, ни Татьяне спиртное не наливали. Не положено. Вскоре столы сдвинули к стене, освобождая место для танцев. Тут же появился патефон, место возле которого прочно оккупировали Семен Безумнов и гармонист. Народ отплясывал так, что казалось, дом раскатится по бревнышку. И под пластинки, и под гармошку. Особенно старалась Зинаида, выделывая замысловатые коленца. Ее внушительный бюст при этом так заманчиво колыхался, что мужчины невольно не сводили с него глаз. Даже Павел сглотнул слюну, а Федор глядел так, словно кот, увидевший полную миску сметаны. Только что не облизывался. Ну а Зина, довольная произведенным эффектом, старалась еще больше.

Бабка Ефросинья смогла улучить момент и отвела в сторонку Татьяну. Долго вглядывалась ей в глаза, а потом произнесла:

– Знай, что твой муж тебя от смерти спас. Была на тебе печать смерти, но больше ее нет. Теперь ничего не бойся. Пока вы вместе, с тобой ничего плохого не случится.

Отгуляли свадьбу, и начались трудовые будни. Я с раннего утра и до позднего вечера пропадал в мастерской, Татьяна вышла на работу в больницу и тоже целыми днями была в делах. Работа над винтокрылой машиной двигалась вперед. Привезенный двигатель М-11 был полностью перебран. В этом мне активно помогал Семен Безумнов, который выпросился у отца и теперь каждое утро пробегал на лыжах несколько километров, чтобы поучаствовать, так сказать, в процессе. Парень оказался буквально болен техникой и все схватывал на лету. Подучить – и отличный механик получится. Меня он звал дядькой Михаилом и наотрез отказался обращаться просто по имени. Сказал, что батька так велел.

Много времени заняло изготовление лопастей несущего винта. Я взял за основу, как и в «Птахе» из будущего, лопасти по типу вертолета Ми-1, то есть смешанной конструкции со стальным трубчатым лонжероном и деревянными нервюрами и стрингерами. Обшивка предусматривалась из фанеры и полотна, пропитанного лаком. Рулевой трехлопастной деревянный винт взялся изготовить Федор. А уж как намучались с редуктором, это просто не описать, однако справились.

15 декабря я весь день буквально места себе не находил. Получилось убедить Чкалова быть осторожнее во время испытательного полета или нет? Всю последующую неделю я буквально терроризировал Николая, пытаясь через его ведомство получить хоть какие-то известия. Но газеты молчали, вестей о гибели легендарного летчика не было, и я понемногу успокоился.

Перед самым Новым годом вертолет Шер-1 впервые оторвался от земли. И тут же вернулся обратно. Хорошо, что машина была на привязных тросах, так как на больших оборотах началась сильная тряска. Похоже, был дисбаланс в несущих лопастях. Их сняли, взвесили, и точно, одна из трех оказалась несколько тяжелее. Пришлось ее разбирать и переделывать.

За всеми этими хлопотами Новый год прошел незаметно. Да и не принято здесь его праздновать так широко, как в будущем.

10 января 1939 года наш аппарат смог полноценно подняться в небо. Взлетев с пустыря позади артельной мастерской и набрав сотню метров высоты, я повел машину в сторону аэродрома Осоавиахима. С ними заранее договорились (спасибо Николаю) о площадке и о месте в ангаре. Там и будут проходить основные летные испытания. А в мастерской артели доделывали вторую модификацию вертолета, пока без двигателя: М-11 был для него откровенно слабым.

Надо сказать, Шер-1 получился довольно удачным. Вертолет разгонялся до 110 км/ч, что для столь слабого двигателя было очень неплохо, и был очень маневренным. Он мог лететь боком, хвостом вперед, получилось даже исполнить на нем фигуру «воронка», когда нос машины нацелен на одну точку на земле, а сам вертолет облетает цель по кругу. С пассажиром, в качестве которого вызвался Семен, удалось подняться на высоту в 1000 метров. Холодина в открытой кабине была страшная, но приземлились мы оба довольные. Испытывать приземление в режиме авторотации, когда двигатель не работает, а лопасти крутятся от набегающего воздуха, я не стал, хотя такая возможность и была предусмотрена. После подобной посадки вертолет потребовал бы капитального ремонта.

Семен буквально заболел небом. Он практически сразу освоил управление винтокрылой машиной. Было у него то, что наш инструктор в аэроклубе, в том, оставленном мной времени, называл чувством винта. Парень был прирожденным пилотом. В конце января начали испытания вертолета с установленным вооружением. В закромах НКВД нашлась пара пулеметов Максима без станка, неведомо как там оказавшихся. Похоже, бывший начальник Николая у кого-то их конфисковал, но по непонятным причинам ни в каких документах о них не упомянул. Ну а мы этим воспользовались. Изготовили лафеты в носовой части вертолета, вывели к месту пилота тяги перезарядки пулеметов и спусковую скобу. В таком виде машина становилась одноместной: мощности двигателя уже не хватало и на второго члена экипажа, и на вооружение с боеприпасами.

На поле в стороне от аэродрома установили крестовины с натянутыми на них мешками, по которым отрабатывали ведение огня. Семен и тут сумел удивить. Хоть он и летал, как говорится, «тихэнько и низэнько», но стрелял просто виртуозно. Практически вся очередь шла в мишени. Не даром в прошлом (или будущем?) он стал (или станет?) снайпером. Тьфу, совсем запутался со временем. Только кажется мне, что если Семен и станет теперь снайпером, то снайпером воздушным.

К концу февраля задуманная мной программа испытаний была полностью завершена. Налетались и настрелялись, что называется, всласть, и я засел за написание «Наставления по пилотированию и боевому применению вертолетов». Да еще была задумка о проведении, как сказали бы в моем времени, презентации винтокрылой машины. Для этого мне нужен был хороший фотограф, а лучше и кинооператор с кинокамерой. И если с фотографом еще можно было решить вопрос, то кинооператоры сейчас большая редкость. В ближайшее время Николай собирался в Уфу и там постарается разузнать по поводу хотя бы кинокамеры с пленкой.

Глава 5

Чкалов. Боевой вылет

В первых числах марта на мое имя пришло письмо. Меня это откровенно удивило. Некому мне писать в этом времени. Все, кого я знаю и кто меня знает, находятся рядом. Письмо мне вручила Татьяна, которая забрала его у почтальонши. При этом глаза у нее были размером с блюдце. Оно и не удивительно, ведь на конверте значились обратный московский адрес и фамилия отправителя, Чкалов. Для нее это был кто-то на уровне небожителей. И этот небожитель, человек-легенда, перелетевший Северный полюс, человек, о котором писали газеты всего мира, писал ее мужу.

«Здравствуй, Михаил!

Ничего, что я так запросто, по имени? Пишу и не знаю, благодарить тебя или при случае в морду дать. Уж извини, я человек прямой. За то, что спас мне жизнь, тебе огромное спасибо. Авария все же случилась, но я уцелел, хотя и поломался изрядно. Списали меня врачи. Списали вчистую. Запретили управлять любыми типами самолетов. А на хрена мне эта жизнь без неба?! Для меня летать – это как дышать. Не могу я без неба и без полетов. Зачахну просто. Смотрю, как другие летают, и аж сердце рвется на части. Так что не обессудь, но в морду ты все же получишь. Пойду, отправлю тебе письмо, пока не протрезвел. Трезвый я его просто сожгу, как все до этого.

С пламенным приветом, Чкалов».

М-да. С одной стороны, я был рад, что спас легендарного летчика, а с другой – мне было искренне жаль мужика, потерявшего смысл своей жизни. Еще сопьется с горя. Письмо, похоже, действительно уже не первое пишет. Он и это отправил потому, что писал, явно изрядно приняв на грудь.

На следующий день с утра пораньше верхом на пегой лошадке к нам домой прискакал Семен. Я с вечера засиделся допоздна, рисуя схемы и таблицы для «Наставления», и потому еще спал. Разбудила меня Татьяна.

– Миш, вставай, – она ласково погладила меня по плечу. – Там Семка примчался, тебя требует.

– Чего стряслось, неугомонный? – Я с заспанной физиономией вышел из спальни.

– Дядька Михаил, бабка Ефросинья велела передать, чтобы твой друг скорее приезжал. Ежели успеет приехать до того, как черемуха зацветет, то она сможет ему помочь с болезнью справиться, – выпалил Семен на одном дыхании и замолчал, ожидая моей реакции.

Хех. Интересная все же эта баба Фрося. В моем времени показывали по телевизору на одном из каналов довольно популярный сериал про слепую бабульку, то ли ведунью, то ли экстрасенса, которая всем помогала в трудных ситуациях. Вот и Ефросинья Николаевна была что-то вроде той бабульки, только зрячая. Моя бабушка мне в детстве рассказывала, что были у нас в роду ведуньи и целительницы, да только для меня в те годы все это было не более чем сказкой.

Хм, а ведь это выход! Я все голову ломал, как мне дать о себе знать тому же Берии, чтобы гарантированно заметил, а тут есть возможность привлечь к своим делам такую фигуру, как Чкалов. И в тот же день отправил в адрес Чкалова телеграмму: «Срочно приезжай тчк Будет тебе небо зпт если поторопишься тчк Глупостями не занимайся вскл Михаил тчк».

Через неделю пришла ответная телеграмма: «Вылетаю на фанере тчк Буду 24го тчк Встречай тчк Чкалов тчк».

В назначенный день, выпросив у Николая машину с водителем, я с самого утра был на аэродроме. Еще и поинтересовался у одного из инструкторов аэроклуба, что это за фанера, на которой собрался прилететь Чкалов.

– Фанера? – инструктор хохотнул. – Самолет это так называется, «Фанера-2», или ЛК-1 по-другому. Машинка интересная. Сам я на такой не летал. У него кабина находится в зализах крыла и фюзеляжа. К нам они редко залетают, только если оказия какая или погода заставляет. А так почту и пассажиров в Магнитку доставляют.

Само известие о прилете Чкалова вызвало небывалый ажиотаж. Начальник аэроклуба хотел даже устроить торжественную встречу и митинг (ну любят в это время подобные мероприятия), и мне стоило больших трудов уговорить его этого не делать. Пришлось под большим секретом рассказать о проблемах со здоровьем у известного на весь мир летчика. Проняло. Будучи сам пилотам, аэроклубовский руководитель прекрасно понимал, что такое остаться без неба.

Около десяти часов утра на расчищенную взлетную полосу совершил посадку самолет немного странной конструкции. Я такой видел когда-то в юности в старом советском фильме «Семеро смелых». Высадив одинокого пассажира, одетого в теплый летный комбинезон и с чемоданом в руках, самолет развернулся и после небольшого разбега взмыл в небо, взяв курс в сторону Магнитогорска. Я вышел навстречу Чкалову.

– Здравствуйте, Валерий Павлович! – Такое обращение заставило Чкалова слегка поморщиться. – Я Михаил Шершнев. Рад, что вы прислушались к моим предупреждениям.

– Слушай, Миш, давай на ты. Не люблю я эти политесы[19]… – Чкалов протянул мне свою руку, которую я крепко пожал.

– Ты там что-то про небо писал, – продолжил нетерпеливо Чкалов. – Как я понял, ты имел в виду, что я летать смогу?

– Сможешь, – уверенно ответил я, – пошли, покажу кое-что.

Мы прошли к ангару, в котором стоял наш вертолет. Семен нашелся рядом с аппаратом. Он вообще готов был дневать и ночевать здесь. Заболел парень небом и полетами. И больше всего ему нравилось летать именно на вертолете. Он, естественно, издали увидел героя-летчика, но подойти постеснялся.

– Вот, Валерий Павлович, знакомься. Это будущий сталинский сокол и уже сейчас настоящий летчик-снайпер Семен Безумнов. Мой родственник. Из пулеметов, установленных на этом аппарате, – я похлопал ладонью по фанерному борту кабины вертолета, – стреляет даже лучше меня. Ну а это, – я кивнул на винтокрылую машину, – вертолет Шер-1 моей конструкции. Вот он и вернет тебе небо. Тебе же врачи запретили летать на самолетах, а это ни разу не самолет. Правда, подучиться придется. Машина довольно своенравная. А еще завтра съездим к одному человеку, и, возможно, удастся тебя избавить от болячек. Ты вообще на сколько прилетел?

– Дома сказал, что на пару недель, но, возможно, задержусь, – ответил Чкалов, не глядя на меня. Все его внимание было приковано к стоящему в ангаре вертолету. Он обошел его по кругу, потрогал поворотный винт, похлопал ладонью по фанерному борту с нарисованной на нем красной звездой. Наконец, остановившись прямо напротив носовой части, спросил: – А он вообще летает? Похож на ЦАГИ 1-ЭА, который испытывали в тридцать втором году. Там даже конструкторов наградили, но в серию так и не запустили.

– Летает, Валер, – я встал рядом с Чкаловым, – двигатель, конечно, слабоват, но и этого хватает. Через пару дней сам убедишься, а пока поехали, там нас моя супруга заждалась уже.

Все поползновения Чкалова отвезти его в гостиницу я категорически отверг. Дом у нас, слава богу, большой, и свободного места много. Тем более что Николай перебрался в служебную квартиру прямо напротив своей работы, а Федор поселился в теплой пристройке с отдельным входом. Вечером за чаем (намек Чкалова на что-нибудь покрепче я проигнорировал), когда у Татьяны окончательно прошел шок от созерцания в своем доме легендарной личности, состоялся откровенный разговор.

– Ты понимаешь, – Чкалов аж вскочил со стула и заходил по комнате, – я же еще до полетов нашел тот самый склад. И столбы те самые с проводами тоже нашел. И самолет выпустили с тем числом дефектов, что ты указал. Все, абсолютно все совпало до мелочей. Я же чуть с ума не сошел… – Валерий схватил со стола стакан с остывшим чаем и залпом выпил. – А когда пошел на второй круг, то решил отвернуть в другую сторону. И двигатель обрезало за полтора километра до полосы, но сумел спланировать на самый ее край. Там и скапотировал. Машина в хлам, а меня – в больницу без сознания. Я же, когда в себя пришел, в первую минуту не поверил, что живой. И ведь особо-то не поломался, но сотрясение мозга получил. За это и списали. Хотел было податься на Волгу и записаться кочегаром на какой-нибудь пароход, а тут твоя телеграмма. Ты мне вот что скажи, – Чкалов остановился напротив меня и внимательно посмотрел мне в глаза, – откуда ты мог знать о том, что еще не произошло? Ты что, предсказатель?

Я хмыкнул и тоже отпил свой чай.

– Нет, Валер, не предсказатель, но кое-что о будущем рассказать могу. Например, могу сказать, когда и с кем будет война и какие потери мы понесем, если ничего не предпримем.

Засиделись мы с Чкаловым до самого утра, когда ночная темень сменилась серым мартовским рассветом. Сколько раз Валерий вскакивал и порывался в ту же минуту броситься, хоть пешком, в Москву к Сталину, чтобы предупредить его, не сосчитать. Пришлось несколько раз его чуть ли не силой усаживать. Наконец, мне это надоело.

– Ты что же, считаешь, что Сталина никто не предупреждал о надвигающейся войне? Предупреждали, и не раз. Называли разные даты, в том числе и истинную. Или, может, ты думаешь, что Сталин настолько наивен, чтобы верить в миролюбие Гитлера? – Я уже сам встал и прошелся по комнате. – К войне готовились. Всеми возможными способами пытались оттянуть ее начало. В самый канун войны в приграничные округа была разослана директива о приведении войск в повышенную готовность[20], но наши командующие в большинстве своем эту директиву проигнорировали. Было это предательство или глупость, тут разбираться надо соответствующим органам. Хотя по мне, так это прямое предательство.

Ты только представь себе, что буквально за день до начала войны командование в приграничных округах отдало приказ снять с артиллерии все (!!!) прицелы и отправить их в мастерские за сотни километров на проверку. В итоге зенитчики не смогли открыть огонь по вражеским самолетам, и те отбомбились, как на полигоне. Где все же смогли стрелять, не выполнив преступного приказа, там на допросе сбитые немецкие летчики говорили, что им известно о приказе не открывать по ним огонь и о небоеспособности артиллерии. С истребителей было приказано снять все вооружение и сдать пушки и пулеметы вместе с боеприпасами на склады. Артиллерию вывели на полигоны, где расставили по линеечке, самолеты в большинстве своем привели в небоеготовое состояние и тоже расставили на аэродромах стройными рядами, как на параде, чтобы бомбить и расстреливать их было удобнее. Командному составу предоставили выходной. В итоге в первые же часы мы лишились почти всей авиации и артиллерии, погибло без пользы большое число отлично подготовленных военных специалистов. – От гнева я от души врезал кулаком в бревенчатую стену.

– Так тем более надо быстрее обо всем доложить Сталину! – Чкалов встал напротив меня, пристально глядя мне в глаза.

– Доложим, Валер, – я вздохнул, успокаиваясь, – непременно доложим. Но вначале нужно делом доказать, что мы не пустобрехи. А для этого нужно тебя поставить, как говорится, на крыло, довести до ума вертолет и уже с готовой машиной выходить в первую очередь на Берию.

Услышав эту фамилию, Чкалов чуть заметно поморщился.

– А ты не кривись! – Я ткнул ему пальцем в грудь. – Прекрасно знаешь, что в свое время получил по заслугам. Но если нам поверит Берия, то поверит и Сталин.

Удивительно, но мне Чкалов поверил сразу. И, как мне показалось, даже особо этому не удивился. Я рассказал ему свою историю попаданства в это время. Окончательно же его убедили эскизы современных мне боевых вертолетов и самолетов. Если учесть, что рисовал я всегда довольно неплохо, то и эскизы получились очень наглядные. Таких аппаратов Чкалов точно нигде не видел. Он как зачарованный смотрел на стремительные контуры Су-35 и Ми-28, машин будущего, а «Наставление по пилотированию и боевому применению вертолетов» у него пришлось буквально вырывать из рук.

Хоть и легли спать уже почти на рассвете, но пары часов на сон вполне хватило. Видимо, сказалось возбуждение от ночного разговора, поэтому Чкалов был вполне бодрым. Едва успели позавтракать, как к дому подкатила уже знакомая мне «эмка»[21] с Ринатом Гареевым за рулем, на которой я ездил встречать легендарного летчика. Спустя минуту в дом вошел Николай, впустив за собой порцию холодного мартовского воздуха.

– Здравствуйте, товарищ Чкалов, – Николай козырнул. – Привет, Миш.

– Вот и здесь нашли, – скривился Чкалов, увидев человека в форме НКВД.

– Знакомься, Валер. Это мой шурин Николай Сазонов. Исполняющий обязанности начальника районного управления НКВД, – представил я Николая. – Кстати, он полностью в курсе, кто я и откуда. Так что теперь мы все в одной лодке.

– Из Уфы пришел приказ присматривать за вами, товарищ Чкалов, и обеспечить безопасность, – сказал Николай после того, как они пожали друг другу руки, – так что я решил выделить вам авто с водителем. Так и мне спокойнее будет, и вам удобнее.

Сразу после завтрака поехали в Ломовку к бабке Ефросинье. Знахарка встретила нас в горнице. Внимательно посмотрев на Чкалова, она сказала:

– Смерть рядом с тобой прошла, соколик. Дохнула на тебя и ушла. Теперь проживешь долгую жизнь, если по дури своей голову не сложишь. Вот, его благодари. – Она ткнула в мою сторону пальцем и, обращаясь уже ко мне, произнесла: – А ты поезжай, Михайло. Друга своего через седмицу заберешь. Вижу, вовремя вы успели, смогу я ему помочь.

Для меня неделя пролетела незаметно, и когда я вновь приехал в Ломовку к Безумновым, то вначале не узнал Чкалова. Что уж с ним делала знахарка, не ведаю, но это был совсем другой человек. Плечи развернулись, глаза лучились переполнявшей этого человека энергией. Да и как будто моложе он стал.

До земли поклонившись Ефросинье Николаевне, пружинящим шагом вышел к машине. Семен стоял рядом со мной, с видимым превосходством поглядывая на толпящихся чуть в стороне односельчан. Когда он рассказал, что на аэродроме встречал самого Чкалова и тот пожал ему руку, то его назвали брехуном. Пришлось даже расквасить несколько носов, чтобы неверящие примолкли. Но когда Чкалов приехал к ним домой, да еще и жил у них целую неделю, то после такого авторитет Семки вырос просто неимоверно.

– Ну, Семен Палыч, до завтра, – Чкалов крепко пожал руку подростку, – надеюсь, увидимся на аэродроме.

После этих слов нос у Семки задрался до самых облаков.

Еще раз поблагодарив хозяев за гостеприимство, мы поехали обратно в Белорецк. А в Ломовке навсегда в памяти сельчан остался приезд к ним самого известного летчика страны. Ну и, естественно, все прекрасно запомнили, к кому именно приезжал Чкалов.

Вновь начались насыщенные будни. Чкалов отправил жене телеграмму, в которой сообщал, что все у него замечательно и что он задержится здесь, а затем с головой ушел в изучение винтокрылой машины.

Бензина сожгли просто море. Двигатель практически выработал свой ресурс. Пришлось Чкалову задействовать свои связи. Он где-то умудрился не только достать топливо, но и два новеньких двигателя. Один, М-11, для Шер-1, а также М-25, который ставили на истребитель И-15, для вертолета Шер-2.

Вскоре мы уже отрабатывали парные полеты и маневрирование. Также Чкалов загорелся идеей найти кинооператора для съемок испытаний. Для этого он слетал на попутке, как он выразился, в Уфу и привез оттуда оператора с камерой и запасом пленки.

Снимали в лучших традициях рекламных роликов будущего. Вертолеты взлетали и маневрировали как поодиночке, так и парой. С транспортно-десантного Шер-2, медленно пролетающего на малой высоте, на ходу десантировались вооруженные карабинами бойцы НКВД. С высоты их прикрывал второй вертолет, ведя огонь из пулеметов по стоящим в стороне ростовым мишеням (спасибо арестованному бывшему начальнику НКВД за неучтенный арсенал). С парнями предварительно провели несколько тренировок, и теперь десантирование выглядело довольно впечатляюще.

Ринат Гареев привел какого-то паренька с немецкой овчаркой на поводке. Парень мечтал стать пограничником и дрессировал свою собаку со щенячьего возраста на поиск и задержание нарушителя. Решили обыграть и этот сценарий. Я, правда, был не уверен, что пес полезет в вертолет с работающим двигателем, все же шум стоял очень даже не слабый, но выяснилось, что Урал, такая кличка была у пса, плевать хотел на шум и тряску. Раз хозяин приказал, то он хоть в преисподнюю полезет. Мне показалось, что псу даже понравилось чувство полета. На кадрах пленки было прекрасно видно, как с зависшего на малой высоте вертолета спрыгивает собака и стремительной молнией настигает пытающегося скрыться нарушителя. Следом за псом десантируются бойцы, и вот уже скрученного задержанного грузят на борт.

Весна тем временем все активнее и активнее вступала в свои права. На полях снег уже сошел, и лишь в лесу, под кронами деревьев еще лежали рыхлые сугробы. В один из дней, когда мы занимались обслуживанием техники перед последним этапом съемок (предстояло расстрелять остатки патронов из подпольного арсенала), после которого Чкалов должен был отправиться в Москву к Берии с внушительным пакетом, на аэродром примчался Николай.

– Миш, выручай! – Он буквально выпрыгнул из автомобиля. – Банда. Ограбили кассу леспромхоза, убили кассира, бухгалтера и милиционера и скрылись. Их выследили и начали преследовать, но они укрылись в горах в пещере. Туда ведет одна тропинка, и по ней к ним не подобраться. Мы уже потеряли убитыми трех милиционеров. Выручай! Если дотемна их не возьмем, то ночью они уйдут.

Заправка техники и загрузка боекомплекта много времени не заняли, и вот, определившись по карте с маршрутом, две винтокрылые машины оторвались от земли, отправившись на свое первое, по-настоящему боевое задание. На борту Шер-2, который пилотировал Семен Безумнов (Чкалов еще недостаточно хорошо освоил винтокрылую машину), находились трое бойцов с Николаем и запрыгнувший буквально в последний момент оператор с кинокамерой.

До места долетели довольно быстро, хотя и продрогли. Сели на удобную поляну примерно в километре от места боя. Изредка доносились одиночные винтовочные выстрелы. Видимо, милиционеры таким образом не давали бандитам высунуться из пещеры. По протоптанной тропе подобрались поближе. Да, картина маслом. От подножия горы к пещере действительно не подобраться. Единственная тропа вся простреливается.

Николай поднес ко рту жестяной рупор, как две капли воды похожий на тот, что был у героя Высоцкого из фильма «Место встречи изменить нельзя» капитана Жеглова, и предложил бандитам сдаться. Прилетевший ответ выбил щепу у расположенного неподалеку дерева.

Кстати, пещеру эту я знал еще по прошлой жизни. Это была даже не совсем пещера, а, скорее, грот. Довелось как-то укрываться в нем от непогоды в одном из лесных походов. Снизу он действительно не простреливался, но и каких-либо изгибов не имел. Значит, если стрелять с одного с ним уровня, то грот простреливался весь.

План созрел быстро. Я подлечу на вертолете к вершине горы и опущусь на уровень грота, ведя огонь из пулеметов. В это время бойцы рывком преодолеют расстояние до входа и повяжут тех из бандитов, кто уцелеет, хотя Николай и сказал, что живыми их можно и не брать.

Взлетел с поляны и чуть в стороне начал набирать высоту. Неподалеку параллельным курсом летел второй вертолет, а из створки десантного отсека высунулся кинооператор, держа в руках камеру и ведя съемку. Молодец, Семка, без подсказки сообразил.

Не знаю, что подумали засевшие в гроте бандиты, когда услышали непонятный шум снаружи, да и времени на размышления у них было не так уж и много. Вход в грот заслонила тень от непонятной шумной машины, и в гул мотора органично вплелся треск пулеметных очередей. Зрелище со стороны должно было быть завораживающим. Не знаю, где бывший хозяин подпольного склада вооружения нашел такое количество трассирующих патронов, но нам они пришлись, что называется, в масть. И сейчас пулеметные ленты были снаряжены трассирующими боеприпасами через каждые два обычных. Мы как раз собирались расстрелять по мишеням остатки патронов, но нашлась другая, более привлекательная цель.

Мне хорошо было видно, как спаренной очередью буквально разорвало двух бандитов. Еще пара человек попытались броситься подальше от входа. Увы, не судьба: одного перечеркнула очередь, а второму попало в голову рикошетом. Пока грот не заволокло пылью и мелким каменным крошевом, выбитым из скалы пулями, было видно, что кто-то пытается укрыться, съежившись за камнями.

Тем временем бойцы преодолели расстояние до входа в грот. Пришлось прекратить огонь. Милиционеры заскочили внутрь, и буквально через полминуты один из них вышел наружу, подняв скрещенные руки вверх. Живых бандитов не осталось. Я сделал эффектный разворот и ушел со снижением к знакомой поляне, ставшей нашим временным аэродромом.

В Белорецк возвращались победителями. К Семену загрузили тяжелораненого милиционера, там же расположились Николай с довольно увесистым мешком, в котором находились найденные у бандитов деньги и ценности, и кинооператор. Им предстояло совершить промежуточную посадку рядом с городской больницей, куда требовалось доставить раненого. Был там подходящий пустырь. Естественно, все происходящее снималось на кинопленку. Как позднее узнали, раненого привезли вовремя. Еще бы немного, и никто ему уже не смог бы помочь. Николай вызвал по телефону машину к больнице и с вещдоками уехал к себе, а Семка направил винтокрылую машину на аэродром.

Спустя три дня я провожал улетавшего в Уфу Чкалова. С собой он увозил толстый пакет для Берии и чемодан с несколькими бобинами кинопленки с отснятыми материалами об испытаниях и применении вертолетной техники. А еще в чемодане была закреплена бутылка с приготовленной мной горючей смесью. Чкалова я строго-настрого предупредил, что содержимое чемодана ни при каких обстоятельствах не должно попасть в чьи-либо руки, кроме Берии. При малейшей опасности он должен был дернуть за шнурок, который приводил в действие запал-воспламенитель.

Интерлюдия

Москва, Лубянка. Л. П. Берия

Человек в пенсне сидел за столом и задумчиво смотрел на довольно объемистую папку, которую он, в очередной раз перечитав, закрыл. То, что содержалось в ней, было просто невозможно. Нет, что касалось новой техники, вопросов не вызывало. В конце концов, над чем-то подобным уже работали и в СССР, и за границей, но вот описание событий, которые только еще должны произойти, ставило в тупик.

Предсказать такое просто невозможно, это противоречит материалистическому мировоззрению. Например, написано, что в начале мая вместо Литвинова наркомом иностранных дел будет назначен Молотов, а в конце месяца японские войска вторгнутся на территорию Монголии в районе реки Халхин-Гол. Этому будут предшествовать провокации на границе. Также написано, что 1 августа в СССР будет учреждена медаль «Золотая Звезда», которую будут вручать Героям Советского Союза (я еще в школе делал доклад о первых Героях Советского Союза, и эта дата как-то сама всплыла в памяти). Сказано и о подписании 23 августа «Договора о ненападении между Германией и Советским Союзом». Сентябрь начнется с нападения Германии на Польшу, объявлении 3 сентября Великобританией и Францией войны Германии, а 17 сентября начнется Польский поход Красной Армии. Также упомянуто присоединение к СССР земель Западной Украины и Западной Белоруссии. 14 сентября в Америке впервые оторвется от земли, пока еще на привязи, первый вертолет VS-300 конструкции Сикорского. 2 октября в небо поднимется самолет ЦКБ-55, которому суждено стать в скором будущем штурмовиком Ил-2, а 30 ноября начнется Советско-финляндская война, которой будут предшествовать провокации со стороны финских пограничников в районе деревни Майнила. И, как вишенка на торте, упомянуто землетрясение 28 декабря в турецком городе Эрзинджан, которое унесет жизни около 39 тысяч человек (запомнил, потому что ездил с женой в этот турецкий город, и помимо знаменитых горячих источников мы побывали еще и на экскурсиях по местным достопримечательностям). А, так сказать, на десерт описаны примерные районы, где в будущем будут добывать нефть, газ и алмазы.

Такое выдумать сложно. Сидящий за столом снял свое пенсне, протер его и, снова водрузив на нос, посмотрел на сидящего напротив известного советского летчика.

– Скажите, товарищ Чкалов, как по-вашему, написанному здесь можно верить?

– Я не знаю, что там написано, товарищ Берия, но человеку, передавшему мне эти записи, верить можно, – твердо ответил Чкалов.

– Ви в этом абсолютно уверены? – В голосе человека в пенсне прорезался заметный акцент.

– Абсолютно. – Чкалов сжал в кулаки лежащие на столе ладони. – Я ему верю как себе.

– Бивают ситуации, когда даже самому себе нельзя верить, поэтому подумайте хорошенько, прежде чем отвечать, – сказал Берия с нажимом.

– Я даже думать не буду. Повторяю: я верю ему даже больше, чем себе. – Чкалов был непреклонен.

– Это хорошо. – Берия внимательно посмотрел на собеседника через стекла пенсне. – Это очень хорошо, что вы, товарищ Чкалов, настолько уверены. Расскажите, что за человек этот самый Шершнев и откуда у него все эти сведения.

– Михаил? Молодой. На вид ему лет 25. Честно говоря, я даже не поинтересовался его настоящим возрастом. – Чкалов виновато пожал плечами. – Судя по всему, имеет хорошее высшее образование. Да и сам он про себя говорил, что инженер. Отличный пилот. На спроектированных и построенных им вертолетах творит буквально чудеса. Но не это главное. – Чкалов в ответ пристально посмотрел прямо в глаза Берии. – Главное – это то, что он родился в 1970 году, прожил долгую жизнь и каким-то образом оказался в нашем времени.

– А может, он просто сумасшедший и морочил вам голову? – с усмешкой спросил глава НКВД. – Или все это тонко спланированная провокация, чтобы ввести руководство страны в заблуждение?

– На сумасшедшего Михаил точно не похож. Сумасшедший такое, – Чкалов кивнул на папку, в которой помимо всего прочего лежали эскизы и рисунки вертолетов, самолетов, танков и другой техники и, конечно же, «Наставление», – не придумает и тем более не построит. Да и все остальное, о чем он написал, должно вскоре произойти, поэтому все можно будет легко проверить.

– Ви противоречите самому себе, товарищ Чкалов. – В голосе Берии зазвучали стальные нотки. – Ви только что говорили, что не знаете, что здесь написано.

– Я действительно не знаю, что там написано, и повторяю лишь слова Михаила. Он сказал, что у него есть еще много важной информации, но чтобы ему поверили, он описал события ближайшего будущего, которые легко проверить.

– Ну хорошо, – смягчился Берия, – а что вы как опытный пилот скажете о тех машинах, что запечатлены на кинопленке? Они действительно настолько хороши, и нужны ли они нам? Ведь, насколько я помню, несколько лет назад что-то подобное проходило испытания и было признано бесперспективным.

– Уверен, что нужны, товарищ Берия. – Чкалов аж хлопнул ладонью по столу. – Даже эти, по словам Михаила, еще сырые вертолеты на испытаниях и при уничтожении банды показали свою эффективность. Думаю, что если оснастить такие машины достаточно мощным двигателем, то мы получим как штурмовик поля боя, достаточно вооруженный и бронированный, чтобы бороться даже с бронетехникой противника, так и вертолет для десантных и спасательных операций. По словам Михаила, в ряде случаев вертолет становится просто незаменим и на суше, и на море. В будущем эти машины будут использовать массово в разных целях. Даже пожары с них будут тушить.

– Что ж, товарищ Чкалов, спасибо вам за то, что доставили этот груз в целости и сохранности, а также за ваши ответы. – Берия встал из-за стола, показывая, что разговор окончен. – Вы можете быть свободным, но постарайтесь из города никуда не уезжать в ближайшее время. Возможно, понадобится ваша помощь или консультация.

Проводив известного летчика, Берия еще несколько минут сидел, что-то обдумывая, а потом поднял трубку внутреннего телефона и распорядился подготовить кинозал к просмотру. Очень уж хотелось еще раз посмотреть на необычные летательные аппараты. А еще больше хотелось лично побеседовать с этим «путешественником во времени», чтобы составить свое мнение и уже после докладывать обо всем Сталину.

Глава 6

Дорога дальняя, казенный дом

За мной пришли на следующий день после моего дня рождения. По документам, выданным здесь, мне исполнилось 26 лет. И вот 10 мая у ворот остановился автомобиль и двое в форме НКВД в сопровождении Николая вошли в дом.

– Здравствуйте, товарищ Шершнев, – поздоровался старший из вошедших. – Вам необходимо поехать с нами. Собирайтесь.

На мой немой вопрос ответил Николай:

– Тебя, Михаил, вызывают в Москву.

Стоящая рядом Татьяна всхлипнула.

– Успокойся, моя хорошая, – обнял я супругу. – Так и должно было быть. Надеюсь, я скоро заберу тебя к себе в Москву. Это же не арест, я надеюсь.

Последнее слово я чуть слышно буркнул себе под нос, но все же был услышан.

– Не беспокойтесь, товарищ Шершнев, это не арест. С вами хочет лично познакомиться товарищ Берия. И у нас приказ вывезти отсюда образцы техники и всю документацию. Вы должны решить, сколько вагонов для этого потребуется, а товарищ Сазонов обеспечит охрану для сопровождения груза в пути до Уфы.

Ну хорошо, что товарищ, а не гражданин. Это хоть немного успокаивает, а там как кривая вывезет. Собраться мне недолго. Проводив Чкалова в Москву, я сразу занялся разборкой и упаковыванием в транспортировочные ящики, изготовленные все в той же артели, двух наших вертолетов и подготовкой всей документации. Так что на сегодняшний день осталось только погрузить все в два узкоколейных вагона и в путь.

Спустя сутки наш маленький состав, состоящий из двух крытых вагонов и одного вагон-салона, без лишних разговоров экспроприированного у директора металлургического завода, медленно тронулся от станции Нура, оставляя позади то и дело вытирающую слезы платком Татьяну.

Наш путь лежал до станции Запрудовка (г. Катав-Ивановск), где предстояло загрузиться уже в вагоны широкой колеи и далее ехать без пересадок до самой Москвы. Целый день наш маленький состав кружил по горным серпантинам, проезжая красивейшие места, по сравнению с которыми любая Швейцария покажется унылым и серым захолустьем.

В Запрудовке переместили груз в один багажный вагон широкой колеи, где разместились втроем в небольшом купе. Еще трое сазоновских парней расположились непосредственно с грузом, поочередно неся караул в тамбуре.

Так доехали до Уфы, где сменилась охрана груза, и после недолгой стоянки продолжили путь. Если честно, то я думал, что в Москву меня доставят самолетом, но, видимо, не такая я уж и большая шишка, так что обойдусь и железнодорожным транспортом.

Следующие двое суток прошли под аккомпанемент перестука колес. Ехать с молчаливыми попутчиками было, мягко говоря, скучновато. Их ведомственная принадлежность явно не располагала к пустой дорожной болтовне, поэтому я какое-то время рассматривал проплывающие за окном пейзажи, а потом просто завалился спать, просыпаясь лишь на прием пищи, благо съестным в дорогу меня Таня обеспечила так, что хоть в Магадан езжай (тьфу-тьфу-тьфу). Вот что-что, а спать в поездах я мог и любил. В свое время довелось покататься по командировкам по необъятным просторам России-матушки и ближнего зарубежья.

В Москву приехали после обеда, когда майское солнце вовсю грело уставшую от морозов землю своими лучами. Вагон загнали в какой-то тупик, где меня встречал улыбающийся Чкалов, приехавший на черном «Паккарде». Вот тут напряжение, буквально державшее меня за горло эту пару дней, сошло на нет. Уж Валеру точно не пошлют меня арестовывать.

Чкалов крепко пожал мне руку, сопровождавшим лишь сдержанно кивнул, а затем сказал:

– Поехали, Лаврентий Павлович ждет тебя. Теперь все будет по-другому… – Думаю, лишь мы с ним поняли весь смысл последней фразы.

И вот я стою перед дверью кабинета, за которой меня ждет один из самых могущественных людей Советского Союза. И выйти отсюда я могу в любом качестве, вплоть до зэка.

– Откуда у вас эти сведения?

Хозяин кабинета кивнул на лежащую перед ним знакомую мне папку. Вот так, ни здрасьте тебе, ни предложения присесть. Хотя именно присесть в этом кабинете можно конкретно и надолго.

Взгляд за стеклами пенсне, казалось, просвечивал насквозь не хуже рентгена. Странно, но именно в этот самый момент меня охватило чувство спокойствия и уверенности. Наверное, я все же еще не совсем до конца ассоциировал себя с этим временем, хотя и прожил здесь почти год, и тот же Берия, сидящий напротив, был в моем понимании давно умершим персонажем.

– Японцы начали боевые действия на Халхин-Голе? – вопросом на вопрос ответил я.

– Начали, – бросил Берия, – и именно так, как вы здесь изложили. И я повторяю свой вопрос: откуда у вас эти сведения?

– Наверное, отсюда, – я постучал пальцем себе по виску.

– Предсказатель? – спросил Берия тоном, будто выплюнул это слово.

– Предсказатель видит будущее, а я вспоминаю прошлое. Вам же товарищ Чкалов должен был рассказать обо мне.

– Он рассказал, но я ему не до конца поверил. Да и сейчас ни ему, ни вам я не верю. Все это может быть тонко спланированной провокацией. Ведь у вас нет никаких материальных доказательств, кроме ваших слов.

– Спланировать можно многое, но нельзя спланировать землетрясение, о котором я писал. Однако до него ждать еще достаточно долго, а вот кто сможет спланировать наши и японские потери в самолетах, которые будут в период с 22-го по 24 мая? За два дня боев наш авиаполк потеряет пятнадцать истребителей, сбив при этом лишь один японский. К сожалению, наши летчики недооценивают японские армейские истребители Ki-27, ошибочно считая их устаревшими.

– Мы проверим эту информацию, тем более что до этих событий осталась всего неделя, – Берия несколько смягчился, – а вы пока погостите здесь и, может быть, что-нибудь еще вспомните. – Последнее слово он произнес с некоторым сарказмом.

– Я постараюсь вспомнить как можно больше. Запишу это и передам вам для ознакомления. – Я сделал вид, что не заметил сарказма в голосе Берии. – А что касается материальных доказательств, то я могу предъявить лишь свои часы, которые были на мне в момент переноса сюда. Покажите их специалистам, и пусть они установят, хотя бы приблизительно, когда эти часы были изготовлены. И я надеюсь, что часы мне впоследствии вернут. Они дороги мне как память и как подарок на юбилей. – С этими словами я отстегнул браслет и положил часы на стол.

Разместили меня даже с комфортом, правда, в том же здании на Лубянке. Оказывается, здесь было что-то вроде гостиницы. Довольно просторная комната, туалет, ванная комната и вполне приличная спальня. Все обставлено мебелью даже со вкусом, так что жить можно. Вот только выходить из комнаты мне не рекомендовали.

Я попросил бумагу и писчие принадлежности. Все доставили буквально молниеносно. Бумагу, кстати, принесли отличного качества, белоснежную. Поинтересовались, не нужна ли мне печатная машинка. Подумав, отказался. Ну ее нафиг. Еще в Белорецке как-то попробовал печатать на такой, так все пальцы отбил с непривычки. Это вам не клавиатура компьютера, так что писать буду от руки, благо перьевой ручкой пользоваться в конце концов научился. Еще принесли с десяток уже заточенных карандашей и линейку, а вот нож для заточки не принесли. Видимо, не положено здесь иметь постояльцам остро заточенные предметы. Я только хмыкнул на это.

Едва я сел за стол и положил перед собой девственно чистый лист, как раздался стук в дверь. В мой номер, толкая перед собой никелированную тележечку с судочками, тарелками и небольшим чайничком, вошла миловидная девушка в белоснежном передничке и накрахмаленном чепчике.

– Добрый день! – Милое создание лучезарно улыбнулось. – Ваш обед.

Не успел я и слова в ответ произнести, как стоящий посередине комнаты стол был накрыт. Надо сказать, что пахло от выставленных на нем блюд просто одуряюще. И хотя есть особо не хотелось, но от этих ароматов слюна сама собой начала выделяться просто в немыслимых количествах.

– Приятного аппетита! – все так же улыбаясь, проворковала фея местного общепита (хотя на 150 процентов уверен, что у этой феи есть специальное звание НКВД). – Как покушаете, оставьте все на столе, я заберу, – сказав это, девушка буквально испарилась.

Ну что сказать, кормят здесь, в «Госужасе»[22], вполне даже неплохо. Сам не заметил, как опустошил все тарелки. Пришло время и поработать.

Удивительно, но следующие две недели меня не трогали. Я изложил на бумаге все, что смог вспомнить о ходе и результатах войны с Финляндией, о присоединении Прибалтики. Конечно же, особое место уделил началу Великой Отечественной войны. Написал о неисполненных директивах, о преступных приказах, о героизме защитников Брестской крепости и пограничников. Прекрасно понимая, что, скорее всего, наживу себе, мягко говоря, недоброжелателя в лице того же Берии, достаточно подробно описал отступление Красной Армии до стен Москвы, блокаду Ленинграда.

Ох, как я в эти дни благодарил форумы альтернативной истории, на которых до потемнения в глазах спорили о ходе тех или иных военных операций в годы войны, анализировали просчеты, строили предположения. А еще там были любители «строить» альтернативную военную технику. Да и я этим грешил, было дело. И все это я переносил на бумагу. Эскизы и рисунки бронетехники на основе выпускаемых сейчас танков серии БТ, Т-28, Т-26. Вместо громоздкого КВ-2 – что-то, напоминающее «объект 268». Легкие САУ, РСЗО[23] и БТР на основе шасси так и не пошедшего в серию четырехосного грузовика ЯГ-12. Ну и, конечно, мои любимые вертолеты.

А еще я попросил принести мне карту СССР, на которой отметил примерные районы, в которых в будущем найдут большие запасы нефти и газа. В том же Нижневартовске довелось побывать пару раз, а там до Самотлорского месторождения, что называется, рукой подать, а откроют его, если мне не изменяет память, только в середине 1960-х годов.

В моей родной Башкирии нефть добывают с начала 1930-х годов, но пока не открыто еще Туймазинское и Чекмагушевское месторождения нефти. А ведь есть еще месторождения, о которых я просто не помню. Не помнил я и координат города Мирный, где было открыто месторождение алмазов. Примерно на карте очертил район и написал пояснение: «Алмазы». В эти минуты мне хотелось буквально расцеловать свою учительницу по географии, которая заставляла нас, оболтусов, чертить контурные карты, отмечать на них полезные ископаемые и перечерчивать раз за разом, если находила неточности.

Раз в день под вечер в мой номер заходил молчаливый сотрудник НКВД и забирал написанное мной. И не просто так забирал, а ставил на стол что-то вроде металлического кейса с замком и выходил за дверь. Я открывал кейс (буду так его называть, потому что мне привычнее) своим ключом, перекладывал туда написанное мной за день, закрывал замок и передавал с рук на руки ожидавшему за дверью сотруднику. Так мы договорились с Берией. Второй ключ был у него.

И вот спустя две недели моего достаточно комфортного заточения в дверь вошел сам глава НКВД. Он оглядел мои хоромы и произнес:

– А неплохо вы устроились, товарищ Шершнев. Можно сказать, номер люкс в гостинице с полным пансионом, и все это за государственный счет. Тоже, что ли, попросить, чтобы так же закрыли хотя бы на пару дней и не тревожили?.. – Берия рассмеялся своей шутке.

Я же сидел вполоборота к нему, ожидая, что будет дальше. Вставать я и не подумал. Уже одно то, что Берия сам пришел и обратился ко мне «товарищ», а не «гражданин» говорило о многом. Похоже, он мне поверил.

Берия тем временем резко прекратил смеяться и обратился ко мне:

– Собирайтесь, Михаил Андреевич. Поедем знакомиться кое с кем.

У меня невольно перехватило дыхание. Похоже, я знаю, кто такой этот самый «кое-кто».

Кабинет Сталина почти не отличался от того, как его показывали в фильмах. Сам хозяин кабинета сидел за рабочим столом и с интересом рассматривал меня. Я выступил на полшага вперед зашедшего со мной Берии и произнес:

– Здравствуйте, товарищ Сталин. – Голос слегка дрогнул от волнения. Все же, что бы там ни писали либералы в будущем, передо мной была ЛИЧНОСТЬ.

– Здравствуйте, товарищ Шершнев. – Сталин заметил мое волнение и слегка усмехнулся. – Проходите, присаживайтесь. И не надо бояться товарища Сталина. Товарищ Сталин не такой уж и страшный.

Я сел за стол, а Сталин с Берией расположились напротив.

– Так вот вы какой, пришелец из будущего… – Сталин пристально смотрел на меня.

– Выходит, мне поверили?

– Слишком много совпадений с вашими предсказаниями. – Сталин встал и прошел к своему рабочему столу. Вернулся он с какой-то папкой, которую положил передо мной. – Это доклад о действиях наших ВВС на Халхин-Голе и о потерях сторон. Все, что вы написали, полностью подтвердилось. А это, – Сталин протянул несколько листов с машинописным текстом, – заключение экспертов по вашим часам. На некоторых деталях удалось обнаружить маркировку, которая указывала на дату изготовления. Кроме того, некоторые технические решения оказались нашим экспертам, а это очень компетентные люди, совершенно неизвестны. Да, кстати, вот ваши часы, в целости и сохранности. Единственное, что заменили, это заднюю крышку с гравировкой. Ваша родная теперь находится с спецхранилище, как важный артефакт.

Я застегнул на руке браслет с часами. Сразу стало как-то спокойнее. Все же, как-никак, родная вещь, пришедшая со мной из другого времени.

– Ну а теперь расскажите о себе, товарищ Шершнев. Кто вы и откуда. – Сталин раскурил свою знаменитую трубку и приготовился слушать.

– Я, Шершнев Михаил Андреевич, родился в городе Белорецке в 1970 году. Там же окончил десять классов школы, отслужил в армии два года в частях Комитета государственной безопасности по охране особо важных объектов. После армии поступил в Магнитогорский государственный технический университет, который через пять лет окончил по специальности «Машины и технологии обработки металлов давлением». Так что я дипломированный инженер и заодно капитан запаса. В университете была военная кафедра, да и позднее несколько раз отправляли на военные сборы, где я получил офицерское звание.

– Офицерское? – вскинулся Берия.

– Да, именно так, – ответил я. – В 1943 году, в самый разгар войны, были вновь введены погоны, командиры стали офицерами, а бойцы – солдатами.

– Об этом мы еще поговорим, – Сталин слегка взмахнул рукой с трубкой. – Продолжайте, товарищ Шершнев. Расскажите, как вы оказались в нашем времени.

– Это мне и самому непонятно, товарищ Сталин. Сидели на лодочной станции, которую в нашем времени превратили в кафе-шашлычную, отмечали юбилей коллеги. Я перебрал спиртного и решил идти домой. Сам не помню, как ночью оказался возле городского пляжа и решил искупаться. Отплыл от берега, где меня накрыло каким-то туманом, и я потерял ориентировку. Долго плавал в тумане, пока не начал тонуть. Уже погрузившись под воду, почувствовал сильную боль во всем теле и какой-то гул и вибрацию в толще воды. Собрался с силами и рванул к поверхности, где ударился головой о понтон и потерял сознание. Очнулся уже в этом времени. Меня спас сторож лодочной станции, который приютил у себя и сообщил обо мне своему племяннику, сотруднику НКВД, – я перевел дух. – Ну а потом был арест. Нас, сторожа, его племянника и меня, повезли расстреливать, но вмешалась опергруппа из Уфы, приехавшая арестовывать начальника районного управления НКВД. В итоге в самый последний момент нас успели спасти.

– Кто еще знает о вашем, скажем так, не местном происхождении? – спросил Сталин.

– Кроме вас знают еще тот самый сторож, в прошлом командир ЧОНа, его племянник, на сегодняшний день являющийся исполняющим обязанности начальника управления НКВД, и племянница сторожа, а заодно моя жена. Да, еще в курсе моего происхождения Чкалов. Но он знает не все. О развале Союза я ему не рассказывал. Получается, что вместе с вами всего шесть человек.

– Ты посмотри, уже и жениться успел, – произнес Сталин одобрительно. – А почему вы решили открыться именно этим людям?

– Николай Александрович Сазонов, племянник сторожа и сотрудник НКВД, в моем будущем фактически заменил мне родителей и воспитывал меня. Ему я солгать просто морально не имел права. При этом разговоре присутствовал его дядя, сторож лодочной станции, и его сестра Татьяна, которая через некоторое время стала моей женой. Чкалов же должен был погибнуть в декабре 1938 года в авиакатастрофе. Я решил спасти ему жизнь и написал письмо с предупреждением. Авария все же произошла, но он выжил, хотя и получил серьезную травму головы. Я пригласил Чкалова приехать в Белорецк, где его вылечила моя родственница. Ну и в ходе разговора рассказал ему, кто я и откуда. Он нужен был мне для того, чтобы донести информацию до вас.

– Ну что же, – Сталин затянулся трубкой и выпустил клуб ароматного табачного дыма, – у вас получилось с доставкой информации. Скажите, а не может ли, по вашему мнению, произойти так, что еще кто-нибудь из ваших современников окажется в нашем времени?

– Я думал об этом и считаю, что раз такое произошло со мной, то могут быть и другие подобные случаи…

В горле довольно изрядно пересохло, и я поискал глазами графин с водой. Видимо, мой взгляд был слишком уж красноречив. Сталин встал, дошел до невысокого столика, взял с него сифон и стакан и поставил все это передо мной. Поблагодарив хозяина кабинета, я налил и залпом выпил стакан газированной воды.

– Что ж, об этом тоже нужно подумать. Займись этим, Лаврентий. – Сталин ткнул трубкой в сторону сидящего Берии, на что тот молча кивнул и сделал запись в свой блокнот. – С вашим прошлым мы разобрались. Теперь расскажите, что ждет нас в будущем.

Весь рассказ занял более двух часов. Я рассказывал, не пытаясь смягчить и как-то обелить произошедшие в моем прошлом и их будущем события, хотя прекрасно понимал, что могу выйти из этого кабинета прямиком в самый дальний лагерь или, что более вероятно, к расстрельному рву.

Когда речь шла об отступлении начального периода войны, о сотнях тысяч попавших в плен красноармейцах, о просчетах командования и самого Верховного главнокомандующего, Сталин встал и начал размеренно ходить по кабинету. Я, зная из книг и фильмов о такой его привычке, никак на это не прореагировал, а вот сам Сталин был буквально в бешенстве, о чем говорила его рука, с силой сжимавшая давно погасшую трубку. Однако он слушал не перебивая.

Берия же был белее мела. Ведь и про его просчеты я тоже не умолчал. А Остапа, как говорится, понесло. И откуда только что вспомнилось. Когда я назвал цифру наших людских потерь, почти 27 миллионов человек, Сталин резко остановился напротив и буквально прожигал меня взглядом. И все это в абсолютной тишине, которую нарушал лишь мерный стук напольных часов, неумолимо отсчитывающих ход истории. Так длилось буквально четверть минуты, но эти секунды показались мне вечностью. Я почувствовал, как капелька пота предательски скользнула по спине. Наконец Сталин резко развернулся и отошел к окну, бормоча себе под нос что-то по-грузински.

– Продолжайте, товарищ Шершнев, – бросил он через плечо, – я вас очень внимательно слушаю.

Удивительно, но дату своей смерти Сталин воспринял спокойно. Во всяком случае, вида не подал. Лишь чуть прищурился, что-то прикидывая в уме, и слегка кивнул каким-то своим мыслям. Информация о приходе к власти Хрущева, о XX съезде партии и о докладе о культе личности вновь заставила кулаки Сталина сжаться.

– Набичвари[24], – сказал он, словно выплюнул, и тут же жестом показал мне, чтобы я продолжал.

А вот Берия, услышав о своем аресте и расстреле, опять побледнел и бросил взгляд на Хозяина. Тот, увидев это, лишь бросил:

– Потом разберемся с этим, Лаврентий. Потом много с чем разбираться придется.

Вот только мне явственно послышалось не с «чем», а с «кем».

Когда я рассказывал о годах правления Брежнева, Сталин кивал головой своим мыслям, а услышав о любви Генерального к наградам и о четырех звездах Героя Советского Союза, хмыкнул и произнес:

– Надо будет познакомиться с этим «бровеносцем в потемках» и поставить ему мозги на место.

Ну а дальше я реально испугался, когда речь зашла о перестройке и о развале Советского Союза. Сталин метался по кабинету, словно взбесившийся тигр, непрерывно ругаясь на грузинском и русском языках. Берия смотрел на меня так, будто ждал лишь намека со стороны хозяина, чтобы голыми руками разорвать меня в клочья. Все это длилось минут десять, не меньше. Наконец Сталин остановился, оперся обеими руками о свой рабочий стол и опустил голову. Так он стоял еще пару минут. Затем обернулся к Берии и сказал:

– Прекрати, Лаврентий! Он-то здесь при чем? Это не его вина, а наша с тобой. Теперь нам надо работать еще больше, чтобы того, о чем он рассказал, не произошло… – Сталин прямо слово в слово повторил слова Федора, сказанные им, когда я рассказал о развале Союза.

Сталин налил себе в стакан из сифона и долго в задумчивости держал его на уровне глаз, словно разглядывая поднимающиеся пузырьки газа. Наконец он, выпив воды, обратился ко мне, причем по имени-отчеству:

– А вам, Михаил Андреевич, спасибо. За правду, за честность и за смелость. Слишком мало тех, кто вот так может высказать в глаза все без приукрашиваний. Сейчас вас отвезут отдыхать, а завтра мы с вами вновь встретимся и обсудим ваши технические достижения. Сегодня вы нам задали слишком сложную задачку, и предстоит хорошенько над ней подумать.

Отвезли меня на этот раз не в ставшие уже привычными апартаменты на Лубянке, а в гостиницу «Москва», где разместили в просторном двухкомнатном номере.

– Отдыхайте, товарищ Шершнев. Завтра за вами заедут, так что просьба никуда не отлучаться. Ужин, завтрак и обед можете заказать в номер или самостоятельно спуститься в ресторан. Здесь очень вкусно кормят, – последнюю фразу сопровождавший меня сотрудник НКВД сказал с улыбкой. После этого козырнул и закрыл за собой дверь.

Ну что же, будем устраиваться, так сказать, на постой. Кстати, а перекусить было бы неплохо, что-то проголодался я. После визита к Сталину аппетит разыгрался не на шутку. А схожу-ка я в ресторан и посмотрю на достижения советского общепита, благо средства, несмотря на то что большую часть денег я оставил Тане, позволяли.

Сам ресторан, что называется, впечатлял. Его главный зал располагался сразу аж на трех этажах гостиницы – с 3-го по 6-й. Помпезное убранство, разграниченное колоннадами, потолок, на котором была огромная картина, изображавшая какой-то праздник с веселыми людьми и фейерверками на фоне ночного неба, и небольшой оркестр, негромко играющий какое-то попурри из совершенно незнакомых мне мелодий.

Подскочивший метрдотель повел меня в глубину зала. Надо сказать, что ресторан явно не пустовал. Во всяком случае, свободных столиков было немного. И тут меня неожиданно откуда-то сбоку окликнули.

– Мишка! Шершнев! – От столика, спрятавшегося за колоннадой, ко мне шел Валера Чкалов. – Здорово! Ты как здесь?

– Здравствуй, Валер! – Я крепко пожал руку Чкалову. – Да вот, привезли сюда, сказали располагаться и ждать вызова. – Я взглядом показал на потолок. – А ты здесь каким судьбами?

– Ясно. А мы тут товарища в командировку провожаем. Давай к нам.

За столом, к которому меня подвел Чкалов, сидели знакомые мне по старым фото знаменитые летчики.

– Вот, знакомьтесь, ребята, – Чкалов был само радушие, – это Михаил Шершнев, инженер и мой друг. А это…

Он кивнул на смотрящих на меня с любопытством Громова и Супруна, но я его перебил:

– Михаил Громов[25] и Степан Супрун[26]. Здравствуй те, товарищи. – И я с огромным удовольствием пожал руки двум легендарным личностям.

– Нет, ну вот почему ты всегда все знаешь? – изобразил возмущение Чкалов. – Нет, ребята, ну вот почему?

За столом сразу образовалась легкая дружеская атмосфера.

– Умный потому что, – с улыбкой парировал я Чкалову, – и в школе хорошо учился.

Подскочивший официант вручил мне меню. Нет, даже не так, не меню, а МЕНЮ. Это была толстая папка темно-вишневого цвета, в которой было примерно десятка два страниц, на которых перечислялись блюда и напитки. Я даже на миг растерялся. Я в будущем в ресторанах был нечастым гостем, тем более в нашем провинциальном Белорецке и ходить-то особо некуда было. Разве что в командировках, да и то, как правило, обходился либо столовой предприятия, куда приезжал, либо каким-нибудь кафе. Закрыв меню, я попросил официанта принести что-нибудь мясное, салат из свежих овощей и бутылочку коньяка, а чуть попозже – кофе и что-нибудь на десерт.

Посидели с мужиками славно. И дело не в спиртном; что там какие-то две бутылки коньяка на троих. Просто сама атмосфера чисто мужских посиделок помогла немного расслабиться. При этом Чкалов с нами коньяк не пил. Подливал себе какой-то морс и им чокался с нами. На мой немой вопрос Валера пожал плечами и как-то виновато произнес:

– Баба Фрося велела год не пить спиртного. А мне, если честно, и не хочется.

Ай да баба Фрося! Чкалова закодировала.

А за столом тем временем шел разговор о перспективах развития авиации, о новых советских и зарубежных самолетах. И если вначале чувствовалась некоторая настороженность со стороны Громова и Супруна, то постепенно общение стало более легким. Чкалов пожаловался, что врачи никак не хотят допускать его до полетов и не верят в то, что он абсолютно здоров.

– Ты представляешь, Миш, сказали, что это антинаучно и что за такой короткий срок после подобных травм вылечиться невозможно. – Валера в сердцах аж громко хлопнул ладонью по столу.

– Да и фиг с ними, – попытался успокоить я его. – Тебе же запретили на самолетах летать, а у нас с тобой совсем даже не самолеты.

Эта моя фраза вызвала заметный интерес за столом. Супрун начал выпытывать, о чем это мы говорим. Пришлось немного приоткрыть, как говорится, карты.

– Видел я что-то похожее в ЦАГИ[27]. Каракатица какая-то несуразная. Летает так себе, ни скорости, ни высоты. Кабина пилота открытая. А ваш аппарат хоть от земли оторваться сможет? Летает хоть худо-бедно? – Скепсис из уст Громова так и сочился.

– Летает, Миша, летает, – хохотнул Чкалов, – да еще как летает. Я сам вначале не поверил, когда в первый раз увидел эту машину, что она может взлететь, но сам в этом убедился. Это просто песня какая-то. Скорость да, маловата. Так не всегда и не везде она, скорость эта, нужна бывает. Зато перспективы – просто закачаешься. – Валера аж глаза кверху закатил.

Официант как раз принес кофе и какие-то пирожные. Спросил, не нужно ли еще чего, и, услышав отрицательный ответ, подал счет, попросив лишь расписаться внизу. Денег за ужин с меня не взял, сказав, что за меня все будет уплачено. Наблюдавшие за этим действом Громов и Супрун с пониманием переглянулись и чуть заметно кивнули друг другу.

Утром на завтрак решил не спускаться в ресторан, а заказать еду в номер. Да, сервис здесь на высшем уровне. Заказ доставили в номер очень быстро. Едва я успел подкрепиться, как в дверь постучали и вошел все тот же человек, что доставил меня сюда. Такое впечатление, что он ждал за дверью. Хотя, может, так оно и было.

На этот раз привезли меня не в кремлевский кабинет, а на знаменитую Ближнюю дачу[28] Сталина. М-да, а дачка-то у главы государства маловата будет. Явно не дворец и не царские хоромы. Видал я и побольше, и побогаче у людей, занимавших куда менее значимые должности.

В рабочем кабинете, куда меня проводили, помимо самого хозяина дачи находился, что меня не удивило, Лаврентий Берия.

– Проходите, товарищ Шершнев, располагайтесь… – Сталин был хмур. – Есть мнение, что вашу деятельность на техническом поприще мы обсудим позднее, а сейчас хотелось бы услышать от вас, какие шаги нам необходимо, на ваш взгляд, предпринять, чтобы избежать тех негативных последствий, о которых вы рассказывали.

– Я не политик, товарищ Сталин, и мне трудно судить о правильности или неправильности тех или иных решений, приведших к тем или иным последствиям.

– Не говорите ерунды, – резко перебил меня Сталин. – Вы единственный, кто знает о том, к чему привели страну наши решения, и кому как не вам высказывать свою точку зрения.

– Ну что же, тогда, пожалуй, я выскажусь. – Я набрал в грудь побольше воздуха. – Только, боюсь, это займет достаточно много времени.

– Не беспокойтесь, Михаил Андреевич, времени у нас пока, – Сталин выделил это слово, – вполне достаточно.

Хм, а ведь он впервые назвал меня по имени-отчеству. Где-то читал, что мало было людей, к которым он так обращался. Буквально единицы.

– Тогда, я считаю, надо начать с пересмотра дел осужденных по 58-й статье и одновременно ввести мораторий на исполнение расстрельных приговоров по этой статье.

– То есть вы хотите сказать, что все эти люди осуждены несправедливо? – буквально прошипел Берия.

– Нет, не хочу. Я понимаю, что нет дыма без огня, но считаю, что большинство из них либо невиновны, либо степень их вины несоразмерна строгости наказания. Например, сейчас в Ленинграде в «Крестах» с тридцать седьмого года сидит Константин Рокоссовский. К сожалению, не знаю, в каком он звании был на момент ареста, но в годы войны он станет маршалом Советского Союза, будет командовать Парадом Победы на Красной площади, а позднее станет на какое-то время маршалом Польши и министром обороны Польской республики. Его должны освободить в 1940 году, а сейчас он периодически подвергается избиениям и пыткам. И таких, как он, много.

Сталин, побагровев от услышанного, бросил Берии:

– Разберись, Лаврентий!

А я тем временем продолжил:

– При этом наказание за уголовные преступления следует ужесточить, но при этом тех, кто осужден впервые, необходимо отделить от рецидивистов и плотно работать с ними в плане перевоспитания и исправления. В то же время матерым уголовникам создать максимально неблагоприятные условия в местах заключения и применять самые жесткие меры в случае нарушения ими режима и отказа от работ. Вплоть до расстрела. По моему мнению, тот, кто попадает в тюрьму не в первый раз, должен получать наказание по верхнему пределу, предусмотренному соответствующей статьей, либо высшую меру. Этих уже не исправить.

– Некоторые считают уголовников социально близкими элементами к трудящимся, – бросил Сталин, раскуривая трубку.

– Это в корне ошибочное мнение, товарищ Сталин… – Я бросил взгляд на Берию, который что-то быстро писал в свой блокнот. – Не может быть вор-уголовник близким к честному труженику, пролетарию или крестьянину.

– Ну хорошо, с этим мы более-менее разобрались. – Сталин с видимым удовольствием затянулся трубкой. – Продолжайте, товарищ Шершнев, по существу вопроса. В чем же, по вашему мнению, были или будут наши ошибки?

– Я считаю, что основной вашей ошибкой было то, что вы не оставили после себя преемника. Это послужило причиной того, что к власти пришел такой персонаж, как Хрущев.

Беседовали таким образом несколько часов, затем Сталин, как радушный хозяин, пригласил нас с Берией пообедать. Кормили в резиденции главы Советского Союза хоть и просто, но вкусно и сытно. Щи, гречневая каша с котлетой и компот. И было видно, что это обычный ежедневный обед.

После обеда с полчаса передохнули и продолжили беседу, но уже на техническую тему. Сталина интересовали перспективы развития вертолетной техники. Он посмотрел снятый нами киноматериал, и увиденное произвело на него большое впечатление. «Наставления по пилотированию и боевому применению вертолетов» Сталин также прочел. Кроме того, по его словам, о «Наставлении» очень положительно отозвался Чкалов.

– А в вашем будущем кто занимался подобной техникой? – спросил Сталин.

– Разработчиками вертолетной техники в СССР были Камов Николай Ильич и Миль Михаил Леонтьевич. Сейчас, если мне не изменяет память, Камов назначен директором и главным конструктором на заводе, выпускающем автожиры А-7, а Миль – его заместитель.

– Вы немного ошибаетесь, товарищ Шершнев, – Сталин слегка улыбнулся, – завод только начали строить, и решение о назначении на него директора еще не принято. Но теперь, я думаю, мы будем строить завод для производства вертолетов вместо автожиров. А вам следует побыстрее наладить контакт с товарищами Камовым и Милем и привлечь их к проектированию новых боевых машин. Соответствующие полномочия у вас будут.

Кроме того, есть мнение привлечь вас в качестве эксперта помимо авиации еще и в области танкостроения. Я внимательно ознакомился с вашими предложениями в этой области и считаю, что их надо как можно скорее принять за основу и разрабатывать новую бронетехнику, уже опираясь на них. Принято решение назначить вас, товарищ Шершнев, моим помощником по техническим вопросам. У вас будут самые широкие полномочия, а товарищ Берия, со своей стороны, обеспечит вам все условия для плодотворной работы.

От Сталина я уезжал со смешанными чувствами. Нет, я, конечно, читал, что в это время решения им принимались хоть и быстро, но вполне продуманно, но никак не ожидал, что меня, еще вчера не имеющего какого-то определенного статуса, уже сегодня назначат на такую высокую должность. М-да, высоко взлетел, и теперь предстоит приложить немало усилий, чтобы не рухнуть вниз.

Глава 7

Новая должность. Планы

После визита на сталинскую дачу события вокруг меня завертелись, словно в бешеном калейдоскопе. От Сталина меня повезли в знаменитый «Дом на набережной»[29], где разместили в огромной пятикомнатной квартире, находящейся в первом подъезде дома и обставленной явно дорогой мебелью. Ну что же, теперь, по крайней мере, есть куда привезти свою молодую жену. Кстати, и этот вопрос, как оказалось, уже решили за меня: прикрепленный ко мне сотрудник НКВД сообщил, что буквально послезавтра Татьяна прибывает на поезде вместе с сопровождающими, и я смогу ее встретить на вокзале. Сделать мне это теперь не трудно. Мне выделили автомобиль. И не просто какую-нибудь «эмку», а целый ЗиС-101 черного цвета. В эти времена такой автомобиль был признаком принадлежности к власти, причем к власти высшей. Естественно, к автомобилю полагался водитель, и, естественно, он был сотрудником соответствующих органов.

В тот же вечер меня пригласил к себе на Лубянку Берия.

– Как устроились, Михаил Андреевич? Как вам понравилась выделенная квартира? Может, есть какие-либо пожелания? – Берия был сама любезность.

– Благодарю, товарищ Берия, пока все устраивает и ничего не нужно, – ответил я.

– Называйте меня по имени-отчеству. Нам с вами предстоит много и плотно работать. Товарищ Сталин поручил организовать «Бюро перспективных разработок при НКВД СССР», которое вы возглавите. Вам будут даны самые широчайшие полномочия, вплоть до привлечения к работам любого, – Берия выделил это слово, – человека, кем бы он ни являлся. Фактически вы, Михаил Андреевич, получаете права наркома. Это очень высокое доверие, и его необходимо оправдать. На карту поставлено очень многое, и ошибиться в этот раз мы не имеем права. Так что желаю успехов на высоком посту. От себя скажу, что помогу всем, чем смогу.

– Еще раз благодарю, Лаврентий Павлович. Доверие оправдаю!

Сказать, что я был ошарашен, это ничего не сказать. Максимум, на что я рассчитывал, это стать конструктором вертолетов, а тут на меня взвалили фактически создание всей новой техники в стране. М-да, осилить бы такой груз.

Для работы мне выделили помещение. Вот тут я не совсем понял, то ли это был намек, то ли еще что, но работать мне предстояло в здании на улице Радио, дом 22–24. Печально известная в моем времени «Туполевская шарага». Хоть и пообещал Берия, что это временно, пока не подыщут подходящее помещение, но, как говорится, нет ничего более постоянного, чем временные вещи.

Осмотрев кабинеты, в которых предстояло разместиться, в том числе и свой с приемной, в которой уже сидела секретарь, я, в целом, остался доволен. Для «Бюро» выделили целое крыло, на входе в которое был пост охраны. Вход сюда был по спецпропускам и с моего личного разрешения. Штата, конечно, еще не было никакого, и предстояло хорошенько подумать о штатном расписании и о том, где брать людей. Хотя для авиационного отдела можно позаимствовать сотрудников в местной шарашке.

Из «Бюро» поехал в поселок Стаханово[30], где находился ЦАГИ и аэродром при нем, куда я распорядился доставить упакованные в ящики свои вертолеты. Необходимо было убедиться в их целости и сохранности и подумать, как и кто будет осуществлять их сборку и подготовку к полетам. Похоже, на первых порах все это придется делать мне.

В ангаре, на который мне указали, я обнаружил Валеру Чкалова и Михаила Громова, буквально водящих хоровод вокруг транспортировочных ящиков с упакованными в них разобранными вертолетами. При этом Чкалов что-то возбужденно рассказывал своему спутнику, размахивая при этом руками и то и дело кивая на лежащую перед ними тару.

– Здорово, мужики, – поздоровался я. – А чего это вы здесь делаете?

– О, Мишка, здоров! – Чкалов тут же буквально подлетел ко мне и по-медвежьи сжал мою руку. – Ты где шляешься? Давай начинать сборку вертушек! Сколько можно ждать-то?

– Экий ты быстрый! – хохотнул я. – Я приехал убедиться, что все цело и в сохранности, а собирать в лучшем случае начну послезавтра. Работы пока и без этого достаточно, да и супругу завтра нужно встретить на вокзале.

– О, Татьяна приезжает. Так это замечательно! – Валера был возбужден, аж чуть не подпрыгивал от нетерпения. – Ты скажи, что делать, а собирать техников тебе найдем. Вон, тезка твой, – Чкалов кивнул на Громова, – даст людей.

– Тут видишь какое дело, Валер, – я растерянно почесал затылок, – разобрать-то я их разобрал, да и собрать сам смогу, а вот инструкцию по сборке не написал. Так что придется подождать пару дней, а там от помощи и сам не откажусь.

– А, – Чкалов расстроенно махнул рукой, – вот умеешь ты настроение испортить. Мало мне медицины, а тут еще ты.

– Переживает, – произнес Громов, кивнув на отошедшего к ящикам Чкалова.

– Ничего, – сказал я уверенно, – есть мнение, что поднимется в небо он раньше, чем думает.

На следующий день я стоял на перроне в ожидании прибытия поезда. Соскучился я по Тане, сил нет. Как она там жила без меня? Испереживалась, наверное. Да и у меня не было полной уверенности в том, что меня не законопатят в какой-нибудь глубокий подвал от греха подальше. Но все, в конечном итоге, обошлось, и вот уже пассажирский состав замедляет свой ход напротив вокзала.

Я закрутил головой, высматривая родной силуэт, но первым, что меня удивило, увидел выходящего из вагона Николая. Так вот кто ее сопровождает. Ну и замечательно. Следом из тамбура вышла моя любимая. Я буквально вихрем налетел на нее и, подхватив на руки, хохоча, закружил.

– Миша, опусти меня на землю, сумасшедший!

При этом Таня крепко обняла меня за шею. Вот и пойми этих женщин. Опусти, а сами никак отпустить не хотят.

Сзади раздалось солидное покашливание, и на перрон вышел… Семен Безумнов, улыбающийся во весь рот.

– Здравствуй, дядька Михаил!

Парень всеми силами пытался казаться солиднее и взрослее, чем есть. Я с удовольствием пожал ему руку. Это же просто замечательно, что он приехал. Уж кто-кто, а Семка наши вертушки с завязанными глазами разберет и соберет обратно.

– Ну правильно, про меня, как всегда, в последнюю очередь вспоминают, если вспоминают вообще, – пробурчал Николай, пытаясь изобразить обиду сквозь пробивающуюся улыбку. Я с огромным удовольствием обнял своего шурина.

Квартира произвела на моих родных сильное впечатление. Хотя удивляться они начали уже возле вокзала, когда я предложил им усаживаться в подъехавший ЗиС. Семен передал мне письмо от своего родителя, Павла Афанасьевича. Безумнов-старший кланялся, передавал приветы от родственников и просил присмотреть за сыном, который после моего отъезда буквально места себе не находил, и пристроить его к какому-нибудь делу.

«Все едино толку от него в хозяйстве не стало, – писал он. – С самого с ранья быстро сделает что во дворе и бежит на еродром в моторах копаться. Оно, можа, так и лучше будет, и что на роду ему написано, по-другому пойдет».

Утром, оставив Татьяну на хозяйстве, мы всей мужской компанией разъехались кто куда. По пути завезли Николая на Лубянку, куда ему было предписано явиться (догадываюсь, кто послужил этому причиной), ну а мы с Семеном отправились на аэродром в Стаханово.

Я ничуть не удивился, увидев в ангаре сидящего на ящике Чкалова, читающего какую-то документацию.

– Ну что, Валер, поможешь со сборкой? – спросил я после того, как поздоровались. При этом Чкалов Семку вполне серьезно называл Семеном Павловичем. – Вот тебе механик, да еще бы парочку из местных привлечь.

– О чем разговор! Пошли к Мишке Громову, через него обо всем договоримся.

Было видно, что Чкалов просто сгорает от нетерпения.

– У тебя у самого-то, Валер, как со временем?

– Да времени у меня просто завались! – Чкалов зло пнул какой-то камушек, попавшийся ему под ноги. – Врачи сказали, что летать нельзя, и все тут. Мне же самолет подарили[31], У-2, так и на нем летать запретили. Приказом по кадрам ВВС отправлен в бессрочный отпуск с сохранением всех положенных выплат. Так что хоть на земле рядом с самолетами буду.

– Ясно все с тобой, – задумчиво произнес я.

Похоже, придется начать пользоваться своими полномочиями по привлечению к работе в «Бюро» всех, кто потребуется. А потребуются мне для начала Чкалов и Семка.

– Слушай, Валер, а как ты смотришь на то, чтобы поработать у меня? – обернулся я к нему.

– У тебя – это где? – прищурившись, спросил Чкалов.

Пришлось показать ему выданное мне удостоверение и Постановление Совнаркома СССР с моими полномочиями. Валера аж присвистнул и едва сдержался, чтобы не выразиться, как говорили в моем времени, путем привлечения ненормативной лексики, от удивления.

– Летать разрешат? – задал он главный свой вопрос и после моего кивка тут же не задумываясь ответил: – Конечно, согласен.

– Значит, с сегодняшнего дня назначаешься моим заместителем по летно-испытательной работе! – Я хлопнул улыбающегося во весь рот Чкалова по плечу.

Блин, лучше бы я этого не делал. Этот медведь сграбастал меня в объятия так, что аж ребра затрещали. А глазки у него предательски заблестели. Видно было, что действительно сильно переживал свое отлучение от неба.

– Значит так, товарищ заместитель, – я едва перевел дух после этих его медвежьих проявлений радости, – приказ о твоем зачислении в штат будет готов сразу, как только я доберусь до своего кабинета. Находимся пока мы в здании КОСОС[32] ЦАГИ по улице Радио. Надеюсь, знаешь, где это.

Чкалов кивнул, хотя по его лицу пробежала едва заметная тень. Еще бы он не знал, что там же находится «шарага», в которой осужденные конструкторы создают новую технику.

– Постоянный пропуск на тебя будет на вахте. Позднее разберемся с твоими должностными обязанностями. А теперь первое тебе поручение: необходимо организовать работы по сборке вертолетов в количестве двух штук. Непосредственно руководит работами Семен Безумнов, который также будет зачислен в штат как техник-лаборант. Твоя задача – обеспечить его помощниками и всем необходимым, включая рабочую одежду, инструменты и горячее питание. Задача поставлена, цели ясны? За работу, товарищи.

Озадачив Чкалова и Семена, я вернулся в Москву. Войдя в приемную, дал секретарю распоряжение подготовить приказы о зачислении в штат Чкалова Валерия Павловича на должность заместителя по летно-испытательной работе и Безумнова Семена Павловича на должность техника-лаборанта и договориться о постоянных пропусках для них. Заодно и познакомился.

Софья Владимировна Исаева, 24 года. Направлена ко мне по поручению Берии (кто бы сомневался). Имеет навыки стенографирования. Раньше работала секретарем в Наркомате оборонной промышленности, до его разделения на несколько народных комиссариатов. Едва я открыл рот, чтобы поинтересоваться, где здесь можно пообедать, как на столе зазвонил телефон. Трубку подняла мой секретарь.

– Алло! Добрый день, товарищ Берия. Да, он здесь. Секундочку, я переключу вызов. – И уже мне шепотом, прикрыв рукой трубку: – Михаил Андреевич, пройдите в кабинет. Вам товарищ Берия звонит.

Я благодарно кивнул и поспешил к аппарату.

– Здравствуйте, Лаврентий Павлович!

– И вам доброго дня, Михаил Андреевич! Как продвигается работа? Есть ли какие-то трудности?

– Начали сборку привезенных вертолетов, – начал я докладывать. – Привлек к работам приехавшего своего родственника, Семена Безумнова, который активно помогал при строительстве вертолетов и их испытаниях и освоил на хорошем уровне технику, а также Валерия Чкалова ему в помощь. Обоих зачислил в штат «Бюро». Приказ на них сейчас будет готов. Трудностей пока нет, но они точно будут. Я хотел бы встретиться с вами в ближайшие дни и передать для ознакомления документ с некоторыми рекомендациями и моими соображениями. Думаю, что с ним также необходимо ознакомить товарища Сталина.

– Приезжайте, когда будете готовы, только предварительно свяжитесь со мной. Привозите свой документ. Посмотрим, что там, а то сразу вам товарища Сталина подавай. Может, мы тут с вами и сами разберемся, – Берия хохотнул в трубку. – Завтра к вам прибудет назначенный начальник особого отдела вашего «Бюро». Он будет оказывать вам содействие по линии Главного Управления государственной безопасности, так что прошу любить и жаловать. С ним прибудут несколько наших сотрудников вам в помощь. Да, кстати, своему секретарю можете полностью доверять. Это наш, проверенный человек. По Чкалову лишь скажу, что у нас на него были несколько другие планы, но ваш вариант, наверное, даже лучше. Так что ничего против не имею. Все, Михаил Андреевич, жду вас у себя. До завтра.

Ну а мне предстояло решить, с чего начать. Начать я решил с написания обоснования прекращения работ по некоторым типам самолетов. Под нож должны будут пойти, да простят меня потомки, «пешка» Пе-2, штурмовик Ил-2, который сейчас имеет заводское обозначение ЦКБ-55, однозначно прекращаем выпуск И-16 ранних модификаций, И-153, Р-10, Су-2, СБ-2.

В то же время максимум усилий бросаем на доработку и скорейшее начало производства фронтового пикирующего бомбардировщика Ту-2 как наиболее совершенного. Вместо пикирующего бомбардировщика Пе-2 будем налаживать производство дальнего тяжелого высотного истребителя Пе-3. Кстати, изначально Петляков проектировал именно истребитель. Вот пусть и доводит его до ума. Такой истребитель, имея большой запас топлива и мощное вооружение, сможет уверенно поражать высотные цели, подолгу барражируя над прикрываемым объектом, а учитывая большую дальность полета, он сможет прикрывать морские коммуникации от вражеских бомбардировщиков и торпедоносцев.

Где-то в свое время читал, что ночью при стрельбе летчиков слепило вспышками выстрелов, а радиус действия радиостанций был откровенно мал. Вот пусть Петляков и исправляет эти косяки еще на стадии проектирования. Кстати, а ведь на этот самолет устанавливали еще и авиационный радиолокатор «Гнейс». В таком виде как ночной перехватчик он будет незаменим. Да, еще не забыть о модификации разведчика. Пусть конструктор и над этим подумает.

Вместо Ил-2 и Су-2 начать выпуск Та-3, самолета конструкции Всеволода Таирова в варианте бронированного пикирующего штурмовика. Тут, пожалуй, надо будет к работам привлечь Павла Сухого и Сергея Ильюшина. Самолет нужен двухместный с задним стрелком. И нужен как можно быстрее. Кроме того, дать задание Ильюшину на создание самолета-торпедоносца. На первых порах за основу взять тот же бомбардировщик СБ-2. Тут нужны будут большая дальность полета, возможность нести как минимум две торпеды, простота в управлении и наличие второго пилота. Имеющиеся бомбардировщики СБ-2 модернизировать до уровня Ар-2. Сейчас такие работы уже ведутся, так что с технической стороны ничего невозможного нет.

Яковлев сейчас разрабатывает свой истребитель И-26, который впоследствии станет Як-1. Тут тоже надо ускорить работы и проектировать самолет сразу в варианте Як-1М. Насколько я помню, на нем применили металлические лонжероны крыла, установили вместо четырех бензобаков два в крыле и один в фюзеляже, уменьшили площадь хвостового оперения. Вроде что-то сделали с радиатором, точно не помню. Все это позволило уменьшить полетный вес и улучшить аэродинамику, что привело к увеличению максимальной скорости. Главное Яковлеву не давать в руки такой инструмент, как власть. Тут он станет просто душить конкурентов, везде продвигая свои самолеты. «Летчики предпочитают Яки», – так вроде он говорил. Доходило до того, что заводы с его подачи прекращали выпуск других типов самолетов, не менее нужных фронту, и начинали с нуля выпускать яковлевские машины. Но теперь, как мне кажется, этот номер у него не пройдет.

Далее по истребителям. Поликарпову надо дать задание на проектирование И-185. Тут придется выбивать для него поддержку на самом высоком уровне. Кровь из носу, но эти истребители к началу войны должны быть в летных частях в достаточных количествах. Все дело в моторах, так что придется через Сталина и Берию давать волшебного пинка моторостроителям. Все ведущие конструкторы должны осознать, что времени на раскачку нет от слова совсем. Война для них уже началась. Дорог каждый день, каждый час, каждая минута.

Также в КБ Поликарпова сейчас идут работы над высотным истребителем И-200, будущим МиГ-1. Впоследствии работы по нему передадут во вновь созданное КБ Микояна. Думается мне, что такой шаг точно не ускорит работу по созданию самолета. Значит, логичнее создать конструкторскую группу по этому истребителю в уже работающем КБ Поликарпова, и пусть ею руководит Микоян. Если справится, выделить его в самостоятельное КБ.

Так, а что я помню по МиГу? Помню, что у самолета была задняя центровка, и он легко попадал в штопор и с трудом из него выходил. Также на больших скоростях заклинивало фонарь кабины. На малых высотах самолет становился маломаневренным. Поскольку МиГи имели деревянную конструкцию, то летали на них исключительно в сухую погоду, иначе фанерная обшивка на фюзеляже и крыльях разбухала и отклеивалась. Да что летали, самолеты даже на открытых стоянках было нельзя держать. Не дай бог, пойдет дождь, и все, истребитель выведен из строя. Значит, нужен цельнометаллический истребитель. На самолетах первых серий было откровенно слабое вооружение, состоящее из пулеметов ШКАС калибра 7,62 миллиметра.

Вот на эти проблемы и укажем Поликарпову и Микояну, пусть думают. А по поводу вооружения я глубочайше убежден, что калибр 7,62 миллиметра должен использоваться в авиации как можно меньше. Пусть останется один пристрелочный пулемет и на штурмовиках, и на вертолетах для поражения живой силы противника. На истребителях же основным вооружением должны стать крупнокалиберные пулеметы калибром 12,7 миллиметра, а также авиапушки калибром 20 миллиметров и 23 миллиметра.

В настоящее время конструкторский коллектив, который возглавляет Владимир Горбунов и в котором трудятся Михаил Гудков и Семен Лавочкин, заняты работами над будущим истребителем ЛаГГ-3. Надо дать им задание проектировать самолет сразу под двигатели воздушного охлаждения АШ-82. Фактически это будет уже истребитель Ла-5 из моего прошлого. Здесь также придется ускорить модернизацию двигателя до уровня АШ-82 ФН, то есть «форсированный, непосредственного впрыска». Конечно, не все сразу, но… надо.

Из бомбардировочной авиации стоит уделить внимание такому самолету, как тяжелый бомбардировщик ТБ-7, который позднее назовут Пе-8. Тут тоже все в основном упирается в моторы. Я не помню, кто занимался самолетом после ареста Туполева, но есть мнение (вот, прямо как Сталин уже начал выражаться), что стоит поставить на доводку самолета такого конструктора, как Владимир Мясищев. Он, если мне не изменяет память, вроде бы даже работал над проектированием этой машины. К началу войны если и не армада стратегических бомбардировщиков, то хотя бы пара сотен у нас должны быть.

Ну и для непосредственной воздушной поддержки войск на поле боя нужно создавать и строить вертолеты, а для этого мне нужны Николай Ильич Камов и Михаил Леонтьевич Миль. Но с ними нужно говорить, наглядно показав возможности винтокрылых машин. Так что подождем несколько дней, пока соберут мои вертушки, а там и их приглашу.

Самолеты и вертолеты – это, безусловно, хорошо, но не стоит забывать и о тех, кто будет управлять ими в бою. А значит, программы подготовки в летных школах и училищах придется пересматривать в сторону увеличения отработки практических навыков, таких, как полеты в разных условиях, стрельба по воздушным и наземным целям, бомбометание как с горизонтального полета, так и с пикирования. А времени на это у нас почти нет.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет вошла моя секретарь.

– Михаил Андреевич, может, вам чай с бутербродами принести? А то вы уже несколько часов работаете. Или, может, распорядиться, чтобы полный обед доставили сюда?

Ох, ты ж! Это я так заработался, что потерял счет времени? М-да, а желудок уже настойчиво требовал подкинуть ему что-нибудь для работы. Получается, что я только утром дома выпил стакан чая с бутербродом, и все. Но рассиживать за обедами времени нет от слова совсем.

– Спасибо, Софья Владимировна, что напомнили. Действительно, забыл про все на свете, – хмыкнул я, – но на обед времени нет, так что можно чай с бутербродами. А кофе, случайно, нет? – без всякой надежды спросил я.

– К сожалению, кофе нет, – огорчилась моя помощница, – но я постараюсь завтра раздобыть. А чай и бутерброды вам сейчас принесу.

Она упорхнула за дверь, а я принялся раскладывать по порядку кучу исписанных листов. Едва я закончил с этой работой, как в дверях появилась Софья с подносом, уставленным тарелками с бутербродами, стаканом в подстаканнике, сахарницей и фарфоровым чайником. Разместив все это на стоящем у окна низком столике, она собралась уже уходить, но я остановил ее вопросом:

– А вы сами-то, Софья Владимировна, ели?

– Я, как и вы, Михаил Андреевич, чаем с бутербродами обошлась. Мне не положено оставлять приемную без присмотра, а тем более когда вы здесь. Вот когда будут еще люди в штате, тогда уж… – Она вздохнула.

– Надеюсь, завтра начнем постепенно пополняться сотрудниками, так что потерпите. А пока вот вам задание: необходимо напечатать данный документ в двух экземплярах. – И я передал секретарю исписанные мною листы. – Если будут вопросы или уточнения, то немедленно обращайтесь.

Пока пил чай и насыщался вкусными бутербродами с колбасой, думал о том, что предстоит еще многих убедить в необходимости предложенных мною мер. Хотя если меня поддержат Сталин и Берия, будет значительно легче.

После чая засел за бронетехнику. Я, конечно, писал о необходимости ее модернизации и даже эскизы делал, но там все было лишь общими фразами, без конкретики. Итак, Т-26, как говорили в мое время, сразу «фтопку». Выпуск срочно прекратить, готовые, которые более или менее поновей, отправить на модернизацию и частично в танковые училища в качестве учебных пособий. Танки переделывать в артиллерийские тягачи, как уже делалось, ЗСУ[33] и самоходные бронированные платформы – под 120-миллиметровый миномет.

Вот только я не помню, в каком году начали выпускать 37-миллиметровую автоматическую зенитную пушку. Помню, что перед войной. Надо будет уточнить. Еще где-то читал о 20-миллиметровой автоматической зенитной пушке, документацию на которую и несколько образцов Советскому Союзу продали немцы. Выпустили их считанные единицы. Нужно срочно налаживать выпуск этой пушки и применять в качестве непосредственного прикрытия войск на марше. В виде спарки она может очень сильно удивить немецкое люфтваффе. Смертельно удивить. В крайнем случае можно использовать авиапушку ШВАК.

Теперь по танкам серии БТ. Все танки модификации БТ-7М с дизельным двигателем перевооружить 76-миллиметровой пушкой. Такие работы уже проводились, так что должны справиться. Колесный движитель снять к чертовой матери. За счет его веса увеличить лобовую броню, насколько возможно без потери маневренности. Остальные бэтэшки переделать в БМП. Рассмотреть возможность поперечного расположения двигателя, место механика-водителя перенести к двигателю и развернуть на 180 градусов. Получится, что танк поедет как бы задом наперед. В кормовой части, которая была передом, удлинить корпус, установить две двери для выхода десанта. Сверху установить коническую башню с танковым вариантом авиационной 20-миллиметровой пушки ШВАК и спаренным с ней пулеметом. Если получится увеличить угол вертикальной наводки, то получим еще и возможность вести огонь по низколетящим воздушным целям.

Поручить работу по модификации легких танков лучше всего Николаю Астрову[34]. Разработанные им в годы войны легкие танки Т-60, Т-70, Т-80, самоходка СУ-76 внесли большой вклад в победу. Пожалуй, ему же можно поручить разработку БТР на базе грузовика ЯГ-12. Вот уж машинка так машинка. Я, правда, так и не понял, почему их не начали выпускать массово. Грузоподъемность 12 тонн на дороге с твердым покрытием и 8 тонн на грунтовке – это вам для данного времени не ежик чихнул. Читал я про эту машину в «Топваре». Ставим сверху унифицированную с БМП на базе бэтэшки башню, и БТР из нее получится просто конфетка.

По Т-28 сильно мудрить не будем, хотя и его придется, что называется, допилить напильником. Для начала две пулеметные башни долой. Лобовую часть корпуса делаем наклонной и увеличиваем бронирование. Главную башню тоже заменим, но об этом чуть позже.

Из новой бронетехники, конечно же, особое внимание Т-34, над которым как раз сейчас в Харькове работает конструктор Кошкин (увы, не помню, как его зовут). Помнится, смотрел фильм про него. Он вроде как должен умереть перед войной от простуды, которую заработал в ходе пробега на своих танках из Харькова в Москву. Значит, срочно вызываем его сюда и даем техзадание на его танк. Но! Двигатель с поперечным расположением, башню сместить к центру корпуса, саму форму башни изменить и увеличить внутренний объем. Орудие калибром 76 миллиметров пока оставляем. Фактически это будет что-то близкое к Т-44. Ну а новую башню установим и на модернизированные Т-28. Главное, не забыть о прицелах, приборах наблюдения и радиостанциях. Пусть у тех же немцев, что ли, стырят или купят.

Ну и на сладкое – тяжелые танки. Имеющиеся Т-35 убрать куда подальше. Перевезти на Дальний Восток, и пусть они там японцев пугают. На западе толку от них все равно нет.

КВ-1, который вот-вот начнут выпускать на «Кировском заводе» в Ленинграде, пока притормозить. Пусть доводят до ума трансмиссию и ходовую. Лобовую часть корпуса тоже изменить и сделать по типу ИС-3 «щучий нос». Ну и, конечно, вооружение. Что такое 76-миллиметровая «пукалка» для тяжелого танка? Тут нужен калибр побольше, например 107 мм, как и пытались впоследствии сделать. А мы ускорим этот процесс.

И, как вишенка на торте, КВ-2. Легендарный в моем времени танк. А не будет здесь такого танка. Зачем нужна эта тяжеленная и высоченная дура? Будем делать, взяв за основу доведенную до ума платформу танка КВ-1, что-то похожее на «Объект 268», советскую опытную тяжелую противотанковую САУ середины 1950-х годов. В неподвижную рубку установим 152-миллиметровую пушку-гаубицу и получим штурмовую САУ. Отсутствие вращающейся здоровенной башни позволит уменьшить силуэт, упростит и удешевит производство.

Да, не забыть еще о БРЭМ[35] на базе танков и реммастерских. Надо будет это вопрос уточнить. Не знаю я, как обстоят дела сейчас с подобной техникой. Вроде про ремонтные мастерские на базе грузовиков что-то читал, а вот о БРЭМ не слышал. А ведь кроме них понадобится еще и техника для инженерных войск. Траншеекопатели, машины разграждения, установки дистанционного разминирования. И по ним тоже надо будет уточнить, какие есть на данный момент разработки или, может быть, даже действующие образцы.

Надо же, а за окном-то уже темно. Вот это я заработался. И не заметил, когда свет в кабинете включил. Или это не я включил? Ага, понятно, кто позаботился. Отпечатанные листки с самолетной темой лежали на углу стола двумя ровными стопками. Эх, и сам засиделся, и девчонке не даю отдохнуть. Сидит там в приемной и, наверное, кроет меня почем зря.

Я с удовольствием с хрустом потянулся в кресле. Словно услышав меня, в дверях появилась моя секретарь.

– Товарищ Шершнев, – начала она официально, – к вам товарищ Чкалов. И еще у вас на столе лежат два приказа о зачислении в штат товарищей Чкалова и Безумнова. Их необходимо подписать, чтобы я могла их зарегистрировать.

– Спасибо, Софья Владимировна, немедленно подпишу. И пригласите товарища Чкалова. – Я едва сдержал смех, видя такую откровенную канцелярщину со стороны моего секретаря.

Валера влетел в кабинет как ураган.

– Ты чего здесь окопался? Его там молодая жена ждет не дождется, а он тут в бумагах зарылся. Все, собирайся и поехали. Мне Татьяна Александровна строго-настрого приказала доставить тебя домой.

– Все-все, уже закончил! – Я поднял руки, шутливо сдаваясь. – А то знаю я тебя, можешь и силком домой утащить. – Чкалов рассмеялся над немудреной шуткой. – Вот, ознакомься и распишись.

Я протянул Валерию только что подписанный мной приказ о его зачислении в штат «Бюро». Летчик мельком пробежал по тексту глазами и размашисто расписался внизу.

– А вот теперь поехали. – Я убрал все бумаги со стола в сейф. – Как там сборка идет?

– Идет! – Чкалов аж азартно потер руки друг об друга. – Семка вообще молодец. Миша Громов прислал двух техников в помощь, так они начали было над Семкой подтрунивать, мол, молодой еще для такой работы, ключи подавать в самый раз, а он не стушевался и сам за словом в карман не полез. В общем, через пару часов уже они ему ключи подавали, а он еще и покрикивал на них, мол, безруких помощников дали. Умора, в общем.

– Когда закончите? – спросил я, уже спускаясь по лестнице.

– Семен Павлович говорит, что еще дня три на сборку потребуется и день на регулировку двигателей.

– Понятно. Значит, четыре дня, и ни днем больше. На пятый день мы должны показать вертушки в действии. Готовься, – обернулся к Чкалову, – ты тоже полетишь.

– А разрешат? – Голос легендарного летчика дрогнул.

– Я разрешу! Я, в конце концов, твой начальник, и именно я решаю, кто из моих подчиненных что будет делать. И, кстати, вертолеты пока моя собственность и построены на мои деньги. Так что я и только я ими распоряжаюсь. Вот так как-то.

Домой добрался уже ближе к полуночи. В прихожей меня встретил Николай и, прижав палец к губам, жестом попросил пройти на кухню. Там передо мной предстала эпическая картина: сидя за столом и подложив под головы руки, мирно спали Татьяна и Семен.

– Тебя все ждали и спать идти наотрез отказывались, – зашептал мне на ухо Николай, – так что теперь сам с ними разбирайся, а я спать пошел.

Пришлось мне будить этих двух засонь. Семена сразу отправил отсыпаться, а Таня принялась разогревать остывший ужин и рассказывать о том, как провела весь день одна в огромной квартире, а я сидел, устало откинувшись на спинку стула, и любовался ею. А потом мы в спальне полночи показывали, как соскучились друг по другу.

Рано утром проснулся от дребезжания дверного звонка. Посмотрел на стоящий на тумбочке будильник: до его звонка можно было поспать еще полчаса. Кстати, Татьяны рядом со мной не было. Ну она-то птичка ранняя, привыкла ранехонько вставать.

Послышался металлический звук открываемой защелки на двери, и из прихожей донесся жизнерадостный голос Чкалова:

– Доброе утро, хозяюшка! А хозяин что, еще дрыхнет? И мой главный сборщик тоже все отоспаться не может?

– И ничего я не сплю, – раздалось сонное бурчание Семена. – Здравствуйте, Валерий Павлович!

– Здорово, здорово, – хохотнул Чкалов.

К этому времени я уже окончательно проснулся и вышел из спальни.

– Здорово, Валер, – пожал я руку Чкалову. – Идем с нами завтракать – и по коням.

Николая дома уже не было. Таня сказала, что он буквально полчаса назад умчался куда-то, даже не позавтракав.

– Вот сразу видно, что вы оба не летчики. – Валера, с улыбкой глядя на наши сонные физиономии, отхлебнул чай из стакана, запивая вкусную ватрушку, которую успела с утра испечь Таня. – Это мы, летуны, встаем еще затемно, а часа в четыре уже полеты начинаются.

– А зачем так рано? – спросил с набитым ртом Семка.

– Потому что воздух утром холодней, – ответил я за Чкалова.

– И что? – Семка аж жевать перестал.

– Холодный воздух плотнее, и подъемная сила, соответственно, выше. Летать проще утром.

Я допил свой чай и поставил стакан на стол. Это послужило сигналом к окончанию завтрака, и Семен с Чкаловым, поблагодарив Татьяну и попрощавшись до вечера, чуть ли не наперегонки ринулись на улицу к чкаловской машине.

– Спасибо, родная, за вкусный завтрак, – я нежно поцеловал Таню. – Не скучай тут без меня. Может, сходи куда-нибудь, по Москве погуляй.

– Я тогда узнаю, где библиотека, и туда схожу. Надо начинать готовиться к экзаменам в институт. Может, смогу в этом году поступить.

Глава 8

Туполев. Павлов. Камов. Миль

Показательный полет

Новый рабочий день начался с сюрприза. Я бы сказал, с сюрприза с большой буквы. Лишь стоило мне, поздоровавшись с Софьей, пройти в свой кабинет и достать бумаги из сейфа, как моя секретарь появилась в дверях.

– Михаил Андреевич, прибыл начальник особого отдела «Бюро» и с ним новые сотрудники.

Следом в кабинет вошли трое в фуражках василькового цвета. И первым из них вышагивал… Николай Сазонов с тремя шпалами капитана НКВД в петлицах. Сказать, что я был удивлен, это ничего не сказать. Еще сегодня утром у него на одну шпалу в петлицах было меньше. Быстро дела делает Лаврентий Павлович. Ну да время такое, не до раскачек и сантиментов. Хотя, если вдуматься, зачем расширять круг посвященных в мою тайну, если можно привлечь человека, который уже, что называется, в теме.

– Товарищ директор «Бюро перспективных разработок» (теперь хоть буду знать, как называется моя должность), капитан госбезопасности Сазонов прибыл для несения службы в должности начальника Особого отдела.

Николай докладывал, вскинув ладонь к козырьку фуражки, с абсолютно серьезным лицом, но в глубине глаз плясали веселые огоньки. Я вышел из-за стола и пожал ему руку.

– Здравствуйте, товарищ Сазонов. – Я также был абсолютно серьезен. – Рад, что будем работать вместе и поздравляю с очередным званием. Товарищи, – обратился я к двум другим сотрудникам, – давайте без официоза. Я, как видите, человек сугубо штатский и привык по-простому. Просто представьтесь, кто вы.

– Капитан госбезопасности Рябов Глеб Сергеевич. Ваш личный порученец. По всем вопросам, включая бытовые, можете обращаться ко мне.

– Старший лейтенант госбезопасности Пушкевич Андрей Андреевич. Начальник вашей охраны. Со мной еще трое сотрудников. Они ожидают в приемной.

Поздоровавшись с новыми сотрудниками, предложил им присаживаться к столу для совещаний. Был у меня в кабинете и такой.

– Значит так, товарищи, в своих сферах ответственности вы разбираетесь лучше меня, так что тут я вам не советчик. Есть несколько вопросов, которые надо решить… – Мой порученец тут же достал блокнот и приготовился записывать. – Вам, товарищ Сазонов, нужно провести по своему отделу всех наших сотрудников. На сегодняшний день это кроме собравшихся здесь и людей товарища Пушкевича моя секретарь Исаева Софья Владимировна, мой заместитель по летно-испытательной работе Чкалов Валерий Павлович и техник-лаборант Безумнов Семен Павлович. Двое последних завтра с утра будут у вас. Взять с них соответствующие подписки, проинструктировать, выдать документы и постоянные пропуска в «Бюро».

Николай молча кивнул.

– Теперь по вам, товарищ Рябов. Необходимо обеспечить горячим питанием наших сотрудников. Займитесь этим вопросом. Ну и вы, товарищ Пушкевич, расскажите, в чем будет заключаться ваша работа.

Старший лейтенант встал было, но я жестом показал ему, чтобы докладывал сидя.

– Когда вы здесь, товарищ Шершнев, непосредственно в приемной всегда буду находиться либо я, либо один из сотрудников, осуществляющих вашу непосредственную охрану. Остальные будут находиться в смежной с приемной комнате. В поездках помимо вашего водителя с вами в обязательном порядке буду я и один из охранников. Просьба по возможности предупреждать о дальних поездках.

– Скажите, Андрей Андреевич, а вот без всего этого никак? – без всякой надежды спросил я начальника моей охраны.

– Приказ товарища Берии, – развел руками Пушкевич.

– Ну что же, товарищи, осваивайтесь, занимайтесь своими обязанностями. А вас, товарищ Сазонов, я попрошу остаться. – Я не мог отказать себе в удовольствии произнести эту фразу, когда они втроем уже выходили из кабинета.

– Ты чего молчал? – спросил я, когда мы остались одни.

– Да тут как-то все быстро так завертелось, – начал оправдываться Николай. – Вчера вызвали к самому товарищу Берии. Он долго расспрашивал меня о моей службе, о тебе. Потом направил для работы сюда. Просил только тебе заранее ничего не говорить. И вот… – Николай скосил глаза на свои петлицы.

– Ну, Лаврентий Павлович, ну шутник, – я лишь покачал головой. – А вообще это очень хорошо, что вместе будем.

В этот момент зазвонил один из трех стоящих на столе телефонов. Я уже знал, что один из них – это, как говорится, городской, второй – внутренний и третий – знаменитая «вертушка» правительственной связи. Знающие люди сразу по ее наличию определяют статус хозяина кабинета. Говорят, что некоторые руководители, у которых она установлена, первым делом, войдя в кабинет, проверяют, подключен ли их телефон к линии или уже нет. Последнее могло означать все, вплоть до предстоящей смены гардероба с костюма на ватник лесоруба. Вот именно такой телефон сейчас и звонил у меня в кабинете.

Хлопнув по плечу Николая, поднял трубку. Из нее раздался жизнерадостный голос всесильного главы НКВД.

– Здравствуйте, Михаил Андреевич, – с легким акцентом поздоровался он. – Ну как вам сюрприз?

– Здравствуйте, Лаврентий Павлович, – в тон ему ответил я. – Сюрприз удался. Я кого угодно ожидал увидеть, но точно не своего шурина.

В трубке раздался заливистый смех.

– Эх, жаль, я этой картины не видел, – сказал Берия, отсмеявшись. – Надеюсь, вы с ним сработаетесь, и ваша родственная связь не будет помехой делу. Как продвигается работа по сборке ваших вертолетов и по документу, что вы хотели показать?

– По вертолетам все идет по плану и закончим в установленный срок. Документ готов. Если можно, то хотел бы сегодня представить его вам.

– Это очень хорошо, Михаил Андреевич. Приезжайте через два часа, и мы все обсудим. Жду.

В трубке раздались гудки.

Берия читал мои записи очень внимательно. Иногда он брал уже прочитанный лист и делал какие-то пометки. Наконец он закрыл папку.

– Как я понимаю, это более подробное изложение того, что вы писали ранее? – Он снял пенсне и потер переносицу. – Вы понимаете, что придется полностью пересматривать уже утвержденную программу перевооружения Красной Армии?

– Программу перевооружения в любом случае придется пересматривать. Но либо это сделать сейчас, зная, что в запасе есть еще какое-то время, либо делать это под аккомпанемент немецкого наступления.

– Что ж, Михаил Андреевич, вы были правы. С этим документом, – Берия хлопнул ладонью по лежащей перед ним папке, – необходимо ознакомить товарища Сталина.

Сталин читал бумаги, пожалуй, дольше Берии. Он постоянно делал какие-то записи на полях, сверялся с какими-то своими документами. Закончив читать, Сталин раскурил трубку и, попыхивая дымком, несколько раз не торопясь прошелся по ковровой дорожке.

– Если принять ваши предложения, товарищ Шершнев, то придется перестраивать работу сотен предприятий нескольких наркоматов. – Сталин слегка махнул рукой с зажатой в ней трубкой в сторону Берии. – А ты что скажешь, Лаврентий?

– Я, Коба, задавал такой же вопрос, и он ответил мне, что лучше сделать это сейчас, в мирное время, чем делать то же самое, но уже во время войны. А делать все равно придется.

Сталин задумался и пару раз прошелся туда-сюда.

– Хорошо, товарищ Шершнев, мы обсудим ваши предложения с заинтересованными товарищами. Но, читая ваши бумаги, я не увидел предложений по артиллерии и флоту.

– По артиллерии я, товарищ Сталин, не владею информацией. Знаю лишь одну фамилию из выдающихся создателей артиллерийских систем. Это Грабин. Имя и отчество не помню. Так что лучше посоветоваться с ним.

Еще есть один из создателей реактивных минометов, которые в будущем назовут реактивными системами залпового огня, о которых я уже писал. Это Сергей Павлович Королев. В данный момент он осужден и работает в ЦКБ-29. В будущем создатель ракетно-космической техники. На его ракете советский космонавт первым достигнет космического пространства.

По флоту также не владею информацией в должном объеме. Из когда-то прочитанного знаю, что сейчас начали строительство трех линкоров класса «Советский Союз». Ни один из них так и не будет достроен, а средств в них будет вложено немало. Поэтому считаю необходимым их строительство прекратить. Думаю, логичнее будет заняться модернизацией уже имеющихся у флота кораблей с целью повышения их защищенности от атак с воздуха.

Строить же я предлагаю конвойные корабли противолодочной и противовоздушной обороны, подводные лодки и транспортные суда. Корабли Балтийского флота, учитывая, что с началом войны они окажутся в ловушке, я бы предложил перевести на Север. Но тут надо хорошо все взвесить. В моем прошлом они сыграли огромную роль в обороне Ленинграда, сдерживая своим огнем немецкое наступление. Если не допустим немцев близко к городу, то корабли нам не понадобятся.

– А говорите, Михаил Андреевич, что не владеете информацией. – Сталин укоризненно покачал головой. – Вон сколько дали дельных советов. Да, жаль, конечно, что не успеем достроить такие мощные линкоры, но и выбрасывать деньги на ветер тоже не станем, так что соответствующее решение будет в ближайшие дни принято.

Товарища Грабина пригласите к себе и обсудите с ним вопросы по артиллерии. Подготовьте совместные предложения и приходите, будем принимать решение. По Королеву решайте сами. У вас есть для этого полномочия. Пишите ходатайство на имя наркома внутренних дел и генерального прокурора о досрочном освобождении всех, кто вам будет необходим для работы. Их дела и так в ближайшее время будут пересматриваться, а вы только ускорите это. И не бойтесь пользоваться вашими полномочиями. Привлекайте к работе всех, кого посчитаете нужным. И как обстоят дела с вашими вертолетами? Когда их можно будет увидеть?

– Сборкой вертолетов на аэродроме в Стаханово руководит мой заместитель Чкалов. Через четыре дня машины будут готовы к показу. Я планирую пригласить туда Камова и Миля, – отрапортовал я.

– Сообщите о времени показа. Мы с товарищем Берией приедем посмотреть на ваши вертолеты.

В кабинете Сталина я пробыл еще больше часа. Поговорили об увеличении производства радиостанций для оснащения авиации и танков. Сталин полностью поддержал мою мысль о том, что пусть самолетов и танков будет меньше, но все они будут радиофицированы. Большой интерес вызвал мой рассказ о перспективах радиолокации. Сталин пометил что-то в своем ежедневнике. Надеюсь, разработчики этих систем получат «зеленый свет».

Также затронули тему промышленного шпионажа. Все втроем сошлись во мнении, что этому вопросу нужно уделить повышенное внимание. В частности, я рассказал о проводимых в Америке разработках в фирме «Боинг» стратегического бомбардировщика Б-29. Нужно было во что бы то ни стало заполучить документацию по нему.

По атомному оружию прошлись вскользь. Я о нем писал очень подробно, пока жил на Лубянке. Вспомнил все, что мог, о советских и американских создателях бомбы. Сейчас же речь шла о способах доставки бомбы к цели, а тот же Б-29 для этого подходил как никакой другой самолет.

Уточнили, чем конкретно будет заниматься «Бюро перспективных разработок». М-да, сказать, что я, мягко говоря, офигел, это ничего не сказать. В будущем под такой новостью можно было бы ставить хэштег #сталинжжет. Теперь «Бюро» является фактически заказчиком всей техники для РККА, ВВС и ВМФ и как заказчик имеет право контролировать и вмешиваться в процесс разработки и изготовления на любых этапах. Как говорится, сходил, блин, за хлебушком. Хотя и ответственность была очень большая. Должность-то, можно сказать, расстрельная. Стоит ошибиться, и я не думаю, что статус попаданца меня спасет.

В приемной буквально столкнулся с человеком, чье лицо было мне знакомо по фотографиям. Александр Сергеевич Яковлев. Молодой, энергичный. Сейчас ему 33 года, самый расцвет. Хотя, конечно, если бы не мое увлечение авиацией и всем, что с ней связано, то я бы его не узнал.

Я с ним поздоровался, назвав по имени-отчеству, чем вызвал удивленный и заинтересованный взгляд. Еще бы не заинтересоваться. Абы кто столько времени в кабинете Сталина просто так сидеть не будет.

– Здравствуйте, товарищ… – Яковлев запнулся.

– Шершнев Михаил Андреевич. – Я протянул ему руку, которую он достаточно крепко пожал. – Рад с вами познакомиться, товарищ Яковлев.

Оставив действительно хорошего конструктора в некотором недоумении, я направился на выход. Берия остался у Сталина решать какие-то свои дела.

На входе в крыло, где размещалось «Бюро», за столиком уже сидел вахтер с петлицами сержанта НКВД. Стоило мне лишь подойти, как он строго потребовал пропуск. Вот попал! А я и не додумался на себя его оформить. Пришлось просить вызвать начальника особого отдела.

Николай хмыкнул, увидев такую картину, и объявил вахтеру благодарность. А меня, пока мы шли по коридору, отчитал за несоблюдение пропускного режима. По пути в свой кабинет зашли к Николаю, где я получил постоянный пропуск и расписался аж в нескольких здоровенных журналах. Кстати, такой же постоянный пропуск в Кремль у меня уже был. Сам Власик[36] выдал.

Обозвав шурина бюрократом, наконец-то попал в свой кабинет. Тут же возле моего стола материализовались моя секретарь и мой порученец.

– Михаил Андреевич, – начала первой секретарь, – из Стаханово звонил товарищ Чкалов. Просил передать, что они до окончания сборки будут проживать там же, чтобы их не теряли. Был звонок из АБТУ[37]. Товарищ Павлов просил о встрече.

– Кто? – Я аж поперхнулся.

– Начальник АБТУ комкор Павлов Дмитрий Григорьевич. – Софья с удивлением смотрела на меня.

– Все нормально, Софья Владимировна, – я пришел в себя.

Ну ничего себе. Тот, кого считали виновным в поражениях нашей армии в начале войны, хочет со мной встретиться. Хотя, как я читал про него, в своей сфере, бронетехнике, мужик был настоящим профессионалом.

– Перезвоните товарищу Павлову и скажите, что завтра до обеда я буду на месте. Пусть приезжает. И нам с вами нужно будет подготовить один документ.

Софья кивнула и вышла к себе в приемную.

– Теперь вам задание, Глеб Сергеевич. Мне нужно сегодня же встретиться с Туполевым Андреем Николаевичем. Он отбывает наказание здесь, в ЦКБ-29, руководит одним из бюро, так что найти его будет нетрудно.

Передо мной сидела ЛЕГЕНДА. Именно так и именно со всеми заглавными буквами. Андрей Николаевич Туполев. Человек, фактически создавший советскую авиаконструкторскую школу и воспитавший таких выдающихся конструкторов, как Владимир Мясищев, Владимир Петляков, Павел Сухой, Александр Архангельский, Михаил Миль, Семен Лавочкин и многие другие. Вот ей-богу, хотелось встать перед ним, как школьнику перед Учителем, но наличие конвоира, хоть он и вышел сразу же, к этому не располагало.

– Добрый день, Андрей Николаевич. – Я протянул ему руку для приветствия, что его несколько удивило. Не принято вольному здороваться за руку с зэком. Но, тем не менее, на рукопожатие он ответил. – Прошу вас, присаживайтесь. Разговор у нас с вами предстоит довольно долгий. Да, позвольте представиться. Шершнев Михаил Андреевич, директор «Бюро перспективных разработок при НКВД СССР» и помощник товарища Сталина по техническим вопросам. С некоторого времени я являюсь фактически заказчиком всей выпускаемой в стране техники и, стало быть, вашим заказчиком тоже.

Было видно, что Туполев очень удивлен услышанным.

– Молодой человек, простите, а сколько вам лет?

– Мне 26 лет, но поверьте, товарищ Туполев, это роли не играет, – ответил я с улыбкой.

Знал бы он, сколько мне действительно лет. Фактически мы с ним ровесники.

– Гражданин, – поправил меня Туполев.

– Что? – не сразу понял я.

– Ко мне нужно обращаться не товарищ, а гражданин, – с какой-то легкой снисходительной, но в то же время с заметной грустной улыбкой уточнил он.

– Думаю, что это ненадолго. – Я протянул ему черновик ходатайства об условно-досрочном освобождении и снятии судимости.

– Это никто не утвердит. – Туполев со вздохом вернул черновик мне.

– Это ходатайство мне поручили написать товарищ Сталин и товарищ Берия. Так что, считайте, уже утвердили. Вам же нужно составить список конструкторов, инженеров, возможно даже, квалифицированных рабочих, которые находятся в заключении и которые, по вашему мнению, могут принести больше пользы стране, оказавшись на свободе.

Будьте очень внимательны. Ваш список – это фактически поручительство за этих людей. Если в ком-то не уверены, то внесите его в отдельный список, и с ним будем разбираться в особом порядке. И, ради бога, не пропустите кого-нибудь, не забудьте. Можете посоветоваться со своими, так сказать, коллегами. Пусть и они внесут в ваш список известные им фамилии.

Я вышел из-за стола и прошелся туда-сюда по кабинету. Похоже, перенимаю привычку Сталина.

– Предстоит много работы, Андрей Николаевич, просто колоссально много. Возможно, кто-то впоследствии вспомнит времена в лагере как самый спокойный период жизни.

– Все настолько плохо? – пристально глядя на меня, спросил конструктор.

– Все еще хуже, чем вы себе представляете, Андрей Николаевич. Я сейчас разглашу сведения государственной важности, но надеюсь на вашу порядочность. Грядет война. С Германией. Вернее даже не с самой Германией, а с объединенным под знаменем Германии Еврорейхом.

По достоверным сведениям, в скором времени Гитлер подомнет под себя Польшу и Францию. Вся промышленность Европы будет работать на немецкую армию. И всю эту мощь Гитлер бросит на нас. У нас, ориентировочно, максимум два года. За это время мы обязаны, – я выделил это слово, – дать армии новейшую технику, превосходящую все, что есть в мире. Поэтому многие разработки, которые ведутся сейчас, но не имеют перспективы, пойдут, что называется, под нож.

– М-да, – Туполев потер подбородок. – Ну, с Германией вполне ожидаемо. Хотя об этом не принято говорить, но к тому все и идет. Но вы говорите обо всем слишком уж безапелляционно, как о свершившемся факте. У Польши и тем более у Франции очень сильные армии, да и Англию не стоит сбрасывать со счетов. Германия понесет слишком большие потери, воюя с ними, и уж если и решится напасть на Советский Союз, то никак не через два года. По ведущимся разработкам хотелось бы уточнить, кто будет определять их, так сказать, перспективность.

– Отвечу сразу на ваш второй вопрос и отвечу одним словом – я. Именно я буду определять перспективность как главный заказчик. Финансироваться будут лишь те работы, которые одобрю я. Такие мне даны полномочия. Я не самодур и готов выслушать любые доводы, и если они будут достаточно убедительны, то я одобрю те или иные работы.

Если кто-либо пожелает сделать что-то свое, то милости просим, но за свой счет и без отвлечения других от выполнения их задач. Что касается военных перспектив Германии, то готов поспорить с вами на то, сколько дней продержится Польша и Франция против военной машины Гитлера. Готовы рискнуть бутылкой хорошего коньяка? – Я с улыбкой посмотрел на Туполева.

– А Англия?

– А что Англия? – Я вернулся за стол. – Англичане, как всегда, отсидятся на своем острове. Будут время от времени устраивать с немцами воздушные сражения и на том ограничатся. У Англии достаточно мощный флот, а у Германии слишком мало десантных судов.

– Знаете, Михаил Андреевич, я, пожалуй, воздержусь от споров с вами. Слишком уж вы уверенно обо всем говорите.

В этот момент в дверь постучали, и в кабинет заглянула Софья.

– Михаил Андреевич, может, чай или кофе? – Она улыбнулась.

Раздобыла-таки где-то заветные зерна.

– Вы как, Андрей Николаевич, не откажетесь от чашечки кофе? – И, не ожидая ответа, отдал распоряжение уже секретарю: – Сделайте нам, Софья Владимировна, кофе и каких-нибудь бутербродов к нему.

Пока готовился кофе, я дал Туполеву ознакомиться с предложениями по авиационной технике, которые предоставил Сталину. По-моему, это было ошибкой. Надо было вначале человека кофе напоить и бутербродами накормить.

Он, не отрываясь от чтения, на автомате буквально одним глотком выпил принесенный, кстати, весьма неплохой, напиток и не глядя закинул в рот пару бутербродов, прожевав их, не чувствуя вкуса.

Я медленно пил кофе, наслаждаясь вкусом, и с интересом смотрел на происходящее. Наконец, Туполев закончил читать, с удивлением посмотрел на пустую чашку в руке и, поставив ее на стол, сказал:

– Ну что же, логика здесь есть, особенно в вопросе унификации и стандартизации узлов и агрегатов самолетов. Жалко, конечно, что многое придется бросить, но если учесть то, что вы мне рассказали, то другого пути нет. Сейчас я со своей бригадой начал работы над проектом «103», который вы здесь почему-то назвали Ту-2. Как я понял, работы по нему будут одними из приоритетных? А что потом? После того, как мы доведем этот бомбардировщик до серии.

– Не волнуйтесь, Андрей Николаевич, без работы не останетесь. В перспективе будет нужен бомбардировщик, способный доставить десять тонн бомб на расстояние в десять тысяч километров. Назовем его «проект 10–10». Как вам заданьице?

– М-да, умеете вы озадачить. – Туполев задумался. – Если вдуматься, то ничего невозможного нет. Главное, моторы, так что придется и моторостроителей хорошенько потрясти.

– Потрясем, Андрей Николаевич, еще как потрясем. – я улыбнулся. Все-таки приятно разговаривать с умным человеком.

Туполев ушел, пообещав на следующий день предоставить список осужденных конструкторов и инженеров, которых было необходимо вытаскивать на волю. Пользуясь случаем, я пригласил его на аэродром в Стаханово на показ новой техники. Не стал я ему говорить, какой конкретно. Попросил лишь позднее высказать свое мнение. На его возражение, что он, вообще-то, пока еще заключенный и не обладает свободой передвижения, пообещал обо всем договориться.

Остаток дня пытался буквально по крупицам выжать из памяти все, что помнил по авиационным двигателям. Вспомнил лишь об АШ-82 воздушного охлаждения, М-105, М-107, АМ-35 и АМ-38 водяного охлаждения. Вот, пожалуй, и все. Из создателей двигателей вспомнил Швецова, Климова и Микулина, да и то без имен. Ну не помню я, как их зовут, и все тут. Не интересовался особо этой темой.

И тут меня как будто молнией пронзило. Архип Люлька. Человек, создавший отечественный турбореактивный двигатель. До войны он, если мне не изменяет память, работал в Харькове. Нужно срочно вызывать его в Москву. Я сразу же связался с Берией и обрисовал ему ситуацию. Меня заверили, что в ближайшее время Люлька будет в Москве.

В этот день домой я вернулся пораньше, чем очень порадовал Таню. А если учесть, что Николай задержался по каким-то своим особистским делам в «Бюро», а Семка ночует на аэродроме в Стаханово, то мы нашли чем заняться. Соскучились друг по дружке сильно и дали волю своим чувствам.

А потом моя молодая жена кормила меня вкусным ужином и рассказывала о своих дневных делах. Она успела записаться в библиотеку, погуляла по набережной и полюбовалась через Москву-реку на Кремль, написала и отправила письмо Федору в Белорецк. Осторожно, чуть смущаясь, Таня спросила, когда мы сможем с ней сходить в какой-нибудь музей или театр. Пришлось пообещать выкроить время.

Новый день принес новые заботы. Не успел я войти в свой кабинет, как с вахты позвонили и сообщили, что прибыл комкор Павлов. Я распорядился пропустить и дать ему провожатого к нам в «Бюро». Сказать, что Павлов был зол и взбешен, это ничего не сказать. В кабинет он не вошел, а ворвался. А когда он увидел за столом какого-то молодого выскочку, глаза его буквально налились кровью. Хорошенькое получилось знакомство, ничего не скажешь.

– Здравствуйте, Дмитрий Григорьевич. – Я поспешил выйти из-за стола навстречу Павлову, чтобы поприветствовать его, не дать ему опомниться и что бы он не наговорил здесь лишнего. А судя по тому, как он взвинчен, комкор вполне мог это сделать. – Меня зовут Шершнев Михаил Андреевич. Я помощник товарища Сталина по техническим вопросам и директор «Бюро перспективных разработок при НКВД СССР».

Видимо, волшебная аббревиатура НКВД несколько поумерила его пыл, да и фамилия Сталин тоже не располагала к наезду на человека, являющегося помощником носителя этой самой фамилии.

– Прошу вас, товарищ комкор, располагайтесь. – Я пригласил Павлова за невысокий гостевой столик. – Я хотел бы, чтобы вы прочитали один документ и высказали свое мнение.

Павлов не успел ничего ответить, как у него в руках появилась папка с моими соображениями в сфере танкостроения. На автомате он открыл ее и начал читать верхний лист. Было видно, как по мере прочтения брови у него поднимались все выше и выше. Наконец последний лист был прочитан.

– Смело, ничего не скажешь. – Павлов достал из кармана платок и протер им свою лысину. – Идеи, конечно, здравые, хотя и не бесспорные. Вот только для того, чтобы разработать и начать выпускать в нужном количестве всю эту технику, понадобится очень много времени и средств, к тому же полетит к чертовой матери вся запланированная программа оснащения армии бронетехникой. Мы просто не будем успевать оснащать танками формирующиеся корпуса. У нас будут танковые корпуса без танков.

– Скажите, Дмитрий Григорьевич, вот так, положа руку на сердце, а нужны ли нам эти самые корпуса? Огромные, неповоротливые, плохо управляемые махины? Не логичнее было бы перейти на бригадно-дивизионную систему комплектования? И новые бригады, и дивизии, думаю, стоит начинать формировать только после того, как предыдущая бригада будет оснащена всей положенной по штату техникой минимум на восемьдесят процентов. Ну а уже потом, если это будет необходимо, свести эти бригады и дивизии в более крупные формирования, назовем их танковые армии.

– Думал я об этом. – Павлов побарабанил пальцами по лежащей у него на коленях папке. – Еще после Испании думал.

– Ну так изложите эти свои соображения на бумаге и предоставьте товарищу Сталину. Но прошу учитывать, что оснащаться формирующиеся бригады и дивизии будут уже техникой нового образца. И вот именно вопросы выпуска этой самой техники мы с вами, товарищ начальник Автобронетанкового управления РККА, и обсудим.

Обсуждали и спорили мы с Павловым почти три часа. Порой доходило до разговора на повышенных тонах и крепких выражений. Теперь мне стала понятна причина его раздражения. Ему дали приказ все вопросы по производству новой техники согласовывать с каким-то только что созданным «Бюро», к тому же относящимся к другому ведомству. И все распоряжения, идущие из этого самого «Бюро», подлежат немедленному исполнению.

В конце концов мы с ним нашли, как говорится, консенсус. Он даже дал несколько дельных советов. А идея создания полностью гусеничных, вооруженных 76-миллиметровой пушкой танков с противоснарядным бронированием, нашла в его лице полное одобрение. Также он, в конце концов, одобрил и остальные задумки. В общем, расстались если и не друзьями, то единомышленниками точно.

После ухода Павлова я, тяжело вздохнув, придвинул к себе стопку чистых листов. Предстояло как следует напрячь память и вспомнить все, что я когда-либо учил или просто читал по материаловедению, легирующим добавкам в сталь и о производстве стали в целом. Новой технике нужна новая броня. Эх, знать бы в те годы, когда учился в институте и был типичным студентом-раздолбаем, при каких обстоятельствах мне все те знания пригодятся, я бы из аудиторий вообще не уходил. От меня преподаватели прятались бы.

А еще придется либо «изобретать» ШРУС[38] для БТР на базе ЯГ-12 либо купить или спереть их у тех же американцев. В принципе можно взять за основу кулачково-дисковый ШРУС, какие ставили на «Уралы», КрАЗы и УАЗ-469, или спаренный карданный. В изготовлении и тот, и другой вполне по силам нынешней промышленности. Весь вопрос опять-таки упирается в материалы. Так что морщим лоб как следует и напрягаем извилины.

Утро в день показа вертолетов выдалось безоблачным. Едва рассвело, как я уже был на аэродроме, чтобы самому проверить технику. Еще вчера вечером мне позвонил Чкалов и доложил, что вертолеты полностью готовы к показу, двигатели отрегулированы.

Сам я за все эти дни так и не смог выбраться сюда. Сталин озадачил меня стрелковым вооружением. Написал доклад и по этой теме. А еще от Туполева доставили довольно длинный список с фамилиями и занимаемыми должностями перед арестом. Был еще один список, но значительно короче. Здесь также были фамилии и должности, но это были люди, в которых ни Туполев, ни другие обитатели шарашки не были уверены полностью. Пришлось писать, уже набело, ходатайство об условно-досрочном освобождении лиц, указанных в первом списке.

Обсудили с Чкаловым план показательного выступления. По сотому, наверное, разу проверили технику. Семка, обряженный по такому случаю в новенький технический комбинезон, то и дело бегал к КПП[39] на въезде и высматривал, не подъезжают ли высокие гости. И хотя техника была проверена и полностью готова, все равно немного потряхивало от волнения. Наконец ближе к полудню прибежал запыхавшийся Семен и сообщил о приближающихся машинах.

Небольшой кортеж из четырех автомобилей въехал на территорию аэродрома и остановился возле самой площадки, на которой стояли в ожидании своего часа оба наших вертолета. Из первой машины шустро выскочили четверо охранников и взяли под контроль периметр. Двери второго авто открыли, и оттуда выбрался Сталин, а следом за ним… Андрей Николаевич Туполев.

Я еще накануне отправил своего порученца уладить вопрос с присутствием Туполева на показе, и Рябов отчитался мне об исполнении. Вот только того, что его, так сказать, подбросит на своей машине Сталин, я никак не ожидал. В третьем авто, ожидаемо, приехал Берия, а четвертая «эмка» привезла Камова и Миля.

– Здравствуйте, товарищ Шершнев. – Сталин поздоровался со мной за руку. – И вы, товарищ Чкалов, тоже здравствуйте. Говорят, вы грубо нарушаете запрет врачей на полеты.

– Ничего подобного, Иосиф Виссарионович. Врачи запретили мне летать на всех типах самолетов, а это совсем даже не самолет. Это совсем другой аппарат. Да и здоров я, а они все придираются.

– Я думаю, что мы поможем товарищу Чкалову отбиться от наших медиков, и ему разрешат летать. Ну а вы, как я понимаю, товарищ Безумнов Семен Павлович? – Сталин пожал руку совершенно обалдевшему Семке. – И что вы можете сказать об этим машинах, товарищ Безумнов?

– Это очень замечательные машины, товарищ Сталин. – Семка аж встрепенулся, когда речь зашла о его любимых вертолетах. – Благодаря им можно производить поисково-спасательные операции как на суше, так и на море, доставлять грузы и высаживать людей на неподготовленные площадки. А применение вертолетов типа Шер-1 позволит осуществлять непосредственную поддержку войск на поле боя, уничтожать живую силу и бронетехнику противника, наносить штурмовые удары по укреплениям и прикрывать войсковые колонны и железнодорожные эшелоны в пути. Уникальная маневренность вертолетов позволит бороться не только с наземной техникой противника, но и с его авиацией. Это очень нужные машины.

Во как чешет. Похоже «Наставление по пилотированию и боевому применению вертолетов» Семка выучил наизусть, да еще и речей умных наслушался от меня и на ус себе все мотал.

– Ну раз вы, товарищ Безумнов, так говорите, то, значит, это действительно хорошие и нужные машины. – Сталин говорил без тени какого-либо сарказма. – Давайте, товарищи, посмотрим их, так сказать, в деле. Я уже видел на кинопленке, на что способны эти самые вертолеты, в том числе их боевые возможности. Начинайте показ, товарищ Шершнев.

Взлетели мы с Чкаловым синхронно. Набрав вертикально высоту в 50 метров, резким виражом разошлись в разные стороны. Затем Валера имитировал высадку десанта, зависал на одном месте на малой высоте, резко маневрировал, летел хвостом вперед, а я на Шер-1 изображал атаку на воображаемого противника, маневрировал и напоследок показал «воронку», центром которой был зависший на малой высоте Шер-2 под управлением Чкалова.

Пройдя в парном строю перед импровизированной трибуной, мы так же синхронно, как и взлетели, совершили посадку. Все получилось очень эффектно. Пока с Валерой шли от вертолетов к трибуне, успел заметить, как Сталин что-то обсуждает с Туполевым, а стоящие чуть в стороне Камов и Миль не сводят глаз с посадочной площадки.

– Товарищ Сталин, – начал я докладывать, – показательные полеты вертолетов Шер-1 и Шер-2 прошли успешно. Замечаний к технике нет.

– Поздравляю вас, товарищи! – Сталин пожал нам с Чкаловым руки. – Есть мнение, что за создание и испытание новых образцов техники вы достойны государственных наград. А теперь пойдемте, посмотрим ваши машины вблизи.

В течение следующего получаса Сталин очень внимательно осмотрел оба вертолета, задавал много вопросов и мне, и Семке, и Чкалову. В Шер-2 даже посидел на месте пилота. Через полчаса, забрав с собой Туполева, Сталин уехал. С ним уехал и Берия, оставив с нами Камова и Миля, которые буквально ощупывали стоящие перед ними вертолеты.

– Ну что скажете, товарищи? – Мнение этих двух человек было для меня особенно важным.

– Да мы тут с Николаем Ильичем рассуждали на тему, что вот так живешь себе, живешь, пишешь общую теорию несущего винта, с головой зарываешься в основы аэродинамики винтокрылых летательных аппаратов, и вдруг непонятно откуда появляется никому не известный парень и вот так вот запросто показывает два готовых этих самых аппарата. – Миль улыбнулся и протянул руку. – Но я искренне рад с вами познакомиться, товарищ Шершнев.

– Во всем и полностью присоединяюсь к коллеге. – Камов так же с улыбкой пожал мне руку. – Обскакали вы нас, батенька. Пока мы с теорией возились, вы, так сказать, решили все вопросы с практической точки зрения.

– Поверьте мне, Николай Ильич и Михаил Леонтьевич, в том, что вы видите перед собой эти два вертолета[40], я именно так называю подобные летательные аппараты, вашей заслуги как бы не больше, чем моей. Но пока не будем об этом. Так каково будет ваше мнение об этих машинах?

– Думаю, Николай Ильич со мной согласится, что мы оба в полном восторге! – Миль от возбуждения энергично размахивал руками. – Это же воплощение наших самых смелых идей. А какие перспективы открываются, если дадут продолжить разработки по ним.

– Перед тем как ехать сюда, товарищ Сталин беседовал с нами и настоятельно посоветовал прислушаться к вам, товарищ Шершнев, – вступил в разговор Камов. – Насколько я понял, у вас есть для нас какое-то предложение?

– Ну, во-первых, меня зовут Михаил Андреевич, так что давайте уж обойдемся без официоза. А во-вторых, предложение у меня такое: как вы смотрите на то, чтобы создать конструкторское бюро вертолетной техники и возглавить его? В КБ-ВТ, так назовем его сокращенно, будет два отдела, и каждый из вас возглавит один из них. Один отдел будет заниматься разработкой вертолетов одновинтовой, или, как я ее назвал, классической схемы, а другой отдел – вертолетов с соосным расположением несущих винтов. Много времени на раздумья дать по некоторым причинам, о которых расскажу позже, не могу. Так какой будет ваш положительный ответ? – схохмил я напоследок.

– Вы, Михаил Андреевич, наверное, не в курсе, что до последнего времени я работал в опытном конструкторском бюро по винтокрылым аппаратам, – Миль говорил, не отрывая взгляда от машин, – а совсем недавно я узнал, что мне хотят предложить должность заместителя директора на строящийся завод по производству автожиров[41]. Директором и главным конструктором туда назначают Николая Ильича. И я не знаю, как он, но я, пожалуй, приму ваше предложение.

– Я с вами, – ответил Камов не задумываясь.

– Тогда спешу вам сообщить, что строящийся завод не будет выпускать автожиры. Принято решение о строительстве первого в мире вертолетного завода. Вы оба также будете назначены туда на те же должности. КБ-ВТ до окончания строительства завода будет размещаться в здании ЦКБ-29. Когда завод построят и запустят, вы переедете туда. К тому времени у нас с вами должны быть готовы к выпуску две модели вертолетов, – было видно, как при упоминании шарашки оба едва заметно поморщились, – так что завтра жду вас у себя в «Бюро», которое также находится в ЦКБ-29. Пропуска на вас будут выписаны. У нас с этим строго. – Я посмотрел на своего порученца, и он тут же сделал памятку в свой блокнот, с которым не расставался.

Вообще Глеб Рябов стал буквально моей тенью. Когда он спал и ел, я не знаю. Утром я выходил к подъехавшей за мной машине, и он уже находился там, гладко выбрит, бодр и свеж. Подозреваю, что у него имелись невидимые мне помощники, потому что, как рассказала Таня, какие-то люди приносили к нам домой различные продукты, интересовались, не нужно ли чем помочь по хозяйству и какие есть иные пожелания. Один раз я при Рябове посетовал, что моей жене трудно найти литературу для подготовки к поступлению в медицинский институт, и уже на следующий день, когда я вернулся домой, Татьяна сидела, обложившись книгами и брошюрами, которые, по ее словам, принесли двое сотрудников НКВД.

Глава 9

Заседание совнаркома

Д`Артанваська и три «мушкетера»

То, что происходило на улице Радио, дом 22–24, в следующие пару месяцев, иначе как Вавилонским столпотворением не назовешь. Из самого здания исчезли надзиратели, конвоиры и прочие атрибуты места хоть и относительно комфортного, но все же заключения. Хотя людей в васильковых фуражках меньше не стало. Секретность – наше все.

По коридорам почти что бегом носились сотрудники конструкторских бригад. Будучи теперь уже людьми вольными, они не спешили покидать рабочие места. Домой многих приходилось выгонять далеко за полночь. Энтузиазм людей просто зашкаливал. Пришлось просить выделить для развоза сотрудников пару автобусов и несколько дежурных легковых авто. К ним прибавились несколько грузовиков, и таким образом образовался свой вполне приличный автопарк.

Из мест заключения начали возвращаться освобожденные по ходатайству специалисты и сразу включались в работу. Теперь все здание передали в ведение «Бюро перспективных разработок». Вот только ведомственная принадлежность нашего «Бюро» изменилась. Теперь мы относились не к НКВД, а к Совнаркому. Произошло это после моего конфликта с наркомом авиационной промышленности СССР Михаилом Кагановичем, старшим братом близкого сподвижника Сталина Лазаря Моисеевича Кагановича.

Из своих познаний в истории я полагал, что пост наркома авиапромышленности занимает Алексей Иванович Шахурин. Так, во всяком случае, писали во всех книгах о войне и предвоенном периоде. Но, видимо, Шахурин стал наркомом уже после Кагановича-старшего, а значит, последнего все же за что-то сняли с должности.

В один из дней я совершенно случайно узнал, что авиационные заводы, несмотря на отправленный в их наркомат документ, предписывающий немедленно прекратить выпуск всех типов самолетов, кроме истребителей И-16 тип 27, 28 и небольшой серии И-153 в качестве легких штурмовиков, и не думали прекращать работы. Более того, ремонтом неисправных самолетов занимались по остаточному принципу и продолжали выпускать уже не нужные ВВС устаревшие модели, хотя как раз ремонтом и модернизацией их и планировали занять на время разработки новой техники.

Начал обзванивать директоров заводов и с удивлением узнал, что до некоторых из них наше предписание просто не довели, а некоторым в устной форме дали распоряжение из наркомата продолжать работу и не обращать внимания на чьи-то там бредни. С наркоматом связаться не удалось. У них все время находились всевозможные отговорки. Естественно, я накатал докладную записку на имя Берии с изложением всех фактов неисполнения предписания. Берия с моей докладной поехал к Сталину, и меня пригласили на ближайшее заседание Совета Народных Комиссаров, посвященное вопросам перевооружения Красной Армии и выпуска новой техники.

В зал, где проводилось заседание, я вошел, когда все уже были в сборе. Не было лишь Сталина и Лазаря Кагановича. Присутствовавший в зале секретарь Сталина Поскребышев рукой указал мне мое место и вновь закопался в какие-то бумаги. Под недоуменные (это что еще за хрен с горы?) взгляды собравшихся я прошел на указанное место и, усевшись, положил перед собой блокнот со своими заметками.

– А это еще кто такой? – громко, чтобы всем было слышно, поинтересовался нарком авиапрома Каганович. – Тут что, проходной двор, чтобы все кому вздумается могли шататься?

– Михаил Андреевич Шершнев, директор «Бюро перспективных разработок при НКВД СССР». Приглашен на заседание товарищем Сталиным, – громко ответил Александр Николаевич Поскребышев.

Это еще больше раззадорило Кагановича-старшего.

– Так вот кто рассылает всякую ерунду и не дает работать? Не много ли на себя берешь? – Он откровенно хамил. – Молод еще опытным товарищам указывать, что им делать. Молодой и зеленый. Вот когда созреешь и покраснеешь, тогда и будешь голос подавать. А тут, как видишь, все красные собрались. – И сам же рассмеялся своей грубой шутке.

Собравшиеся, однако, его не поддержали. Всем было понятно, что просто так с улицы никого на мероприятие такого уровня не пригласят. Я же откровенный наезд со стороны Кагановича просто проигнорировал. Видал я хамов и покруче него.

В этот самый момент в зал вошел Сталин, а следом за ним проскользнул и Лазарь Каганович.

– Здравствуйте, товарищи, – Сталин поприветствовал собравшихся и, совершенно неожиданно для всех: – Добрый день, Михаил Андреевич, – приветливо кивнул мне, явно выделив среди собравшихся.

Взгляды буквально прожигали меня. Чьи-то заинтересованные, чьи-то откровенно неприязненные. Первым слово взял Михаил Иванович Калинин, председатель Президиума Верховного Совета СССР и номинальный глава государства.

– Товарищи! Поступило заявление от Председателя Совета Народных Комиссаров СССР Молотова Вячеслава Михайловича с просьбой освободить его от должности председателя в связи с большим объемом работы в должности народного комиссара иностранных дел. Предлагаю проголосовать за принятие данного заявления.

Естественно, все были за, а старичок с внешностью доброго доктора Айболита продолжил:

– На освободившуюся должность Председателя Совета Народных Комиссаров СССР предлагается избрать секретаря ЦК ВКП(б) товарища Сталина Иосифа Виссарионовича. Кто за? Принято единогласно. Поздравляю вас, товарищ Сталин, с избранием[42].

Калинин, дождавшись, когда стихнут аплодисменты, продолжил:

– Сейчас о приятном. Указом Президиума Верховного Совета СССР за большие заслуги в укреплении обороноспособности страны, а также за создание и испытание новейших образцов техники товарищ Шершнев Михаил Андреевич награждается орденом Трудового Красного Знамени.

Калинин под чуть менее громкие аплодисменты прикрепил мне на груди орден и вручил орденскую книжку, коробочку и почетную грамоту.

Далее слово взял Сталин и довольно долго говорил о необходимости ускорить процесс перевооружения армии, авиации и флота, о мобилизации промышленности на выполнение этих задач и о личной ответственности всех собравшихся за выполнение поставленных задач.

Затем слово совершенно неожиданно было дано мне.

– В начале своего доклада я хочу поблагодарить за высокую оценку моей работы. А работа «Бюро», которое я возглавляю, действительно важна и жизненно необходима. В нашем коллективе был проведен анализ развития техники на ближайшие годы и выработан ряд рекомендаций по снятию с производства морально устаревших образцов и созданию новых. Это касается как авиационной техники, так и автомобильной и бронетехники.

И если со стороны автобронетанкового управления у нас полное взаимопонимание и конструктивная работа, то со стороны Наркомата авиационной промышленности имеет место явный саботаж предписаний «Бюро перспективных разработок» о прекращении выпуска некоторых видов авиатехники и временном переводе предприятий наркомата на осуществление ремонта и модернизации уже имеющегося парка самолетов.

Я говорил довольно долго. Кроме перечисления фактов игнорирования наших предписаний я в общих чертах рассказал о ведущихся под общим руководством «Бюро» работах по новым образцам самолетов, танков, бронетранспортеров, грузовых автомобилей различного назначения, по стрелковому вооружению.

– И когда, товарищ Шершнев, Красная Армия получит это все? – задал вопрос нарком обороны Ворошилов, когда я закончил.

Я не успел ответить, как вмешался Сталин.

– Армия получит новую современную технику тогда, когда все будут работать с полной отдачей, – резко сказал он. – Пока же мы видим, что некоторые товарищи, занимающие ответственные посты, просто не хотят работать. Либо не умеют. Вы, товарищ Каганович, получали из «Бюро перспективных разработок» предписание о прекращении выпуска устаревших моделей самолетов?

Каганович, красный как рак, подскочил с места:

– В полученном предписании не были указаны сроки прекращения работ.

– Это так, товарищ Шершнев? – Сталин обратился ко мне.

– В предписании, отправленном в Наркомат авиационной промышленности, было указано, что сразу по получении его с ним следует незамедлительно ознакомить директоров авиазаводов и издать соответствующее распоряжение по наркомату о прекращении выпуска и переводе заводов на работы по ремонту и модернизации имеющейся авиатехники.

Предписание было направлено товарищу Кагановичу фельдъегерской почтой больше месяца назад. До большинства директоров заводов его содержание доведено не было, а те, которые о нем по своим каналам все же узнали, получили из наркомата устное указание, цитирую, «не обращать внимания на чьи-то бредни и продолжать работать в прежнем режиме». – Я говорил это глядя прямо в глаза стоящему напротив Кагановичу-старшему, которого, казалось, сейчас удар хватит.

– Это так, товарищ Берия? – Сталин повернулся к сидящему сбоку главе НКВД.

– Проведенные беседы с некоторыми директорами заводов полностью подтверждают слова товарища Шершнева. – Стекла пенсне хищно блеснули.

Нет, Сталин не кричал и не ругался. Он абсолютно спокойно размазывал Кагановича тонким слоем по паркету. Вспомнил и хамское поведение последнего, и его полную техническую безграмотность в вопросах авиастроения.

В конце своей речи Сталин сказал:

– Есть мнение, товарищи, освободить товарища Кагановича Михаила Моисеевича от должности на родного комиссара авиационной промышленности как не справившегося с возложенными на него обязанностями. Прошу голосовать.

Проголосовали все единогласно, включая наркома топливной промышленности Лазаря Кагановича, младшего брата Михаила. Вот после этого Сталин предложил передать наше «Бюро» из НКВД в ведение Совнаркома и тем самым повысить его статус.

После этого знакового заседания, ставшего во многом переломным, все наши пожелания и предписания выполнялись незамедлительно.

В «Бюро» меня искренне поздравили с высокой наградой. Весть о награждении молниеносно разлетелась по всем КБ и конструкторским бригадам, и каждый посчитал своим долгом заглянуть ко мне и поздравить.

Вообще те же Камов с Милем были немало удивлены тому, с каким уважением ко мне относятся все без исключения сотрудники бывшей шарашки, пока им кто-то не рассказал, кому все обязаны освобождением из заключения и снятием судимости.

Кстати, наградили не только меня. В один из дней Сталин сам приехал к нам, прошелся по кабинетам, поговорил с сотрудниками и лично вручил Семке медаль «За трудовую доблесть» за эффективное использование новой техники и освоение прогрессивной технологии. Чкалов получил из рук вождя грамоту Президиума Верховного Совета и еще одну бумагу, которой обрадовался больше любой награды. Это был допуск к полетам, подписанный членами медицинской комиссии и заверенный подписью Сталина. Момент награждения Семки и Чкалова был заснят фотографом, и вскоре в большом доме Безумновых на самом почетном месте появилась фотография их младшего сына Семена Павловича (вот так, исключительно по имени-отчеству), которому на грудь вешает медаль сам товарищ Сталин.

А дела тем временем завертелись в бешеном ритме. И хотя в штате «Бюро» уже было достаточно сотрудников, занимающихся курированием различных направлений и загруженных по полной, времени катастрофически не хватало. Нередко было так, что ночевать приходилось на рабочем месте.

Зеленый свет получил Яков Таубин со своим автоматическим гранатометом. После того как мы с ним обсудили необходимые доработки его детища, он взялся за его модернизацию и переделку под ленточное питание.

Сергей Королев получил отдельное КБ, названное Первое конструкторское бюро ракетной техники. В его задачу входила доработка до серийного выпуска РСЗО и создание новых систем большего калибра и мощности. Также он получил задание разработать реактивный противотанковый гранатомет и несколько готовых эскизов. Пришлось соврать, что сам начал было над этим работать, да продолжить некогда.

Встретился с Николаем Александровичем Астровым, в моем прошлом создавшим целое семейство легких танков и легендарную легкую самоходку СУ-76. Совершенно неожиданно для себя я узнал, что еще в 1932 году под его руководством на московском заводе № 37, где он и в данное время трудится главным конструктором, был создан плавающий танк ПТ-1, но данная машина в серию не пошла. Было решено, что для армии достаточно танка БТ. Подняли все чертежи и документацию и с ней поехали в АБТУ. Идею плавающего танка, способного самостоятельно преодолевать водные преграды, Павлов полностью поддержал. Сам же Астров занялся еще и проектами БМП на базе танка БТ, переделкой танков Т-26 и созданием легкой САУ по типу СУ-76.

Трудности возникли с грузовиками ЯГ-12. Часть документации на них просто потерялась. Хорошо, что были еще инженеры и рабочие, которые трудились над созданием этого грузовика. В кратчайшие сроки удалось наладить их выпуск. Одновременно на их базе начали проектировать БТР. И опять за эту работу взялся Астров. Случайно увидев у меня на столе несколько набросков, он буквально вырвал у меня из рук всю документацию. К решению вопроса он подошел творчески. Нашел талантливых выпускников технических вузов и посадил их за проектирование БТР. На бумаге получилось почти один в один как БТР-80. Вооружить бронемашину решили 20-миллиметровой авиапушкой ШВАК и спаренным с ней 7,62-миллиметровым пулеметом ДТ (Дегтярев-танковый).

А еще остро встал вопрос с алюминием. Пресловутый алюминиевый голод просто душил все начинания в авиации. И хотя СССР вышел на второе место после Германии по производству алюминия, этого было недостаточно. Требовалось любыми путями увеличить мощности Уральского алюминиевого завода, который только-только начал давать продукцию. Прямо хоть объявляй сбор «крылатого металла» у населения или закупай за границей. Но Америка нам его не продаст, во всяком случае напрямую. А значит, придется либо договариваться с немцами и обменивать алюминий на нефть, зерно и золото, либо закупать у тех же американских компаний через левые фирмы. Но тут встает вопрос доставки. В общем, есть над чем подумать.

Как пролетело лето, я даже не заметил. Татьяна сумела осуществить свою мечту и поступить в мединститут. За все лето мы с ней лишь дважды смогли выбраться из дома. Один раз сходили на премьеру в Большой театр и один раз посетили выставку в музее. Я даже грустно пошутил, что плохой я муж и она скоро точно меня бросит, так как не уделяю ей внимания. На это меня заверили, что я глубоко ошибаюсь и что бросать меня никто не собирается. Ночью мне это было доказано, так сказать, в натуральном виде.

За прошедшее время у Сталина я бывал как минимум по два раза в неделю, если не находился в разъездах по заводам. Не надо думать, что он пустил все на самотек, спихнув вопросы создания новой техники на одного попаданца. Руку на пульсе он держал вполне уверенно. Я вообще был поражен тем, что Сталин знает практически всех директоров заводов по имени-отчеству. В один из своих визитов к вождю я в его кабинете столкнулся с Константином Рокоссовским, который был уже с тремя ромбами комкора в петлицах.

– Вот, Константин Константинович! – Ого, Сталин по имени-отчеству мало кого называет при посторонних. Видимо, очень его впечатлили слова будущего маршала, которые он сказал Хрущеву в 1962 году в ответ на предложение написать статью против Сталина «почернее и погуще»: «Товарищ Сталин для меня святой». – Познакомьтесь: Шершнев Михаил Андреевич, он у нас, можно сказать, главный инженер Советского Союза. Именно он курирует создание новейшей техники для Красной Армии и народного хозяйства.

– Рад с вами познакомиться, товарищ Рокоссовский. – И я с огромным удовольствием пожал руку, пожалуй, лучшему полководцу той войны, о которой я так много читал и которая еще не началась. Такой вот парадокс.

– Товарищ Рокоссовский назначен заместителем командующего Белорусским особым военным округом. В его задачу будет входить координация действий войск округа во время Польской операции. Есть мнение, – Сталин выразительно посмотрел на меня, – что товарищу Рокоссовскому необходимо знать о событиях ближайшего времени и о предполагаемых событиях, которые с большой вероятностью произойдут через два года.

Рокоссовский с некоторым непониманием посмотрел на меня. Какой-то штатский будет ему рассказывать о событиях, которые только еще произойдут? Однако сел на предложенное Сталиным место и приготовился слушать.

– По данным из достоверных источников, через пять дней, первого сентября, в соответствии с планом «Вайс», немецкие войска без объявления войны начнут наступление на всем протяжении германо-польской границы. Семнадцатого сентября части Белорусского и Киевского особых военных округов начнут наступление на территорию Польши с целью выйти на «линию Керзона»[43]. Наши аналитики считают, – тут Сталин хмыкнул, – что Польша продержится меньше месяца.

– Мы считаем, – вступил в разговор Сталин, – что вам как этническому поляку, да еще и шляхетского рода, – Рокоссовский удивленно вскинул голову, но Сталин лишь слегка махнул рукой, успокаивая, – будет проще наладить отношения с поляками, проживающими на территориях, которые отойдут к Советскому Союзу. Однако слишком либеральничать с ними не нужно. Если кто-то будет оказывать вооруженное сопротивление или любыми способами вредить нам, то таких необходимо наказывать со всей строгостью, вплоть до уничтожения. Есть мнение, что после проведения Польской операции по ее итогам вы, товарищ Рокоссовский, займете должность командующего Белорусским особым военным округом. Поэтому сразу хорошенько изучите местность и продумайте варианты организации ее обороны. А Михаил Андреевич сейчас пояснит, что вам ожидать в дальнейшем. – Сталин кивнул мне, чтобы я продолжал.

– По другим, также достоверным сведениям, в 1941 году, в конце весны – начале лета, Германия нападет на СССР. Нападение следует ожидать в период с 15 мая по конец июня. Наиболее вероятная дата нападения – в ночь на 22 июня.

– Это точные сведения? – спросил Рокоссовский, обращаясь к Сталину.

– У нас нет оснований не доверять им, – Сталин раскурил трубку, – поэтому вы должны сделать все возможное, чтобы отразить это нападение с максимально возможным уроном для противника. Наша промышленность начала выпуск новейшей боевой техники, превосходящей технику любого другого государства, и в первую очередь эта техника будет направлена к вам. Так что на вас будет возложена задача организовать обучение личного состава использованию этой техники.

Импровизированное совещание длилось больше часа. От Сталина Рокоссовский поехал в АБТУ к Павлову. Очень его заинтересовала идея организации танковых бригад вместо неповоротливых и плохо управляемых корпусов. А мне предстояло лететь в Ленинград на Кировский завод для встречи с Жозефом Яковлевичем Котиным. Нужно было обсудить вопросы по модернизации танков Т-28 и выпуску танков КВ-1 и САУ на их базе. В Ленинград из Харькова был вызван Михаил Кошкин, создатель танка Т-34.

И вот тут Котин меня удивил. Жестом фокусника он разложил на столе чертежи танка Т-28, лишенного пулеметных башенок, с усиленным бронированием и подвески от тяжелого танка Т-35. Оказывается такая модернизация была предложена им еще в 1937 году, но отклика не нашла. Зато сейчас ее необходимость стала как никогда актуальной. Не стали изобретать велосипед и приняли уже готовый проект за основу. Конечно, внесли изменения. Например, отказались от замены подвески и поперечного расположения двигателя. Все это привело бы к слишком большим затратам как средств, так и времени. Зато изменили форму лобовой части корпуса, усилив бронирование. Теперь мехвод был лучше защищен, и у него появился хоть какой-то боковой обзор. Орудие также было решено заменить на 76-миллиметровую танковую пушку Л-11, выпуск которой начали здесь же, на Кировском заводе.

Михаил Кошкин привез с собой из Харькова чертежи нового танка. Взяв за основу присланные из нашего «Бюро» эскизы и требования, он спроектировал машину, корпус которой был практически один в один как у Т-44, каким я его знал (спасибо WoT), с поперечным расположением двигателя. А вот башня была сварной, с наклонной броней и напоминала башню танка «Леопард I». При этом она была трехместной и достаточно просторной, с перспективой размещения в ней более мощного орудия.

Пока решили вооружать танк либо той же пушкой Л-11, либо аналогичной ей, только что прошедшей полигонные испытания Ф-34 Горьковского завода № 92. Ну и, естественно, командирская башенка на ней присутствовала. Можно сказать, выполнил одно из обязательных условий для попаданца. И если с промежуточным патроном дела потихоньку продвигались и вовсю шла его разработка, несмотря на скептическое отношение со стороны Наркомата обороны и особенно наркома Ворошилова, то вот с песнями Высоцкого был полный затык. Я мало того что плохо их помнил, так еще и медведь качественно оттоптал мне уши. Так что увы мне, увы. И что-то мне подсказывает, что одной из самых востребованных профессий в ближайшее время будет профессия сварщика. А значит, придется увеличить количество учебных групп в профтехучилищах по этой специальности.

На самом Кировском заводе уже шел выпуск улучшенных тяжелых танков КВ-1. Первые экземпляры перепахивали грунт на полигоне и с нетерпением ожидали, когда к ним присоединятся их сестрички-самоходки, сборку которых уже начали. Так что дела, хоть и не так быстро, как хотелось, но все же двигались.

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу, а в Советском Союзе была введена всеобщая воинская повинность. Призывной возраст снизили с 21 года до 19 лет, а для некоторых категорий и до 18 лет. А еще в этот день у Тани начались занятия в институте. Решили отпраздновать это событие походом в ресторан «Арагви». Я несколько раз бывал в нем по приглашению Берии, который очень часто любил здесь обедать. В неформальной обстановке мы с ним откровенно беседовали о будущем. Я как-то обратил внимание на то, как Лаврентий Павлович реагирует на каждое упоминание с моей стороны Жукова.

– Хозяин запретил мне его трогать. – Берия опрокинул в себя бокал с вином. – Пока запретил, – с глубоким смыслом добавил он.

Вот туда мы и отправились. Мне стоило больших трудов уговорить Пушкевича и Рябова не отправлять с нами охрану. Единственное, на чем они настояли, так это чтобы мы поехали на авто, а не шли пешком. Пришлось согласиться, хотя идти тут чуть больше двух километров. Не ходьба, а прогулка. Но хоть что-то, хотя я более чем уверен, что эти двое без пригляда нас не оставят.

В ресторане нас встретили как дорогих гостей (еще бы, здесь прекрасно видели наши вполне дружеские посиделки с Берией, а уж Палыча тут уважали по-настоящему). Вечер прошел просто замечательно. Мы с удовольствием отведали нежнейшей осетрины, запеченной на вертеле, лобио, цыплят по-чхмерски и, конечно же, вкуснейшего шашлыка. И все это под прекрасное грузинское вино.

В какой-то момент Татьяна отошла в сторону туалета, а я остался за столиком один. Сидел, лениво потягивая вино и разглядывая посетителей. Интересное занятие, надо сказать. Вот явно чиновник средней руки в полувоенном френче, весь надутый от своей значимости. Его спутница – дама, как говорится, в теле. Ведет себя нагловато, что-то строго выговаривая подошедшему официанту. Вот явно приезжие откуда-то. Сидят, с восторгом глядя по сторонам. Здесь и правда было на что посмотреть: своды ресторана с красивой росписью, интерьер в грузинском стиле.

Я отвлекся и пропустил момент, когда с той стороны, где находился туалет, раздался какой-то шум. Почувствовав неладное, я бросился туда. В коридоре, прижавшись спиной к стене, стояла Таня, а ее занесенную руку крепко держал какой-то военный в белой рубашке с галстуком и кителе с пустыми голубыми петлицами и крылышками на рукаве.

Не понял, это что, курсанты военных училищ вот так запросто могут в ресторанах появляться? Насколько я помню, это никогда, мягко говоря, не приветствовалось. Но разбираться в данном вопросе времени не было. На щеке недолетчика наливался бордовым след от пощечины.

– Эй, орел комнатный, ты берега не попутал?

Что-то знакомое мелькнуло в облике державшего Татьяну за руку.

– Да пош…

Договорить он не успел, так как от моего не слабого удара отлетел к стене и начал медленно сползать по ней. В этот момент в коридоре появились еще трое в такой же форме. Коротко переглянувшись, они бросились на меня. Ну что могу сказать? Ребята резкие, физически крепкие, но рукопашка у них никакая. Уж точно не сравнить с энкавэдэшными мордоворотами, которые прессовали меня в Белорецке.

Вся схватка заняла минуту, и вот вся компания ровным рядком лежит у стеночки. А самого первого я все же узнал. Склонившись над ним, я похлопал его по щекам, приводя в чувство.

– Что, Вася, отхватил за свое хамство?

Передо мной был не кто иной как Василий Сталин. Васька «Красный», как его еще называли.

– Что тут произошло? – спросил я Татьяну, которая успела сбегать в туалет и теперь прикладывала мокрый платок к разбитому носу Василия.

– Я вышла из туалета, а этот, – она кивнула на бестолково хлопающего глазами Ваську, – стоит в коридоре, ухмыляется и говорит, мол, что, обосралась красавица. Ну я ему пощечину и влепила, он меня за руку схватил и выворачивать начал. А тут и ты появился.

Татьяна склонилась над следующим не пришедшим в себя телом. Медик есть медик.

– Ну что, Вася, извиняться будешь перед девушкой, или тебе добавить?

Я слегка встряхнул его. Ответить он не успел, так как в коридоре появилось еще трое действующих лиц в форме милиции.

Из отделения, куда всех участников, так сказать, мероприятия, доставили, нас с Татьяной забирал Николай. Как это ни удивительно, но охраны с нами, кроме водителя, действительно не было. Именно он и поставил на уши всех, когда увидел, как всю нашу компанию выводят из ресторана в сопровождении милиционеров и ведут в ближайшее отделение милиции.

Дежурный в отделении лишь озадаченно почесал затылок, когда увидел документы всех. Пожалуй, только моя фамилия ему ни о чем не говорила, зато должность в удостоверении была указана. А вот остальные… Сталин, Микоян[44], Фрунзе[45], Ярославский[46]. К чести сотрудника милиции надо сказать, что с эмоциями он справился быстро и так же быстро составил протокол.

В этот момент я даже зауважал Василия. Он честно признался, что оскорбил девушку, за что и получил. Там же, в отделении, он попросил у Татьяны прощения. Ну и еще произнес чуть слышно:

– Только отцу не говорите.

Отца он сильно боялся. Трое его друзей смогли лишь сказать, что увидели, как я ударил Василия, и бросились ему на помощь. Ну а Татьяна подтвердила все. Мне вопросы задать не успели, так как в отделение вихрем ворвался Николай. Предъявив свои документы, он заявил, что задавать мне какие-либо вопросы можно лишь с санкции председателя Совнаркома.

Домой ехали в полном молчании. Таня нежно прижималась ко мне, Николай, кусая нижнюю губу (по своему прошлому-будущему знаю, что это признак сдерживаемого бешенства), смотрел прямо перед собой, а я обдумывал, чем все это может закончиться. Нет, гнева Сталина я не боялся. Что бы про него в будущем ни говорили, он был справедливым человеком. А вот Ворошилов, Микоян и Ярославский могли доставить мне некоторые неприятности за своих избитых отпрысков.

Интерлюдия

Ближняя дача. Сталин

– Ты что себе позволяешь, паршивец?!! – Сталин буквально кипел от ярости. – Ты меня позоришь, ты форму свою позоришь! Ты оскорбил женщину человека, который делает для страны столько, что ему сейчас, при жизни, можно памятник из чистого золота ставить! Да если бы он вас, щенков, там поубивал, а он это может сделать запросто и голыми руками, то я бы максимум что ему смог бы сделать, так это слегка пожурить! – Он, успокаиваясь, прошелся несколько раз по кабинету перед стоящим с опущенной головой сыном. – В общем, так. У вас четверых отпуск еще десять дней без дороги. С завтрашнего дня вы четверо поступаете в полное распоряжение товарища Шершнева на все эти десять дней. Пусть делает с вами что ему вздумается. Хоть в телегу запрягает и ездит на вас по Москве. Может, хоть тогда немного ума у вас добавится. Все, уйди с глаз моих.

Утром в кабинете передо мной с опущенными головами стояли четверо курсантов летной школы. Всех четверых кроме формы с голубыми петлицами объединяли фингалы разной степени насыщенности цвета на лицах. Вчера вечером мне домой позвонил Сталин и сообщил, что вся эта компания поступает на десять оставшихся дней отпуска в мое полнейшее распоряжение. Я могу делать с ними все, что мне заблагорассудится, кроме вынесения смертного приговора. Так дословно и сказал.

– Ну что, Д`Артаньян и три мушкетера, что мне с вами делать прикажете?

Головы стоящих передо мной опустились еще ниже.

– Ладно, с Василием мы разобрались.

Васька действительно еще вчера вечером появился на пороге нашей квартиры с огромным букетом цветов и попросил у Татьяны прощения.

– А вот вы, товарищи будущие красные военлеты, меня разочаровали. Вы как воевать собираетесь, когда это потребуется? Так же будете на врага всей гурьбой нападать? Так результат вы видели. То, что вы товарища бросились выручать, это вызывает только уважение. Молодцы. Но вот то, как вы это сделали, не выдерживает никакой критики. Недооценили противника, мешали друг другу. В общем, по тактике вам неуд. Сейчас дождемся моего заместителя, и вы отправитесь с ним. Там вам нарежут задач столько, что времени на дурь не останется.

Чкалов ворвался, а больше никак его манеру входить в кабинет назвать нельзя, как всегда без предупреждения. Все четверо «мушкетеров» подняли головы, чтобы рассмотреть вошедшего, да так и остались стоять. Чкалова знали и любили все в стране.

– Не понял… – Чкалов резко остановился, увидев, кто именно стоит перед столом. – Васька, Степка, а вы что тут делаете? И Тимур здесь? И Владимир? Кто это вас так разукрасил? – кивнул он на украшения на их лицах.

Василий тяжело вздохнул и кивком показал на меня.

– Ну ничего себе! – Чкалов от удивления даже замер. – За что это ты их так?

– Не обращай внимания, Валер, – хмыкнул я. – Это мы так отрабатывали взаимодействие при совместной атаке на одиночного противника. Как там дела идут?

После показа моих вертолетов Сталину было принято решение выпустить небольшую серию таких машин для подготовки инструкторов, которым впоследствии предстояло обучать пилотов. Всего силами опытного производства бывшего ЦКБ-29 было изготовлено по 10 вертолетов Шер-1 и Шер-2. Машинки получились даже лучше оригиналов, что и не мудрено: одно дело, когда технику собирают буквально на коленке, и совсем другое, когда за дело берутся профессионалы.

Первые свои экземпляры я распорядился разобрать и законсервировать. Была у меня мысль создать музей авиации, в котором будут представлены самолеты всех существующих моделей, включая некоторые опытные. Чкалов проникся этой идеей и теперь помогал раздобыть будущие экспонаты музея. Ну а на аэродроме в Стаханово полным ходом шли работы по сборке вертолетов, их предполетной подготовке и облетыванию. Рулил всем этим Чкалов со своим верным помощником Семкой. Вот к ним в помощь я и собирался отправить стоящих передо мной залетчиков.

– Нормально идут дела! – Валера аж прихлопнул ладонями.

Ну еще бы, теперь он летал на вертушках столько, сколько хотел, и никто ему и слова не мог сказать. Гениальный пилот, и этим все сказано. Он уже освоил все фигуры, которые возможно выполнить на этих достаточно простых аппаратах. Даже посадку в режиме авторотации, когда двигатель не работает, а винт вращается от потока набегающего воздуха, выполнил. Хорошо хоть с небольшой высоты, и поэтому вертолет пострадал не сильно, а пилот отделался парой синяков. Правда, ему пришлось выслушать в свой адрес от меня отборных матюгов, а некоторые он даже попросил ему записать, чтобы потом выучить.

– Людей, правда, не хватает. Семка там со своими техниками совсем зашивается. Похудел аж весь. И ведь не оторвешь его от работы. Не загоняли бы в общежитие и в столовую в приказном порядке, так он бы в ангаре и ночевал без всякой еды.

– Как раз людей я вам с Семеном дам. Правда, всего на десять дней, зато использовать их можете хоть круглосуточно. Бери вот этих сизых голубей, – я кивнул на стоящих, – и загружай их по полной. И спаси вас Бог, – я повысил голос, глядя при этом на Володю Ярославского, – если я приеду туда в любое время дня и ночи и не увижу вас четверых в технических комбинезонах, выполняющих порученную работу. В свободное время, если оно у вас по какому-то недоразумению появится, вас обеспечат соответствующей литературой для изучения. На эти десять дней вы поступаете в распоряжение товарища Безумнова. Валерий Павлович вас отвезет и представит вашему новому начальнику. Запомните, он вам папа, мама и Совнарком в одном лице. Жить и питаться будете по месту выполнения работ. К исполнению приказа приступить! Забирай, Валер, этих лишенцев и загрузи их работой по полной.

Все четверо синхронно повернулись кругом и чуть ли не строевым шагом покинули кабинет. Чкалов посмотрел на этот цирк, усмехнулся и последовал за ними.

Через неделю я смог выбраться в Стаханово. Картина, представшая передо мной, была достойна кисти художника… или пера поэта… или… В общем, это надо было видеть. Вся четверка «мушкетеров» в замасленных технических комбинезонах сидела на земле и что-то тщательно записывала в лежащие на коленях тетради, а перед ними, расстегнув свой абсолютно чистый комбез чуть ли не до пояса, так, чтобы видна была сияющая медаль на гимнастерке без знаков различия, с важным видом прохаживался Семен и что-то явно диктовал. Слушатели внимали ему как пророку. Увидев меня, Семка скомандовал «Смирно!» и, подойдя шагом, который при некоторой фантазии можно было назвать строевым, отрапортовал:

– Товарищ Директор! – Вот у меня никогда не получалось произносить должности с большой буквы. – Личный состав технической службы во время послеобеденного отдыха проводит теоретические занятия по техническому регламенту обслуживания вертолетной техники. Докладывает техник-лаборант «Бюро перспективных разработок» Безумнов.

– Здравствуйте, товарищи! Как вам техника? – спросил я после ответного громкого приветствия.

– А полетать на ней можно будет?

Синяк на лице у Василия уже почти не был заметен.

– Можно знаете что? – с усмешкой ответил я вопросом на вопрос. – Вижу, что знаете, ну да ладно. Учитывая ваш добросовестный ударный труд и то, что благодаря вам в короткий срок удалось подготовить технику к полетам, будем считать, что вам объявлена амнистия. Так что можете отмываться и со мной вернуться в Москву. А полетать можно, но в качестве пассажиров.

Если честно, то самому до чертиков хотелось подняться в небо. Я не знаю, устанавливал ли кто-нибудь рекорд по скоростному смыванию с себя масла и грязи, но «мушкетеры» его точно побили.

Налетались всласть сразу на трех вертушках. Я с Василием – на Шер-1, Степан Микоян с Семкой – на еще одной «единичке», а Чкалов с Тимуром и Владимиром – на «двойке». По дороге в Москву все разговоры были лишь о вертолетах.

Глава 10

Агент германской разведки.

Зарево большой войны

Польский поход Красной Армии состоялся так же, как и в моем прошлом. 17 сентября 1939 года части РККА при поддержке авиации пересекли границу Польши и, практически не встречая сопротивления, двинулись навстречу наступающим немецким войскам. Но отличия от того, что было в известной мне истории, все же имелись.

Мне, например, удалось убедить Сталина не проводить совместное прохождение советских и немецких войск в Бресте и не передавать Литве город Вильно и Виленскую область. Эти местности вошли в состав Белорусской ССР. Большое внимание было уделено недопущению преступлений со стороны военнослужащих РККА по отношению к польскому населению и к польским военным. Были отдельные единичные случаи, за которые виновные понесли строгое наказание, вплоть до расстрела.

Рокоссовский по итогам Польской операции был назначен командующим Западным особым военным округом, в который переименовали Белорусский особый военный округ, и получил звание командарма 2-го ранга.

Сразу после подписания Советско-германского договора о государственной границе в Брестскую крепость выехал Дмитрий Михайлович Карбышев, один из виднейших специалистов в области военно-инженерного искусства не только в Советском Союзе, но и в мире. В его задачу входила оценка оборонительных сооружений крепости в условиях современной войны и разработка рекомендаций по их модернизации и строительству новых. Отдельно ему было рекомендовано уделить внимание возможности ведения длительных боевых действий в условиях полного окружения и обеспечению защитников крепости водой. При этом на нем же был контроль за строительством линии укреплений на теперь уже старой границе. Работы здесь не только не прекратили, но и усилили строителей техникой и людьми. Также Карбышеву нужно было совместно с командованием приграничных округов разработать систему полевых укреплений в ключевых точках между новой и старой границами.

В конце октября в газете «Правда» был напечатан некролог, в котором говорилось, что от рук украинских националистов погиб верный ленинец-сталинец, первый секретарь ЦК КП(б) Украины Никита Сергеевич Хрущев. Никто не понимал, почему Берия ходил с довольным выражением лица, да и Сталин, глядя на него, понимающе ухмылялся. А я в этот день напился. Теперь я был точно уверен, что даже если у меня ничего не получится, то история моей Родины уже пойдет по другим рельсам. К лучшему ли? Не знаю.

30 ноября 1939 года началась Советско-финляндская война. Не знаю, почему, но все началось так же, как я помнил из своей истории, и командование было то же самое, что и тогда. Возможно, Сталин захотел еще раз проверить правдивость моих слов или, может, решил дать Ворошилову, осуществляющему общее руководство военными действиями, возможность совершить те же ошибки, которые он совершил в моем прошлом, и иметь на своего соратника компромат на всякий случай. Сложно сказать.

На Карельском перешейке войска сразу уперлись в укрепления линии Маннергейма, часть соединений попала в окружение и была разгромлена. Финны, имея меньшую численность и худшее оснащение, наносили Красной Армии одно поражение за другим. На севере Ладожского озера финны окружили 18-ю и 168-ю стрелковые дивизии, а также 34-ю танковую бригаду.

Севернее в районе Суомуссалми в конце декабря – начале января была окружена 163-я стрелковая дивизия. Бросившаяся к ней на помощь с целью деблокировать 44-я дивизия была блокирована на дороге в Суомуссалми, в дефиле между двумя озерами близ деревни Раате. Пользуясь особенностями местности, всего лишь 350 финнов смогли остановить продвижение целой дивизии. В итоге финны смогли подтянуть подкрепления и практически полностью уничтожить вначале 163-ю, а затем, на Раатской дороге, и 44-ю дивизии РККА. В качестве трофеев противнику достались 37 танков, несколько тысяч винтовок, 160 автомашин, радиостанции, более 300 пулеметов и почти сотня орудий, включая почти два десятка гаубиц. И что толку от того, что командование 44-й дивизии было расстреляно перед строем? Изменить это уже ничего не могло.

На фронте наступило затишье, и обе стороны проводили перегруппировки своих сил. А я в Ленинграде совместно с Котиным пытался всеми силами ускорить постройку танков и САУ на Кировском заводе. К концу декабря 1939 года мы смогли сформировать по одному батальону по 30 танков КВ-1 и Т-28М1 (танк Т-28, модернизированный, однобашенный) в каждом и один батальон тяжелых штурмовых САУ Су-152, состоящий из 30 машин. Кроме того, для боевых испытаний мы перебросили в Ленинград пять собранных буквально на коленке колесных БТР на базе грузовика ЯГ-12, вооруженных крупнокалиберным пулеметом ДШК и спаренным пулеметом ДТ. Название им дали БТР-40, по году, когда планировалось начало их массового производства. В общем получилась у нас этакая тяжелая механизированная бригада особого назначения. Подчинялась она НКВД и в своем составе имела еще и стрелковый полк. Сила получилась более чем внушительная.

Я сам, когда увидел всю эту технику собранной в одном месте и выстроенной в линеечку, слегка обалдел. Если тот же Т-28М1 особо не отличался от своих собратьев, разве что пулеметных башенок не было, орудие стояло другое, да и форма переднего бронелиста изменилась, то КВ-1 не был похож на самого себя, но из моего прошлого. Во-первых, передний бронелист получил лобовое бронирование, позднее получившее название «щучий нос». Во-вторых, вооружен танк был, как и положено тяжелому танку, 107-миллиметровой танковой пушкой. Ну и в-третьих, башня танка чем-то напоминала башню израильской «Меркавы». Видимо, Котин позаимствовал идею, которая была предложена при обсуждении проекта среднего танка с Михаилом Кошкиным.

Про штурмовую САУ и говорить нечего. «Объект 268» один в один. Тот же «щучий нос», скошенные лобовые бронелисты боевой рубки и 152-миллиметровая гаубица МЛ-20 в качестве главного аргумента. Самоходка получила название СУ-152. Посмотрим, как вся эта техника покажет себя в деле.

1 февраля началось наступление Красной Армии. Тут-то и настал звездный час нашей тяжелой механизированной бригады. САУ под прикрытием тяжелых КВ и средних Т-28, являвшихся неуязвимыми для финских ПТО, вплотную подходили к дотам и расстреливали их чуть ли не в бойницы. Хваленые противотанковые надолбы на деле оказались полной ерундой. Цемент, использованный для их изготовления, был дрянного качества. Тяжелые танки и САУ их просто не замечали, а средние Т-28 хоть и с некоторым трудом, но тоже сносили.

В небе кружили две эскадрильи поликарповских истребителей И-180. Мы все же решили выпустить небольшую серию этих самолетов для отработки и испытания конструкции. Надо сказать, что эти истребители превосходили все, что имелось на вооружении у финнов. Летали они парами и показали выдающиеся результаты, не имея собственных потерь. Мне стоило больших трудов отговорить Сталина от запуска их в крупную серию.

В итоге в пробитую бригадой брешь в финской обороне хлынули советские войска, растекаясь за спиной укреплений полноводной рекой. Финны дрогнули и начали отступление.

К началу марта стало понятно, что остановить наше наступление они просто не смогут, поэтому финское правительство, опасаясь полного захвата страны, обратилось к советскому с предложением начать переговоры по урегулированию военного конфликта. К тому времени линия фронта проходила по рубежу Котка – Тааветти – Лаппеенранта – Иматра – Наарва в юго-восточной Финляндии, а на севере, в районе Мурманска, части Красной Армии вышли к границе Норвегии. В Москве финскую делегацию промариновали несколько дней, давая войскам выйти на более выигрышные рубежи, а потом начались сами переговоры.

Итогом стала линия государственной границы по достигнутым войсками рубежам, обмен военнопленными, возврат СССР всей захваченной финнами в ходе боевых действий техники и подписание договора о взаимном нейтралитете. На новую границу незамедлительно выехал Дмитрий Михайлович Карбышев. Ему предстояло составить план работ по укреп лению линии государственной границы.

Через месяц после подписания договора с Финляндией эскадра Балтийского флота в составе линкора «Марат», линкора «Октябрьская революция», крейсеров «Киров» и «Максим Горький», лидеров эсминцев «Минск» и «Ленинград», 3-го дивизиона эсминцев численностью в семь единиц, четыре из которых были переоборудованы на ленинградских верфях в корабли ПВО, а три оставшиеся стали кораблями противолодочной обороны, вышли из Кронштадта и взяли курс на Датские проливы.

Всем заинтересованным было заявлено, что эскадра Балтийского флота отправляется Северным морским путем во Владивосток. Слишком уж беспокойные соседи у нас на Дальнем Востоке. Вместе с эскадрой шли два танкера, транспорты снабжения, ледокол «В. Молотов» и плавучий госпиталь. По прибытии эскадры в Мурманск на обоих линкорах практически одновременно, вследствие износа, «вышли из строя» котлы, и они встали на ремонт. Проводку остальных кораблей Северным морским путем без двух основных единиц посчитали нецелесообразной, и эскадра осталась ожидать окончания «ремонта» линкоров. По нашим планам, «ремонт» планировался быть очень долгим. Как минимум до середины июня 1941 года.

После возвращения в Москву меня вызвали в Кремль и вручили орден Ленина. Наконец-то я смог заняться вертолетной тематикой. На чертежных досках в КБ у Камова и Миля рождалась новейшая, не имеющая аналогов техника. Наш первый, по-настоящему боевой вертолет совместной разработки чем-то напоминал Ка-50, как если бы он был выполнен по классической схеме. Сами работы по созданию боевых вертолетов получили с легкой руки Михаила Миля название «Проект “Шершень”», от моей фамилии Шершнев.

В КБ Микулина специально для вертолетов доработали двигатель АМ-35, который к своей маркировке прибавил букву «В» (вертолетный). Таких двигателей устанавливали два, разнесенные по обе стороны фюзеляжа в бронированных обтекателях. Между двигателями располагались редукторы и топливные баки. Корпус вертолета представлял собой бронекапсулу, которая при испытании обстрелом выдержала попадание 15-миллиметровых снарядов немецкой авиапушки с дистанции 150 метров, а бронестекло уверенно держало 7,62-миллиметровые пули со 100 метров.

Когда осматривали результат обстрела корпуса, Камов бросил фразу:

– Это не вертолет, а летающий танк какой-то получился.

Так название «летающий танк» закрепилось за винтокрылыми ударными вертолетами.

Первый полет наш «Шершень», изготовленный на опытном производстве ЦАГИ, совершил в мае 1940 года. Перед этим Чкалов почти месяц ходил за мной буквально по пятам и уговаривал именно его назначить испытателем вертолета. Знал бы он, как я хотел первым поднять в небо настоящую боевую машину, но Сталин мне категорически запретил самостоятельно летать. Так что ставил вертолет, как говорится, на крыло Валера.

Семка тоже не остался в стороне. Он упросил меня направить его на производство, чтобы, как он выразился, своими руками участвовать в сборке нового вертолета. Пришлось выполнить его просьбу и написать направление как специалисту «Бюро перспективных разработок» для участия в процессе изготовления и сборки опытного образца техники. А еще Семка поступил на заочное отделение в техникум. До начала войны он его точно окончит и будет дипломированным специалистом.

Испытания показали, что вертолет развивает максимальную скорость 240 километров в час, потолок составил 3000 метров, дальность полета – 400 километров, а с ПТБ[47] – 900 километров, но без боевой нагрузки. Боевая нагрузка составила 1 тонну.

По вооружению надо сказать отдельно. На вертолет устанавливали под фюзеляжем только что разработанную авиапушку ВЯ-23 с боекомплектом 300 снарядов, два крупнокалиберных 12,7-миллиметровых пулемета БС с 500 патронами на каждый по бокам кабины пилота, на пилонах – два пулемета ШКАС с 1500 патронами на каждый и два блока НУРС[48] на тех же пилонах, имеющих по 20 сквозных труб-направляющих для запуска 82-миллиметровых реактивных снарядов, специально разработанных в КБ Королева. От уже применяемых в авиации РС-82 они отличались устройством складных стабилизаторов, которых стало шесть. Они в сложенном положении были закрыты стаканом, срывающимся при пуске, принудительно раскрывались при выходе ракеты из трубы и намертво фиксировались.

Первые боевые стрельбы произвели на Сталина и Ворошилова ошеломляющее впечатление. Колонна из пяти списанных танков Т-26 и одного Т-28 была растерзана в клочья.

От полевых укреплений, в том числе от пары дзотов, мало что осталось. Размещенные в окопах полного профиля манекены были все разорваны пулями и осколками. И все это сделала лишь одна винтокрылая машина.

Завершив разгром мишеней, вертолет сделал эффектный вираж и приземлился прямо напротив блиндажа, из которого Сталин, Ворошилов, Камов, Миль и я наблюдали за происходящим. С правого борта открылась дверца, и из нее на землю спрыгнул довольный, улыбающийся Чкалов.

– Товарищ Сталин! – Чкалов лихо отдал честь и вытянулся по стойке смирно. – В ходе испытаний бортового вооружения вертолета была полностью уничтожена колонна танков условного противника и узел обороны с огневыми точками. Докладывал заместитель директора по летно-испытательной работе «Бюро перспективных разработок» Чкалов.

– Молодец, товарищ Чкалов. – Сталин пожал руку Валерию. – И вы молодцы, товарищи, – повернулся он к нам. – Есть мнение, что за разработку этой замечательной машины вы все трое будете представлены к званию лауреатов Сталинской премии первой степени и к правительственным наградам.

Вскоре у меня на груди красовался еще один орден Трудового Красного Знамени и Почетный Знак лауреата Сталинской премии[49]. Камова и Миля наградили также.

На вертолетном заводе, расположенном неподалеку от станции Ухтомская, начали серийное производство ударных вертолетов, получивших обозначение КМ-1Ш (Камов, Миль, первый, конструкции Шершнева, хотя я предпочитал последнюю букву расшифровывать как штурмовой), по-простому называемых «шершнями».

Взлетевший на пару недель позже десантно-транспортный Ми-1 представлял собой почти копию Ми-4 и имел в качестве силовой установки двигатель М-62. О надежности этого двигателя говорит тот факт, что его эксплуатировали даже в XXI веке на самолетах АН-2. За довольно брутальный вид остряки на аэродроме прозвали этот вертолет «Миша» или «Медведь». Экипаж у него был два человека, двойное управление, мог принять в грузовой отсек 10 человек с вооружением и поднимал 1,3 тонны груза. Сталин, когда увидел его, развел руками со словами «ну я уже просто не знаю, чем вас еще награждать». В итоге Милю как главному разработчику подарили автомобиль ЗиС-101.

Татьяна с отличием окончила первый курс мединститута. Решили отпраздновать это событие походом в ресторан гостиницы «Националь». Попросил Глеба Рябова заранее заказать нам там столик на двоих. И вновь пришлось ехать на автомобиле, хотя тут идти от дома совсем близко. Николай, провожая нас, только бросил:

– Надеюсь, на этот раз никому там морду бить не будешь, и мне не придется тебя из милиции вытаскивать? – Все не может мне забыть Ваську Сталина.

В ресторане нам понравилось. И вкусные блюда, и вид из окна на Исторический музей и видимую позади него Красную площадь. Мы выпили по бокалу вина, когда я заметил вошедшего в зал со вкусом одетого мужчину, явно иностранца. Он взглядом буквально просканировал зал, о чем-то переговорил с метрдотелем и довольно быстрым шагом направился через зал. Проходя мимо нашего столика, он будто нечаянно споткнулся и слегка задел меня.

– О, entschuldigen sie bitte[50]. Я есть такой неловкий!

Пожалуй, даже сам Станиславский бы поверил ему.

– Не стоит извиняться, – ответил я на языке Гете.

Спасибо тебе, дядя Коля, что в свое время буквально вбивал мне в голову немецкий язык, который сам знал в совершенстве. Уже гораздо позднее я выучил еще и английский: была как-то мысль податься на заработки за границу. Увы, с работой за рубежом не сложилось, но знания языков частенько пригождались.

– О, вы немец?

Вот смотрю на него и прям сразу верю, что он не знает, кто я такой. Примчался-то он сюда явно из-за меня, а значит, кто-то ему сообщил о том, что я нахожусь здесь. Будет работа для Николая и повод для раздумий у Берии.

– Увы, вынужден вас разочаровать. Я русский. – Я был само радушие.

– Какое же это разочарование? Наоборот, с немцем я всегда могу поговорить, а вот побеседовать с настоящим русским, прекрасно понимая его, это же прекрасно. – Его улыбке могли бы позавидовать все голливудские звезды. – Но прошу простить мою бестактность, я так и не представился. Помощник атташе по культуре Иоганн Краузе.

Ну что же, охотно верю. В конце концов, в той же Америке полным-полно Джонов Смитов, а в России – Иванов Ивановых. Немец тем временем, как истинный пруссак, прищелкнул каблуками.

– Фройляйн, – он коротко поклонился Татьяне.

– Фрау, герр Краузе, – с лучезарной улыбкой ответила она. – Мы муж и жена.

А я едва не упал со стула. Надеюсь, мое удивление этот самый Краузе не заметил. Таня говорила на немецком с чистым произношением. Я и не знал, что она им владеет. А эта чертовка лишь улыбнулась мне. Ладно, дома выясним, что я еще не знаю о своей жене.

– О, майн гот, вы говорите как настоящая берлинка. Мне даже на миг показалось, что я очутился в Фатерлянде.

– Меня зовут Татьяна, а моего супруга – Михаил. – Она с изяществом первой леди протянула Краузе свою ладошку, которую тот слегка пожал.

– Фройляйн! О, простите, фрау, я счастлив с вами познакомиться.

– Не желаете присоединиться к нам, герр Краузе? – предложил я немцу.

Вот интересно, он на РСХА[51] работает или на Абвер[52]?

– О, с огромным удовольствием, герр…

Немец сделал вид, что замялся.

– Моя фамилия Шершнев, – помог я ему.

Посидели в компании с немцем довольно весело. Он много смеялся, рассказывал смешные и курьезные истории. В общем, делал все, чтобы стать, что называется, своим парнем. Он как бы непринужденно выяснил у меня, что я инженер и работаю по линии Совнаркома, ну а я, в свою очередь, сделал вид, что не заметил его наводящих вопросов, и отвечал вполне естественно. Тут же обнаружилось, что и герр Краузе имеет отношение к технике, и мы увлеченно принялись обсуждать машины и самолеты.

Расставались мы с ним прямо лучшими друзьями. Он вручил мне визитку и просил звонить в любое время, если вдруг понадобится его помощь. Надеюсь, он не заподозрил, что я его раскусил. Вроде бы мне удалось создать впечатление молодого простачка.

Домой в машине ехали молча. Таня вполоборота смотрела в окно и слегка улыбалась. Уже дома я спросил:

– И как это понимать? Когда ты успела выучить немецкий?

– Учить его я, Мишенька, начала еще в школе, и учителя меня очень хвалили. Говорили, что у меня способности к языкам. А уже здесь, в Москве, я записалась на курсы. Надеюсь, ты не забыл, что должно произойти через год? Так что думаю, что язык врага мне может пригодиться.

– Прости меня, родная, – я обнял жену, – я постоянно в делах, и у меня вечно не хватает времени на тебя. Обещаю исправиться, – я посмотрел ей в глаза. – А ты у меня молодец, не растерялась в ресторане.

– Ничего удивительного, – Таня пожала плечами. – Лаврентий Павлович предупреждал, что такое рано или поздно может произойти.

– Кто? – Вот уж не думал, что у моей жены такие знакомства.

– Товарищ Берия. Он приезжал к нам домой, когда ты был в отъезде, и мы долго беседовали. В том числе о возможных контактах с представителями иностранных разведок. Лаврентий Павлович попросил меня вести себя в таких случаях естественно и дружелюбно и во всем помогать тебе.

Ну, Берия, ну, жук. Все предусмотрел. Хотя понять его вполне можно.

На следующее утро я положил на стол своего начальника особого отдела капитана госбезопасности Сазонова рапорт о встрече в ресторане с Краузе. Уже через пару часов мне позвонил сам Берия и велел ехать на дачу к Сталину. Предстояло обсудить возникшую в ходе Зимней войны проблему со стрелковым оружием. Точнее, с отсутствием в войсках автоматического оружия. Дошло до того, что со складов изъяли хранящиеся там еще со времен Первой мировой войны автоматы Федорова и передали их воюющим подразделениям.

Проблема на самом деле была достаточно серьезная. Финны, вооруженные пистолетами-пулеметами «Суоми», попили много крови у наших бойцов, а нам и ответить было почти нечем. И при всем при этом Наркомат обороны был категорически против автоматов, называя их полицейским оружием. Понесенные в ходе боев потери способствовали просветлению в мозгу.

Увы, дела у нас в этой сфере обстояли не блестяще. Были даже предложения просто скопировать финский ПП и не заморачиваться. Радовало лишь то, что работы по промежуточному патрону были на стадии завершения. Уже была изготовлена опытная партия таких боеприпасов. И под этот патрон наше «Бюро» уже заказало разработку штурмового карабина-автомата, ручного пулемета и самозарядного карабина. К сентябрю должны были быть представлены образцы оружия для проведения конкурса.

На Ближней даче, пока к нам не вышел хозяин, сидели с Берией в гостиной. Я рассказал о «случайной» встрече в ресторане и посетовал, что, видимо, придется мне встать на скользкий путь предательства и буквально продаться агенту немецкой разведки.

– Ай, не переживай, Михаил. Мы тебе в случае чего по блату любой лагерь на выбор предложим, – пошутил глава НКВД. Хотя кто его поймет, пошутил ли. Далее мы с ним, смеясь, начали обсуждать достоинства и недостатки сидения в том или другом месте.

– И о чем смеются два таких ответственных товарища? – Сталин вошел тихо, что мы даже не заметили.

– Да вот, товарищ Сталин, решаем с наркомом внутренних дел, в какой лагерь мне, так сказать, по блату придется отправляться после того, как меня разоблачат как агента германской разведки, – усмехнулся я.

– Ну если по блату… – Сталин раскурил трубку, выпустил клуб дыма и продолжил: – То я бы посоветовал Туруханский край. Я там в ссылке был, так что могу написать знакомым и попросить приютить вас, гражданин Шершнев.

Я решил схохмить и встал с поникшей головой:

Сознаю свою вину.

Меру. Степень. Глубину.

И прошу меня направить

На текущую войну.

Нет войны – я все приму:

Ссылку, каторгу, тюрьму,

Но желательно – в июле,

И желательно – в Крыму.

Я знал эту пьесу Филатова наизусть и частенько, бывало, цитировал. Гениальная вещь. В ней есть высказывания на любой случай. Вот и сейчас я прочитал с максимальным артистизмом. Хохот был такой, что в гостиную ворвался начальник охраны Сталина Власик. Его взгляду предстала картина буквально валяющихся от хохота Вождя и главы НКВД и меня, стоящего с улыбкой на лице. Покачав головой, он скрылся за дверью. Отсмеявшись и вытерев с глаз выступившие слезы, Сталин попросил меня рассказать пьесу полностью, если помню. Пришлось постараться.

– Хорошее произведение, но, к сожалению, пока его рано выпускать в свет. – Сталин покрутил в руках погасшую трубку. – В свете грядущих событий это может осложнить наши взаимоотношения с той же Англией.

Во время этой встречи на даче я задал вопрос о ходе работ по атомному проекту. Мне ответили, что работы идут, и есть все основания полагать, что к концу 1944 года у нас будет атомная бомба. К этому времени должны быть готовы средства доставки. На фирме «Боинг» уже работали несколько наших агентов, в том числе и в конструкторском отделе. Так что, думаю, американцы помогут нам с разработкой самолета-носителя.

На мой вопрос об американском «Манхэттенском проекте»[53] Сталин молча вышел из гостиной и вскоре вернулся, неся в руках папку с вырезками из американских газет. Вырезки содержали статьи о смерти того или иного видного ученого. Отто Фриш, Эдвард Теллер, Энрико Ферми, Нильс Бор, Лео Силард, Эдвин Макмиллан, Роберт Оппенгеймер и еще десятка полтора фамилий. Все они покинули наш несовершенный мир при разных обстоятельствах. Кто-то утонул, катаясь на яхте, кого-то сбила машина, кто-то угорел на кухне, некоторые были убиты при ограблении. Часто полиция и ФБР находили следы, которые вели в Германию и Японию. Полковник Лесли Гровс[54] был убит гангстерами. В его доме нашли улики, указывающие на его связи с криминалом. Сенатор от демократической партии Гарри Трумэн[55] был также убит неизвестными. В ходе расследования ФБР выявило связи сенатора с представителями мафиозных группировок, контролировавших игорный бизнес. Были найдены документы, подтверждающие неоднократные случаи получения сенатором взяток.

С моим немецким «другом» мы встречались еще несколько раз. Мне даже пришлось начать обедать в ресторанах, чего я раньше не делал. Краузе всегда оказывался там же. Со стороны смотрелось, будто встречаются два старых друга. Наружка уже выявила тех, кто информировал его о моих визитах в рестораны. Также удалось обнаружить пару человек, ведущих тайную фотосъемку наших с ним посиделок.

Пару раз Краузе даже заплатил за нас двоих, сославшись, как он сказал, на русскую традицию угощать друзей. Увидев, что я особо не протестую, он как бы невзначай, предложил мне денег, так как я, по его мнению, недостаточно солидно одет, да и молодой супруге тоже не мешало бы иметь побольше украшений. Я отказывался, но, посовещавшись с Берией, все же решил деньги взять. В долг, естественно. Он со смехом предложил мне, шутки ради, написать расписку. Мол, если я такой правильный, то надо ее написать, чтобы потом вместе посмеяться. Естественно, я написал, а наружка потом доложила, что факт передачи денег был немецкими агентами успешно заснят. Так происходило несколько раз. Я потом прикинул, и вышло, что немецкая разведка оплатила нам постройку двух ударных вертолетов. Я даже в шутку предложил на бортах двух новых вертушек написать «Сталинским соколам от Абвера» или «Вертолет построен на денежные средства, полученные от немецкой разведки».

В конце концов в один прекрасный день Краузе потребовал рассчитаться по долгам. Естественно, таких денег у меня не оказалось, о чем я ему и сказал.

– О, мой друг, это не беда, как говорят у вас в России. – Краузе прямо искренне хотел помочь. – Вы можете оплатить свой долг информацией. Меня всего лишь интересует, какие новые разработки военной техники курирует руководимое вами «Бюро перспективных разработок». Естественно, мне нужно не просто перечисление этой техники, но еще и ее характеристики. Вы принесете мне соответствующие документы, а я вам отдам вот это. – И он жестом фокусника достал из внутреннего кармана пачку фото и бросил их на стол передо мной.

Мне стоило больших трудов сдержаться, чтобы не захохотать и изобразить растерянность. Пришлось согласиться. В беседе, последовавшей после, я рассказал, что новой техники-то и нет, а есть модернизация уже выпускаемой. Новые самолеты – это улучшенные И-16, танки – тоже глубокая модернизация Т-26, БТ-5 и 7 и Т-28. И ведь почти не соврал. Те же бэтэшки на данный момент превосходят большинство имеющихся на вооружении вермахта танков. Документы я ему тоже принес. Копии, которые мне, якобы с большим риском, удалось сделать. Естественно, деза. И за эту дезу я опять получил увесистую пачку денег.

В какой-то момент Краузе исчез из поля зрения. Я уже думал, что больше не увижу его, но он опять появился на горизонте. Как оказалось, летал в Берлин. С видом кота, объевшегося сметаны, он сообщил мне, что моя работа высоко оценена на самом верху, и если я пожелаю, то меня с радостью примут в Берлине и обеспечат достойную жизнь. Но для начала нужно выполнить еще несколько маленьких поручений. Ха, кто бы сомневался.

Помимо увлекательной «работы на благо» Третьего рейха с меня никто не снимал моих основных обязанностей. Приходилось часто мотаться по заводам. Если честно, то порой возникало просто непреодолимое желание поставить к стенке тут же, в заводском дворе какого-нибудь директора. Брак, приписки, откровенное воровство. Многие в будущем думали, что ничего этого при Сталине не было. Ага, как же! Было, да еще как. Приходилось откровенно лютовать. Несколько директоров пополнили ряды вальщиков леса, кто-то сменил директорский кабинет на другой, рангом пониже.

Черт подери! Мы банально не успевали! И ведь не скажешь этим идиотам, что каждая минута промедления – это десяток жизней наших бойцов. А они со спокойной душой отправляли в отпуск ключевых специалистов, без которых основная работа просто останавливалась. Меня ненавидели, меня проклинали, на меня писали жалобы и анонимки. Даже в ЦК писали с требованием отобрать у меня партбилет и с огромнейшим удивлением узнавали, что партбилета-то у меня и нет. Беспартийный я. Такой вот парадокс.

А в Европе дела шли без изменений относительно той истории, которую я помнил. 10 мая 1940 года Германия начала наступление на Францию, и спустя шесть недель большая часть страны была оккупирована. Франция подписала перемирие: выбора у французов не было, так как большая часть их армии была разгромлена.

Гитлер обезопасил себя от удара с тыла. Теперь между ним и его господством на континенте стоял лишь Советский Союз. Тон публикаций в нашей прессе значительно изменился, теперь везде писали, что хотя и подписан пакт о ненападении, но бдительности терять не надо. Фашизм является захватнической идеологией, и на достигнутом немцы точно не остановятся. Поэтому нужно быть готовыми в любой момент встать на защиту своей Родины.

Летом 1940 года в Стаханово открыли Центр боевого применения армейской авиации. Название новому виду авиации дал я. В Центре проходили переподготовку специально отобранные летчики. Я с удивлением узнал, что и Василий Сталин упросил отправить его сюда. Руководил Центром Валерий Чкалов. Пришлось все-таки мне его отпустить. Еще большим удивлением стало то, что инструктором по огневой подготовке в Центре был назначен Семка Безумнов. Этот пронырливый малый умудрился пройти обучение на пилота в аэроклубе и получить допуск к самостоятельным полетам. Ну а допуск на вертолеты ему дал сам Чкалов. Я лишь рукой махнул, но с условием, что Семен не бросит учебу в техникуме.

Техника в Центр поступала напрямую с находящегося неподалеку завода. К концу 1940 года мы смогли полностью укомплектовать два полка штурмовых вертолетов и полк транспортно-десантных. В каждом полку было по три эскадрильи, в каждой – по три звена по четыре вертолета в каждом, плюс звено управления, а это еще четыре вертушки. Итого 40 боевых машин в полку. До начала лета 1941 года планировалось укомплектовать еще три полка «Шершней» и два полка «Медведей».

Кроме вертолетов появлялась и другая техника. Хоть и с изрядным скрипом, но дело шло. Начался выпуск новых моделей самолетов. Истребитель И-185 (Швецову после длительной беседы со Сталиным все же удалось в кратчайшие сроки довести до ума двигатель М-71. Да, помогали ему в этом, что называется, всем миром, но все же заслуга его КБ просто огромная), превосходящий все известные истребители мира этого класса, тяжелый двухместный истребитель Пе-3, легкий Як-1М, бронированный двухмоторный штурмовик Та-3, который все же смогли сделать двухместным и разместить стрелка для прикрытия задней полусферы. Кроме того, на самолет установили двойное управление. Высотный истребитель-перехватчик МиГ-3, стал теперь цельнометаллическим и получил на вооружение две пушки калибра 20 миллиметров и 12,7-миллиметровый пулемет, стреляющий через вал винта.

У Лавочкина дела с его прототипом Ла-5 шли откровенно плохо. Насколько я помнил, и в моем прошлом были серьезные проблемы. Бомбардировочная авиация начала пополняться модернизированными тяжелыми дальними бомбардировщиками ТБ-7. Выпуск этих машин был увеличен, и к началу войны мы имели все шансы получить не менее 150 бомбардировщиков. Успешно прошли испытания и были приняты на вооружение пикирующие фронтовые бомбардировщики Ту-2, проходили модернизацию бомбардировщики СБ-2, получившие наименование Ар-2. Ильюшин представил фактически свой же Ил-4 в качестве торпедоносца. Правда, машина была довольно серьезно доработана. В частности, в экипаже появился второй пилот, бомбовая нагрузка составила 3000 кг бомб или две торпеды.

С бронетехникой дела обстояли получше. Тяжелые КВ-1, СУ-152, модернизированные Т-28М1, основной боевой танк Т-34, представляющий собой известный мне по моей истории Т-44 с башней, напоминающей башню немецкого танка «Леопард», и 76-миллиметровым орудием, самоходные 120-миллиметровые минометы на базе танка Т-26, БМП на базе бэтэшек, БТР на шасси ЯГ-12 сходили с конвейеров заводов.

Также начали выпуск железнодорожных артиллерийских систем особой мощности ТМ-1-14 калибром 356 миллиметров. Планировалось к началу войны выпустить 20 таких систем. Помимо них был увеличен выпуск железнодорожной артиллерийской системы ТМ-1-180 на базе мощной морской 180-миллиметровой пушки Б-1-П. Их планировали выпустить не менее 100 единиц. Производство разместили в том числе на судостроительных заводах, на которых высвободились мощности после отказа от строительства новых линкоров. Для передвижения в боевых условиях для них разработали мощный тепловоз с двумя спаренными танковыми дизелями.

По стрелковому вооружению ситуация была следующая. Осенью 1940 года комиссии были представлены на рассмотрение несколько образцов автоматического оружия. Федоров и Дегтярев совместно разработали штурмовой автоматический карабин под патрон 7,62х39 миллиметров АК-40.

Признаюсь, есть тут и моя небольшая заслуга. Как-то в разговоре с этими двумя выдающимися конструкторами набросал, насколько помнил, на листке эскиз затвора автомата Калашникова. Листок тут же был вырван из моих рук, а про меня словно забыли. Оставив погрузившихся в обсуждение оружейных гениев, я тихонько удалился. И вот результат лежит на столе. Не скажу, что сильно похож на известный мне АКМ, скорее чем-то напоминает автомат Федорова.

Сергей Симонов представил самозарядный карабин под тот же патрон, сделанный на базе его же автоматической винтовки АВС-36, и крупнокалиберную 14,5-миллиметровую снайперскую винтовку. Дегтярев представил ручной пулемет под промежуточный патрон с ленточным питанием из коробчатого пристегиваемого магазина.

Увы, со станковым пулеметом, предназначенным заменить «максима», дела пока шли неважно. Зато пистолетов-пулеметов под патрон 7,62×25 миллиметров ТТ было целых три. Шпагинский ППШ, ПП Судаева, почти копия его же ППС-43, и компактный, чем-то похожий на чехословацкий «Скорпион» пистолет-пулемет Токарева. Последний после успешных стрельб я, что называется, отжал для вооружения экипажей вертолетов и самолетов.

Автоматический гранатомет Таубина, противотанковый переносной ракетный комплекс Королева и реактивная система залпового огня «Катюша», созданная на основе эскизов РСЗО «Град», переданных мной Королеву, встретили неожиданно ожесточенное сопротивление со стороны ГАУ[56] и его начальника генерал-полковника Кулика[57] (Сталин все же принял во внимание предоставленную мной информацию и звание маршала ему так и не присвоил, как и не присвоил звание Героя Советского Союза). Очень уж ратовал товарищ Кулик за 50-миллиметровые минометы и 45-миллиметровые противотанковые пушки, а тут мы со своими девайсами. И не убедила его навесная стрельба из АГТ, когда очередь из десятка мин, выпущенных навесом, легла буквально в считанных метрах от позиции расчета гранатомета. Также не убедили его стрельбы из ПТРК[58] модернизированным РС-82 с кумулятивной боевой частью по бронелистам, установленным под разными углами наклона. Он уперся буквально как баран, отказавшись даже рассматривать вопрос принятия этих образцов на вооружение. Тогда Берия высказался, что в таком случае и АГТ, и ПТРК возьмут себе части НКВД.

На Кулика поступила жалоба в Совнарком за подписью конструкторов-артиллеристов Федора Петрова и Василия Грабина. В ней говорилось о постоянном противодействии со стороны руководства ГАУ в принятии на вооружение новых образцов артиллерийских систем. Сталин сам посетил стрельбы на полигоне и после них, побеседовав и с конструкторами, и с артиллеристами, снял Кулика с поста начальника ГАУ и отправил на Дальний Восток заниматься боевой подготовкой артиллерии.

В начале января 1941 года состоялась большая штабная игра. По условиям игры «западные», которыми командовал Жуков, в середине июня 1941 года нанесли внезапный удар по «восточным», которыми командовал Рокоссовский. Пользуясь внезапностью, Жукову удалось прорвать линию обороны «восточных» вдоль государственной границы и несколькими механизированными клиньями значительно продвинуться в глубь территории. Однако Рокоссовский умелыми действиям вовремя парировал эти удары, в нужных местах проведя отход своих сил на заранее подготовленные позиции и прочно удерживая оборону на стратегических направлениях.

Авиация «восточных», вовремя рассредоточенная на запасных аэродромах, смогла если и не завоевать господство в воздухе, то прочно удерживать паритет с авиацией «западных». Фланговыми ударами под основание наступающих механизированных группировок «западных» Рокоссовский вынудил противника остановить наступление и местами перейти к обороне. Жуков уперся в линию УРов на старой границе, все его попытки прорыва линии обороны парировались находящимися во втором эшелоне тяжелыми механизированными и танковыми бригадами. В итоге войска «западных» попали в несколько тщательно подготовленных котлов и были уничтожены.

В ходе игры «восточным» пришлось реагировать на ряд вводных, таких, как частичное или полное отсутствие радио- и проводной связи между подразделениями и штабами, действия переодетых в нашу форму диверсантов, потеря управления во время отходов.

Я находился в штабе «восточных» как консультант по новой боевой технике и по применению армейской авиации. Возможность нанесения точных штурмовых ударов по наступающим танковым колоннам противника и поддержки собственных войск с воздуха непосредственно на поле боя была высоко оценена Рокоссовским.

Затем последовал разбор игры. Сталин в категоричной форме заявил, что результаты проведенных штабных учений не должны стать поводом для шапкозакидательных настроений в армии. Работы предстоит еще много, а времени слишком мало.

После состоялось закрытое совещание у Сталина, на котором присутствовали все командующие западных военных округов. Мое присутствие там вызвало немалое удивление среди собравшихся военных. Пожалуй, лишь Рокоссовский отнесся к этому спокойно.

– Итак, товарищи, – начал Сталин, – проведенная штабная стратегическая игра не только показала боевую мощь нашей армии, но и вскрыла ряд недостатков. Об этом мы поговорим немного позднее, так же как и о путях преодоления этих самых недостатков. А сейчас предлагаю выслушать товарища Шершнева. И я настоятельно рекомендую всем собравшимся максимально серьезно отнестись к тому, что он скажет. Прошу вас, Михаил Андреевич.

Уже одно то, что Сталин обратился ко мне по имени-отчеству в присутствии генералитета, говорило о его отношении ко мне.

Я прошел к висящей на стене карте западной границы СССР.

– Товарищи командующие! По данным из достоверных источников, во второй половине июня этого года, а именно в период с пятнадцатого по двадцать второе число, немецкие войска нанесут массированный удар по нашей территории на всем протяжении западной границы. Наиболее вероятная дата нападения – двадцать второе июня ранним утром. Это не военная провокация, товарищи, это война.

О наиболее вероятных направлениях ударов противника до вас будет доведено по линии Генштаба. Хочу лишь отметить, что будущее лето ожидается засушливым, и многие заболоченные местности станут проходимы даже для бронетехники. На прошедшей военно-стратегической игре как раз и отрабатывались действия по отражению немецкого наступления с учетом вероятных погодных условий.

– Разрешите, товарищ Сталин? – Со своего места поднялся командующий Киевским особым военным округом генерал армии Жуков. – Я не понимаю, каким образом можно предугадать погодные условия за полгода до предполагаемых событий. И если информация по направлениям ударов немецких войск еще может быть подтверждена разведкой, то все, что касается погоды, больше похоже на гадание.

– Я понимаю ваше недоверие, товарищ Жуков. – Сталин, чуть прищурившись, посмотрел на собравшихся. Похоже, мнение Жукова разделяли все, кроме Рокоссовского. – И все же вам придется принять эту информацию как достоверную. У товарища Шершнева есть свои методы прогнозирования, и эти методы нас еще не подводили. Продолжайте, Михаил Андреевич, – обратился он ко мне.

– Самое трудное на начальном этапе войны – это отступление наших войск на линию старой границы. При этом обязательно возникнут неразбериха, потеря связи и паника. Нами разработаны рекомендации для Генерального штаба, в которых рассматриваются действия частей, попавших в окружение. Соответствующие инструкции и директивы будут разосланы вам в ближайшее время. Главное до наступления холодов удержать рубежи обороны, измотать противника, выбить у него танки и авиацию. До конца ноября – начала декабря сорок первого года крупные наступательные операции не производить… – Среди командующих возник недовольный гул. – Я сейчас объясню причину этого решения, товарищи. Если мы сразу, с первых дней нанесем поражение вермахту, то есть большая вероятность заключения сепаратного мира между Германией, Англией и США, и тогда нам придется особенно туго. Мы останемся фактически один на один в противостоянии со всеми крупными и мощными странами мира, и не факт, что сможем выстоять. Правящие круги Англии и Америки сходятся во мнении, что если будет побеждать Германия, то они будут помогать СССР, если будет происходить наоборот, то помощь получит уже Германия. Для них, особенно для США, война является средством заработать деньги на поставках в воюющие страны.

…Совещание продлилось несколько часов. Обсудили многие вопросы взаимодействия войск. Отдельно Сталин уделил внимание такому вопросу, как отправка из будущей зоны боевых действий семей военнослужащих. Также рассмотрели вопрос организации круговой обороны Минска. Город решили ни при каких обстоятельствах не сдавать врагу.

А вообще страна готовилась к войне. Из западных областей постепенно наиболее важные производства вывозились на восток. Везде говорилось, что это делается для приближения предприятий к их сырьевым базам. На Урале и в Сибири строили производственные площадки для будущих эвакуируемых заводов. Не забывали и о жилье для рабочих и служащих. Был составлен план эвакуации. Для его исполнения НКПС[59] зарезервировал необходимое количество железнодорожных вагонов и паровозов.

В Оренбургской области и в северных областях Казахской ССР начали распахивать целину. Для этого в США были закуплены образцы сельхозтехники для безотвальной обработки почвы. Также было принято решение в западных областях СССР к весне 1941 года провести массовый забой скота, кроме племенного, который подлежал вывозу в центральные регионы страны. Сев также решили не производить, изъяв все зерно. Распашку полей вести как обычно, особенно вдоль дорог. По возможности проводить мероприятия по заболачиванию придорожных местностей.

Моего немецкого «друга» очень заинтересовала прошедшая стратегическая штабная игра, и он захотел получить по ней информацию. Я абсолютно честно сказал, что, по моим сведениям, рассматривались вопросы боевых действий против «восточных». Пожав плечами, я добавил, что, вероятнее всего, имелась в виду Япония. Тем более что на Дальний Восток уже были переброшены самые мощные и современные советские танки Т-35. Кстати, эти танки вблизи границы вызвали настоящую панику среди командования Квантунской армии. Противопоставить этим сухопутным линкорам им было нечего.

Глава 11

Похищение. Хутор пана Домновского

Я очнулся от сильного толчка.

– Генрих, он хоть живой? – перекрикивая гул, спросил кто-то. По-немецки.

Звук голоса доносился будто из-за стены. По ощущениям, я находился в каком-то деревянном ящике, больше напоминавшем гроб. Дышать было тяжеловато. Я напряг память, пытаясь вспомнить все, что предшествовало моему попаданию сюда.

На следующий день после первомайской демонстрации было принято секретное Постановление Совнаркома об образовании Государственного комитета обороны и о передаче ему всей полноты власти в стране в случае начала войны. Председателем ГКО стал И. В. Сталин, а меня, к моему глубочайшему удивлению, назначили заместителем Председателя ГКО по техническим вопросам. Даже удостоверение соответствующее выдали.

Страна жила последние мирные дни, и напряжение уже явственно витало в воздухе. На наши запросы о концентрации немецких войск вблизи советской государственной границы из Берлина приходили заверения в вечной дружбе и сообщения, что войска находятся здесь для дезинформации Англии перед началом десантной операции на Британские острова.

Мы сделали вид, что поверили, но отдали приказ к 1 июня 1941 года вывезти из западных приграничных округов все семьи комсостава. На робкий вопрос из германского посольства о причинах этого решения мы ответили, что это связано с участившимися случаями бандитских нападений на жен и детей наших военнослужащих в приграничных районах. И вообще в стране опять намечается голод, поэтому излишки продовольствия и скот в западных районах страны будут изыматься, а это повлечет за собой всплеск недовольства со стороны местного населения. Поэтому мы просто решили обезопасить наших граждан от бандитов. Немцы вроде поверили. Тем более и продовольствие, и скот действительно массово изымались, и население этому явно не обрадовалось.

Выпускные вечера в этом году решено было провести на неделю раньше, 15 июня. В этот же день в Стаханово была церемония вручения Боевого Знамени очередному сформированному вертолетному штурмовому полку. Я последние две недели ежедневно ездил туда, улаживая различные вопросы. Сама церемония прошла очень торжественно. Красное Знамя пронесли перед строем полка, и знаменная группа заняла свое место на правом фланге строя. Над летным полем, где проходило построение всего личного состава «Центра боевого применения армейской авиации», прошли в строю ударные и десантные винтокрылые машины.

Чкалов был очень доволен. Хотя ему теперь летать удавалось мало, но, видя своих, так сказать, питомцев, он просто цвел. А уж про Семку и говорить нечего. Его поначалу как инструктора уже достаточно опытные летчики просто не воспринимали, но лишь до той поры, пока он не сел в кабину вертушки и не показал высший класс в стрельбе из бортового вооружения по наземным и воздушным целям. После этого его авторитет как специалиста был непререкаемым. Летчики с кубарями в петлицах первыми козыряли ему, хотя он и числился гражданским инструктором. Но теперь в звании он сравнялся со многими. Безумнов Семен Павлович в начале мая 1941 года был призван на военную службу и сразу же приказом по ВВС получил звание лейтенанта и был прикомандирован к «Центру».

Возвращались из «Центра» уже во второй половине дня. Сидящий на переднем сиденье, рядом с водителем нашего ЗИСа, уже капитан госбезопасности Андрей Пушкевич вдруг откинулся на спинку сиденья, будто его с силой ударили в лицо. Напротив его головы в лобовом стекле образовалось аккуратное круглое отверстие, а меня и сидящего рядом моего порученца Глеба Рябова обрызгало чем-то теплым и липким. Спустя мгновение такой же круглое отверстие образовалось напротив головы водителя. Машину занесло и опрокинуло в кювет.

Глеб ударом ноги распахнул дверцу лежащей на крыше машины и начал выбираться наружу, одновременно пытаясь вытянуть и меня. А на дороге уже слышались шаги бегущих к нам людей, и что-то подсказывало мне, что это отнюдь не спасатели. В подтверждение моих слов Глеб выхватил пистолет и выстрелил в показавшуюся на обочине дороги фигуру. Неизвестный молча свалился на землю. Я, чтобы не быть сторонним наблюдателем, нырнул обратно в салон автомобиля и нашарил рукой на поясе у мертвого Пушкевича ПП «Скорпион». Вот теперь повоюем. Надеюсь, выстрелы кто-нибудь услышал и сообщит о них. А значит, нам нужно продержаться не так уж и много времени.

Сбоку в кустах послышалось какое-то шевеление. Выпустил туда короткую очередь и с удовлетворением услышал вскрик. Попал. Впрочем, на этом наше везение закончилось. Нападавшие, видимо, не собирались устраивать с нами затяжную перестрелку, а поэтому просто швырнули на звук выстрелов гранату. Я, словно в замедленной съемке, увидел упавшую в паре метров от меня ребристую «эфку»[60]. Успел лишь подумать, что, похоже, пришел конец моим похождениям, как сверху навалился Глеб, стараясь по максимуму прикрыть меня собой. Просто невероятно, как он смог это сделать, находясь с противоположной от гранаты стороны. Раздался взрыв, и прежде чем потерять сознание, я буквально почувствовал, как осколки входят в тело моего порученца, закрывшего меня. Находясь в полубессознательном состоянии, я как сквозь туман почувствовал, как кто-то стаскивает тело Глеба с меня, щупает мне пульс и что-то кому-то говорит. Потом я ощутил укол в предплечье, и сознание окончательно покинуло меня.

И вот я очнулся в непонятном то ли гробу, то ли ящике. И разговаривают надо мной явно немцы. Черт, черт!!! К немцам мне никак нельзя. Эти ребятки разговорят любого, и кто знает, куда повернет колесо истории, если они получат информацию из будущего. И убить себя мне нечем, разве что напасть на немцев и сделать все, чтобы меня убили они. Я со злости пнул ногой в стенку ящика.

– Вот, слышишь, Йоганн, живой твой русский и даже уже очнулся, хотя ты утверждал, что он проспит как минимум до посадки в Варшаве. Потерпите, герр Шершнефф, сейчас мы вас вытащим из вашей постели! – Неизвестный захохотал от своей же шутки.

– Он бы и проспал, если бы вы работали быстрее и не случилось заминки на аэродроме с заменой ящиков. – До боли знакомый голос зло огрызнулся в ответ на замечание.

Крышка ящика открылась, и на меня уставились две скалящиеся в довольных улыбках физиономии. Один был мне неизвестен, а вот другим являлся мой закадычный «друг» Иоганн Краузе. И оба были в форме с петлицами НКВД.

– Гутен таг, Михаель, – еще больше ощерился Краузе. – Вы не представляете, как я рад, что вы живы. Скоро вам предстоит знакомство с моими коллегами, и я надеюсь, вы сможете ответить на их вопросы. Хотя, конечно же, ответите. Уж они-то умеют спрашивать… – Краузе и неизвестный опять довольно захохотали.

– Помогите мне выбраться отсюда, у меня все тело затекло, – как можно спокойнее попросил я.

Вне ящика у меня был хоть какой-то шанс. Мне помогли встать и тут же усадили на скамью у борта. Все же это самолет, и похоже, транспортный Ю-52. На крышке ящика, из которого меня извлекли, было написано на немецком и русском языках: «Дипломатический груз! Не вскрывать! Досмотру не подлежит!»

– Вы уж извините, Михаель, но большего комфорта я вам предложить не могу. – Краузе развел руками. – Так что придется довольствоваться тем, что есть. Во всяком случае до Варшавы. А вы, я смотрю, растете в должности. – В руках у него появились мои документы, в том числе удостоверение члена ГКО. После недолгого просмотра он убрал их в висевший у него на ремне планшет.

– Что вам вообще от меня надо, Краузе? – Я посмотрел своему визави в глаза. – Не кажется ли вам, что я мог принести для вас больше пользы, оставаясь в Москве?

– Мне от вас, мой друг, уже ничего не надо, – Краузе прямо по-дружески хлопнул меня по плечу, – а вот моему командованию хотелось бы услышать от вас правду, а не ту дезинформацию, которую вы с таким успехом мне поставляли. Или вы думали, что один являетесь источником информации?

– Вы настолько сильно хотели доставить меня своему командованию, что решили забросать гранатами? – с иронией спросил я.

– Ваша смерть, конечно, была нежелательна, но для рейха это принесло бы большую пользу, чем останься вы живой у Советов.

В этот момент самолет достаточно сильно тряхнуло. Что поделаешь, у нас в России не только наземные дороги в ямах и колдобинах, но и воздушные. Второй немец, стоявший рядом и с интересом слушавший наш с Краузе разговор, не устоял на ногах и навалился на меня. Прямо передо мной оказалась открытая кобура с торчащей из нее рукояткой нагана. Не задумываясь выхватил револьвер и тут же всадил пулю в живот навалившемуся на меня, затем, чуть довернув ствол, выстрелил в Краузе. Стряхнув с себя тело немца, осмотрел обоих противников. Признаков жизни они не подавали.

Пилоты, похоже, не слышали звука выстрелов. Стрелял-то я будучи прикрытым навалившимся на меня телом. А ведь это шанс! Нужно перебить пилотов и развернуть самолет на обратный курс. Думаю, что справлюсь с управлением.

Вытащив из кобуры Краузе пистолет ТТ, я, словно ковбой из вестернов, держа в каждой руке по короткостволу, пошел в сторону пилотской кабины. В этот самый момент дверца в кабину открылась и оттуда выглянул, наверное, бортмеханик. Увидев меня, он среагировал молниеносно и, захлопнув дверь, заорал во все горло: «Alarm!»

Пришлось стрелять наугад, примерно целясь туда, где должны были бы находиться пилоты. Похоже, попал, потому что самолет заметно повело в сторону. Я бросился к кабине и… не успел. «Юнкерс» сорвался в крутое пике, а меня отбросило на какие-то тюки и коробки. Последнее, что я запомнил, был жуткий скрежет и ствол, по-моему, сосны, проткнувший салон самолета насквозь и пролетевший буквально в считанных сантиметрах рядом со мной. Затем самолет сильно тряхнуло, и я почувствовал, что куда-то лечу. В голове мелькнула мысль, что я, по крайней мере, немцам живой не достанусь. Удар и… темнота.

Интерлюдия

20 июня 1941 года. Москва. Кремль. Кабинет Сталина

Хозяин кабинета ходил, мягко ступая по ковру, и курил трубку. Он нервничал, но по нему это не было заметно. Наконец он остановился напротив сидящего за столом человека в пенсне.

– Как такое могло случиться, Лаврентий? Почему носитель главного секрета страны ездил практически без охраны? Что, если он сейчас у немцев и дает им информацию о будущем?

– Товарищ Сталин! – Берия встал. Он прекрасно научился распознавать момент, когда к Хозяину можно обращаться по партийной кличке Коба, а когда – исключительно официально «товарищ Сталин». – Дорога от Москвы до Стаханово довольно оживленная, и никто не мог и предположить, что на ней может произойти нападение. В городе охрана товарища Шершнева осуществлялась как непосредственно, так и скрытно, особенно учитывая его участие в операции по дезинформации немцев. По агентурным данным, немецкий транспортный самолет Ю-52, вылетевший из Москвы и на котором предположительно вывезли Шершнева, посадку в Варшаве не совершал. От немецкой стороны поступил запрос о местонахождении этого самолета. Есть предположение, что самолет упал в лесистой местности Белоруссии. В местные органы НКВД разослано распоряжение по выяснению его маршрута и возможного места падения.

– Молись, Лаврентий, – Сталин ткнул мундштуком трубки в грудь Берии, – хоть богу, хоть черту, хоть всем богам сразу, чтобы Михаил не достался немцам живым. И ищи его. Пока не началась война, отправь спецгруппы на поиски. И после начала боевых действий поиски не прекращать. Хоть живого, хоть мертвого, но найди и привези сюда. А если он все же у немцев, то ты знаешь, что нужно делать. Михаил и сам говорил об этом, так что наша совесть будет чиста, но, надеюсь, до этого не дойдет.

– Сделаю все возможное и невозможное, Коба. – Берия поднял глаза на Сталина. – Что его жене сказать?

– Сделай, Лаврентий. А супруге Михаила скажи все как есть. Она женщина умная, несмотря на молодость, так что поймет. И скажи, что мы делаем все, чтобы найти его и доставить в Москву.

Интерлюдия

20 июня 1941 года. Квартира Шершневых

Когда пять дней назад Михаил вечером не приехал домой, Таня вначале не придала этому значения: муж часто задерживался на работе или вовсе внезапно улетал в командировку на какой-нибудь завод. Однако именно в тот самый вечер он был особенно нужен ей. Она хотела поделиться с ним радостной новостью, что, кажется, у них наконец-то будет ребенок. Все это еще не точно, но все признаки говорят об этом.

Ближе к вечеру вдруг сильно заболела голова, а сердце сжалось от непонятной тревоги. Михаил так и не позвонил домой, как обычно делал, уезжая куда-либо, и не предупредил, что его не будет дома. Брат Колька тоже, как назло, недавно съехал с их квартиры и теперь живет в общежитии. Так и металась Таня одна в пустой квартире эти несколько дней.

Один лишь раз приехал Николай, весь мрачный и задумчивый. Отвечал невпопад на вопросы, сказал, что Миша уехал далеко и, возможно, надолго. Успокоил, называется. Тоже мне брат. От его слов стало еще более тревожно. Молодая женщина прекрасно помнила из рассказов мужа, что должно произойти в ближайшие дни. И вот сегодня, когда ей в больнице точно сказали, что она беременна, приехал не кто-нибудь, а сам товарищ Берия. Сердце на миг замерло, а в груди разлился могильный холод.

– Ты, калишвили[61], только не волнуйся. В твоем положении волноваться никак нельзя («Уже доложили», – подумала Таня). Михаил пропал…

От этих слов у нее внезапно закружилась голова, и она упала бы, если бы ее не подхватил Лаврентий Павлович и не усадил на диван.

– Все факты говорят, что его похитили немцы, – продолжил он после того, как налил ей воды из стоящего рядом сифона, – но самолет, на котором, как мы думаем, его вывезли, до их территории не долетел. Мы отправили по предполагаемому маршруту авиаразведку и поисковые группы, так что, думаю, в ближайшее время мы его найдем и вернем домой. Ты, главное, не теряй надежды. Береги себя и ребенка. А мы тебе поможем всем, чем сможем.

Берия еще долго что-то говорил, но она плохо понимала, что именно. Отвечала невпопад и лишь кивала головой. В тот же вечер у них в квартире появилась молодая женщина, которая назвалась Марией и которую прислал Лаврентий Павлович приглядывать за Татьяной и помогать по хозяйству. Она была, судя по разговору, достаточно образованная, как потом оказалось, тоже медик, тактичная и внимательная. Через пару дней они сдружились, и стало чуточку полегче, если можно так сказать, учитывая, что началась война. Однако Таня успокоилась. Она почему-то была уверена, что Миша жив и вернется домой.

Сознание плавало в каком-то вязком и зыбком тумане. Изредка я чувствовал какие-то прикосновения, иногда в рот начинала течь жидкость, и я ее судорожно глотал. Но вот кто я и, главное, где я, вспомнить никак не мог. Малейшее напряжение мысли отзывалось обжигающей болью. Причем болело не где-то конкретно, а везде. Боль была во мне, боль была вокруг меня. Сам окружающий меня туман, казалось, состоял из этой боли. Сколько я провел времени в таком состоянии, не знаю. Наверное, вечность.

Наконец где-то в глубине сознания забрезжила слабенькая мысль. Какая? Не знаю, но я потянулся к этой мысли, и она стала четче, а с ней стали четче и воспоминания. Я – Михаил Шершнев. Родился в 1970 году, живу и работаю в Москве, а сейчас идет 1941 год, несколько дней до начала войны. Меня похитили немцы и попытались вывезти на самолете в Германию. Самолет упал, и я потерял сознание. И где я сейчас нахожусь, непонятно.

В голове что-то щелкнуло, будто включили рубильник, и я начал ощущать окружающую меня действительность, но вида, что очнулся, решил пока не подавать. Нужно для начала выяснить обстановку.

Совсем рядом слышались чьи-то приглушенные голоса. Я напряг слух, но распознать речь не смог. Просто сплошное какое-то «бу-бу-бу-бу». Ладно, буду лежать и ждать, как в том анекдоте про Штирлица[62], на каком языке заговорят со мной рядом.

Однако рядом со мной не заговорили, а тихонечко запели. Тихий, приятный, девичий и совершенно не знакомый голосок что-то чуть слышно напевал, причем на русском языке. А у меня защемило сердце. Танюшка! Я собрался с силами и, открыв глаза, попытался повернуть голову и посмотреть на певунью.

От совершенно незаметного движения все тело пронзила острая боль, заставив меня застонать. Пение тут же прекратилось, и надо мной склонилась незнакомая девушка с огненно-рыжими волосами. И хотя в помещении, где я лежал, было не так уж и светло, но казалось, что эти волосы освещают все вокруг. И взгляд у девушки был любопытно-встревоженный, как у лисички.

От этой мысли у меня губы непроизвольно дрогнули в улыбке.

– Ну, слава богу, очнулись, – с каким-то легким акцентом сказала Лисичка. – Вы только лежите и не вставайте, а я сейчас тятю кликну.

Она поправила простынь, которой я был укрыт, и быстро убежала. Спустя мгновение я услышал, как хлопнула входная дверь.

Боль немного утихла, и я смог рассмотреть помещение, где нахожусь. Похоже, что это что-то вроде отгородки в большой комнате. Вход сюда завешан чем-то вроде занавески до пола, край которой зацепился за спинку стула, и теперь мне была видна часть соседней комнаты. Везде чисто, полы выскоблены и застелены домоткаными половиками. На стене напротив видны несколько фотографий. Что на них, разобрать сложно, но, похоже, что на одной человек в военной форме. А вообще ситуация напомнила мне то, как я впервые очнулся в этом времени. Тоже девушка, маленькая комнатка. Правда, в прошлый раз на стенах и потолке еще и электрические провода были, а тут их нет.

Где-то послышались тяжелые шаги, затем раздался звук открывшейся входной двери.

– Не части, Анна, – сильный мужской голос, казалось, заполнил все свободное пространство, – очнулся, и слава богу. Пойду познакомлюсь, кто такой, а ты вон поди, поснедать чего-нито собери. Да болезному нашему похлебки жидкой налей в кружку. Ему все одно пока только жидкое можно, иначе помрет не ровен час.

Занавеска откинулась, и в мою каморку вошел крепкий мужчина на вид лет шестидесяти с аккуратно подстриженной бородой. Смотрели мы с женой когда-то в будущем польский фильм «Лекарь», вот и вошедший был точь-в-точь как главный герой. В общем, монументальный мужик, ростом чуть меньше двух метров и с комплекцией голливудского актера-губернатора. Во всяком случае, каждая ладонь у него была как две мои.

– Вижу, молодой человек, вы пришли в себя.

А вот манера говорить никак не вязалась с его внешностью.

Заметив мое мимолетное замешательство, он ухмыльнулся и сел рядом с кроватью на табурет. Мебель жалобно скрипнула.

– Вы можете говорить? Можете назвать свое имя?

– Меня зовут Михаил Шершнев, – прохрипел я.

Горло было сухое. Заметив это, мой собеседник встал и вскоре вернулся с кружкой, от которой поднимался легкий пар. А уж аромат от нее шел просто неописуемый. В животе сразу предательски заурчало.

– Вот, попейте бульона, Михаил. Вам сразу станет легче.

Мой спаситель помог приподняться на локтях и поднес кружку с теплым наваристым бульоном к губам. Напившись, а заодно и наевшись, я откинулся на подушку, а хозяин дома опять вышел. Вернулся он со знакомым планшетом в руках.

– Думаю, это ваше, молодой человек. – Он положил планшет мне в изголовье. – Там и ваши документы, и документы ваших спутников. К сожалению, кроме вас не выжил больше никто. Остальных я похоронил рядом с тем местом, где упал самолет. Признаться удивлен, что вы в столь молодом возрасте занимаете столь высокую должность. Думаю, у вас появилось много вопросов? Я готов ответить, на какие смогу. Да, забыл представиться: пан Войцех Домновский.

– Какое сегодня число? – Этот вопрос волновал меня больше всего.

– Вчера Ильин день был, значит, сегодня, стало быть, третье августа. Вы, Михаил, у нас полтора месяца. – Пан Войцех посмотрел на меня с какой-то грустью. – Уже больше месяца как началась война. Наши отступают. Говорят, немцы взяли Киев.

– Наши? – Я с интересом посмотрели на собеседника.

– Да, наши! – Пан Войцех вскинул голову. – Я еще помню те времена, когда меня звали не Войцех, а Вячеслав. Ротмистр Вячеслав Александрович Домнин, к вашим услугам. – Он встал по стойке смирно и аж прищелкнул каблуками своих сапог. – Когда враг напал на Россию, то все русские – наши.

– К сожалению, господин ротмистр, не могу, в силу обстоятельств, выразить вам свое почтение таким же образом… – Я все же изобразил кивок головой.

– Вы странный большевик, Михаил. – Домнин сел на табурет. – Вы произнесли «господин ротмистр» без какого-либо отторжения и презрения.

– Ну уж какой есть, Вячеслав Александрович. И почему у меня должно вызывать отторжение ваше воинское звание, которое вы, судя вон по тому фото, – я кивнул на стену, на которой все же сумел разглядеть фото человека в форме и с орденами, – заслужили на поле боя?

На хуторе пана Войцеха я провел уже неделю после того, как пришел в сознание. Все эти дни мы подолгу беседовали с хозяином хутора. Он рассказал мне историю своей жизни. Воевал Вячеслав Александрович Домнин на полях Первой мировой войны геройски, за что был отмечен орденами и наградами. Да и звание ротмистра в 30 неполных лет говорит о многом[63]. Буквально за пару недель до отречения Николая II угораздило его попасть в плен. Там он и узнал от немцев, что в России теперь не император, а какое-то Временное правительство. В целом на этот факт ему было, что называется, наплевать. Он давно уже считал, что в стране необходимы перемены. И вот теперь, когда эти самые перемены начались, он вынужден находиться здесь, в лагере военнопленных.

Недолго думая, подговорив еще двоих товарищей, прихватив нехитрый скарб, среди которого было несколько памятных ему фотокарточек, он совершил побег из лагеря. И ведь они почти выбрались, когда случайно напоролись на патруль. Попытка бежать в лес закончилась гибелью спутников Домнина и его тяжелым ранением. Уже теряя сознание, он каким-то чудом смог оторваться от погони и, свалившись в овраг, отключился. Там его и нашла Катажина, дочь местного лесника пана Франтишека. Привезла к себе на лесной хутор и, под неодобрительное ворчание отца, выходила.

Пока ротмистр залечивал рану и набирался сил, в России произошла октябрьская революция. Большевики заключили с германцами Брестский мир, а в стране началась братоубийственная гражданская вой на. Воевать на чьей-либо стороне, когда русские убивают русских, ротмистр не хотел. Но помимо нежелания стрелять в своих соотечественников была еще одна причина. Любовь. И не просто любовь, а любовь взаимная. Очень уж глянулась ему дочка лесника, да и он ей тоже.

Сама Катажина уже успела побывать замужем и овдоветь, вот теперь и коротала свою жизнь на хуторе отца. Отец Катажины, пан Франтишек, даром что был поляком, но, в отличие от большинства своих соплеменников, ярым русофобом не являлся. Да и будущий зять пришелся, что называется, ко двору. Образованный, работящий, с уважением относящийся как к дочке, так и к ее родителям. Чего еще можно желать? Да и жена его тоже только радовалась счастью дочери. В общем, долго не рядили, а справили ротмистру новые документы, по которым он стал Войцехом Домновским, да и обвенчали молодых в католическом костеле.

И зажил теперь уже пан Войцех на лесном хуторе со своей молодой женой, да с тестем и тещей. Помогал тестю в его лесничьих делах, по хозяйству, по-польски выучился говорить не хуже самих поляков, и уже никто не помнил о том, что он, по сути, пришлый человек.

В 1920 году тесть с тещей как-то разом заболели испанкой[64], да так и померли через день один после другого. Похоронив родителей жены, стал Войцех думу думать, как жить дальше. Да и война опять прокатилась вблизи тех мест. Советы воевали с Польшей и дошли до самой Варшавы. На большее их сил не хватило, и Красная Армия откатилась обратно.

Вернулся уехавший от войны хозяин окрестных лесов пан Замойский. Узнав о кончине своего верного лесничего, он огорчился, но тут же предложил Войцеху занять место тестя. Так ротмистр стал лесником. Вскоре и жена обрадовала его новостью, что у них наконец-то будет долгожданный ребенок. В 1923 году родилась красавица-дочка, которую назвали в честь матери Домнина Анной. Увы, счастье длилось не долго. В 1936 году жена пана Войцеха зимой поехала в Варшаву проведать родню, да сильно простудилась на обратном пути и за считанные дни буквально сгорела от воспаления легких. Так бывший ротмистр остался один с дочерью на своем лесном хуторе.

Когда в 1939 году территория отошла к СССР, пан Войцех вначале не на шутку обеспокоился. Слишком уж жуткие слухи ходили о страшных комиссарах. Однако ничего особо страшного не происходило. В соседнем селе, что в трех верстах через болото от хутора, образовали колхоз, а пану Войцеху новая власть предложила продолжить заниматься тем же, чем и ранее, то есть быть лесником и охранять уже не чей-то личный, а народный лес.

В один из дней, совершая свой обычный обход, пан Войцех наткнулся на упавший совсем недавно самолет. Посшибав верхушки деревьев, он пролетел между двумя вековыми дубами, росшими на краю заболоченной прогалины, и, оставив на стволах лесных великанов свои крылья с крестами, упал прямо посреди топкого места. По сломанным веткам, на которых еще не начали сохнуть листья, было понятно, что самолет упал буквально накануне. Человеческих следов вокруг не было, и пан Войцех, перекрестившись, полез в открытую, вернее, даже вырванную с петель дверцу фюзеляжа. Там-то он и нашел пятерых убитых пулями человек, из которых трое были в комбинезонах летчиков и двое – в большевистской форме, а главное, обнаружил одного на вид целого, но не подающего признаков жизни, в костюме-тройке.

Хоть и неприятное это дело, да деваться некуда, поэтому пан Войцех вытащил тела из салона и сложил в рядок на полянке для погребения. Не оставлять же людей на растерзание зверью? Не по-христиански это. Заодно вытащил из самолета все оружие, какое нашел, снял с одного из трупов большевиков планшетку, в которой оказались какие-то документы, собрал в нее документы остальных, да планшетки летчиков с картами.

Выкопав прихваченной в самолете лопатой большую могилу, начал он укладывать в нее тела, когда у него на руках тот, что был в костюме, вдруг застонал. Так я и очутился на этом хуторе. Ну а сообщить властям о своей находке бывший ротмистр не успел (а может, и не захотел). Началась война.

Все найденное бывшим ротмистром в разбившемся самолете я тщательно осмотрел. В настоящее время самой ценной находкой являлись несколько карт, на одной из которых очень подробно были отображены западные районы Белоруссии. Хоть в этом повезло. Удалось определиться с местоположением. Ближайшим населенным пунктом было село Большие Ключищи. До него по прямой через болото было действительно около трех километров и почти десять – по лесной дороге в обход. Самое интересное, что на немецкой карте как сам хутор, так и болото, и объездная дорога были отмечены. Вообще карта поражала своей точностью и подробностью. Создалось такое ощущение, что ее рисовали со спутниковых снимков. Второй по значимости находкой был ПП «Скорпион» с тремя запасными магазинами. Похоже, Краузе прихватил его на месте нападения и решил переправить в Берлин для изучения.

Передвигаюсь я уже достаточно легко. Есть небольшая слабость, но не более того. Встал на ноги я буквально на третий день, как очнулся на хуторе. И причина тому была самая банальная. Приспичило мне. Видимо, все эти три дня организм усиленно, без остатка впитывал все, что в него вливали, а тут мочевой пузырь явно сказал, что ему уже пора.

Перевернувшись со спины на бок, свесил ноги с кровати и попытался сесть. Это получилось, хотя слегка закружилась голова. Хм, это мне что-то напоминает. Точно так же я пытался встать сразу после моего попадание в это время.

Преодолевая легкую тошноту, я, шаркая ногами, вышел на крыльцо.

– Матка Бозка! Да куда же это вы, Михаил! – Откуда-то сбоку выскочила Анна и поднырнула мне под руку, помогая стоять на ногах.

– Мне это… надо, – замялся я.

– Так я же вам ведро поставила. Сходили бы в ведро, а я потом вынесла бы.

Казалось, что от этих слов Анна не испытывала ни капли смущения.

– Ну уж нет, – я даже засмеялся, – такие дела я предпочитаю делать в специально отведенном месте, а не в ведро.

Вот с того самого момента я и начал ходить самостоятельно, и получалось это все лучше и лучше. И куда бы я ни шел, всегда рядом оказывалась Анна.

А вообще я заметил одну интересную особенность. Попав в это время, я никогда не болел. И организм приходил в норму после подобных встрясок достаточно быстро. Исключением, пожалуй, стала авиакатастрофа, да и то стоило включиться сознанию, как процесс исцеления заработал в полную силу.

Помню, еще в Белорецке в артели, когда собирали первый вертолет, я довольно сильно пропорол ладонь какой-то железякой. Кровищи было как на скотобойне. Перебинтовал ладонь и даже как-то забыл про рану. Не болит, и ладно. Каково же было мое удивление, когда на следующий день, сняв повязку, я обнаружил вместо неприятной раны полоску розовой кожи, затянувшей порез. Таня тогда еще хмыкнула, мол, думала там не знай что, а там царапина. Эх, Танюшка моя любимая. Как ты там сейчас?

То, что Анна буквально увивается вокруг меня, заметил и Войцех. У него даже об этом состоялся разговор с дочерью.

– Ты что творишь, Анна? – Войцех хоть и старался говорить как можно тише, но его голосище все равно было слышно. – У парня в Москве жена, а ты прям прилипла к нему, что телок к мамке.

– Да не собираюсь я его у жены забирать. Просто тянет к нему, сил нет. Он такой… – Анна закрыла ладонями лицо и тихонько заплакала. – Папа, ну почему я такая несчастная?

– Эх, дочка, дочка, – Войцех с нежностью погладил дочь по голове, – встретишь ты еще свое счастье.

– Ну а почему тогда не его, папа? – Анна упрямо вскинула голову.

– Так ведь жена у него есть. К ней он вернется все равно. С тобой не останется.

– Ну и пусть возвращается! – Лисичка аж топнула ногой. – А пока он здесь, то будет весь мой.

– А ну как понесешь от него? – привел Войцех последний аргумент. – Что тогда?

– Тогда со мной останется маленький кусочек счастья, – улыбнулась Анна.

На следующий день Войцех рано утром поехал в Большие Ключищи определиться с обстановкой и узнать последние новости. Меня что-то откровенно штормило, и я решил отлежаться. Так и лежал в полудреме, размышляя о планах на ближайшее время, когда ко мне под одеяло юркнула Анна. Одежды на ней не было. Нежные, сладкие губы буквально запечатали мои, не дав сказать ни слова, руки обвили шею, и упругая девичья грудь прижалась к моей груди. А я ведь тоже не железный…

Войцех вернулся мрачный. Мельком глянув на порхающую по хозяйству, словно бабочка, довольную дочь, он лишь буркнул: «Пся крев! Не доглядел все-таки».

– Хреновое дело… – Он сел рядом со мной на лавочке во дворе. – В селе теперь новая власть. Немцы поставили бургомистра, а бывшего председателя колхоза со всем его семейством повесили на воротах его же дома. Бургомистром стал Михась Зареба, сволочь еще та. Сидел в тюрьме при поляках, попал за решетку и при Советах. Теперь вот вернулся в родные места. Хуже всего то, что он глаз на Анну положил перед тем, как в последний раз попал в тюрьму. Хороший знакомый сказал, что он со своими прихлебателями собрался к нам на хутор наведаться.

– Когда?

Известие было, мягко говоря, не самым приятным. Уж я-то помню из истории, что творили на оккупированной территории каратели и полицаи.

– Скорее всего, завтра или послезавтра. Сегодня они пьянствуют.

– Значит, будем готовиться. – Я встал с лавочки. – Оружие серьезное имеется?

– Найду. – Ротмистр тяжело вздохнул. – А может, обойдется? Припугну я их, они и уедут.

– Вот ты, Вячеслав Александрович, жизнь прожил, а ума, видать, не нажил. Они же думают, что так теперь будет всегда, и считают себя хозяевами жизни. Так что либо мы их, либо они нас. Сказать, что они с твоей дочерью сделают, попади она им в руки? Вот, вижу, понял. Так что кончать с ними надо и уходить. Иначе позже немцы начнут их искать и выйдут на вас. А у немцев разговор короткий: либо петля, либо пуля.

Вот вы видели когда-нибудь, как от здоровенной дубовой доски рукой отрывают кусок? А я видел. Зрелище, скажу я вам, страшноватое. Особенно если при этом видеть лицо бывшего ротмистра.

Мы ошиблись. Оба. Две подводы с вооруженными людьми с белыми повязками на рукавах вкатили во двор под вечер. С первой подводы соскочил, по-видимому, главный среди этой шайки и, поправив на плече довольно потертый немецкий автомат (то ли МР-38, то ли МР-40, я их особо не различаю), заорал во все горло:

– Домновский!! Курва польская, выходи, встречай новую власть! Да поклониться не забудь, свинья! – Его спутники заржали над словами своего главаря.

Ротмистр аж сплюнул от досады. Если бы полицаи приехали хотя бы завтра утром, то мы бы встретили их еще на подъезде. Теперь придется импровизировать.

– Ну что, пойду я… – Он как-то вопросительно посмотрел на меня.

– Вместе пойдем. – Я проверил магазин «Скорпиона», дослал патрон в патронник и рассовал по карманам немецкого летного комбинезона, прихваченного Домниным из разбитого самолета (клялся, что взял отдельно лежащий, видимо, запасной, а не с убитого снял), в котором я ходил все эти дни, еще два магазина. Сам ПП я засунул за ремень сзади. – Как дам команду, сразу падай на землю и не мешай мне. Ясно?

Видимо, в последней фразе было что-то такое, что заставило бывшего ротмистра вытянуться по стойке смирно и ответить «так точно».

А приехавший все не унимался:

– Эй, Домновский! Выходь давай, пока красного петуха тебе не подпустили. Да пусть дочка твоя нас хлебом-солью встретит. А мы уж ее не обидим, приголубим всем обчеством!

Новый взрыв хохота и сальных шуточек донеслись в хату. Видно было, как у Домнина сжались кулаки, а лицо стало багровым. Черт! И стоят эти ухари крайне неудобно: из восьми приехавших четверо прикрыты лошадьми, так что придется подойти к ним вплотную.

– Спокойно, ротмистр. Без нервов. Анна, укройся за печкой и не высовывайся оттуда, пока не позову. Ну что же, наш выход, Вячеслав Александрович.

Он набрал побольше воздуха и, словно ныряя в омут, сделал шаг к двери.

– Чего орешь, Михась?! – Голос Домнина едва не оглушил. – Иду я, иду.

Он вышел во двор и встал в нескольких шагах от Михася.

– Чего разорался? Глухих тут нет. Если надо чего, так и говори.

– Не, ты поглянь на него. – Главарь полицаев вплотную подошел к Домнину. – Новую власть не уважает, на учет в управе не встал, так еще и, наверное, краснопузых бандитов укрываешь?! – Он упер ствол автомата в живот ротмистра. – Я тя щас здесь шлепну, а дочку твою с собой заберу. Пусть прислуживает да грехи твои замаливает. Вы как, братва, отпустите евойной дочке грехи? – Михась, ощерившись, полуобернулся к своим подельникам.

Ну все, Домнин сейчас взорвется. Теперь мой выход. Я поправил висящую на ремне на немецкий манер, спереди слева, кобуру с пистолетом и вышел на крыльцо.

– Пан Домновский, – не обращая внимания на выпучивших глаза полицаев, громко обратился я по-немецки, – вы обещали, что здесь нам никто не помешает и что посторонних здесь не бывает. Герр оберст будет крайне недоволен. Кто эти люди и почему они здесь?

Михась аж весь подобрался и попытался изобразить что-то вроде строевой стойки. Ну а как иначе? Перед собой они увидели человека в немецком комбинезоне, о чем говорил нашитый на груди орел со свастикой, говорившего на немецком языке, который вел себя с уверенностью хозяина. Да и слово «оберст» явно поняли все. Специально вставил его в речь, так как не был уверен, что приехавшие знают язык своих хозяев. Хотя, похоже, тот же Михась вполне понял, о чем речь.

– Не извольте беспокоиться, господин гауптман! – Домнин быстро повернулся ко мне и заискивающе начал кланяться. Нет, ну какой актер пропадает, даже я поверил. А сколько угодливой покорности в глазах. – Господин оберст будет доволен. А эти люди представляют новую власть и заехали проверить, все ли в порядке. – И тут же, будто бы спохватившись: – Ох, Матка Бозка, вы же, наверное, не понимаете по-нашему.

– Я есть все понимайт. – Я попытался изобразить немца, говорящего на русском языке. – Германский официер должен знайт язык свой враг. Кто ви есть такой? Папирен! Аусвайс! – Это уже к приехавшим полицаям.

– Йа, йа, герр афицир! – зелепетал Михась, отходя от Домнина на пару шагов.

Он достал откуда-то из-за отворота кожаной куртки, в которую вырядился, удостоверение и с полупоклоном протянул его мне. Я чуть сместился в сторону. Блин, двое все равно в мертвой зоне. А удостоверение интересное. На каждом развороте бордовых «корочек» наклеено по фотографии, на одном по-русски, а на другом по-немецки написано, что «предъявитель настоящего удостоверения Зареба Михась является начальником вспомогательной полиции села Большие Ключищи и имеет право ношения оружия и нахождения на улице в любое время суток».

– Гут! – Я отдал документ владельцу и сделал шаг в сторону остальных, также застывших в некоем подобии строевой стойки. – Аусвайс! Шнелле!

Все, теперь все они для меня открыты, кроме стоящего чуть сбоку Заребы. Полицаи дружно полезли за пазуху за своими документами, забыв об оружии. Лучшего момента и не придумаешь. Я выхватил сзади из-за ремня «Скорпион» и, чуть присев, открыл огонь. Зареба, в последний момент что-то почуяв своим звериным чутьем, вскинул автомат и тут же упал, сбитый могучим ударом бывшего ротмистра. Однако на спуск нажать все же успел. Веер пуль ушел куда-то в сторону. Я поменял магазин и прошелся по лежащим полицаям, делая контрольные выстрелы в голову.

Мельком взглянув на Домнина, я резко остановился. Он стоял в полном ступоре, глядя в сторону дома. Посмотрев в ту же сторону, я увидел ничком лежащую на крыльце, раскинув в стороны руки, мою рыжеволосую лисичку. Домнин взвыл раненым зверем и бросился к дочери.

Глава 12

В лесах Белоруссии. Охота на зверя

Мы уходили по лесной тропе, а за нашими спинами бушевало пламя, пожирая строения хутора. Домнин сам поджег и дом, и сараюшки, предварительно выпустив оттуда на волю всю живность. Трупы полицаев снесли в дровник. Всех, кроме Заребы. Его, еще живого, Домнин лично посадил на кол.

Анну похоронили на взгорке под красивой березой. Зачем, зачем она выскочила на крыльцо?! Почему не послушалась меня? Почему я не пристрелил первым этого урода Заребу?

Домнин, видимо, заметил мое состояние и, положив свою руку мне на плечо, сказал, стоя над могилой дочери:

– Не казни себя, Михаил. Ты ни в чем не виноват. Видать, так ей на небесах отмерено было. По крайней мере, на этом свете она свое счастье нашла. Она ведь за тебя испугалась и к тебе побежала. Видать, решила, что сможет уговорить Михася уехать. Полюбила она тебя, это она сама мне сказала. Знала, что у тебя жена есть, но все равно любила.

– Что теперь делать будешь, пан Войцех? – спросил я после долгой паузы. – Со мной или здесь останешься?

– Нет больше пана Войцеха. – Домнин вздохнул. – Умер он и здесь похоронен. С тобой я пойду. Ты же к своим будешь пробираться и немцев бить по пути. Вот и у меня к ним теперь есть огромный счет. Не война, глядишь, и Анна была бы жива. А я отныне и до последней своей минуты Домнин Вячеслав Александрович.

Загрузились в дорогу основательно. Шли навьюченные по полной. И если меня мой груз довольно-таки прижимал, то Домнин пер как танк. Казалось, он не чувствует ноши. Из оружия я взял верный ПП «Скорпион» и немецкий МР-40, а Домнин вооружился более или менее приличной винтовкой, что осталась от полицаев. Продуктов тоже взяли из расчета на неделю.

Нам предстояло преодолеть по территории, занятой противником, ни много ни мало, почти три сотни километров, от печально мне известной Беловежской пущи до Минска. Надеюсь, наши генералы выполнили приказ Сталина и Минск не сдали. Вся надежда на Рокоссовского.

Домнин вел меня одному ему известными лесными тропами. Несколько раз мы проходили по краю довольно больших полян, засаженных картофелем. И это в лесу в стороне от жилья. И было отчетливо видно, что посадки эти не заброшены, а аккуратно обрабатываются. На мой вопрос Домнин ответил:

– Когда в прошлом году власти начали изымать у людей скот, зерно, часть продуктов, то многие озлобились на большевиков. Кто-то подался в центральную Россию, кто-то – в Польшу. И хотя за изъятое платили деньгами, но их зимой есть не будешь и по весне в землю не посадишь. А ближе к весне и сажать что-либо запретили. Вот крестьяне и нашли выход. Кто похитрее, те вскопали такие вот поляны в лесу и посадили бульбу. Кабаны, конечно, разоряют такие посадки, так что приходится сторожить. Скорее всего, и сейчас сторож где-то здесь, притаился от лихих людей. Погоди-ка, – Домнин так резко остановился, что я едва не влетел в его спину, – так это получается, что вы все знали про войну и потому и скотину, и зерно с продуктами, и кое-кого из баб с дитями отсюда вывезли?! Потому и сажать запретили, чтоб колбасникам не досталось? – Он посмотрел мне в глаза.

– Знали, Вячеслав Александрович. Знали и готовились.

Домнин еще какое-то время постоял, что-то обдумывая, потом кивнул сам себе и пошел дальше. На ночевку остановились в небольшом овражке, по дну которого протекал чистый ручей. В одной из стен оврага была устроена маленькая, но достаточно удобная землянка. Развели небольшой костер, на котором сварили сытную похлебку и сели ужинать.

– Вот смотрю я на вас, ваше благородие, и поражаюсь… – Я подул на ложку с горячей похлебкой. – Нет, я понимаю, что вы довольно долго прожили на хуторе, но все же откуда столько крестьянской смекалки? Вы же, как я понимаю, дворянин?

Если честно, то я просто хотел разговорить Домнина, а то он начал постепенно уходить мыслями куда-то в себя. Гибель дочери его сильно подкосила.

– Ну да, дворянин. – Домнин усмехнулся. – Даже наследственное дворянство имею. Дед мой получил личное дворянство, а отец уже и потомственное выслужил. До статского советника дослужился при Горном департаменте. Род наш от мастеровых идет, оттуда и фамилия. Сколько знаю, все Домнины с металлом работали. Кто чугун плавил в доменных печах, кто кузнецом был, а дед так белое оружие[65] делал такое, что за ним из самого Петербурга приезжали. За то и дворянство получил. Потому, наверное, я такой статью и вышел, что родом из мастеровых. Брат мой младший нашу династию мастеров продолжать взялся, а я вот по военной стезе пошел. Из Златоуста я родом. Слыхал про такой город?

– Да мы с вами, Вячеслав Александрович, можно сказать, земляки. Я родом из Белорецка.

Я усмехнулся. Вот ведь как бывает в жизни. Можно всю жизнь прожить с кем-то на соседних улицах, а впервые встретиться на другом краю света.

– Как же, бывал. – Домнин оживился. – Рад встретить земляка. А на вашем заводе я с отцом бывал еще в отрочестве несколько раз. Отец у меня по своей служебной надобности туда ездил, да и меня с собой брал.

Утром разогрели остатки ужина и, перекусив, направились дальше. Часа через полтора вышли к лесной дороге, которая пересекала довольно широкий луг. Решили пройти по опушке, и когда уже обошли открытое место, вдруг откуда-то из-за кустов легкий ветерок донес до нас приторно-тошнотворный трупный запах.

Прямо за кустами, в небольшой низинке, уткнувшись радиатором в дерево, стоял пикап ГАЗ-4 с изрешеченной пулями кабиной. Похоже, расстреляли машину с воздуха. Видимо, немецкий самолет настиг их, когда пересекали открытое место. Да и вообще дорога здесь на редкость с длинным прямым участком.

В самой кабине обнаружились два трупа в фуражках с тульей василькового цвета. Уж на что я не впечатлительный, но тут меня просто вывернуло наизнанку. Сделав несколько шагов в сторону, я избавлялся от завтрака, ужина и вообще от всего. Домнин посмотрел на меня с какой-то жалостью и совершенно спокойно полез в кабину, где достал из нагрудных карманов убитых их документы. Посмотрев в его сторону и только на миг представив, какой там сейчас стоит запах, я опять согнулся в рвотном порыве.

Отпустило меня минут через пятнадцать, когда я избавился даже от желчи. Бывший ротмистр тем временем достал из кузова лопату и принялся копать рядом могилу. Кое-как пересилив себя, я взял в руки пропитавшиеся трупным запахом документы. На своей карте отметил место захоронения, а на обороте написал фамилии, имена и звания погибших. Будет возможность, передам куда там следует. Глядишь, меньше будет неизвестных захоронений. Документы положил в нашедшийся в кабине планшет, который завернули в кусок брезента и уложили в могилу. Постояв минуту в молчании над невысоким могильным холмиком, произвели ревизию груза, находящегося в кузове пикапа. А вот тут нас ждал сюрприз.

Аккуратно завернутая в мешковину, в кузове лежала КВСС «Незабудка», то есть крупнокалиберная винтовка Симонова снайперская. Каюсь, название ее – тоже моя работа. Очень уж незабываемые впечатления оставила эта красавица на стрельбище. Кстати, это второй вариант винтовки, который полностью отличался от того, который представляли комиссии изначально. Первый вариант – это было, по сути, ПТРС (противотанковое ружье Симонова), которое на снайперское оружие явно не тянуло: после первого же выстрела настройки оптического прицела сбивались напрочь. Отдача была такая, что Ворошилов, рискнувший выстрелить из него, сказал: «Лягается, как лошадь». Да и тяжелая, и здоровенная бандура получилась. В итоге ружье приняли, но именно как противотанковое.

Но Сергей Гаврилович не был бы, не побоюсь этого слова, гениальным оружейником, если бы на этом и сдался. Идея создать крупнокалиберную снайперку завладела им полностью. А тут еще один попаданец подкинул идею сделать оружие по схеме булл-пап, когда ударный механизм и магазин расположены в прикладе позади спускового крючка. Итогом стала винтовка, выполненная по этой схеме, у которой автоматика работала по схеме с длинным ходом ствола. Этим Симонов смог уменьшить как габариты оружия, так и силу отдачи. Плюс амортизирующая накладка на тыльник приклада делала стрельбу из нее достаточно комфортной. К винтовке на основе уже выпускающегося оптического прицела ПЕ был разработан новый прицел ПЕ(К) «крупнокалиберный». Все это, да плюс еще патроны 14,5×114 миллиметра, делали данную винтовку незабываемым для врага оружием.

И вот такое сокровище нам досталось, а это реально было сокровище, так как выпускали их чуть ли не поштучно, буквально вылизывая каждую деталь. В придачу к винтовке в кузове были два ящика с патронами и почему-то аж три маскхалата «Леший». Вот тоже непонятно, почему три, когда убитых двое. Ну да нам в любом случае пригодятся. В каждом ящике – по два цинка, в каждом цинке – по 42 патрона, каждый патрон весит примерно 200 граммов. Итого, если даже пересыпать патроны в вещмешки, получается больше 33 килограммов. По полновесному пуду на каждого в придачу к уже имеющемуся грузу. И злобный хомяк, что зашевелился где-то внутри, не даст оставить такой невосполнимый ресурс здесь. Что же делать-то?

Пока я размышлял, Домнин сидел на земле, нежно поглаживая крупнокалиберную винтовку и что-то шепча. Прислушавшись, смог лишь уловить одно слово, «Аннушка». Ну все, похоже, теперь винтарь у него не отберешь. Да и по габаритам они друг друга стоят. В руках Домнина не самая маленькая и легкая винтовка казалась не такой уж и большой.

Вздохнув (уж очень самому хотелось из нее пострелять), сказал:

– Пойдемте, ротмистр, покажу, как из этой малышки стрелять.

Домнин, уже переставший как-то реагировать на мои подначки, когда я называл его то ротмистром, то вашим благородием, с энтузиазмом принял это предложение. Далеко не пошли. Вышли к дороге и расположились на небольшом взгорке. Я установил винтовку на сошки, зарядил магазин и передернул затвор. Прицелился в отдельно стоящее метров в трехстах от нас дерево и плавно нажал спуск. М-да, с непривычки лягнуло довольно сильно.

– Ну ничего себе!

Домнин пораженно смотрел в найденный там же, в машине, бинокль: ствол дерева буквально разорвало. В итоге расстреляли десяток патронов. И если для меня винтовка была явно великовата, то в руках бывшего ротмистра она смотрелась вполне естественно. Да и неслабая отдача при его комплекции и физической силе явно не мешала. А уж стрелять Домнин умел. Все же сказалось то, что он в прошлом военный, да и работа лесником помогла довести искусство стрельбы до совершенства. Глядя на его лицо, было понятно, что забрать у него винтовку уже не получится. Они стали единым целым.

Настрелявшись, вычистили оружие, распределили груз между собой и собрались уже тронуться в дальнейший путь, когда вдали показался одинокий грузовик, неторопливо пылящий по дороге. А зачем нам, собственно, идти пешком, когда можно ехать с комфортом? План экспроприации имущества вермахта и передачи его в пользование представителю РККА в моем лице созрел моментально.

Быстро изложив его Домнину, я скинул с себя вещмешок, проверил «скорп» и лег на обочине лицом вниз, положив руку с оружием под себя. Мой напарник быстро повязал себе на руку оторванную от исподней рубахи белую повязку и выскочил на дорогу, замахав над головой руками. Будем надеяться, что водитель не обратит внимание на то, что на повязке нет надписи «Hilfspolizei»[66]. Того, что в кузове может оказаться неприятный сюрприз в виде взвода вооруженных и злых немцев, опасаться не приходилось: над нарощенными бортами грузовика не было тента, и в бинокль мы не разглядели каких-либо признаков едущих там пассажиров.

Водитель, заметив отчаянно машущего руками Домнина, затормозил метрах в двадцати от нас и, высунув голову из кабины, опасливо заозирался по сторонам. А Домнин в это время громко кричал, показывая рукой в мою сторону:

– Там! Хильфе! Дойче афицир! Флиген! Ранен! Ком! – И так несколько раз по кругу.

Не знаю, что именно понял немец из всей этой абракадабры, но из машины он все же вылез, не забыв прихватить с собой карабин, который тут же направил стволом в сторону Домнина. Странно, но водитель ехал один. Это что, немцы совсем расслабились?

Постоянно крутя головой в разные стороны и оглядываясь, водитель все же медленно подходил ближе, пока не рассмотрел меня, лежащего на обочине в немецком летном комбинезоне. Видимо, он принял меня за сбитого летчика, который неудачно приземлился, поэтому, забросив карабин за спину, он почти бегом приблизился вплотную к Домнину, чем тот и воспользовался.

Нет, я слышал, что есть люди, которые могут одним ударом уложить быка, но лично я таких не видел. До этой поры. Короткий взмах руки – и немец летит по воздуху спиной вперед почти до самой машины. Я резко вскочил и, держа оружие на изготовку, подбежал к лежащему на дороге водителю. Мертвее не бывает.

Из документов, найденных у убитого немца и в машине, узнали, что грузовик приписан к трофейной роте и направляется в свое подразделение после ремонта. Ну что ж, не все нам ноги бить по лесам. Поедем с комфортом. Тем более что водитель по комплекции был почти такой же, как я. Переодевшись, занял место за баранкой, а Домнин расположился в кузове, удобно устроившись на свернутом брезенте. Теперь вопроса, брать с собой все снаряжение и боеприпасы или что-то оставить, не стояло. Взяли все.

М-да, грузовик 1940-х годов – это вам не внедорожник XXI века. Тут ГУРов и ЭУРов не предусмотрено, и надо обладать достаточной физической силой, чтобы крутить баранку. Тем не менее колеса исправно наматывали километры, и мы к линии фронта становились все ближе и ближе, благо топлива в баке было, что называется, под пробку.

Но перед тем как тронуться в путь, я отогнал грузовик немного в лес и там, при непосредственном участии Домнина, тщательно выскоблил лицо отточенным до бритвенной остроты ножом. В кабине нашелся аккуратный сверток, в котором оказались полотенце и кусок какого-то довольно ароматного мыла. Вот им и помылся, раздевшись по пояс, в небольшом ручейке с ледяной водой. Иначе немецкий ефрейтор-водитель, заросший щетиной и от которого остро пахнет костром, смотрелся бы, по крайней мере, странно.

Самое удивительное, что первый раз нас остановили уже на окраине Слонима, который нам предстояло объехать с севера. Соваться в город я все же не рискнул. Пост фельджандармов с характерной узнаваемой горжеткой, висящей на груди на металлической цепи. Именно за эту цепь солдаты и прозвали жандармов цепными псами.

Наверное, жест, которым гаишники всех времен и народов останавливают транспорт, не изменится никогда, разве что в данном случае вместо полосатого жезла в руках была палка с круглым красным знаком на конце.

– Предъявите документы и маршрутный лист! – К кабине подошел покрытый пылью жандарм.

– Битте! – Я протянул требуемое и заодно осмотрелся.

Грамотно стоят, сволочи. В случае чего свалить отсюда будет проблематично. Два мотоцикла с пулеметами припаркованы так, что не простреливаемых секторов не осталось. Ну да будем надеяться, что с документами все в порядке. Тем более что путевой лист был выписан до Барановичей.

– Куда направляетесь, ефрейтор? – Взгляд местного гаишника буквально прожигал насквозь.

– Следую из ремонтной мастерской в свою часть. Доеду до Барановичей, а там в комендатуре узнаю, где сейчас находится наше подразделение. Иваны бросили много техники и оружия, приходится мотаться туда-сюда, чтобы все это собрать и вывезти.

– Что у вас в кузове?

– О, герр унтер-офицер, там очень ценный груз. Если я его потеряю, наш фельдфебель мне голову оторвет. – Я засмеялся. – Там настоящий русский медведь. Эй, рус Иван, нье спать! – Я со смехом замолотил рукой по борту кузова, нарочито коверкая русские слова. Заранее предупрежденный мной Домнин высунул из-за борта натурально заспанную физиономию. – Это наш хиви[67]. Силы неимоверной и незаменим при погрузке и разгрузке. Я немного понимаю по-русски, поэтому мне его и навязали. Зато самому ничего таскать не надо. Вот его документы. – Я протянул немцу справку, позаимствованную у одного из полицаев на хуторе. Благо фотографии там не было.

– Все в порядке, проезжайте, – жандарм протянул мне документы, – и следите за своим русским, ефрейтор. Будьте осторожны, в лесах еще полно бандитов. Лучше примкните к какой-нибудь колонне.

– Не беспокойтесь, господин унтер-офицер, этот медведь совсем ручной. – Я захохотал своей шутке. – А к колонне непременно примкну, если встречу по пути. К сожалению, мне надо спешить в свою часть, и ждать попутчиков нет времени. Но все равно спасибо за совет и за предупреждение. Надеюсь, доеду без происшествий.

После разрешающей отмашки я вырулил на дорогу и прибавил газу. По спине текли буквально реки пота. Да я, блин, чуть головастиков не нарожал, пока изображал раздолбая-водителя. Слава богу, по-немецки говорил как заправский берлинец.

До Барановичей мы не доехали. Где-то километров за двадцать до города под капотом что-то заскрежетало, и грузовик, несколько раз дернувшись, заглох. Повезло, что дорога в этом месте шла немного под уклон, поэтому накатом съехал на обочину и, проломив кусты, окончательно встал, въехав передними колесами в какую-то канаву. Все, поезд дальше не идет. О чем и сообщил Домнину. Хотя жаловаться все же грех: почти на сотню километров сократили свой путь.

Опять навьючившись своей поклажей, углубились в лес. Поначалу было довольно тяжеловато, но постепенно втянулся в ритм и даже стал что-то напевать себе под нос, одновременно раздумывая, как нам обойти Барановичи стороной. И тут поймал себя на мысли, что уже минут пятнадцать напеваю одну и ту же фразу, когда-то вычитанную в одной из книг про попаданцев. Там несколько друзей-страйкболистов провалились в это же время и устроили в тылу у немцев настоящий террор. И вот там один из персонажей напевал: «…из Барановичей в Минск, из Барановичей в Минск, едет Гиммлер, едет Гиммлер, едет Гиммлер…» Я аж столбом встал от пронзившей меня мысли. Блин блинский, а ведь я читал исторические книги, в которых описывался прилет Гиммлера в Барановичи и последовавший затем его визит в Минск. И произошло все примерно в это же время. Только вот куда сейчас поедет Гиммлер, если прилетит, ведь Минск до сих пор не сдали? А может, и вообще не прилетит? История-то уже пошла немного по другому пути.

Так, в той книге попаданцы точно знали дату его прилета и смогли подловить его по дороге в Минск, заминировав большой участок. Я же вообще не помню никаких дат, а значит, придется расположиться где-то поблизости от аэродрома Барановичей и отслеживать прилет всех пассажирских самолетов. Как минимум дней десять.

– Миш, ты чего? – Ушедший вперед Домнин, не обнаружив меня, следующим за ним, вернулся и обеспокоенно смотрел на меня, застывшего как истукан.

– Нам срочно нужно добраться до аэродрома в Барановичах, – глядя перед собой в пустоту, проговорил я и наконец-то сфокусировал взгляд на своем спутнике. – Очень срочно, ротмистр.

Аэродром нашли довольно быстро. Да и сложно было его не заметить, учитывая, что с него то и дело взлетали и садились самолеты. Что особенно радовало, так это то, что многие из них возвращались явно поврежденные. Видимо, здесь базировались и истребители, и пикирующие бомбардировщики «лаптежники» Ю-87.

Накинув на себя маскхалаты, из третьего сделали накидку-чехол для снайперской винтовки. От опушки леса до аэродрома было около километра открытого пространства с тщательно выкошенной травой. Похоже, мы прибыли вовремя. Во всяком случае на аэродроме наблюдалась суета, свойственная той, что бывает перед прилетом большого начальства. Доблестные немецкие зольдаты что-то мели, белили, красили. Не удивлюсь, если и травку подкрашивали в зеленый цвет. Кто-то таскал носилками песочек, отсыпая дорожки, кто-то перекладывал с места на место ящики, укладывая их строго по линеечке. Туда-сюда носились взмыленные офицеры, покрикивая на солдат, которые проявляли недостаточно много рвения.

– Похоже, мы вовремя, – пробормотал я, не отрываясь от бинокля.

– Ждут, что ли, кого-то? – Домнин также смотрел на картину пожара в борделе во время наводнения в немецком исполнении, но только через снятый оптический прицел.

– Ха, кого-то! – хмыкнул я, все так же не отрываясь от бинокля. – Не кого-то, ваше благородие, а самого Генриха Гиммлера, рейхсфюрера «СС», ближайшего соратника Гитлера. Теперь понял, что за птицу нам предстоит подстрелить? Если завалим его, то, считай, жизнь прожили не зря и многие миллионы людей от смерти лютой спасли.

– Ничего себе! – Домнин аж поперхнулся. – А ты-то откуда знаешь, что он прилетит?

– Если я тебе, Вячеслав Александрович, расскажу, откуда я это знаю, то мне придется тебя сразу убить. – Я жестко посмотрел в глаза своего напарника. – Так что не обессудь.

Видимо, было что-то такое в моем взгляде, что заставило Домнина передернуть плечами. Пусть чуть заметно, но все же.

Прилет высокого эсэсовского начальства состоялся через двое суток. Все это время мы пролежали практически на одном месте. Пару раз в непосредственной близости от нас проходили немецкие патрули, прочесывающие окрестности. Наконец, в небе над аэродромом показались два уже знакомых мне трехмоторных «юнкерса» в сопровождении нескольких истребителей. Часа за два до этого на аэродром прибыл внушительный кортеж из легковых автомобилей. Сделав разворот, «юнкерсы» пошли на посадку. На поле уже выстроился почетный караул, отдельной группой стояли встречающие генералы.

Вот интересно, куда Гиммлер собирается ехать сейчас? Разве что войска подбодрить да командованию отвесить внушительный пинок: Минск-то они до сих пор не взяли. Хотя какая теперь разница. Наша задача – сделать так, чтобы отсюда Гиммлер уже никуда не уехал. Ему дорога к чертям в ад. Там ему, уверен, уже приготовили персональный котел над самым жарким костром. Эх, как же мне хотелось самому влепить пулю в лоб этой твари в людском обличии, но, по здравом размышлении, решил предоставить это право Домнину. Уж он-то стреляет в разы лучше меня.

Самолеты тем временем подрулили к встречающим. Я подал сигнал готовности. Домнин, не отрываясь от прицела, ласково поглаживал пальцем спусковой крючок. Дверца в борту ближнего «юнкерса» открылась, оттуда выскочил моложавый офицер в черной эсэсовской форме и вытянулся как струна. Встречающие генералы подобрались в некое подобие строя. Вот наконец из чрева самолета показался человек в знакомых по фото круглых очках. Точно, Гиммлер.

– Внимание! Видишь того в очках, что из самолета выходит? – Я чуть скосил глаза на Домнина. Казалось, что он полностью слился с винтовкой, став с ней единым целым. – Это наша цель. Валишь вначале его, потом бей по генералам. Расстреливаешь один магазин – и уходим.

Гиммлер тем временем подошел к встречающим и что-то говорил им, улыбаясь при этом. Выстрел, хоть я и ожидал его, заставил вздрогнуть. Я буквально кожей чувствовал, как пуля летит и буравит воздух. На месте головы Гиммлера вспухло кровавое облачко, и он рухнул на землю. Стоящий позади него какой-то офицер также лишился головы.

Замешательство среди немцев длилось буквально секунду, за которую Домнин успел выстрелить еще дважды. Одного из генералов буквально разорвало пополам, а второго отбросило назад с огромной дырой на месте груди. Где-то позади немцев рванул взрыв. Видимо, одна из бронебойно-зажигательных пуль калибра 14,5 миллиметра, пройдя через тело своей жертвы насквозь, добралась до складированных в стороне авиабомб. За первым взрывом последовал еще один, более мощный, и на аэродроме заговорили все имеющиеся зенитки, посылая снаряды в пустое небо.

Под этот шум Домнин расстрелял оставшиеся два патрона и перезарядил магазин. На мой тычок он зло посмотрел на меня, и я решил его не трогать. Следующие пять пуль тоже нашли свои цели, причем одна из них попала точнехонько в склад ГСМ. В небо взмыл огненный столб.

– Все, ротмистр, валим отсюда! – Я чуть не за шкирку потянул Домнина назад. В этот момент он был похож на гигантского медведя-гризли, дорвавшегося до своей добычи.

Немцы на аэродроме немного очухались и перенесли огонь на ближайший лес. На опушке начали рваться снаряды зениток. На месте нашей лежки вспух черно-красный взрыв. Вовремя мы свалили.

Пригнувшись, мы что есть сил рванули подальше в спасительную чащу. Мельком взглянув на Домнина, я невольно вздрогнул. В его глазах не было абсолютно ничего человеческого. Это был взгляд хищника, готового убивать любого, вставшего у него на пути. Взгляд зверя, вкусившего крови жертвы.

Господи, лишь бы крыша у бывшего ротмистра не поехала от всего случившегося. Иначе придется его… Нет, даже думать об этом не хочу. Надо приводить его в чувство.

Добежав до небольшого ручья, я приказал остановиться.

– Привести себя в порядок! Оправиться! И умойтесь, ротмистр!

Мой командный уверенный голос подействовал. Домнин как-то заторможенно скинул вещмешок, аккуратно положил на него винтовку и, склонившись над водой, зачерпнул из ручья двумя руками. Несколько раз плеснув себе в лицо прохладной воды, он наконец-то начал приходить в себя.

– Становись! Смирно!

Домнин вытянулся по стойке смирно.

– За ликвидацию душегуба и кровопийцы Гиммлера, за уничтожение представителей верховного командования противника, за уничтожение склада авиабомб и склада горючего противника как представитель Государственного комитета обороны объявляю вам, ротмистр Домнин, благодарность от имени советского правительства.

Домнин набрал в грудь воздух, чтобы ответить и… аж сдулся: как полагается отвечать по Уставу, он не знал.

– В Красной Армии, Вячеслав Александрович, принято отвечать «Служу трудовому народу!», но, думается мне, скоро будет принята новая форма ответа: «Служу Советскому Союзу!»

Домнин на секунду задумался и, вновь набрав полную грудь воздуха, все же вполголоса, произнес:

– Служу Советскому Союзу!

– А теперь ходу, ротмистр, ходу!

Я не знал, что прилет Гиммлера фиксировался на кинокамеру Вальтером Френцем, личным фотографом и кинооператором Гитлера. Кинопленка беспристрастно зафиксировала казнь (а это была именно казнь!) высокопоставленных эсэсовцев.

Интерлюдия

Москва. Кремль

Человек в пенсне почти бежал по коридорам Кремля. Редкие встречные уступали дорогу и старались слиться со стеной. Если такой человек так спешил, значит, новость, которую он нес, была подобна бомбе. Перед приемной Хозяина он на миг остановился и, переведя дыхание, потянул дверь на себя.

Бессменный секретарь Сталина Поскребышев встал, приветствуя посетителя.

– Товарищ Сталин ждет вас, Лаврентий Павлович.

На секунду задержавшись перед дверью в кабинет Сталина, Берия еще раз перевел дух и шагнул внутрь.

– Ну что там еще стряслось, Лаврентий? – Сталин сидел за столом и работал с документами.

– Товарищ Сталин, – начал Берия официально, – сегодня по линии разведки пришла информация, что вчера в Барановичах на аэродроме неизвестными был уничтожен рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Вместе с ним были убиты группенфюрер СС, верховный фюрер СС в Центральной России и Белорусии Эрих фон дем Бах, начальник штаба Гиммлера Карл Вольф и начальник айнзацгруппы «Б» Артур Небе. Предположительно стреляли из крупнокалиберной снайперской винтовки. Гиммлеру и Вольфу буквально разорвало головы. В Германии с завтрашнего дня объявлен трехдневный траур. Аэродром частично выведен из строя. При взрыве складов авиабомб и горючего погибло свыше сорока солдат и офицеров.

– Хм, вот как… – Сталин задумчиво принялся набивать трубку табаком из папирос. Берия стоял не шелохнувшись, чуть ли не с благоговением наблюдая за священнодействием. Наконец хозяин кабинета раскурил трубку и, выпустив клуб ароматного дыма, спросил: – Есть ли информация о том, кто именно это сделал? Может, одна из наших разведгрупп постаралась?

– Немцы сообщили, что бандиты, устроившие этот теракт, уничтожены. В том районе действуют две наши группы, но у них в снаряжении нет такого оружия. С одной из групп сеанс связи состоялся, и они сообщили, что находятся на удалении от Барановичей. Со второй группой связи нет уже неделю.

– Нужно найти тех, кто совершил этот подвиг, и достойно наградить. Займись этим, Лаврентий… – Сталин медленно прошелся по кабинету. – Есть ли информация о Шершневе?

– Пока ничего, товарищ Сталин.

Сталин посмотрел в глаза главы НКВД, словно хотел там что-то прочесть, видимое лишь ему. У Берии по спине пробежала волна холода.

– Иди, Лаврентий, занимайся своими делами. Найди стрелков и доставь сюда. И что-то мне подсказывает, что наш гость из будущего может быть связан со всеми этими событиями. Как там, кстати, его супруга?

– С ней все в порядке. Моя Нино Теймуразовна уговорила ее переехать к нам. Нечего ей в ее положении одной в квартире сидеть. Пусть у нас поживет пока.

– Нино Теймуразовна – мудрая женщина, – констатировал Сталин, жестом отпуская Берию.

Глава 13

Отряд

Уже трое суток мы с Домниным пытаемся выбраться из плотного кольца оцепления, подолгу замирая неподвижно при приближении очередной волны прочесывания. Казалось, что немцы чуть ли не под каждым кустом разместили посты. Во всяком случае, те тропинки из леса, которые мы осмотрели, были ими плотно блокированы. В небе постоянно кружили самолеты, высматривая любое движение. То и дело то там, то тут раздавались взрывы бомб и снарядов. Немцы бомбили и обстреливали чуть ли не каждую лягушку, осмелившуюся высунуться из своего болота. Единственный относительно слабый участок в немецком оцеплении был на западе, в направлении на Слоним. Вот в это игольное ушко мы и смогли буквально чудом просочиться. Получилось, что двигались мы обратно по тому же маршруту, что и пришли сюда.

Кстати, именно болото и помогло нам выбраться. Как не потонули в нем со всем своим немалым грузом, я так и не понял. Домнин категорически отказался бросить так полюбившуюся ему винтовку и патроны к ней. Пришлось и мне тащить свою часть боеприпасов. На другом берегу топи немцев не было. Пройдя еще несколько километров, смогли перевести дух.

Представляю, как мы сейчас выглядим со стороны в своих костюмах, обляпанные грязью и тиной. Больше всего я боялся не сам утонуть в болоте, а замочить и испортить свои документы. Хоть они и были плотно упакованы в целлулоид, я старался держать их над поверхностью воды. Это может показаться глупостью, но такой уж я есть. Тем более что мое удостоверение заместителя председателя ГКО могло пригодиться.

Внезапно Домнин остановился, выбросив вверх сжатый кулак. Ха, моя школа. Показал ему несколько условных знаков для подачи сигналов. Он, словно зверь, поводил носом в стороны, будто что-то унюхав. Я присоединился к нему и буквально где-то на самом краю обоняния почувствовал запах дыма. Кто-то неподалеку от нас явно жег костер, и я сомневаюсь, что это были немцы.

Новый условный знак, и мы медленно движемся через чащу, стараясь не шуметь. Таким образом вышли к небольшому овражку, на дне которого горел крохотный костерок, а в подвешенной металлической каске булькало какое-то немудреное варево. Остаток пути до края склона преодолели ползком. Стало слышно, о чем говорят находившиеся внизу люди, а было их семеро. Трое в зеленых фуражках пограничников, причем один из них с треугольничками старшего сержанта в петлицах, двое рядовых, один сержант с перекрещенными пушками артиллериста в петлицах и один рядовой, похоже, из пехоты. И с ними две женщины, судя по всему, гражданские. Вот одна из них взяла длинную палку с расширением на конце, явно вырезанную из ветки, и принялась помешивать в импровизированном котелке.

– Крупы еще на два раза осталось… – Вздохнув, она вернулась на свое место.

– Надо в деревню идти. – Пехотинец пересел чуть поближе к костру. – Нешто люди добрые не помогут? Мы же свои, советские. Что скажешь, старшой?

– Погодим до завтра. – Старший сержант задумчиво глядел на огонь. – Что-то немчура взбаламутилась. Как бы не нарваться. Сегодня здесь переждем, а завтра с утра тронемся в путь и по пути зайдем в какую-нибудь деревню.

– Прикрывай, – шепнул я Домнину, отдавая ему немецкий автомат и свой верный «Скорпион», а затем с последними словами пограничника сделал шаг к костру.

– Ага, так вас там и заждались.

Картина маслом. «Не ждали» называется. Одна из женщин, та, что помоложе, аж подпрыгнула со словами «ой, мамочки», а вторая зажала руками рот, с ужасом глядя на меня. Ну да, вид у меня еще тот. Если бы себя внезапно где-то увидел, то непроизвольное опорожнение кишечника было бы гарантировано, особенно ночью и в темном переулке.

К чести погранцов, среагировали они моментально. Только что сидели у костра – и уже раскатились в разные стороны, взяв на прицел автоматических винтовок АВС-36 свои сектора. А вот артиллерист с пехтурой так и остались сидеть как истуканы, удивленно хлопая глазами.

– Погреться не пустите? А то так есть хочется, что аж переночевать негде, – попытался я немного разрядить обстановку, стараясь не смотреть в направленный прямо мне в лоб ствол.

– Кто такой? – глазами высматривая у меня за спиной возможную опасность, спросил старшой.

– Да так, прохожий. – Я медленно развел руки в стороны, показывая, что оружия у меня нет. – Иду вот мимо, смотрю, люди добрые сидят у костерка да кашеварят. Дай, думаю, подойду, согреюсь. А там, может, меня и угостят чем.

– Ты мне зубы-то не заговаривай, – прошипел погранец, – говори, кто такой! Документы есть?

– Конечно, есть. – Я улыбнулся как можно более открыто. – Ты только пушку свою опусти и вон туда посмотри… – Я кивнул чуть в сторону, где из-за кустов выглядывал ствол очень даже солидного калибра. Пограничник скосил глаза в ту сторону и нервно сглотнул, однако винтовку не опустил.

– Молодец, товарищ старший сержант, – я поощрительно улыбнулся, – а теперь подумай, что было бы, если бы это были немцы.

Казалось, что из пограничника выпустили воздух. Он выдохнул и опустил оружие.

– Кажись, свои.

– Когда кажется, креститься надо. Гризли, иди сюда. Нам здесь рады.

Еще в пути мы договорились с Домниным, что обращаться друг к другу будем по позывным. Так он стал Гризли, ну а я, ожидаемо, Шершнем.

Из кустов вышел Домнин, в одной руке держа свою винтовку, а в другой, чуть на отлете, неся за ремень кого-то, беспомощно болтающего свисающими руками и ногами.

– Ваш?

Он, казалось, вообще не чувствуя веса своей поклажи, довольно бережно положил молоденького паренька в красноармейской форме поближе к костру. Женщины тут же бросились к нему, опасливо поглядывая на бывшего ротмистра. И все это молча.

– Он жив? – Старший из пограничников недобро прищурился.

– Да жив он, жив. Я его так, легонько придавил. Уж больно, стервец, спрятался хорошо. Чуть было меня не подловил. Толковый малый. – Гризли как-то по-доброму улыбнулся, чего с ним не случалось со дня гибели дочери.

У костра познакомились со всеми. Старшим, закономерно, оказался старший сержант пограничник Николай Земляной. С ним – двое бойцов с той же заставы, рядовые Петр Ухтомский и Василий Черных. Накануне войны, 21 июня, их отправили сопроводить перебежчика с той стороны границы в комендатуру. Решили заночевать в комендатуре, а поутру отправиться на заставу. Там их и настигла война. Участвовали в боях, попали в окружение. При попытке прорыва отбились от основной группы, что их и спасло. Остальным немцы дали выйти в чистое поле и там раскатали танками.

Именно в тот момент к ним и прибился молоденький, только что призванный боец Иван Воронов, тот самый, который так удачно замаскировался в дозоре, что его едва не упустил такой знаток леса, как Домнин. Позднее в лесу встретили сержанта-артиллериста Павла Самойлова и двух женщин-медиков из разбомбленной немцами районной больницы, хирурга Наталью Вейдель, женщину лет сорока или даже чуть больше, и ее помощницу, молоденькую операционную сестру Светлану Суханову. Ну и последний боец этого маленького отряда – рядовой Алексей Волков, второй номер пулеметного расчета. Во время боя рядом разорвалась авиабомба, и их с первым номером засыпало в ячейке. Жив остался лишь он один. Когда пришел в себя и откопался, то вокруг уже смеркалось и где-то рядом слышалась немецкая речь. Ползком смог добраться до леса, по пути подобрав чью-то винтовку, и вскоре примкнул к таким же бедолагам, как он сам.

– Ну а это, – я кивнул на Домнина, деловито резавшего добытое из своего вещмешка соленое сало на толстые ломти, – Гризли, в миру Вячеслав. Меня зовут Михаил, позывной Шершень.

Земляной как-то уж больно пристально посмотрел на меня, чуть заметно кивнув каким-то своим мыслям. Немного позднее он подсел ко мне и чуть слышно спросил:

– Вы ведь из ОСНАЗА[68]? Я ваших видел перед войной. Они точно в таком же снаряжении были, – он кивнул на наши маскхалаты, – мы их из-за «ленточки» встречали.

– Нет, мы не ОСНАЗ. – Я повернулся к разочарованному пограничнику. – Бери выше, мы – спецназ. Почувствуй разницу! – Я хлопнул его по плечу и встал. – Уходить отсюда надо.

– Так мы и собирались пробираться на восток… – Земляной встал следом за мной.

– На востоке сейчас опасно. Мы там с Гризли пошумели слегка, и немчура там дюже злая сейчас. Так что вы как хотите, а мы пойдем другим путем. – Я хмыкнул своей невольной шутке.

– Шум, что немцы устроили, и мы слышали, потому и решили переждать здесь, когда успокоятся. Что это вы там натворили, что они бомбят каждую елку в лесу?

– Да так, – я с показным безразличием пожал плечами, – Гиммлера шлепнули с парочкой генералов.

– Да ну?! – глаза у Земляного стали размером с блюдце. – Нет, правда, что ли?

– Правда-правда. Вон, Гризли ему лично из своего карамультука башку отстрелил напрочь. Так что дорога на восток сейчас закрыта, и надолго. Да и отсюда надо убираться побыстрее, пока немцы район прочесывания не расширили.

– И куда?

– Уйдем южнее. – Я разложил карту, оставшуюся еще от немецких летчиков с «юнкерса», на котором меня пытались вывезти в Германию. – Вот смотри, здесь есть крупный Выгонощанский лесной массив. Думаю, там будет возможность укрыться и переждать всю эту шумиху. Ну а потом и на восток можно податься. Надо только взять языка и уточнить обстановку.

На том и порешили и после быстрого перекуса тронулись в путь. К вечеру вышли к шоссе в районе станции Лесная. Переходить через него решили ночью. Да и проблематично было это сделать в светлое время, так как по шоссе в обе стороны шло непрерывное движение. Я с тремя пограничниками и Гризли в придачу расположился на небольшой, поросшей лесом возвышенности и наблюдал в бинокль за дорогой. Эх, сюда бы эскадрилью «шершней», и разнести здесь все в труху.

Словно услышав меня, откуда-то со стороны послышался все нарастающий гул. Высоко в небе показались летящие с востока бомбардировщики. В бинокль смог разглядеть хорошо знакомые мне силуэты наших пикировщиков Ар-2. Вот они сорвались в пике и, преодолевая сильный зенитный огонь, высыпали свой смертоносный груз куда-то за лес. Похоже, что бомбили железнодорожную станцию.

Одновременно откуда-то из-за деревьев на малой высоте выскочили несколько штурмовиков Та-3 и словно огненной косой прошлись по шоссе, сметая все на своем пути. Нет, я, конечно, видел на полигоне работу «таиров», но вот так, вблизи, зрелище было просто апокалиптическое. Залпы из блоков НУРСов представляли собой сплошные потоки огненных стрел, впивающихся в танки, бронемашины и грузовики. Рядом со мной вполголоса восторженно матерился Земляной, а в глазах Гризли горел какой-то адский огонь. Штурмовики тем временем зашли на второй заход и причесали дорогу и обочины пулеметно-пушечным огнем. А в небе появились новые действующие лица.

Откуда-то сверху на «таиров» свалилась четверка Ме-109. Что там происходило с бомбардировщиками, я не видел, они скрылись из видимости, но думаю, их тоже не оставили без внимания. Боюсь, что сейчас повторится сцена из фильма «Живые и мертвые», когда немцы как на полигоне сбивали летящие без истребительного прикрытия советские бомбардировщики. Я аж зубами заскрипел от бессилия, но, как оказалось, зря.

«Мессеры» вдруг резко вильнули в сторону, а им наперерез устремилась пара И-185. Хм, боевой радиус у этих истребителей чуть больше 400 километров. Не думаю, что кто-то пошлет их в прикрытие на предельную дальность без возможности вести бой. Значит, до линии фронта не более трехсот километров, а это, в свою очередь, означает, что история окончательно пошла по другому сценарию, и немцев все же смогли остановить.

На дороге тем временем творился форменный хаос. Немцы в беспорядке бегали туда-сюда, а мой взгляд приковало к себе легковое авто, съехавшее в кювет и опрокинувшееся на бок. Удачно было то, что авто ехало в западном направлении и съехало с дороги с нашей стороны.

На постановку задачи Земляному с его пограничниками ушло буквально несколько секунд, и вот они уже скрылись в высокой траве. Гризли расположился поудобнее, расставив сошки на «Незабудке» и приготовившись в случае необходимости прикрывать наших.

Земляной со своими вернулся минут через тридцать, гоня пинками немецкого офицера в чине майора с витыми погонами на лимонно-желтой подкладке и таща на себе какого-то гражданского, на животе которого сквозь белую рубашку проступала кровь.

– И зачем ты его приволок? – кивнул я в сторону гражданского.

– А вдруг кто-то важный? – Земляной вытер пот со лба. – Вот этот вот, – он кивнул на майора, – уж больно защищал его. Да и портфель у него очень уж большой. Может, там что нужное содержится.

– Ладно, хрен с тобой, – я махнул рукой, – но потащишь его ты сам.

В нашем импровизированном лагере раненый гражданский пришел в себя. Перед этим его осмотрела наша хирург Наталья Вейдель и только покачала головой: не жилец. К тому времени я скинул с себя маскировочный костюм и расхаживал в форме немецкого ефрейтора, периодически ловя неприязненные взгляды со стороны некоторых членов нашего маленького отряда.

– Кто вы? Назовите себя? – по-немецки обратился я к раненому.

Увидев перед собой немецкого солдата, тот немного успокоился.

– Меня зовут Вальтер Френц. Я личный фотограф фюрера. В моем портфеле – заснятая и проявленная кинопленка с убийством русскими бандитами рейхсфюрера Гиммлера. Ее нужно немедленно передать командованию, чтобы ее поскорее доставили в Берлин. Я сам хотел это сделать, но, видимо, фортуна отвернулась от меня. Поспешите. Фюрер должен знать, как все произошло… – С каждым словом он говорил все тише и тише и, произнеся последнюю фразу, отключился.

Вот так да. Можно сказать, у нас в руках – документальное подтверждение совершенного нами. Эх, хотел бы я посмотреть это кино.

Теперь остро встал вопрос, как переправить пленку командованию, только уже не немецкому, а в Москву. Ну да решим и эту проблему.

А вот допрос майора-связиста дал очень много полезной информации. Поначалу он кочевряжился и наотрез отказался говорить, всеми силами изображая из себя героя рейха. Пришлось припугнуть его.

– Майор, вы все равно умрете, но у вас есть выбор умереть как солдату и мужчине или… – Я многозначительно замолчал.

– Или что? – опасливо спросил он.

– Видите вон того русского? – я кивнул на Гризли, расположившегося чуть в стороне и разбирающего свою винтовку для чистки. Странно, что Ваньки Воронова рядом не было. Вот кто был буквально в восторге от крупнокалиберной снайперки. – Я отдам вас ему. Он с огромным удовольствием выпотрошит вас как свинью, он умеет это делать мастерски. Вы увидите все свои внутренности, прежде чем умрете.

Как по заказу Гризли обернулся в нашу сторону и ощерился в подобии улыбки. Похоже, он еще не до конца отошел от увиденного разгрома на шоссе. От этого оскала, да еще сквозь свалявшуюся от ползанья по болотам и торчащую клочками бороду, майора аж передернуло.

– Обещаю вам, майор, что если вы ответите на мои вопросы, то я огражу вас от этого русского, а потом дам пистолет с одним патроном и разрешу написать последнюю записку родным.

Связист оказался очень информированным. От него я узнал, что на наши поиски брошены немалые силы. Три батальона полевой жандармерии, охранные части 4-й танковой и 2-й полевой армий, тыловые подразделения трех армейских корпусов. Кроме этого, подняты все подразделения вспомогательной полиции в Белоруссии. С воздуха ведется постоянная авиаразведка. Любые подозрительные места сразу подвергаются бомбардировке, и туда выезжают мобильные подразделения для прочесывания. По всем дорогам разъезжают усиленные патрули. То, что мы так удачно смогли вывернуться, ничем кроме как чудом не назовешь.

Френц оказался в машине майора совершенно случайно. Узнав, что майор должен выехать в генерал-губернаторство[69], он напросился в попутчики. Очень уж не хотелось личному кинофотохроникеру Гитлера отдавать в чужие руки бесценные пленки. А так можно было, при наличии ума, получить некоторые плюшки для себя лично.

По ситуации на фронте майор тоже оказался достаточно информированным. На сегодняшний день линия фронта пролегала, если смотреть с севера на юг, по рубежам Нарва – Псков – Витебск. Далее на центральном участке фронта имелся так называемый Минский выступ. Город до сих пор держался в полуокружении. Южнее линия фронта проходила по рубежу Гомель – Киев – Кривой Рог – Перекоп.

В Киеве ситуация была чем-то схожа с той, что в моем прошлом сложилась в Сталинграде: немцы медленно, метр за метром, преодолевая ожесточенное сопротивление советских войск, продвигались по городу к Днепру. А вот на юге немцы вплотную подошли к Крыму. Одесса пока держалась. Самое удивительное, что до сих пор держалась Брестская крепость. Советская авиация периодически устраивала налеты на окружавшие крепость немецкие войска и сбрасывала обороняющимся оружие, боеприпасы, медикаменты и продовольствие. Несколько раз удавалось десантировать в крепость подкрепление.

Вообще, судя по рассказу майора, в этот раз у немцев все пошло не так. Блицкриг явно забуксовал с первых же минут. Артиллерия нанесла удар по пустым казармам пограничников, которых накануне вечером вывели на рубежи обороны. Люфтваффе понесло колоссальные потери в первые же часы. Краснозвездные истребители ждали птенцов Геринга в полной готовности. Стоило первым бомбардировщикам пересечь границу СССР, как на них накинулись истребители и устроили форменное избиение. Учитывая, что зачастую немцы летели без истребительного прикрытия, то потери в бомбардировщиках у них были страшные. А советские самолеты устроили конвейер в небе, когда один полк возвращался, выполнив боевую задачу, а ему на смену уже подходил другой. К обеду немцы оправились, и в небе завязались ожесточенные бои. Как бы то ни было, но на первые дни войны советские ВВС если и не захватили полностью господство в воздухе, то вполне уверенно удерживали паритет, что дало возможность наносить бомбоштурмовые удары по наступающим немецким частям и аэродромам противника.

На земле сразу после начала артобстрела советской территории немцы получили неслабую ответку в виде уже нашего артиллерийского удара по изготовившимся к броску частям и позициям артиллерии. Так что немецкое наступление началось с задержкой на два часа. С первых же метров на советской земле немцы почувствовали, что эта война будет очень сильно отличаться от того парадного марша по Европе, что они прошли до этого.

Пограничники, как и в моем прошлом, встретили врага на линии госграницы. Ни одна застава не отошла. Немцы умылись большой кровью. С большим трудом преодолев оборону погранзастав, панцерваффе вышли на оперативный простор и… ударили в пустоту. Разогнавшись, они преодолели несколько десятков километров, абсолютно не встречая организованного сопротивления. Командиры передовых танковых батальонов слали по радио победные доклады, уже представляя, как им на грудь вешают железные кресты. Кресты они получили, правда, березовые.

Дав немецким танкам как следует оторваться от основных сил и снабжения, их банально заманили в засады и расстреляли, а кого-то проутюжили с воздуха советские штурмовики. Из передовых немецких подразделений практически никто не выжил. Более того, вконец обнаглевшие русские уволокли к себе все подбитые немецкие танки. Но орднунг есть орднунг, и вскоре по нашей земле покатился железный немецкий каток.

А вот тут уже и тактика советских войск изменилась. Теперь немцев встречали хорошо укрепленные узлы обороны, размещенные в ключевых точках на перекрестках дорог, у мостов и бродов. Большое удивление у немецких генералов вызвало то, что часто узлы обороны размещались там, где еще год назад было непроходимое болото. Как будто русские заранее знали, что это лето будет засушливым, и непроходимые заболоченные участки станут вполне преодолимыми для танков. Вернее, могли бы стать, если бы не эти русские.

Вообще майор очень возмущался коварством большевиков. Поля были распаханы, и на них застревала техника, обочины дорог во многих местах были искусственно заболочены. Посевов почти нигде не было, и уже начинал остро вставать вопрос с обеспечением армии продовольствием, потому что и скотины, которую можно было бы пустить под нож, почти нигде не оказалось.

Наконец, преодолев сопротивление узлов обороны, немцы уперлись в линию УРов на старой границе. А вот тут их ждал по-настоящему неприятный сюрприз. УРы оказались полностью готовы к обороне, а за их спиной стояли свежие, полностью готовые дивизии Красной Армии. С огромным трудом, ценой больших потерь немцам все же удалось прорвать первую линию обороны и… упереться во вторую. А потом – в третью. Начался самый страшный кошмар вермахта под названием позиционная война. Все планы на быстрый разгром большевиков пошли прахом.

Проклятый Минск держался, будто неприступная крепость, не давая возможность развить наступление на Москву. Брестская крепость, на взятие которой отводились считанные часы, вот уже почти два месяца успешно оборонялась, нанося немецкой армии большие потери. Да и черт бы с ней, с этой крепостью, но обороняющие ее не давали возможность задействовать в полном объеме Брестский железнодорожный узел для перевозок войск и снабжения. Да еще постоянные налеты русской авиации сделали любые перевозки делом крайне рискованным. Люфтваффе все еще не оправилось от разгрома первых дней и не могло обеспечить надежное прикрытие путей снабжения. Однако, по словам майора, это ненадолго, так как на западе резко снизилась активность английской авиации, что позволило перебросить в Россию высвободившиеся авиационные соединения.

Более или менее успешно у вермахта дела шли на юге. Там немцам удалось в полной мере воспользоваться просчетами советского командования и дойти до Перекопа. Крым пока не был блокирован с суши, но, похоже, это было делом ближайшего будущего.

Удалось выяснить, для чего, собственно, Гиммлер прилетал в почти что прифронтовой город, рискуя нарваться в воздухе на советские истребители. Тут все было довольно просто: Гитлер отправил его к Минску, чтобы он отвесил генералам волшебного пенделя и заставил побыстрее взять застрявший, словно кость в горле, город.

– Я вообще не понимаю, – вещал майор, все больше распаляясь, – почему вы, русские, так упорствуете. Ведь ясно же, что Германия все равно победит, как победила все европейские страны с их мощными и современными армиями. А что вы, русские, можете противопоставить непобедимому вермахту? Не лучше ли покориться и, не проливая свою кровь, принять новый порядок?

– Новый порядок подразумевает, что всеми на континенте будут управлять немцы, а остальные будут использованы в качестве рабов? – поинтересовался я, заранее зная ответ.

– Да, таково предназначение высшей расы, она должна управлять низшими, – с пафосом ответил немец.

– А с чего вы взяли, что именно вы, немцы, являетесь высшей расой? Кто вам рассказал этот бред? Геббельс? Вот уж точно образец истинного арийца, – я с сарказмом усмехнулся. – А остальные ваши вожди? Что Гитлер, что Геринг, что теперь уже постоялец ада Гиммлер. Посмотрите на них и на вон тех бойцов, – я кивнул в сторону сидящих чуть в сторонке пограничников. – Кто из них больший ариец? Так что вопрос о расовом превосходстве явно не вам поднимать. А вообще вы, немцы, забыли заветы своего великого Бисмарка и полезли войной на Россию. И знаете что, майор, – я посмотрел немцу в глаза, – вы эту войну уже проиграли. Она закончится в Берлине. Вы радуетесь каким-то своим сегодняшним победам, но даже не подозреваете, что воевать русские еще и не начинали. Так что ваших родных ждет неприятный сюрприз в виде наших танков на Александер-плац.

– Да, с вождями нам не повезло, – сник майор, – они явно не образец арийцев. Но на стороне Германии – экономика и промышленность всей Европы.

– Вы с географией хорошо знакомы? – спросил я. – Представьте карту и посмотрите, что собой представляет ваша хваленая Европа и что такое Россия. Я повторюсь: мы еще не начинали воевать. К сожалению, вы не увидите разгром ваших армий и Гитлера, качающегося в петле. Вот вам бумага и карандаш. Пишите последнее письмо родным. Потом я дам вам пистолет с одним патроном, а ваше тело мы отнесем поближе к дороге, где вас найдут. Поторопитесь, майор, у нас не так много времени.

– Но вы ведь можете сдаться, и я гарантирую вам достойное содержание в плену… – Было видно, что немца начало слегка потряхивать. – Сложите оружие и пойдемте со мной. Вы – достойный противник, а мы, немцы, уважаем сильных врагов.

– Вы испытываете мое терпение, – повысил я голос, – пишите и закончим на этом. – Я положил перед ним лист бумаги из блокнота, взятого взаймы у Земляного, и карандаш.

Майор вскочил на ноги, принялся и дальше убеждать меня сдаться именно ему. Он даже не заметил проходящего мимо ленивой походкой Гризли. А зря. Бывший ротмистр каким-то неуловимым движением слегка махнул рукой и пошел дальше, оставив за спиной оседающего и хрипящего майора, пытающегося руками зажать перерезанное горло.

– Чего ты с ним развел тут благородство? – буркнул он. – Пристрелил бы давно, и все.

Ох, не любит Гризли немцев. Видимо, такие нежные чувства к ним у него еще с той войны остались. Видевший всю эту сцену немного со стороны Земляной лишь удовлетворенно кивнул.

Шоссе пересекали в начинающихся сумерках и обойдя стороной место разгрома немецкой колонны. Земляной со своими погранцами куда-то исчез, пообещав догнать нас чуть позже. Я лишь рукой махнул, попросив не поднимать шум.

Догнали они нас минут через сорок, волоча на спине увесистый мешок. Как только не заблудились. Все же в лесу темнеет раньше. В мешке оказались десяток банок тушенки, какие-то рыбные консервы, несколько килограммов колбасы и пять буханок хлеба. Не плохо. Во всяком случае, на несколько дней провизией мы обеспечены. На мой вопрос, где удалось раздобыть все это, Земляной усмехнулся.

– Да мы еще когда за тем немцем к дороге бегали, увидели перевернутый грузовик, из которого вывалились какие-то мешки. Ну мы в один из мешков и заглянули, а потом прихватили его с собой и отнесли в сторонку. Тащить-то тогда и так пришлось аж двух языков, вот мы и сховали мешочек. А сейчас, стало быть, забрали. – Даже в темноте было видно, что Земляной улыбается во весь рот.

– Ладно, молодцы. Только в следующий раз предупреждайте о своих планах.

– Ясно, понял, – пограничник кивнул.

Ночь прошла спокойно. Далеко от дороги отходить в темноте мы не рискнули, поэтому расположились в первом же удобном месте. Костер по понятным причинам не разводили и поужинали колбасой с хлебом, хотя против такого меню возражений ни у кого не было.

Выгонощанский лес встретил нас, мягко говоря, неприветливо. Прямо по опушке тянулась линия окопов, кое-где засыпанных в результате обстрела. Многие деревья были сломаны. В паре мест стояли закопченные подбитые танки Т-26. Похоже, бои здесь шли жаркие.

Пройдя несколько километров в глубь леса, встали лагерем в удобном овражке, по дну которого протекал небольшой ручей с кристально чистой водой, и начали обустраиваться. Нам здесь отсиживаться как минимум неделю, пока немцы немного не успокоятся. Ну а пока надо бы отправить разведку по разным направлениям. Необходимо было выяснить окружающую обстановку, да и о провизии позаботиться тоже не мешало. Кроме того, с патронами у нас было, что называется, не густо, а значит, предстояло покопаться на местах боев. Может, там удастся чем-нибудь разжиться.

Посовещавшись с Земляным, решили с разведкой пока повременить, ограничившись осмотром ближних подступов к нашему лагерю, а вот на места боев сходить необходимо. Патронов действительно было мало. У пограничников – по десятку на ствол и по пять-шесть патронов – у остальных. Мы с Гризли были, что называется, богачами. У меня «Скорпион» с еще полными тремя магазинами по 20 патронов и немецкий автомат с двумя магазинами, да у Гризли его «Аннушка», как он все время называл винтовку с почти полутора сотней патронов.

Оставшееся до темноты время и весь следующий день посвятили бытовым вопросам. Соорудили из веток навес на случай непогоды, в стенке оврага при помощи единственной имеющейся у нас малой пехотной лопатки выкопали в мягкой податливой почве что-то вроде полуземлянки, также прикрыв ее навесом из веток, да рядом, также в склоне, вырыли нишу под очаг, прокопав заодно дымоход наверх и прикрыв его лапником, чтобы рассеивать дым.

Пограничники по очереди обежали окрестности. Добрались они и до западной опушки леса, где также обнаружили разбитые позиции. И если те, мимо которых мы проходили, были уже, что называется, прибраны, то на этих в полузаваленых окопах и ячейках лежали непохороненные убитые бойцы. Вот там можно было отыскать и боеприпасы, и, возможно, что-то полезное для нас. Да и похоронить по-человечески наших тоже надо было. Только делать все это требовалось крайне осторожно, так как метрах в пятистах от опушки проходила полевая дорога, по которой хоть и не так интенсивно, но все же проезжали немецкие машины.

Ну а пока, за хлопотами по устройству лагеря, понемногу наладилось общение между членами нашего маленького отряда. Гризли как-то быстро нашел общий язык с Натальей Вейдель, и теперь их часто можно было увидеть сидящими рядом и о чем-то неспешно беседующими. И всегда где-то в непосредственной близости от них крутился Ваня Воронов, с вожделением поглядывающий на винтовку Гризли.

Меня все время аккуратно пытался прозондировать Земляной. Наконец, видимо, уже устав от моих отговорок и отшучиваний, он спросил напрямую:

– Товарищ Шершень, а какое у вас звание, если не совсем секрет?

Военный, что с него возьмешь. Для него вопросы субординации стоят на первом месте. Наверное, придется ему открыться. Человек он вроде надежный. Но сначала:

– Хорошо, я тебе скажу, кто я, но для начала покажи свои документы.

Ну что же, красноармейская книжка вроде в порядке. Во всяком случае пресловутая ржавая скрепка присутствовала.

– Мое воинское звание – капитан запаса. Кроме того, вот, ознакомься. – И я протянул Земляному свое удостоверение заместителя Председателя ГКО. Земляной аж подпрыгнул на месте и вытянулся в струнку, бросив ладонь к козырьку фуражки и собираясь рапортовать.

– Ты это брось, – осадил я его. – Для всех я Шершень. Кто я такой, знаешь только ты да Гризли, и на этом пока хватит.

К месту боя вышли сразу после завтрака и водных процедур, оставив в лагере женщин и подвернувшего ногу Самойлова для помощи и охраны. Перед этим по очереди с удовольствием побрились прекрасным бритвенным станком, найденным в портфеле Френца. С вечера удалось постирать уже достаточно замызганную немецкую форму. И хотя она не совсем высохла, пришлось облачаться в нее, как есть. Но то, как всех удивил Гризли, не поддается описанию. Дождавшись, когда все приведут себя в порядок, он взял бритвенный станок и отсел в сторонку. Поначалу я думал, что он просто подравняет себе бороду и усы маленькими ножничками, входившими в набор для бритья, но во зился он слишком долго для этого. И вот когда Гризли, обтеревшись чистой тряпицей, заменявшей полотенце, встал и обернулся, то ахнули все: на нас смотрел бравый мужчина с аккуратными усами, точь-в-точь как у Сталина, и гладко выбритым лицом.

– Гризли, да вы молоденький хлопец, – удивленно сказал Земляной. А бывший ротмистр даже как-то смутился от всеобщего внимания.

Уже когда шли к опушке, я вполголоса, чтобы другие не слышали, спросил его:

– Да вы, пан Домновский, никак перед Натальей хвост распушили. А не думаете, что она может быть замужем?

– Не может, – буркнул в ответ Домнин. – Ее мужа ваши в тридцать шестом расстреляли. Они тогда жили в Петрог… то есть в Ленинграде. Его арестовали как врага народа, а ее выслали. Вот после этого она и перебралась вначале в Минск к родственникам, а потом, в тридцать девятом, в Волковыск, где устроилась хирургом в больницу. Это Светлана замужем. У нее муж военный, и они виделись в последний раз вечером двадцать первого июня, накануне войны. И вообще, не надо лишних домыслов. Ни перед кем я хвост, как ты выразился, не распушил.

Ага, как же, верю. Особенно покрасневшей физиономии Гризли. Вот ведь вроде мужику уже хорошо так за полтинник, прошел, как говорится, и Крым, и рым, а он краснеет, как молоденький юнкер на первом свидании.

Глава 14

Пополнение

Я стоял на небольшой возвышенности и в бинокль наблюдал за приближающимся стадом. Вот честное слово, без матерных выражений увиденное описывать было затруднительно. По дороге, примерно в километре от нас, шла колонна пленных, человек в полтораста, под конвоем семи немцев, вооруженных карабинами. То есть если напасть на них всем скопом, то пострадают, и то не факт, максимум семь человек. Но ведь нет идут как миленькие и даже соблюдают некое подобие строя. Вот и как их кроме как баранами назвать?

Я зло сплюнул и начал прикидывать, как вытаскивать эту толпу из той задницы, в которой они очутились. Как бы я к ним ни относился в данной ситуации, но это были наши люди.

Первым колонну пленных заметил Гризли в свой прицел. Мы уже пару часов копались на опушке в поисках боеприпасов и всего того, что могло нам пригодиться. По очереди с Гризли дежурили в дозоре. За это время по проселку проехали несколько грузовиков и одно легковое авто. Черных и Волков взяли на себя самую неприятную, но тоже необходимую работу по захоронению останков наших бойцов.

С появлением колонны пленных все работы прекратили. А у меня в голове созрел план, который я по-быстрому изложил своим, наверное, уже подчиненным. Во всяком случае тот же Земляной принял мое главенство как само собой разумеющееся, а за ним и все остальные.

Все строилось на внезапности и точности стрельбы. Надо было одновременным залпом уничтожить всех конвоиров. Самым хреновым было то, что трое из них шли по противоположной от нас стороне дороги и были прикрыты от нас колонной. Придется мне выходить им навстречу. Оставив Гризли в засаде, выдвинулись к дороге.

Не знаю, что подумали немцы, конвоировавшие пленных, когда увидели идущего им навстречу чуть покачивающегося ефрейтора с автоматом, насвистывающего «Wenn die Soldaten». Во всяком случае колонна остановилась, и сразу стрелять они не начали.

– Эй, камрады! – закричал я радостно на немецком. – Угостите сигаретой. Мы уже третий день прочесываем эти проклятые леса, а наш фельдфебель, эта жирная свинья, словно забыл про нас. Ни сигарет, ни шнапса. Сам себе ни в чем не отказывает, а мы должны страдать.

Произнося эту речь, я все ближе и ближе подходил к колонне. А удачно-то как получилось! Оставив в хвосте колонны и по флангам по одному конвоиру, остальные четверо вышли вперед, с интересом разглядывая меня. По моей довольной улыбающейся физиономии и по слегка покачивающейся походке сразу было видно, куда подевался весь шнапс, который якобы заныкал прижимистый фельдфебель. А я, подходя все ближе, смещался чуть в сторону, чтобы на линии огня было по возможности как можно меньше пленных.

И вот, подойдя буквально вплотную, я очередью, что называется, от бедра, срезал троих из четырех стоящих передо мной немцев. Еще один стоял уж больно неудобно: за его спиной был плотный строй пленных. Краем уха услышал одновременный залп винтовок. Уцелевший «мой» немец буквально раскинул мозгами. На дорогу. Вскинув автомат к плечу, я провел контроль убитых. По пуле в голову гарантируют от случайностей.

В конце строя заметил какое-то шевеление. Это сучил ногами по земле получивший пулю в брюхо немец. Вновь раздался винтовочный выстрел, и бедолага окончательно успокоился. Интересно, кто это у нас такой меткий? Всадить пулю лежащему точно в голову – это надо уметь. Ну да ладно, потом разберусь.

Что интересно, строй как стоял замерев, так и продолжал стоять. Никто даже не сделал попытку побежать в сторону леса.

– Ну и какого хрена вы замерли, как три тополя на Плющихе? – вызверился я. – Какого хрена вы вообще не передавили немцев, пока шли? Вас вон какая толпа, а их всего семеро! СЕМЕРО, вашу мать! – уже откровенно заорал я, заставив первые ряды невольно отшатнуться.

– Вы вообще кто такой и что себе позволяете?

Откуда-то из-за первых рядов вышел мужчина в явно сшитой на заказ командирской гимнастерке, правда, со споротыми знаками различия. Солнце аж отсвечивало от его лысины. Манера сразу наезжать на собеседника выдавала в нем далеко не маленького начальника.

– А ты кто такой? Что за крендель?

Как говорится, мое кунг-фу лучше, чем его кунгфу. У меня в кармане есть убойный документ. Фактически я сейчас самый высший представитель советской власти на всю округу.

– Я – полковой комиссар Гайлис! – Мужик аж грудь выпятил вперед. – Своей властью беру вас под свое командование и приказываю сложить оружие ввиду бессмысленности сопротивления и ждать представителей немецкой армии. И вообще, по какому праву вы носите немецкую форму и применяете немецкое оружие. Вас надо отдать под суд военного трибунала.

– Слышь, мужик, ты с какого дуба рухнул? – Я откровенно обалдел от такого заявления и наезда. Насколько я знаю из прочитанных книг и архивных документов, немцы политработников в плен не брали и расстреливали на месте.

Тем временем, пока я приходил в себя от услышанного, сбоку и чуть позади меня буквально материализовались трое пограничников и с ними Воронов.

– Я приказываю вам сложить оружие! – дурным голосом заорал лысый. – Из-за вас немцы могут наказать нас всех.

– Это он чего? – с удивлением спросил Земляной, кивнув в сторону кричавшего.

– Да кто его знает, – пожал я плечами, – больной какой-то. Видать, контуженый.

В этот момент на сцене появились новые действующие лица: из-за бугра, обходя который дорога делала небольшой поворот, вывернулся немецкий, хорошо знакомый мне по описанию и добытым разведкой документам и фото колесный бронеавтомобиль Sd. Kfz. 222 в сопровождении двух мотоциклов с колясками с установленными в них пулеметами и одного мотоцикла-одиночки.

Лысый, увидев неожиданных союзников, буром попер на меня, попытавшись схватиться за автомат. Короткий удар носком сапога между ног заставил его скрючиться на дороге в позе эмбриона.

И тут произошло то, от чего я просто выпал в осадок: со стороны взгорка раздалось «тудух, тудух, тудух» и после небольшой паузы – еще раз «тудух». На лобовой броне броневичка и на башенке появились хорошо видимые высверки от попаданий 14-миллиметровых бронебойно-зажигательных пуль.

Броневик вильнул на дороге и съехал в кювет. Одновременно с этим стоящий рядом Ваня Воронов вскинул винтовку и буквально в пулеметном темпе, навскидку, произвел пять выстрелов. ПЯТЬ! ВЫСТРЕЛОВ! НАВСКИДКУ! И ТРЕХЛИНЕЙКИ! При этом, само собой, успевая каждый раз передернуть затвор. Но самое удивительное не это. Самое удивительное, что все пять выстрелов не пропали даром. Немецкие мотоциклисты, наверное, даже понять ничего не успели, как отправились в страну вечной охоты. Ваня же как-то плавно, словно танцуя, переместился к ближнему, лежащему на обочине убитому конвоиру и выпустил свою винтовку из рук, одновременно ногой подкидывая в воздух немецкий карабин. И все это одним слитным движением. Мгновение – и карабин словно прирос к его плечу, а глаза высматривали через прицел малейшее движение.

Сказать, что я обалдел от увиденного, это ничего не сказать. Такое я только в кино в голливудских боевиках видел. Расстрел немецкого мотопатруля занял считанные секунды. Тот же Земляной даже понять ничего не успел, а я, сделав морду кирпичом, как будто подобное вижу по нескольку раз на дню, обратился ко все еще стоящим в подобии строя пленным.

– Так какого хрена вы тут стоите, вместо того чтобы бить врага? И почему вы не придушили эту мразь? – Я слегка пнул ногой лежащего и чуть заметно сучащего ногами комиссара.

Из строя, заметно прихрамывая, вышел командир в порванной и местами прожженной гимнастерке и с одной-единственной сохранившейся петлицей, в которой алели два лейтенантских кубика.

– А мы и били, пока этот, – он кивнул на лежащего, – не приказал нам сложить оружие. А что нам оставалось делать, если кругом одни немцы, а у нас ни патронов, ни снарядов, ничего? Два раза пытались в штыковую идти, чтобы вырваться из окружения, и только людей потеряли зря. А он нам сказал, что так хоть живыми останемся.

– А у врага оружием разжиться не судьба была? – Я смотрел в глаза лейтенанта.

– Он, – снова кивок на лежащего, – когда комдива убили и никого из командования не осталось, нам категорически запретил брать в руки немецкое оружие. Чтобы не было восхваления вражеского оружия. Даже приказал расстрелять одного бойца, который подобрал немецкий автомат и воевал с ним.

Я аж сплюнул, больше от злости. Ведь было же подобное и в моей истории, когда бойцам отдельные командиры и политработники категорически запрещали использовать трофейное оружие.

– Ладно, ясно с вами все. Ты только скажи, – обратился я к лейтенанту, – почему ты в таком подранном виде, а он целехонький и лощеный весь, да еще и со споротыми петлицами?

– Так я со своими бойцами в атаки ходил, а он из штабной землянки не вылезал. И петлицы он свои срезал и выбросил. Я сам это видел. И руки первый поднял, с немцами о чем-то договаривался. Они его потом назначили старшим колонны, чтобы следил за порядком.

– Вот сука! – раздалось сзади. Это Земляной не сдержался. – И что с ним делать будем?

– Что делать? – пожал я плечами. – Да ничего особенного. За нас давно все уже продумали и придумали. Расстреляем урода, и все.

Видимо, не настолько сильно я ударил лысого. Он вдруг вскочил и завопил.

– Вы не имеете права! Я полковой комиссар и выше вас по званию! Любое взыскание мне может объявить лишь старший по званию!

– А вот хрена ты угадал, что у тебя самое высокое звание! – Я с омерзением плюнул под ноги и повысил голос: – Именем советской власти! За отдачу преступных приказов на прекращение сопротивление и добровольную сдачу в плен, за сотрудничество с врагом бывший полковой комиссар… – Я сделал вид что забыл его фамилию. – Как тебя там? Хотя это не важно. Приговаривается к высшей мере социальной защиты, расстрелу! Приговор окончательный, обжалованию не подлежит и будет приведен в исполнение немедленно.

– Ааааа!!!

Бывший комиссар с воплем было бросился ко мне, но короткая автоматная очередь опрокинула его назад. Он дернул пару раз ногами и затих, а я, уже по традиции, произвел контроль в голову. Колонна стояла не шелохнувшись, в гробовом молчании.

– Что застыли? – обратился я к ним. – Думали, кто-то тут цацкаться будет? А теперь слушайте меня внимательно. Я – Шершень, командир отряда специального назначения (и пусть только кто-нибудь скажет что-то против). Кто желает своей кровью смыть позор плена, те сейчас отходят в сторону. Кто решил, что в плену ему будет лучше и он больше не хочет воевать, остается на месте и потом прикопает это дерьмо, – я кивнул на лежащий труп. – Ну а в плену у немцев вас ждут просто незабываемые впечатления. Я бы даже сказал, до самой смерти незабываемые. На размышление минута. Время пошло.

Сам отошел в сторону, жестом пригласив с собой Земляного.

– Значит так, старший сержант. Берешь одного из своих и уводишь тех, кто пойдет с нами, вот сюда. – Я на карте показал на сеть оврагов, расположенную в лесу километрах в пяти от нашего лагеря. – Там проводишь их проверку. Тебя этому должны были обучать. – Я дождался кивка Земляного и продолжил: – На все про все тебе сутки. Всех подозрительных сразу бери на заметку и постарайся изолировать. Хоть связывай и в кучу складывай. Всех выявленных явных предателей и лиц, сотрудничающих с немцами, сразу ликвидировать. Того лейтенанта задействуй. Как мне кажется, это наш человек, но все же проверь его по возможности. Задача ясна? Исполняй.

Через несколько минут, подобрав оружие убитых конвоиров и расстрелянного мотопатруля, колонна бывших пленных, ведомая Земляным и Ухтомским в тыловом дозоре, уходила в сторону, противоположную нашему лагерю. Желающих проверить на себе прелести немецкого плена не нашлось.

Мы с оставшимися решили хорошенько прошерстить броневичок. Оружие, естественно, с немцев все собрали и отдали бывшим пленным. В броневик лишь мельком заглянули. Уж больно картина там была неприглядная.

Тот самый лейтенант, назвавшийся Сергеем Новицким, распределил оружие среди тех, кому доверял. Себе мы оставили лишь один пулемет с мотоцикла, который тут же попал в цепкие лапы Алексея Волкова. Ваня с большой неохотой расстался с немецким карабином. Пришлось пообещать раздобыть ему еще лучший ствол. Мелькнула у меня мысль сделать из него и Гризли снайперскую пару. Гризли со своей убойной «Незабудкой» и Ваня с обычной снайперской винтовкой. По-моему, дело стоящее.

На удивление, бронеавтомобиль оказался на ходу. Гризли очень удачно расстрелял его экипаж, не повредив ничего важного. Спихнув лишенного головы водителя назад, я попытался завести это чудо германского автопрома. Не с первого раза, но мне это удалось. Блин, как же тут тесно-то. И жутко неудобно. Тот же наклон руля в обратную сторону, это что-то с чем-то. Но все же получилось не только завести бронеавтомобиль, но и выехать из кювета. Чуть дальше я видел вполне удобный съезд на заросшую травой лесную дорогу. Думаю, что там вполне смогу проехать.

К этому времени бойцы уже успели сложить трупы немцев и расстрелянного мной бывшего комиссара в коляски мотоциклов. Это просто счастье, что Черных и Волков умели водить мотоциклы. Они и сели на те, что были с колясками. Одиночку на руках толкал Воронов.

Заехав в лес, пешком вернулись к дороге и, насколько смогли, замели прихваченными с собой ветками наши следы. Пусть теперь фрицы гадают, куда пропали их патруль и целая колонна пленных.

Отъехав подальше, загнали технику под деревья и принялись за неприятную работу. Сняли с немецких фельдполицаев форму, извлекли из броневика трупы экипажа, оттерли, насколько смогли, внутренности бронеавтомобиля от крови. Пока занимались этим, подтянулись Гризли с пыхтящим и катящим мотоцикл Ваней.

Вечером, сидя у костерка, поинтересовался у Воронова, где он так научился стрелять.

– Так я же родом из Сибири. У нас в роду и отец, и дед промысловиками были. Белку и соболя били. Ну и меня с малолетства приучали к ремеслу, стрелять научили. Чтобы соболя добыть, мастерство нужно. Шкурку попортить никак нельзя, надо в глаз бить. Вот я и научился. На промысел ходил. А перед самой войной в армию меня призвали, в хозвзвод направили… – Ваня вздохнул. – А уж как я просил командира батальона отправить меня в стрелковую роту.

– Ну что же, с тобой все ясно. – Я пошевелил веткой в углях. – Пойдешь к Гризли вторым номером. При случае раздобудем тебе снайперскую винтовку, и будете вы снайперской парой.

Наутро, по-быстрому перекусив, вернулись к дороге. На этот раз я, Волков и Черных, одетые в немецкую форму с металлическими горжетками на груди, выехали на двух мотоциклах на дорогу, изображая патруль фельджандармерии. Гризли с Вороновым остались в лесу, прикрывая нас. Наша задача была попробовать остановить грузовик с продовольствием. Такую ораву, как теперь у нас, надо было чем-то кормить. Вот и встанем на довольствие к вермахту. Мы же сейчас у них в тылу, а значит, пусть они нас и обеспечивают всем необходимым.

Простояли почти до обеда. За это время мимо нас прошли четыре довольно крупные колонны грузовиков и одна колонна, состоящая из десятка танков и нескольких бронемашин. Похоже, в связи с тем, что станция Лесная была разбомблена нашей авиацией, немцы выгружают грузы и технику в Ивацевичах и далее гонят все своим ходом к фронту по разным дорогам. Представляю, что сейчас творится на шоссе Барановичи – Брест, если даже здесь, на проселочной дороге, колонны идут буквально друг за другом. Надеюсь, наши воспользуются сложившейся ситуацией и пройдутся вдоль шоссе авиацией.

Ближе к обеду прошла колонна пехоты численностью, по моим оценкам, в батальон. Покрытые пылью, они не выглядели какими-то удрученными или сильно усталыми. Шли довольно бодро, а некоторые даже посмеивались над нами.

Кто-то из колонны крикнул:

– Эй, камрад, одолжи мотоцикл доехать до Москвы, – чем вызвал веселый хохот у своих сослуживцев.

– Топай ногами, солдат, пока тебя не запрягли в телегу вместо лошади, – огрызнулся я, вызвав новый взрыв хохота.

Отвернувшись от колонны, я подошел к мотоциклу, в коляске которого сидел, до посиневших пальцев сжав рукоять пулемета, Волков.

– Спокойно, Леха, спокойно, – прошипел я чуть слышно, представляя, что творится у него на душе. Я и сам с большим удовольствием прошелся бы очередью по этим мундирам мышиного цвета. – Терпи, не время еще.

После пехоты движение по дороге как отрезало. Уже почти час на дороге ни души. Понятно, орднунг. Время обеда, а мы не жрамши. Решено, ждем еще пару часов – и сворачиваемся. Поедем в ближайшую деревню искать продовольствие.

Стоило только подумать об этом, как из-за поворота метрах в пятистах от нас в клубах пыли показался одинокий грузовик. Ну наконец-то. Вышел на дорогу и повелительно поднял руку, требуя остановиться. Когда грузовик подъехал, я не поверил нашей удаче: сзади к нему была прицеплена полевая кухня, из трубы которой шел дым.

– Куда направляетесь, рядовой, почему не в составе колонны? – Я подошел к дверце водителя. – Предъявите ваши документы.

Водитель молча протянул требуемое, а сидящий рядом с ним пассажир начал возмущаться:

– Господин ефрейтор, мы очень спешим! У нас сломалась машина, и мы отстали от своих. Я повар, и у меня там обед на весь батальон. Если мы вовремя не накормим солдат, то они просто растерзают меня.

– Мне необходимо все осмотреть. Порядок есть порядок, вы должны понимать. Что у вас в кузове? – Я говорил максимально строго.

– Там крупы, хлеб, картофель и консервы, а также тарелки и кружки, – начал перечислять повар. – Есть еще замечательная колбаса, если хотите, я могу вас угостить. Вижу, вы давно здесь стоите и, наверное, уже успели проголодаться. – Он хитро улыбнулся.

– Ну если у вас там действительно хорошая колбаса, то я не против.

Я протянул водителю документы, даже не взглянув в них, а повар колобком выкатился из кабины и побежал к заднему борту. Я прошел вслед за ним.

– Что это за чудо такое? – Я кивнул на прицеп с дымящейся трубой.

– О, это нам крупно повезло! – Повар прямо лучился от гордости. – Это русская трехкотловая полевая кухня. Русские хоть и варвары, но в этом деле знают толк. Нам удалось раздобыть ее на самой границе. Она была брошена прямо с горячей кашей в котлах. Каша, кстати, была довольно вкусной, – он захохотал. – Ах, да. Я совсем заболтал вас. Секундочку.

Повар взялся обеими руками за борт, собираясь залезть внутрь, когда я всадил ему нож под лопатку. Немец как-то, я бы сказал, удивленно-обиженно обернулся на меня, и глаза его закатились. Не давая ему упасть, я, поднапрягшись, перекинул тело через борт в кузов.

– Эй, водитель! – Я выглянул из-за кузова. – Идите сюда и помогите открыть этот ваш проклятый задний борт.

Водитель, кряхтя, нехотя вылез из-за руля и, не проявляя особого рвения, не торопясь направился ко мне.

– Ну тут же все просто, – он взялся за запор. – А где…

Договорить он не успел, получив нож прямо в сердце. Вот интересно, в прошлой своей жизни я курицу зарезать не мог, была пара случаев, а тут спокойно режу уже второго человека и не испытываю ни малейшей жалости. Хотя человека ли?

Подскочивший Черных помог забросить водителя в компанию к повару.

– Значит так, – начал я раздавать указания, – берешь мой мотоцикл и возвращаешься в наш лагерь. По пути забери Гризли и Воронова. Волков, ты следом за мной. Все, по коням, парни.

В лес съехать успели вовремя: лишь только дорога скрылась за деревьями, как по ней опять пошел поток транспорта.

Не спеша петляли по заросшей лесной дорожке. Похоже, что по ней ездили только на телеге, очень уж местами было узко для грузовика. Достаточно удалившись от дороги, я, было, вздохнул с облегчением, когда лобовое стекло рядом со мной украсилось круглым отверстием. Самого выстрела из-за шума двигателя я не слышал.

Резко остановившись, так, что едущий следом Волков врезался в прицепленную полевую кухню, я выскочил из кабины. Двигатель замолк. Вокруг стояла тишина. Волков, сообразив, что происходит явно что-то не то, подхватил пулемет из коляски и рыбкой нырнул под грузовик, выставив из-за задних колес ствол «эмгача».

– Это как же, вашу мать, извиняюсь, понимать? – Я вышел перед капотом и заорал словами из стихотворения Филатова.

Если честно, то было страшновато. Можно вот так запросто по-глупому получит пулю от своих. Ну а кто еще в лесу будет стрелять в немецкого водителя, едущего на немецкой же машине?

– Это какой моральный урод портит мне трофейную технику? – продолжал я распекать невидимого мне стрелка. – Я для того ее добывал, чтобы кто-то косорукий мне ее портил? А где «стой, стрелять буду»? Где «хенде хох», наконец? Вы у меня Устав караульной службы будете учить отсюда и до заката! А машину теперь будете драить до тех пор, пока она не будет блестеть, как у кота причиндалы!

– Кажись, свой, – раздалось из кустов метрах в десяти от меня. Волков тут же перекатился под машиной, направив ствол пулемета в ту сторону. – Ты кто таков будешь?

– А ты выйди сначала, и я посмотрю, кто ты сам таков. – Я упер руки в бока, держа правую так, чтобы не было видно зажатого в ней ножа.

Из-за кустов вышел человек в красноармейской форме.

– Извините, товарищ командир, не признал…

Боец виновато опустил голову, но было видно, что его ноздри жадно ловят ароматы, которые источала полевая кухня.

– Ладно, проехали, – махнул я рукой. – Показывай дорогу. Папочка приехал, пожрать привез детишкам.

При моем появлении Земляной подал команду:

– Становись!

Вмиг образовался довольно ровный строй. Земляной, печатая шаг, шел мне навстречу, вскинув ладонь к козырьку.

– Товарищ командир! Личный состав лиц освобожденных из плена построен. Докладывал старший сержант Земляной!

– Так, предупреждаю сразу! – Я вышел перед строем. – Мы находимся на территории, временно контролируемой противником, поэтому не орать, говорить вполголоса. А теперь здравствуйте, товарищи!

Ответ прозвучал хоть и не громко, но внушительно. А я тем временем продолжил:

– Вы все были освобождены из плена. Сдача в плен, особенно если вы в тот момент не были контужены и не находились в бессознательном состоянии, является позором для воина. Родина, народ дали вам в руки оружие, чтобы вы защищали свои дома, жен, матерей, сестер и дочерей, но вместо этого вы решили, что защищать их вам не по силам. Вам, здоровым мужикам, оказалось не по силам защитить тех, кого вы обязаны защищать, хотя бы и ценой своей жизни. – Весь строй стоял, опустив головы и сжав кулаки. – Я не собираюсь втолковывать вам прописные истины или судить вас. Ваша совесть – вот ваш судья. С этого момента вы все – бойцы отряда специального назначения. Вам предоставляется еще один шанс встать на защиту Родины. Последний шанс. Если кто из вас и на этот раз струсит, то я лично пристрелю его. Запомните: спецназ не сдается! Надеюсь, все меня хорошо поняли. Разойдись! К раздаче и приему пищи приступить!

Не успели раздаться первые звяканья ложек о металлические чашки, как объявились Черных с Гризли.

– Вы какого здесь делаете? – вызверился я. – Я что приказывал?

– А что я-то? – Черных глазами показал на Домнина.

– Да не ругайся ты… – Гризли как-то по-доброму улыбнулся. – Мы в лагерь малого отправили, а сами за вами поехали. Я накидку надел и каску напялил, в коляску сел. Чуть мимо сворота не проехали. Дождались, когда колонна пройдет, и свернули, потом веточками траву подняли, чтоб не видно было, что кто-то в лес поехал. А там по следам машины и до места доехали. Вдруг тебе помощь понадобится. Вон их тут сколько, а ты один.

Махнув рукой на этих двоих, я занялся подозрительными личностями. Трое из них, увидев стоящего за моей спиной и поигрывающего здоровенным тесаком Гризли, раскололись сразу. Оказались бывшими заключенными, переодевшимися в красноармейскую форму, чтобы удобнее было грабить. Сразу потребовали передать их в милицию, чем вызвали дружный смех у меня и Земляного. Гризли лишь усмехнулся, отчего один из троицы обмочился. Видимо, дошло, что милиции здесь не водится.

А вот с четвертым было непонятно. Он стоял на своем, что является красноармейцем Потаповым. Перед началом войны призван на сборы и попал в плен будучи контуженым. Вот только никто из остальных освобожденных его не знал. А ведь они почти все были из одной группы окруженцев.

– Ладно, гражданин Потапов, будем разбираться дальше.

Я отошел в сторонку и, подозвав Земляного и Домнина, изложил им свой план. Если честно, то идея так себе, но вдруг прокатит. Как оказалось, прокатила.

В очередной раз подойдя к задержанному я как бы ненароком повернулся к нему спиной, демонстрируя открытую кобуру с пистолетом, который предварительно разрядил. Позаимствовал я этот вальтер у убитого командира броневика. Потапов, которому только что по его просьбе развязали руки, моментально этим воспользовался. Выхватив пистолет, он жал и жал на курок, однако ничего кроме холостых щелчков не происходило.

Я резко, с разворота впечатал свой кулак ему в грудину, отчего он отлетел к дереву, где попал в руки Гризли.

– Ну и кто ты такой будешь? – потирая отбитый кулак, спросил я.

– Это не важно, – откашлявшись ответил лжеПотапов. – Важно то, что вы еще можете сдаться. Я гарантирую от имени немецкого командования, что с вами будут обращаться гуманно.

– Ясно все с тобой, – вздохнул я. – Только сказочку про гуманное обращение ты не мне рассказывай.

Я вставил в рукоятку снаряженный магазин и передернул затвор, досылая патрон в патронник. Вскинув руку, выстрелил точно в лоб лже-Потапову, отчего у него образовалось еще одно, не запланированное природой отверстие в черепушке. Того, что выстрел услышат те, кому не следует, я не боялся. Во-первых, пистолетный выстрел не такой уж и громкий, а во-вторых, все происходило на дне оврага и на приличном удалении от дороги.

Увидев со стороны расправу над одним из них, трое уголовников в унисон заголосили. Возиться с ними и заниматься их перевоспитанием не было ни возможности, ни желания, поэтому три выстрела поставили точки в их никчемных жизнях.

Видимо, моя речь, а скорее всего, буквально молниеносное уничтожение конвоиров и мотопатруля, а также расстрел бывшего полкового комиссара, троих уголовников и немецкого агента, да еще наличие двоих зарезанных немцев в кузове грузовика произвели должное впечатление. Похоже, меня начали считать полным отморозком, которому только дай кого-нибудь на тот свет отправить. Во всяком случае мое распоряжение о захоронении расстрелянных исполнили моментально. Лопатку, которая у них была, видимо, сперли с приватизированного мною броневика. То-то я там ее не обнаружил, хотя, по моим представлениям, она должна была крепиться сверху на броне.

Кстати о броневике. Спросил у Новицкого, есть ли среди них танкисты и те, кто умеет управлять мотоциклом и автомобилем. Мне тут же был предоставлен список личного состава с указанием званий и воинских специальностей. Танкистов, на удивление, оказалось много. Аж три десятка человек во главе со старшим лейтенантом Уваровым. Попросил пригласить его, и буквально меньше чем через минуту он уже вытянулся передо мной в струнку.

– Присаживайся, старлей. Нечего тут строевые смотры устраивать. Успел поесть? Вот и славно, присаживайся. – Я кивнул на лежащий напротив ствол дерева. – У нас в наличии три десятка танкистов. Ты их всех знаешь?

– Да, всех. – Старлей попытался было вскочить, но я жестом остановил его. – Мы из одного полка. – Уваров замолчал и посмотрел на меня взглядом, в глубине которого сияли огоньки. – Товарищ командир, а вам танки нужны?

– Чего? – А аж поперхнулся. – Какие танки? Где?

– У нас есть десять танков и четыре самоходных 120-милиметровых миномета. Вернее, танков восемь и две бээмпэшки. Тот комиссар, которого вы расстреляли, приказал загнать оставшуюся бронетехнику в овраг и сжечь. Технику мы в овраг загнали, а жечь не стали, только замаскировали хорошенько.

– А снаряды, горючее? – Я быстро прокручивал в уме открывающиеся перспективы.

– Вот с этим плохо… – Уваров вздохнул. – Снарядов осталось с десяток, патронов к пулеметам и мин нет вообще, горючки только на донышке. Мы потому еще и жечь не стали, что толком и жечь-то нечем было. Только внимание привлекать, и техника немцам досталась бы.

Уваров быстро нашел на карте место, где спрятали бронетехнику, а я начал прикидывать, как до нее добраться. По прямой от нас выходило примерно около 40 километров. Нам надо было попасть в район между населенным пунктом Вулька Обровская и озером Черное.

Горючим можно разжиться так же, как и продовольствием. Устроим гоп-стоп на дороге. Я сам видел, как мимо нас проезжали грузовики с бочками в кузовах, а вот как быть с боеприпасами, я не имел ни малейшего представления. Это тебе не горсть патронов, которую можно набрать на местах боев.

В отличие от той истории, что я знал, на территории, которую планировалось оставить врагу в начальный период войны, крупных складов не делали, так что отбить у немцев захваченный ими наш склад со всем необходимым, как это сплошь и рядом делали попаданцы в тех книгах, что я в свое время прочел, не получится. Ну что же, будем думать.

Ближе к вечеру отправились с Гризли за остальными членами нашего отряда. Бывший ротмистр уверял, что сможет даже ночью провести всех по лесу. Как оказалось, не врал. На пару с Ванькой Вороновым они безошибочно находили дорогу среди многочисленных Выгонощанских болот. Мы даже на броневике смогли проехать, хотя пару раз едва не застряли насмерть. Бросить бы, конечно, этот железный гроб, но пока он – наша единственная ударная сила, так что будем его использовать, пока есть горючее в баке и боеприпасы к пулемету и 20-миллиметровой пушке.

С утра пораньше, едва забрезжил рассвет, с Гризли, Вороновым и пограничниками выдвинулись к дороге. Нам как воздух нужен был информированный язык. Пролежали в придорожных кустах почти до самого вечера. Как назло, за все это время не было ни одной одиночной машины. Уже собирался дать команду на отход, как на дороге появился прыгающий на неровностях «кюбельваген» с закрытым тентом верхом. Такой шанс упускать было нельзя.

Как было заранее условлено, Воронов выстрелил в водителя. Автомобильчик резко вильнул на дороге, перепрыгнув через придорожную канаву, проломился сквозь кустарник и там перевернулся. Пограничники тут же бросились к нему. Через десять минут я уже держал в руках офицерский планшет, в котором находилась буквально бесценная для нас карта. Только взглянув на нее я поверил, что кто-то мне точно ворожит: ехавший в машине с водителем гауптман был не кем иным, как интендантом, а на карте были указаны места расположения всех немецких частей в округе, склады, пункты питания, госпиталя, аэродромы и, пожалуй, самое ценное, места хранения трофейной техники и вооружения. Там же были отмечены и ремонтные мастерские. Теперь мы уже не будем тыкаться, как слепые, в разные стороны.

Автомобиль совместными усилиями поставили на колеса, вытолкали на дорогу и отогнали к броневичку, куда также перегнали и приватизированный у немцев грузовик. А не плохой автопарк у нас набирается.

Глава 15

И аз воздам…

Уваров вернулся грязный, голодный и злой как собака. Три дня назад он с Ухтомским и двумя своими танкистами отправился в разведку к месту, где они спрятали танки. Заодно и маршрут проверить. И вот, вымокший под недавно прошедшим дождем, он устало приземлился рядом со мной.

Не дав ему и слова сказать, я протянул миску с наваристой похлебкой, в которой плавали крупные куски мяса. Мы тоже эти дни не сидели без дела, навестили стоящий в стороне от дороги небольшой хутор. Местных жителей здесь не было, зато имелась небольшая тыловая часть, занимающаяся убоем и разделкой пригоняемой к ним местными полицаями скотины. Заодно и колбасу делали, тушенку варили и в банки закатывали. Кстати, и колбаса, и тушенка нам пришлись по вкусу. Ну и помимо разных вкусностей мы заполучили себе еще полтора десятка немецких карабинов, пару автоматов и пулемет Дегтярева ДП-27, который оказался в подводе у приехавших, на свою беду, полицаев.

Похоже, проголодались разведчики не на шутку. Вон как Уваров мечет ложкой, то и дело пытаясь вскочить на ноги. Я глазами показывал ему, чтобы вначале поел, но потом мне эта пантомима надоела.

– Что ты скачешь, будто шило в заднице у тебя? – раздраженно сказал я. – Поешь вначале спокойно, а потом доложишь как положено.

– Трындец! – Уваров зло отставил в сторону опустевшую миску. – Нет больше танков! Все их вывез кто-то. – Он зло сплюнул в сторону и прошипел что-то на великом и могучем.

– Ну нет, так нет, – ответил я как можно спокойнее, хотя было немного обидно. Да что там немного? Сильно обидно было. С танками – это вам не то что без них, хотя и хлопот много. Зато какие дела можно было бы провернуть. – Не были богатыми, так и не хрен начинать. – Я хлопнул себя по колену и встал. – Вам отдыхать, а я пойду напрягу Новицкого. Уходить надо отсюда.

Заодно необходимо поискать бывшего ротмистра. Хотя чего его искать? Вон он, сидит рядом с нашим отрядным врачом Натальей Вейдель и о чем-то с ней толкует. Винтовку свою отдал Ваньке Воронову, который эту бандуру с любовью буквально вылизывает. Кивнув Гризли, чтобы шел со мной, я пошел поближе к кухне, возле которой суетился повар (кстати, реально повар одного из ресторанов Минска, мобилизованный с началом войны) и раздавался голос Новицкого, устроившего кому-то разнос.

– В общем, ситуация такая, – начал я, когда весь наш импровизированный штаб, включая Земляного, ставшего кем-то вроде особиста и начальника разведки, и отказавшегося идти отдыхать Уварова, собрался на что-то наподобие совещания. – Танков на месте не оказалось. Похоже, фрицы их нашли и к себе уволокли. Тут неподалеку на карте обозначены ремонтные мастерские на месте бывшего МТС. Так что, скорее всего, они там. Прицелы и орудийные замки на месте? – обратился я к Уварову.

– Да, лежат там, где мы их и закопали, – подтвердил тот.

– Это хорошо! – потер я ладони. – Раз танки исправны, то немцы, учитывая их скупердяйство, на металлолом их не пустят. А раз нет прицелов и замков, то и использовать пока не смогут. Значит, надо нам наведаться в эти самые мастерские. Тем более что там же находится склад трофейщиков. А значит, слушайте боевой приказ: Новицкому и Земляному отобрать всех, кто владеет немецким языком, и переодеть в немецкую форму. Экипаж броневика сформирован? Водители на мотоциклы и на машины назначены? – обратился я к Уварову и после его кивка продолжил: – Подготовить технику к маршу. Распределить людей по машинам. Всех танкистов – в кузов грузовика. Оставшиеся под командованием старшего лейтенанта Новицкого выдвигаются к точке сбора в пешем порядке. В бой вступать только в случае обнаружения. Все, за работу!

Пока собирались, не обошлось без скандала. Даже двух. Один из четверых отобранных, знающих немецкий язык, наотрез отказался надевать немецкий мундир. Чуть до драки дело не дошло, пришлось вмешаться.

– Почему вы отказываетесь надевать форму победоносного вермахта, солдат? – спросил я на языке Гете и Вагнера. Сам я щеголял в офицерской форме, позаимствованной у гауптмана-интенданта.

– Потому что я не Ганс какой-нибудь, – последовал ответ на чистом немецком, – а Иван. И я не немецкий, а русский солдат и вражью форму надевать не буду, хоть расстреливайте меня.

– О, я буду звать тебя Йохан. Йохан Вайс. – Я аж заулыбался, вспомнив один из любимых фильмов[70]. А вот боец набычился и сжал кулаки, готовый броситься. – Я тебе, Йохан, крайне не советую совершать опрометчивые поступки. Скажи лучше, откуда так хорошо владеешь языком?

– Я родом из-под Саратова. У нас в поселке почти все жители были из поволжских немцев, так что сызмальства на двух языках научился говорить.

Боец немного расслабился, но все равно смотрел исподлобья.

– А скажи-ка мне, русский солдат, – продолжил я уже по-русски, – в каком подразделении ты сейчас несешь службу? Ну, отвечай!

– В отряде специального назначения, – буркнул боец, все еще не понимая, к чему я клоню.

– Во-о-от! В спецназе! – Я поднял кверху указательный палец для важности момента. – А в спецназе не важно, какая на тебе форма. Главное, что ты остался верен Присяге, Родине, народу. Мы воюем не на передовой, а в тылу. И в тылу вражеском. А значит, нас численно меньше, чем врагов. И поэтому мы идем на различные военные хитрости, чтобы победить и уничтожить врага. А для этого, если потребуется, хоть чертями переоденемся, но доберемся до горла тех, кто пришел с оружием на нашу землю. Так что переодевайся, боец, и помни: главное – это то, что у тебя в сердце, какое у тебя содержание, а форма – это все второстепенное.

Полцарства отдам за хорошего вменяемого политрука. Пусть он им мозги вправляет после того, как ему их вправлю я.

Второй скандал был едва ли не более серьезным, чем первый. Наш повар заставил бойцов из наряда прицепить к грузовику полевую кухню и категорически отказывался отцеплять ее. Так и стоял рядом с ней с винтовкой наперевес. Увидев меня, он заголосил:

– Товарищ командир! Да разве ж так можно, такую кухню бросать?! А как потом бойцов кормить? Ее же не на себе потащим, а машина повезет. Ну так и пусть везет. А я уже и воду кипятить поставил.

Из трубы и правда шел небольшой дымок. На все увещевания и уверения, что мы кухню спрячем, а потом за ней вернемся, повар отвечал одно: «Не дам!» В конце концов я махнул на это рукой. Черт с ней, с этой кухней. Пусть будет. Может, и правда пригодится еще, хотя бы как маскировка. Ну кто подумает, что в кузове грузовика, к которому прицеплена дымящаяся полевая кухня, едут русские диверсанты.

Уже после команды на посадку увидел романтическую сцену: бывший ротмистр Домнин, он же снайпер-крупнокалиберщик Гризли, нежно держал за руки доктора Наталью и что-то тихонько ей говорил. Похоже, мужика окончательно отпустило после гибели дочери. Что же, совет им да любовь. Наталья со Светланой, кстати, с нами не едут. Они уходят пешком с основной частью отряда.

Выдвинулись в следующем порядке: впереди в головном дозоре ехали два мотоцикла, одиночка и с коляской с установленным в ней пулеметом, затем шел броневик, за ним – «кюбельванген» со мной, вальяжно развалившимся на заднем сиденье. С «кюбеля» сняли тент и опустили лобовое стекло, которое мало того что было пробито пулей, так еще и изрядно побилось, когда машина перевернулась. За «кюбелем» ехал грузовик с дымящейся кухней, а замыкал колонну еще один мотоцикл с коляской.

И, похоже, наша маскировка сработала, во всяком случае попадавшиеся по дороге немцы на нас внимания не обращали. Так проехали километров восемь по лесной дороге, когда едущий впереди мотоцикл-одиночка вдруг резко развернулся и помчался в нашу сторону. С броневика подали команду «стоп», и колонна встала.

– Товарищ командир, там, впереди, в деревне немцы и полицаи. Ходят по домам, жителей никого не видно.

Сердце тревожно заколотилось в груди. Из той своей истории знал я, что вытворяли каратели на оккупированной территории. По-быстрому дал всем указания, и мы двинулись дальше.

Когда наша колонна появилась из леса, то это поначалу вызвало переполох в деревне, но, присмотревшись, немцы убедились, что это движется их колонна. Правда, немного не с той стороны, но кто знает, может, так было нужно.

Сама деревенька была из категории «пять домов – три улицы». Реально в ней было не более полутора десятков хат, выстроившихся вокруг небольшой площади. Вот на эту самую площадь мы и выехали, встав таким образом, чтобы с броневика, нашей главной ударной силы, простреливалась вся округа. Мотоциклы с пулеметами также развернулись таким образом, чтобы держать на прицеле всю эту свору.

Полицаи, которых было человек двадцать, с интересом разглядывали нас, при этом не переставая таскать кур, свиней и какие-то вещи. К «кюбелю» подошел, по-видимому, старший, со сдвоенными молниями в правой петлице и тремя звездочками в левой.

– Унтерштурмфюрер СС Вайгль, зондеркоманда 7a, айнзацгруппа «B». – Он небрежно козырнул мне как старшему по званию. – Откуда вы едете, герр гауптман, и куда направляетесь?

– Гауптман Краузе. – Я козырнул в ответ. – Скажите, унтерштурмфюрер, где мы, черт побери, находимся? Мы свернули не туда и заблудились в этих проклятых лесах.

– Такое случается, герр гауптман… – Вайгль заулыбался. – Дайте вашу карту, и я покажу вам дорогу. Или, если хотите, то можете подождать, когда мы здесь закончим, и поехать с нами. Так даже будет лучше. В лесах иногда встречаются недобитые русские, и ездить малыми колоннами или поодиночке очень опасно.

– Пожалуй я так и поступлю. – Я выбрался из машины. – С вами действительно будет надежнее. А чем вы здесь занимаетесь?

– Рутина, герр гауптман, – эсэсовец устало махнул рукой, – проводим мероприятия по очистке местности от нежелательных лиц. Нам донесли, что здесь жители укрывают евреев. При проверке все подтвердилось. Всех жителей и евреев мы уже расстреляли. Сейчас соберем скот, продовольствие и ценности и тронемся в путь, а эти украинцы из вспомогательной полиции тут все приберут. – Увидев мой вопросительный взгляд, он пояснил: – Сожгут все. Не оставлять же дома лесным бандитам.

– Это верно, – я сделал вид, что полностью согласен с ним. – А вы, унтерштурмфюрер, не боитесь в одиночку ездить с этими? – кивнул я в сторону полицаев.

– О, не беспокойтесь, – Вайгль засмеялся, – нас здесь с ребятами пятеро. Этого достаточно, чтобы контролировать процесс. Всю грязную работу делают эти ублюдки. Просто парни сейчас отдыхают. Можете присоединиться к нам.

– С удовольствием, унтерштурмфюрер. Только возьму кое-что с собой. Не с пустыми же руками мне идти к вам в гости. – Я засмеялся, хотя хотелось выстрелить в эту гнусную харю.

– Тогда подходите вон к тому дому, – он показал рукой на добротный дом с крытой тесом крышей, – там не плохой сад и есть стол со скамейками.

– Непременно приду!

«С гостинцами», – добавил мысленно я, подходя к грузовику.

– Так, парни, – шепотом сказал я, перегнувшись через борт, словно что-то достаю, – их здесь пятнадцать рыл. Десять полицаев и пятеро немцев. Фрицев я беру на себя. Постарайтесь полицаев взять живыми.

Прихватив с собой пару немецких гранат, тех, что с длинной деревянной ручкой, и накрыв их тряпицей, отчего казалось, что у меня в руке пара бутылок чего-то горячительного, я прошел мимо броневика и мотоциклов, сказав ребятам то же, что и в грузовике. Заодно из «кюбеля» прихватил своего верного «Скорпиона», дослав патрон в патронник и повесив его на ремне на плечо. Пусть думают, если увидят раньше времени, что похвастаться хочу редкой игрушкой. Не увидели. Уже подходя к дому, за которым расположились эсэсовцы, услышал, как кто-то из наших закричал, коверкая слова:

– Эй, рус Ифан, ком. Фыпейте са победу германского оружия.

Из-за угла послышался хохот, а я встал как вкопанный. Передо мной лежала девочка лет 10–11. Платье у нее было задрано до горла, а живот распорот. Видно было, что перед тем как убить, нелюди насиловали ее. Глаза заволокло кровавой пеленой от бешеной ярости. Скрутив с обеих гранат колпачки с рукояток, по очереди резко дернул за выпавший фарфоровый шарик на шнуре и по очереди швырнул обе за угол. Раздался чей-то вскрик:

– Гра… – который потонул в грохоте сдвоенного взрыва.

Я тут же метнулся за угол, одновременно вскидывая «Скорпион». Пыль от взрывов еще не осела, но было хорошо видно, что двое не шевелятся, еще двое катаются по земле, зажимая различные части тела, унтерштурмфюрер сидит, привалившись к стволу яблони и зажимает ладонями голову.

Двумя выстрелами в головы прекратил мучения раненых, а заодно произвел контроль тем, что не двигались. Вайгля схватил за шкирку, предварительно вытащив у него из кобуры пистолет, и поволок на площадь. В этот момент из-за угла, дико озираясь, выскочил Гризли с пулеметом ДП наперевес. Увидев меня, он перехватил пулемет в одну руку, а другой забрал у меня эсэсовца и, приподняв его над землей, словно он ничего не весил, потащил к нашим машинам. Там на коленях, заложив руки за голову, уже стояли все десять украинских карателей в окружении злых бойцов.

Швырнув Вайгля к его подчиненным, Гризли перехватил пулемет и спросил:

– Ну что, кончаем?

– Нет, не так. – Я еще не успокоился, и бушующая во мне ненависть требовала выхода. – Помнишь, как с теми, на хуторе? Так что бери помощников и готовь все необходимое. Да не тяни, времени в обрез.

Из-за одной из хат выбежали трое бойцов, и один из них тут же согнулся, выплескивая на землю содержимое желудка.

– Товарищ командир! Там… – Боец не знал, что сказать, только дрожащим пальцем тыкал себе за спину.

– Что там? – раздраженно спросил Уваров.

– А ты сходи и посмотри, если не боишься… – Я примерно уже догадался, что там такое.

Чуть шатающейся походкой я подошел к «кюбелю» и открыл портфель Френца, с которым почти не расставался. Там помимо отснятых кинопленок с ликвидацией Гиммлера, был еще небольшой фотоаппарат и несколько неиспользованных фотопленок. Я решил заснять зверства фашистов на оккупированной земле. Подойдя к трупу девочки, я попытался сделать снимок и не смог. Руки тряслись как в лихорадке.

– Товарищ командир, разрешите мне. – Один из бойцов, видя мое состояние, подошел ко мне. – Я до войны фотографией увлекался и снимать умею.

Отдав фотоаппарат, я лишь кивнул в знак благодарности. Гризли тем временем уже заготовил одиннадцать заостренных кольев.

– Давай туда, где жители лежат, – я мотнул головой за хаты, – пусть эти твари перед смертью видят, за что их казнили.

– Товарищ командир, товарищ командир! – Ко мне метнулся Уваров, догадавшийся, для чего предназначены колья. – Так же нельзя! Они же пленные! Их судить надо! Это не гуманно!

– Гуманности захотел?! – взревел я, схватив старлея за грудки. Глаза опять заволокло кровавой пеленой ярости. – Ты вон туда посмотри, гуманист хренов! – Я буквально швырнул Уварова в сторону лежащего тела девочки. – Ты вот им расскажи о своей гуманности! Вот этой крохе, которую толпа этих нелюдей насиловала, а потом зверски убила! А теперь представь, что это твоя дочь или сестра! Что, все еще на гуманизм тянет?! И вы все туда смотрите!!! – проорал я, обращаясь к остальным бойцам отряда. – Смотрите и запоминайте! Вот они какие, просвещенные немцы и их прихлебатели! Вот что они несут нашему народу, вашим дочерям, сестрам, матерям и женам! – Комок подкатил к горлу, и я закашлялся.

– На вот, глотни, – хмурый Домнин протянул мне какую-то бутылку.

Я сделал пару больших глотков. Умом понимал, что это спиртное, и спиртное достаточно крепкое, но ни крепости, ни вкуса не почувствовал. Пролетело все как вода. Зато немного отпустило.

– У нас все готово, можем начинать.

Я потянул бутылку белому как мел Уварову. Непонятно, отчего он побледнел. То ли от увиденного, то ли от моей вспышки ярости. Он тоже, похоже, не чувствовал вкуса выпитого.

– Именем Союза Советских Социалистических Республик! – начал я громко, обращаясь ко все еще стоящим на коленях полицаям. – За зверские убийства советских граждан, за измену Родине, за службу врагу вы все приговариваетесь к смертной казни. Учитывая особую жестокость совершенных вами преступлений, вы все будете посажены на кол. Приговор привести в исполнение.

– Надо бы их имена записать и фамилии, – негромко произнес кто-то.

– А нет у них ни имен, ни фамилий. У шакалов не бывает имен, – ответил я.

Полицаи сидели молча, не веря в происходящее. Вот первых троих скрутили и потащили за хату. Меньше чем через минуту оттуда раздался душераздирающий вопль, потом еще один, и еще. Полицаи разом завыли и заскулили. Кто-то даже попытался встать, но долгое стояние на коленях этому не способствует. Их тут же сбили на землю и поволокли за хату.

Последним потащили Вайгля. Он бестолково хлопал глазами, не веря в происходящее. И только увидев выстроившиеся ровным рядком колья, на которых еще дергались полицаи, он осознал свои перспективы. Ноги у эсэсовца отказали, брюки намокли, и он безвольной куклой повис на руках тащивших его бойцов, что-то бормоча себе под нос.

– Унтерштурмфюрер, да вы, никак, молитесь? Бросьте это бесполезное занятие. Господь глух к молитвам убийц и насильников.

Зрелище казненных украинских полицаев вернуло мне расположение духа. Не дай бог привыкнуть к этому.

– Гауптман или как вас там, – обратился Вайгль ко мне, – вы же офицер, и я офицер. Дайте мне пистолет с одним патроном или сами пристрелите. Дайте мне умереть как солдату.

– Вы не офицер и не солдат, Вайгль. – Я присел перед ним на корточки, чтобы заглянуть ему в глаза. – Вы – военный преступник, убийца и насильник. А потому и кара вам будет в соответствии с тем, что вы совершили. Помните «и Аз воздам»? Вот и вам воздается по делам вашим. Но зато есть и хорошая новость для вас, Вайгль: скоро вы встретитесь в аду со своим шефом Гиммлером, которого мы отправили туда погреться на сковородке. Правда, без головы, но там она ему ни к чему.

– Так это вы?! – Эсэсовец вытаращил глаза, на миг позабыв, что его ожидает.

Зато не позабыл Гризли, и вот уже кол с визжащим карателем устанавливают вертикально. Каждому казненному на шею повесили табличку, на которой были написано: «насильник и убийца». На шею Вайгля повесили табличку, на которой я написал: «И Аз воздам».

– Снимай, – приказал я бойцу, которому отдал фотоаппарат, кивнув на строй казненных. – Снимай так, чтобы и убитых ими было видно.

Нашей добычей стали еще два грузовика. Радовало, что проблем с водителями не было. Почти все танкисты уверенно водили автомобили.

Выделив людей для захоронения жителей хутора, я присел на скамейку у колодца. Хмурый Уваров молча сел рядом.

– Ладно, старлей, извини, – произнес я, не глядя на него. – Сорвался, когда ты про гуманизм заговорил. Нельзя с такими гуманно. Оставь хоть одного безнаказанным, один раз дай слабину, и могут пострадать сотни людей. Да и гниль от них, как зараза, расползется во все стороны.

– Да понимаю я. Душой понимаю, а разум говорит, что нам это все может аукнуться, когда к своим выйдем. – Уваров тяжело вздохнул. – Оно бы и хрен с ним, но хотелось бы и дальше бить врага, а не сидеть где-нибудь на цугундере.

– Не боись, не посодют, – я невольно хмыкнул. – Вали все на меня, а я выкручусь как-нибудь.

– Ага, выкрутится он, – буркнул танкист. – Там не посмотрят, что ты весь из себя такой геройский. Влепят превышение власти – и привет, пишите письма.

– Не влепят. – Я расстегнул клапан кармана и достал свои настоящие документы. А что, Уваров мне показался вполне нормальным офи… то есть командиром. – Вот, ознакомься. – Я протянул ему удостоверение. – Ты только помалкивай об этом. Знают Гризли, Земляной и теперь ты.

– Ни хрена себе, – присвистнул он и тут же извинился: – Извините, товарищ… эээ.

– Просто товарищ командир, – помог я ему. – Так что власти у меня хоть отбавляй. А наказать меня может лишь мой непосредственный начальник. Ну ты понял, о ком я.

– Товарыщу командыр! – К нам подошел боец в танкистском комбинезоне, держащий в руках что-то, завернутое в одеяло. – Дывитесь, чьего я тут знайшол. – Он откинул верх одеяла, и там показалась голова маленькой, лет четырех-пяти, девочки с огненно-рыжими волосами и перепачканным землей лицом.

– Это ты где откопал такое чудо, Пинчук? – спросил Уваров, не сводя глаз с девочки.

– Та мы з Яшей Карповичем пийшли пошукать, не сховались ли где злыдни, и тут слышу з хлева, з пид земли писк, як мыша пищит. Поглядали, а там погреб-ледник, и крышка навозом присыпана. Ну мы и открыли, а там вот така мыша сидела. Замерзла, дрожит вся. Ну Яша в дом метнулся, одеяло вытащил, чтоб дитя согреть. Вот так вот оно.

Ага, злыдней они шукали. Скорее всего, смотрели, нет ли самогона. Кстати, надо будет провести разъяснительную работу по этому вопросу.

– Ну-ка, малышка, идем ко мне. – Я протянул к ребенку руки.

Девочка перевела взгляд на меня и вдруг истошно завизжала, спрятав голову в одеяло. Было похоже, как если бы маленький котенок смертельно чего-то испугался и искал спасения в шерстке мамы-кошки.

Я в растерянности стоял, не зная, что делать. И тут до меня дошло. Твою же мать, я же в немецкой форме, а девочка, похоже, каким-то образом видела, что творили немцы в ее доме. Я сделал шаг назад.

– Дай-ка мне. – Откуда-то из-за спины вышел Гризли. Он осторожно развернул одеяло и с доброй улыбкой нежно взял малышку на руки. – Идем ко мне, чумазяйка ты моя. Ты где так учумазилась? Пойдем, умоемся, и ты будешь просто красавичка.

Девочка, посмотрев на его лицо, обхватила ручонками шею такого большого и, на первый взгляд, доброго дяди. Я молча кивнул головой остальным, и мы отошли в сторону, оставив их двоих. На лице Гризли блуждала какая-то добрая улыбка, а в глазах стояли слезы. Блин, и что же я туплю-то? Девочка же рыженькая, как и его погибшая дочь.

На хуторе задержались довольно сильно. Пришлось искать место, где расположиться на ночлег. Повар тут же занялся приготовлением ужина, благо мяса заготовили много. Полицаи успели зарезать и разделать нескольких свиней и довольно много кур, и теперь стояла проблема, как все это съесть до того, как испортится. Ну а мы с Уваровым решили проехаться на мотоцикле в сторону мастерских МТС для рекогносцировки.

Похоже, машинно-тракторная станция была здесь до войны очень даже крупная. Во всяком случае три здоровенных ангара стояли буквой «П», образуя большой внутренний двор. Чуть сбоку расположилось трехэтажное здание и длинный ряд каких-то строений. Отдельной группой стояли еще два ангара. Все это было обнесено колючей проволокой. Во внутреннем дворе хорошо просматривались несколько танков.

– Ваши? – спросил я Уварова, не отрываясь от бинокля.

– Наши!

Даже не глядя было ясно, что он улыбается.

– Ну и добре, – сказал я, продолжая наблюдение, – значит, завтра или сам поедешь за прицелами и замками, или отправь того бойца, что с тобой ходил. Ну а теперь поехали обратно, будем думу думать, как на все это, – я кивнул в сторону мастерских, – свою лапу наложить.

Уехать мы не успели, так как во внутреннем дворе началось новое действо. Из ангаров вывели людей в красноармейской форме. Вскоре образовался неровный строй, из которого немцы по одному подряд выдергивали людей и тщательно обыскивали. Вот откуда-то из-под гимнастерки у молоденького паренька что-то достали. Подскочивший немец посмотрел на то, что ему показали, что-то проорал остальным и, достав пистолет, абсолютно спокойно выстрелил парню в голову.

Обыскав остальных пленных, а больше никем они быть не могли, немцы начали загонять их в кузова двух стоящих здесь же машин. Один из пленных, похоже командир, повернулся к немцу и что-то сказал, показывая рукой на лежащий на земле мешок. Немец лишь рассмеялся, поднял мешок с земли и, подойдя к загородке, за которой в грязи копошилось несколько свиней, высыпал туда содержимое мешка. Я ясно увидел, как в грязь полетели буханки хлеба. Нашего командира конвоир толкнул прикладом винтовки в спину. Грузовики, подняв столб пыли, уехали в сторону находящегося в трех километрах отсюда Поселка.

– Я узнал того, что с немцем разговаривал, – сказал Уваров, когда мы отползли назад. – Это военинженер первого ранга Чусов. Он перед самой войной приезжал к нам с проверкой готовности техники. Строгий командир, грамотный. Непонятно только, почему он на немцев работает.

– И ты бы работал, никуда бы не делся, – хмыкнул я. – Эти убеждать умеют.

Нанести визит к немцам решили утром во время завтрака. Накануне, наблюдая за мастерскими, заметил, как ужинать под навесом они сели сразу все, оставив лишь пару часовых у ворот.

Немцев, кстати, было, по-моему, многовато для такого объекта. Я насчитал 35 человек. Да плюс еще три десятка наших пленных. Похоже, работа здесь кипит. Принимать пищу немцы всегда садились, предварительно построив в сторонке наших пленных, и те вынуждены были стоять в строю и давиться слюной, видя, как фрицы уплетают за обе щеки, а остатки вываливают свиньям. Я дал команду нашему повару к утру приготовить как можно больше каши и похлебки. Мяса он и так не жалел.

Подгадали мы свой визит очень удачно: немчура как раз только-только начала завтракать. Подъехали к воротам всей колонной. Впереди – я на «кюбеле», за мной – броневик, три грузовика и в хвосте – три мотоцикла.

Увидев в автомобиле гауптмана-интенданта, часовые без лишних разговоров открыли ворота. Ну вот, а говорили, что у них везде и всюду орднунг. Да фиг вам, раздолбайства тоже хватает. Да и не пуганые они здесь. Партизанское движение еще не приняло массовый характер, а учитывая, что перед самой войной многих мужчин призвали на сборы, а часть населения вывезли, то, скорее всего, и не примет. Окруженцев тоже было на порядок меньше, чем в известной мне истории. Все же здесь к войне готовились более тщательно, зная конкретные даты. Так что угрозы в интендантской колонне, да еще и с дымящейся полевой кухней, никто не увидел. А зря.

Я не торопясь вылез из авто и с удовольствием потянулся. Ко мне, поправляя портупею, уже шел лейтенант. Тот самый, что накануне застрелил пленного.

– Лейтенант Лехнер. Начальник ремонтных мастерских. – Он козырнул мне. – Могу я узнать о цели вашего визита, герр гауптман?

– Гауптман Краузе, – представился я, козырнув в ответ. – У вас есть сварка, лейтенант? Русские бандиты повредили наш броневик, и надо заварить пробоины.

– Конечно, герр гауптман, сейчас все устроим.

Лехнер повернулся к своим, собираясь отдать распоряжение, когда я ударом рукоятки пистолета в висок свалил его на землю. Броневик рывком выскочил прямо напротив сидящих за столом немцев, наведя на них ствол 20-миллиметровой автоматической пушки. Из грузовиков высыпали бойцы и взяли ничего не понимающих немцев на прицел. На воротах тоже все было кончено, и оба часовых лежали на земле, положив руки на затылок. Чуть в стороне стоял строй наших пленных, буквально офигевших от увиденного.

– Господа, приятного аппетита вам не желаю и советую вести себя благоразумно. С этой минуты вы все можете считать себя в плену, кроме вот его. – Я пнул ногой лежащего и слабо шевелящегося лейтенанта. – Его мы повесим как военного преступника за убийство военнопленного.

– Уваров! – уже по-русски крикнул я. – Займитесь людьми. В первую очередь накормить.

Военинженер первого ранга, а это, считай, целый полковник, Чусов Сергей Семенович сидел напротив меня за столом под навесом, где еще совсем недавно трапезничали немцы, и рассказывал о своем житье-бытье.

– В плен попал по глупости. За день до начала войны поехал с проверкой в одну из танковых частей, расположенных у самой границы, да по дороге пробили колесо. Пока возились, уже стемнело, и решили заночевать в ближайшей деревне. Хозяева такие гостеприимные попались, за стол усадили ужинать, самогоном угостили. Вот после самогона меня словно обухом по голове ударило. Подмешали в него что-то, я и отрубился. В себя пришел уже связанный в подполе. Несколько дней там держали, пока немцы в деревню не вошли. Им меня и сдали. Ну а позднее в лагере немцы предложили работать у них в мастерских, за это обещали выдавать хлеб. В лагере кормежка никакая, а так мы хлеб между всеми делили. Осуждаешь? – с вызовом спросил он.

– Нет, – спокойно ответил я, прихлебнув из кружки довольно неплохой кофе. – Не знаю, сам бы как поступил на твоем месте. А что вчера случилось? За что паренька этот, – я кивнул на висящего в петле, переброшенной через ветку одинокой березы, лейтенанта, чуть покачивающегося на ветерке, – застрелил?

– Андрюшка, дурачок, не послушался меня и решил оружие по частям в лагерь пронести. Вот и попался. Его убили, а нас лишили хлеба.

– Ясно. Немецким, как я понял, ты, полковник, владеешь?

– Извините, – он чуть прищурился, – а могу я спросить, какое у вас звание?

– Спросить можешь, узнать, пожалуй, пока нет. Называй просто товарищ командир или товарищ Шершень. Так что с немецким?

– Хорошо владею. – Чусов все так же смотрел мне в глаза. – Книги писать на нем не возьмусь, но говорю вполне свободно.

– Ну и славно! – Я не отвел взгляда. – Ты вообще как, с нами или сам по себе?

– А какие ваши планы?

– Планов у нас громадье, – я засмеялся. – Отремонтировать как можно больше танков и дать немцам хорошенько прикурить в их же тылу. Все в соответствии с разосланными в свое время инструкциями по ведению боевых действий для частей Красной Армии, оказавшихся в окружении противника.

– Тогда я с вами, конечно. А как быть с теми, что в лагере остались? – с тревогой в голосе спросил Чусов.

Лагерь, как я уже узнал, находился с противоположной стороны Поселка, на окраине, на бывшем скотном дворе.

– Сколько там народа?

– Почти полторы тысячи человек. – Чусов сжал кулаки. Похоже, у него остались не самые приятные воспоминания о лагере.

– Командиры еще есть?

Мне, если честно, не улыбалось самому тянуть командование такой массой народа. Ну не военный я. А людей вытаскивать надо.

– Какая охрана?

– Да, есть. Командиров восемнадцать человек. Охрана – пятнадцать-шестнадцать человек. Меняются каждый день. В Поселке расквартирована охранная рота, оттуда их и привозят. По углам лагеря четыре вышки. На двух стоят пулеметы, еще две просто как наблюдательные. В самом лагере пятеро из постоянного состава, комендант и четыре его помощника, один из которых переводчик.

– Это хорошо. Знаете командиров давно?

– Почти всех, кроме троих летчиков. – Чусов посмотрел куда-то мне за спину, и лицо его расплылось в улыбке. – А это что за чудо такое?

Обернувшись, я увидел картину, достойную кисти художника. По двору степенно шел Гризли, а рядом, держась ручонкой за его палец, вышагивала спасенная нами девочка. Вот, блин, так и не узнал, как ее зовут. Не бросать же было ребенка, вот и пришлось взять ее с собой.

– Это наша, так сказать, дочь полка. Каратели вырезали хутор тут неподалеку, и она единственная чудом осталась жива. Вот теперь с собой возим. Ну да ладно, теперь к делу. – Я слегка прихлопнул ладонью по столу. – Слушайте боевой приказ, товарищ военинженер первого ранга: организовать ремонт и обслуживание имеющейся техники и подготовить всю, что можно, к выходу. Можете привлечь к работам немцев, если они согласятся. Хотя, думаю, артачиться никто из них не будет.

– Надо переговорить с их фельдфебелем Шмульке. Он тут фактически старший, а лейтенант лишь так, для должности. Да и к нам относился по-людски и пару раз украдкой подсовывал пару-тройку банок консервов.

Стоило лишь Чусову назвать фамилию фельдфебеля, как я едва не подавился.

– Как его зовут? – прокашлявшись, спросил я.

– Шмульке… – под аккомпанемент моего хохота ответил Чусов и в недоумении уставился на меня.

А я все не мог отсмеяться. Очень уж фамилия у немца знаковая. Была когда-то такая юмористическая передача «Каламбур», и в ней шел сериал «Железный капут». Так там у одного из персонажей, бравого кайзеровского офицера, была точно такая же фамилия. Не удержавшись, я дурным голосом заорал:

– Шмульке!!! – И опять зашелся хохотом.

В отличие от своего киношно-юмористического худощавого и подтянутого тезки, здешний Шмульке был низеньким колобком в нелепо сидящем мундире. Услышав свою фамилию, он опрометью бросился на голос и застыл передо мной в том, что должно было, по его мнению, изображать строевую стойку.

– Яволь, герр гауптман!

– Как ваше имя, фельдфебель? – спросил я.

– Ганс, герр гауптман. – Шмульке попытался втянуть живот, чтобы выглядеть браво, но попытка явно не удалась.

– Послушайте, Ганс, о вас хорошо отзываются наши люди. Вы вели себя по отношению к ним по-человечески, в отличие от вашего начальника, – я кивнул в сторону березы, отчего Шмульке нервно сглотнул. – У меня есть к вам предложение: вы помогаете нам с ремонтом техники, и мы вас не трогаем, а когда уйдем, отпустим. Как вы понимаете, малейшее подозрение в нелояльности будет строго караться. – Я вновь кивнул в сторону березы, чем вызвал на этот раз волну бледности на лице фельдфебеля. – Так какой будет ваш положительный ответ, фельдфебель? – спросил я, чем ввел немца в ступор. Ну не в состоянии их европейский ум понять наш российский юмор. Однако он справился с логической задачкой и быстро-быстро закивал головой.

– Я согласен, герр гауптман.

– Вы сделали правильный выбор, господин Шмульке. А теперь скажите, как часто вы выходите на связь, и могут ли сюда заявиться незваные гости?

– Обычно сюда приезжают только после предварительного звонка от нашего начальника трофейной команды. Но, как я понимаю, звонков от него больше не будет.

– Почему вы в этом уверены? – спросил я.

– На вас его мундир, – вздохнул фельдфебель даже с какой-то грустью. – Этот мундир пошил для него мой знакомый портной, и за эту услугу герр гауптман обещал выхлопотать для меня небольшой отпуск в Фатерлянд.

– Ну тут уж извините, Шмульке, но отпуск я вам обещать не могу, – я развел руками. – Какая техника находится у вас здесь?

– Здесь в основном техника, которую бросили рус… э… Красная Армия. Неделю назад пригнали несколько танков и самоходных минометов, а также штабную и санитарную машины. А вчера прибыли два русских больших бензовоза и ремонтно-техническая машина. Кроме этого мы закончили ремонт двух легких танков Pz. II.

– А боеприпасы? – задал я волнующий меня вопрос.

– Боеприпасов завались, – за Шмульке ответил Чусов. – В одном из тех ангаров, – он кивнул на два отдельно стоящих, – складированы патроны и снаряды, а также стрелковое вооружение, а во втором – обмундирование и прочее вещевое довольствие. Только толку от снарядов и мин нет: на технике нет ни орудийных замков, ни прицелов.

– Об этом не беспокойся, все будет. Замки и прицелы спрятаны в надежном месте, и за ними уже отправили человека. – Я встал и поправил ремень. Все не привыкну к немецкой манере носить кобуру на ремне. – Так что, товарищ военинженер, бери под свое командование этих гавриков, – я кивнул на фельдфебеля, – привлекай всех, кого посчитаешь нужным, и вперед. К ужину чтобы хотя бы пара танков была готова к бою.

Дав указания Чусову, пошел смотреть на то богатство, что нам досталось. И в первую очередь меня интересовали КШМ[71], санитарная машина и бензовозы. Едва войдя в ангар, я расплылся в довольной улыбке. Мои ж вы хорошие! Вся автотехника была на базе ЯГ-12, а это значит, что мы заполучили полноценный штаб (надо будет посмотреть, в каком состоянии установленная на КШМ радиостанция), две автоцистерны по 8 тонн бензина в каждой, полноценный полевой госпиталь (если, конечно, он укомплектован) и ремонтная мастерская на колесах.

Ох, как вспомню, сколько нервов мне вымотал Павлов, требуя для обеспечения механизированных и танковых бригад такую технику на базе большегрузных грузовиков повышенной проходимости. А у нас все платформы ЯГ-12 шли на изготовление БТР. Пришлось вносить коррективы в планы и выпустить небольшую партию требуемой техники.

– Товарищ командир! – В ангар влетел Уваров, одетый в новенькую, еще не обмятую форму. Похоже, до вещевого склада уже добрались. Ну и правильно. А то не воинская часть, а сброд какой-то. – Там Тайлер прибыл.

– Какой-такой Тайлер? – не понял я.

– Ну, ефрейтор Тайлер, с которым я прицелы и замки прятал. Он все привез, только это… – Уваров замялся.

– Что ты мнешься, как девка, – раздраженно сказал я, – докладывай, как положено.

– Слушаюсь, товарищ командир! – Уваров встал по стойке смирно. – Ефрейтор Тайлер задание выполнил и доставил прицелы и орудийные замки. В ходе выполнения задания он попал в плен, где сейчас и находится.

– Погоди! – опешил я. – Я чего-то не понял. Он в плену, но прицелы с замками доставил? Это как вообще возможно?

– Идемте, товарищ командир, – давясь от сдерживаемого смеха, произнес танкист. – Там такое, что обхохотаться можно.

Во дворе стоял мотоцикл с коляской, вокруг которого, впрочем, не приближаясь вплотную, собралось уже изрядное количество народа. Периодически слышались какие-то выкрики, которые сопровождались взрывом хохота. Причина такого веселья сидела в коляске мотоцикла. Молодая женщина, как говорится, в теле грозно потрясала немецким автоматом и огрызалась на сыплющиеся с разных сторон шутки. Бедолага Тайлер сидел за рулем и старался лишний раз не шевелиться. На ремне у него висела граната Ф-1, к кольцу которой была привязана бечевка, другой конец которой был зажат в руке молодухи.

– Что здесь происходит? – громко спросил я. – Что, кому-то заняться нечем?!

Молодуха обернулась на голос, и на секунду у нее в глазах промелькнула паника: я-то все так и щеголял в форме гауптмана.

– Ах ты, сука! – Она вскинула автомат и нажала на спуск.

Если бы не Тайлер, который, наплевав на гранату на поясе, ударил по стволу сверху вниз, то очередь как раз прошлась бы мне по груди. А так пули вздыбили фонтанчики пыли почти у самых моих ног и что-то чвиркнуло у самого уха.

– Ты что творишь, Галина?! – крикнул ефрейтор. – Немедленно прекрати!

– Ты куда меня завез, ирод проклятый? – Галина отбросила автомат и, привстав в коляске, начала отвешивать тумаки несчастному Тайлеру. – Ты меня к немчуре завез, гадина?!

– А ну прекратить!!! – рявкнул я, выдав заодно малый петровский загиб (выучил как-то, было дело, зато здорово пригодилось, когда дачу строили и я бригаду строителей гонял). – Что здесь, мать вашу растак, происходит?! Что за цирк?!

Блин, да я чуть головастиков не нарожал, когда эта бой-баба в меня из автомата шмальнула. Мой рык оказал просто чудодейственное воздействие: всех буквально как ветром сдуло. Осталась лишь наша маленькая рыженькая принцеска, видимо, удравшая от своего опекуна дяди Гризли. Вот черт, сегодня же спрошу у Домнина, как же ее зовут. А малышка тем временем смело подошла к коляске мотоцикла и, внимательно посмотрев на опешившую молодуху, произнесла:

– Дядя хаосый. Не абизай дядю. – И, обернувшись ко мне, улыбнулась. И это несмотря на то что я был в немецкой форме.

– Ой, дитачка… – Галина даже про бечевку забыла и отбросила ее в сторону, чем сразу воспользовался Тайлер, тихонечко встав с мотоцикла и отвязав от пояса гранату. – Да откуда же ты тут взялась? – Она протянула руки к малышке. Девочка повернулась ко мне и, дождавшись моего разрешающего кивка, пошла на руки к женщине. Во, блин, маленькая, а кто в отряде главный, уже усвоила.

– Так, теперь, когда все успокоились, кто-нибудь объяснит мне, что тут вообще происходит? – Я невольно перевел дух.

А история была проста. Галина Колун работала в заготконторе учетчицей. Когда началась война, обосновалась у своей родственницы в деревне. И все бы ничего, но представители нового порядка из полицаев начали потихоньку, что называется, подбивать клинья к Галине. Вернее даже будет сказать, к ее, кхм, выдающимся внешним данным. Пока они делали это не наглея, в форме шуток, было вполне терпимо, но постепенно градус вожделения у полицаев рос, и, наконец, дошло до того, что Галина решила, что пора ей уходить, и побыстрее. Недолго думая, она собрала в узелок провизию на пару дней и ночью ушла из дому.

Была у нее надежда добраться до фронта или, на крайний случай, осесть у добрых людей. На четвертый день своих лесных странствий она набрела на странного немецкого солдата (Тайлер был в немецкой форме), который в одиночку что-то откапывал в лесу. Бедолага ефрейтор даже пискнуть не успел, как ему по хребтине прилетело здоровенной корягой, выломанной девахой тут же. Спасло его только то, что он в этот момент не потерял сознание, а в матерной форме выразил свое недоумение. Галина на миг растерялась, что не помешало ей подобрать лежащий в стороне автомат. Она пару раз видела, как с ним обращались ухажеры-полицаи, поэтому вполне уверенно передернула затвор и устроила допрос ефрейтору.

Выяснив, что тот собирается отвезти груз, как он выразился, нашим, она потребовала у него везти ее туда же, а для надежности привязала к ремню Тайлера гранату. Кстати, взорвать гранату ей было бы проблематично, так как девушка не догадалась разогнуть усики предохранительной чеки. Пока таким образом общались и грузили в коляску замки с прицелами, успели заодно и познакомиться.

Словно спохватившись, Галина поставила девочку на землю и обратилась ко мне:

– Дзядечка командир! Возьмите меня с собой! Я все умею делать. И стирать, и готовить, и перевязать сумею. Я даже стрелять умею.

Она едва не плакала. То, что стрелять она умеет, я уже успел убедиться. Почти на своей шкуре. Ну и что мне с таким счастьем делать прикажете? Бросив взгляд в сторону, увидел, с какой надеждой смотрит на меня Тайлер. М-да, видать зацепила парня деваха. Ай, ладно.

– Говоришь, готовить можешь?

Галина энергично закивала головой, а в глазах появилась надежда.

– Тогда пойдешь в помощники к нашему повару. У него как раз сейчас много работы.

Больше всего меня волновала судьба группы Новицкого, идущей сейчас пешком по лесам. Я сразу, как только захватили мастерские, отправил им навстречу людей, и, по моим подсчетам, уже ближе к вечеру большая часть нашего отряда должна добраться до нас. В общем-то, так оно и получилось. Новицкий успел как раз на ужин, а мы заканчивали подготовку к удару по Поселку и лагерю военнопленных.

Глава 16

Рейд за смертью

Немцы нас не подвели, и грузовики за рабочей командой прибыли вовремя. Приехавших немцев разоружили быстро и без малейшего писка. Попробуй тут пискнуть, когда тебе в лицо смотрят орудия нескольких танков. Да и было тех немцев два водителя и четверо сопровождающих. Немцы особо не заморачивались с охраной рабочей команды, просто пообещав расстрелять десять пленных за каждого сбежавшего.

Вся операция прошла как-то… никак. Из мастерских выехали на четырех грузовиках, в кузова которых посадили бойцов, двух танках Pz. II, прихватив немецкий броневик, два БТ-7М, два БМП-1 и три не модернизированных танка Т-28. В мастерских оставили для прикрытия три Т-28М1 и четыре самоходных 120-миллиметровых миномета «Молот».

На хозяйстве остался полковник Чусов. Буду так его называть, потому что пока выговоришь «военинженер 1-го ранга», уже забудешь, что сказать хотел. Да он и сам не возражает против такого пренебрежения к Табели о рангах.

В Поселок въехали без единого выстрела. На въезде, конечно, стояло что-то вроде блокпоста и даже со шлагбаумом, но, увидев две знакомые машины, постоянно снующие туда-сюда между лагерем военнопленных и мастерскими, немцы шлагбаум заранее подняли. И их не смутил вид идущих следом танков. Свои же танки, немецкие, а до фронта отсюда далековато. А то, что следом идут русские танки, так, значит, их успешно отремонтировали и теперь за какой-то надобностью решили перегнать в расположение охранной роты. Ни удивиться, ни порадоваться этому часовые на въезде не успели, так как были оперативно вырезаны пограничниками под командованием Земляного.

А мы на всех парах рванули к школе, в которой немцы устроили казарму. Танки окружили здание, заставив часового у входа бестолково заметаться. Я выбрался из БМП и, стряхнув невидимую пылинку с рукава, расположился перед танком, стоящим напротив входной двери. Часовой, увидев немецкого офицера, успокоился и занял свое место. Из двери выскочил обер-лейтенант.

– Это глупая шутка, герр гауптман, и я буду вынужден пожаловаться вышестоящему начальству.

– Своему или моему, – с усмешкой глядя на него, спросил я.

– Простите, не понял вас, – произнес сбитый с толку немец.

– Ну, жаловаться вы будете своему начальству или моему? – пояснил я.

– Я подам рапорт своему непосредственному начальнику, а он уже свяжется с вашим! – Обер-лейтенант аж голову задрал от собственной важности. Ну да, он же строевой офицер, а я, по его мнению, тыловик, хоть и выше званием.

– С моим начальством связаться будет проблематично, если только вы не сдадитесь в плен. Мой начальник находится в Москве. – Наблюдать за сменой выражения его лица было одно удовольствие. – Вы правильно меня поняли, обер-лейтенант. Я, как представитель советского командования, предлагаю вам сдаться. Времени на размышление не даю, так как считаю это лишним.

– Вы так шутите, герр гауптман? – Уже не так уверенно произнес немец, озираясь по сторонам.

– Мне приказать расстрелять вашу богадельню из пушек? – спросил на великом и могучем.

– Простите, что? – не понял немец.

– Я спросил, отдавать ли мне приказ расстрелять из пушек вашу казарму? – пояснил я уже на немецком.

Через пятнадцать минут двадцать немецких солдат во главе с обер-лейтенантом стояли перед школой с поднятыми вверх руками. Всего двадцать. Плюс пятнадцать сейчас охраняют лагерь. А где же остальные? У немцев в роте должно быть 190 человек, но это в стрелковой. Кто его знает, сколько в охранной.

– Всех еще вчера отправили на охрану эшелонов с техникой и спецсостава, стоящих на железнодорожном разъезде, – пояснил обер-лейтенант. – Дальше впереди русская авиация разбила железнодорожный мост, поэтому составы загнали на ветку, ведущую к торфозаготовкам, и там замаскировали. – Он показал на карте примерно где это.

Ого, лакомая добыча. Техника, стоящая на платформе, это, по сути, груда железа. Грех не воспользоваться таким случаем. А вот что это за спецэшелон, обер-лейтенант пояснить не смог, так как сам не знал.

С лагерем также разобрались быстро. Гризли двумя выстрелами из своей «Аннушки» снял часовых с двух дальних вышек, а танки, смяв колючую проволоку, ворвались на территорию. Здесь не обошлось без стрельбы. Пришлось одной из «двоечек» дать очередь из 20-миллиметровой пушки по караульному помещению: нашлись там несколько героев рейха, что решили дать отпор танкам. Ага, герои, правда, посмертно. С винтовкой переть на танк и при этом победить?.. На такое способны только русские. И даже без патронов.

По моему распоряжению Земляной прихватил с собой всю документацию из канцелярии лагеря. Немецких солдат (и тех, что охраняли лагерь, и тех, что взяли в плен в Поселке) загнали в один из хлевов, в котором до этого содержали советских пленных, и затащили туда чан с тем, что должно было пойти на ужин нашим людям. Ничего, проголодаются и все сожрут. Начальника лагеря и четверых его помощников посадили на кол. Это уже становится нашей, так сказать, визитной карточкой.

Свой временный штаб я разместил в здании школы, еще пару часов назад бывшей немецкой казармой. В Поселке остались взвод бойцов, три танка Т-28 и одна БМП. Остальная техника ушла к мастерским. Заодно на грузовиках вывозили туда освобожденных из лагеря.

Одним из рейсов нам привезли новенькие камуфлированные костюмы «Флора». Похоже, Чусов откопал на складе. Вот только почему они здесь оказались? Их просто не должны были отправлять в ЗОВО. Похоже, сработало традиционное русское раздолбайство. Каюсь, к появлению этих костюмов я приложил свои руки. Как-то в разговоре со Сталиным зашла речь о военной форме. Ну я и набросал на листках несколько рисунков, изобразив цветными карандашами камуфлированную раскраску. Заодно нарисовал, какие помнил, нарукавные шевроны родов войск и отдельных подразделений.

Я был очень удивлен, когда меньше чем через неделю к нам в «Бюро» пожаловали две женщины, представившиеся сотрудницами Наркомата легкой промышленности, и попросили проконсультировать относительно новой военной формы. Зато теперь переодели всех в Поселке. Интересно, там, на складе. еще много комплектов камуфляжа?

А сейчас я ставил задачу Земляному.

– Значит так, Коля. Вот здесь, – я показал на карте, – стоит несколько немецких эшелонов. Все тщательно охраняется. Твоя задача тихонько подобраться, рассмотреть, что там, и вернуться обратно. Геройствовать не надо. Хоть с десяти верст рассматривай, но себя не обнаруживай. Сможешь примерно прикинуть, какая там охрана, и ладно. Бери своих и выходи немедленно. Тут пятнадцать километров в одну сторону. Срок тебе сутки. Завтра в это же время вся информация должна быть у меня. Понял? Выполняй.

Сразу после ухода Земляного в дверь заглянул Ванька Воронов.

– Товарищ командир! Тут до вас один из этих, из лагеря которые, просится.

– Пропусти.

Я отложил в сторону лагерную картотеку, которую изучал до прихода Земляного. Уже четверых выявил, согласившихся на сотрудничество с немцами. Посмотрим, кто там по мою душу заявился.

В дверь вошел мужчина возрастом, на вид, чуть за сорок, в местами порванной гимнастерке. Вошел и замер столбом. Ха, еще бы не замереть. Я до сих пор не успел переодеться и так и расхаживал в немецкой форме. Блин, надо все же облачиться в камуфляж, а то свои же пристрелят, не разобравшись.

– Проходите, товарищ, не бойтесь. Я просто не успел переодеться. – Я приглашающе показал рукой на стул. – Рассказывайте, по какому вы делу.

– Извините, просто не ожидал… – Мужчина вытер ладонью вспотевший лоб. – Я – полковой комиссар Богданов Иван Никанорович.

– Полковой комиссар? – Я удивленно поднял брови. – И вы хотите сказать, что немцы вас, комиссара, не расстреляли?

– Мне стыдно это признать, но я скрыл свое звание, а бойцы меня не выдали. – Он опустил голову. – Форму и документы я закопал и выдал себя за призванного из запаса рядового Богданова.

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Военинженер первого ранга Чусов. Мы с ним давно знакомы, и, как я понял, он уже у вас. А вы меня не помните, Михаил Андреевич?

Оп-па! Удивил так удивил. Не знал я, что являюсь такой известной персоной. Видимо, заметив мое удивление, Богданов пояснил:

– Я присутствовал на военно-стратегической игре в январе в числе посредников. Тогда я был в звании дивизионного комиссара. Там я и видел вас.

– Дивизионного? – переспросил я.

– В феврале разжаловали до полкового за политическую близорукость. – Богданов вздохнул. – Я не в обиде, сам виноват. Слишком доверял некоторым.

– Знаете, я тут недавно расстрелял одного комиссара, и тоже полкового, – пристально глядя в глаза собеседнику, сказал я. – Он пошел на сотрудничество с немцами. А ведь тоже, как и вы, комиссар.

– Кто? – Богданов даже подался вперед.

– Гайлис. Знакома вам такая фамилия?

– Петух ощипанный! – сказал, словно сплюнул, Богданов. – Допрыгался, значит, сволочь.

– Значит, знакомы, – констатировал я. – А почему петух?

– Он латыш, а по-латышски его фамилия означает петух. Из-за него меня и разжаловали. Донос на меня написал, в котором рассказал, что я плохо отзывался о колхозном строе. А я всего лишь критиковал бесхозяйственное отношение некоторых председателей к колхозной собственности.

– Ну что же… – Я на минуту задумался. Среди лиц, сотрудничавших с немцами, Богданова не было. Более того, он числился по лагерной картотеке как неблагонадежный. – Пойдете к нам в отряд на должность комиссара. Сразу предупреждаю: у меня есть всего два пункта в моих требованиях. Пункт первый: командир всегда прав. Пункт второй: если командир не прав, смотри пункт первый. И еще, моего настоящего имени здесь не знают, так что обращаться ко мне либо товарищ командир, либо товарищ Шершень. Надеюсь, я все предельно ясно объяснил?

– Все ясно, товарищ командир! – Богданов встал по стойке смирно. – Разрешите приступить к исполнению своих обязанностей?

– Приступайте, товарищ комиссар. Вас сейчас отвезут на нашу временную базу, где накормят и окажут, при необходимости, медицинскую помощь. Там делами заправляет знакомый вам полковник Чусов.

Поспать в эту ночь удалось часа четыре. Списки с теми, кого следовало изолировать, я отправил еще вечером с комиссаром отряда.

Разбудил меня снова Ванька Воронов. Вот ведь человек. Уже вторые сутки довольная улыбка не сходит с его лица. Он шел с группой Новицкого как наиболее подготовленный к передвижению по лесу. К его приходу я нашел на складе для него подарок, новенькую, в заводской смазке СВТ-40 с оптическим прицелом. Вернее даже, ее модификацию ССВТ-40, снайперскую самозарядную винтовку Токарева образца 1940 года. Эти винтовки выпускали с особым контролем качества. Счастье Вани просто не знало границ. И без того идеально изготовленную винтовку он буквально отполировал. Зато теперь хотя бы не облизывался, с вожделением глядя на крупнокалиберку Гризли. Как второе оружие он получил пистолет ТТ. Кстати, тот же Домнин где-то нашел себе самый настоящий пистолет «Маузер К-96», это тот, который с деревянной кобурой. Хотя на нем не самый маленький пистолет смотрелся довольно гармонично.

Причиной побудки явился приезд комиссара на КШМ. Как выяснилось, среди освобожденных нашлись двое связистов, которые смогли включить и настроить радиостанцию. К сожалению, связаться с Москвой или Минском не получится, радиостанция «бьет» максимум на 150 километров. Зато появилась возможность слушать радио из Москвы, чем и воспользовался комиссар.

КШМ поставили на площади и вывели трансляцию на громкоговорители (были и такие предусмотрены). И когда жители, уже понявшие, что власть в городе сменилась, вышли к площади, из репродукторов раздалось:

– Говорит Москва! От Советского информбюро…

Что Левитан говорил дальше, уже не было слышно. Волна ликования захлестнула площадь. Люди плакали, обнимали друг друга и стоящих здесь же бойцов в камуфляже. Меня самого буквально накрыло этой эмоциональной волной.

Посмотрев по сторонам, я вдруг обратил внимание на немецкий флаг со свастикой, все еще установленный на крыше школы. Подозвав Ваньку, я приказал сорвать эту тряпку и хоть из-под земли найти красное полотнище. Ванюху словно ветром сдуло, и спустя пару минут фашистский флаг под ликование собравшегося народа полетел на землю, а на его место под всеобщее «Ура!!!» было установлено красное знамя. И в этот самый момент из репродукторов раздалось:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идет война народная,

Священная война!

Люди на площади стояли в абсолютной тишине, ловя каждое слово великой песни. Почти у всех по щекам текли слезы. У меня у самого по спине бегали мурашки размером с кулак. Да, великие слова, которые и через 75 лет не оставляли равнодушным ни одного нормального человека.

Чуть позже комиссар устроил митинг, на котором сказал много хороших и правильных слов, а когда люди с площади начали расходиться, радист высунулся из КШМ и протянул мне гарнитуру.

– Товарищ командир, вы послушайте!

Из наушников сквозь треск помех чуть слышно донеслось:

– Я – Крепость! Я – Крепость! Веду бой! Веду бой! Я – Крепость!

На базу в мастерские я вернулся на КШМ. Все, решено, будет моей машинкой. Командир я или где?

Предстояло решить вопрос с формированием подразделений и штаба. Ну и с предателями разобраться. Кардинально. На базе уже все щеголяли в новеньком камуфляже. «Старички» со знанием дела, с гордостью говорили освобожденным накануне из плена, что они не пехтура какая-нибудь, а спецназ. А это вам не еж чихнул.

С предателями долго рядить не стали. Отвели за ангары и расстреляли. Со штабом тоже получилось все достаточно просто. Начальником штаба стал майор Пархоменко, занимавший такую же должность в штабе стрелкового полка.

Был составлен список личного состава, людей распределили по подразделениям. Моим зампотехом стал полковник Чусов, командиром танковой роты – старший лейтенант Уваров, а командиром стрелковой роты – лейтенант Новицкий. Нашелся и зам по тылу. На эту должность определили старшину Ишимова. Этот шустрый татарин быстро навел порядок в обозном хозяйстве, которое сам же и сформировал, построил повара и его помощницу Галину, показав им, что тут вам не там, организовал наряд по кухне, произвел учет поступивших материальных ценностей. И все это буквально за один день. Так что за тыл я мог быть спокойным.

Медицинскими вопросами занялась Наталья Вейдель, тут же забрав себе санитарный автомобиль и вытребовав у меня на него водителя. Девочку, которую, как оказалось, зовут Оксана, она тоже забрала под свою опеку. Ну так оно и правильнее будет. Гризли тоже как-то плавно переместился поближе к санитарной машине.

Кстати, на складах обнаружили целых пять пулеметов ДШК и три автоматических гранатомета АГТ-40. Боеприпасов к ним тоже было в избытке. Как рассказал Шмульке, их гауптман, костюмчик которого мне пришелся впору, приторговывал трофеями. Не всегда за деньги, чаще за услугу. Поэтому и скопилось на складах столько всего, что пошло нам на пользу. Два ДШК и гранатометы отдали в стрелковую роту, а три оставшихся крупняка установили на КШМ и на два Т-28М1 в качестве зенитных.

Вечером вернулись взмыленные пограничники. Черных и Ухтомский сразу упали без сил, где стояли, а Земляной прибыл на доклад.

– Нашли мы эшелоны эти, – сказал он, выпив ковшик воды и отдышавшись. – Там небольшой разъезд и железная дорога двупутка идет на старые торфозаготовки. Вот оба пути и заняты составами. В одном насчитали двадцать танков на платформах, пять бронетранспортеров, несколько крытых вагонов и три цистерны. Еще один товарный стоит на соседнем пути, а чуть дальше стоит состав из семи вагонов. Состав с танками и товарняк охраняются парными патрулями, а вот тот, другой, сплошным оцеплением. Что-то важное там везут. Близко подбираться не стали, уж больно там постов понатыкано под каждым кустом. Сверху все прикрыто маскировочными сетями.

Отметив все на карте, отправил Земляного отдыхать, а сам задумался. Что же такое в тех вагонах, что их так охраняют. Где-то в глубине души зародилась какая-то непонятная тревога. Опять-таки танки. Нет, уничтожать их я не хотел, даже совсем наоборот, мне они нужны были целыми и невредимыми. Этими своими мыслями я и поделился с начштаба, комиссаром и командирами танковой и стрелковой ротами.

Все-таки хорошо, когда есть помощники. Вот и сейчас, посадив свой штаб разрабатывать план операции, я решил пройтись по расположению.

Удивительно, но немцы до сих пор не чухнулись относительно того, что у них в тылу творится такой беспредел. Никто не пытался связаться ни с гарнизоном Поселка, ни с ремонтными мастерскими. Благодать и пастораль.

Не менее благостная картина была и в ангарах, где немцы совместно с нашими танкистами занимались наведением последнего марафета на технику. То тут, то там слышались крепкие выражения сразу на двух языках. И что самое удивительное, все друг друга понимали отлично.

Увидев меня, ко мне тут же подскочил Шмульке и начал было докладывать, но я лишь махнул рукой.

– Все-таки он идиот, – произнес я, глядя, как два немца и два советских танкиста натягивают гусеницу на танк, а еще двое, немец и русский, приваривают сверху на башню турель для ДШК.

– Не понимаю, вы о ком, герр гауптман? – Шмульке так и продолжал обращаться ко мне по этому званию.

– Я о вашем Гитлере. И не хмурьтесь так, я не собираюсь вас агитировать. Выскажу вам, Ганс, свое личное мнение. Если бы Гитлер поумерил свой национализм, поменьше бы исполнял волю банковских магнатов, заметьте, в основном не немецких, и побольше бы уделял внимания развитию дружественных отношений с Советским Союзом, то он вошел бы в историю как один из величайших правителей Германии. А теперь он останется в памяти людей как величайший злодей. И не только в памяти всего мира, но и в памяти немцев.

Посмотрите на них, – я кивнул на работающих, – русские и немцы совместно делают общее дело. Это самый лютый кошмар для всех этих Ротшильдов, Морганов и Рокфеллеров, мечтающих править миром и делающих грязную работу руками немцев. Поэтому и войну они развязали руками Гитлера, чтобы не допустить союза России и Германии. Если честно, то мне вас даже жалко, Шмульке. Вам предстоит после поражения в этой войне долго и напряженно работать, восстанавливая свою страну и выплачивая репарации. Боюсь, что повторится второй Версаль. Мы, скорее всего, вам даже в чем-то поможем, но это будет точно в последний раз.

– Вы так говорите, будто уже победили. – Фельдфебель внимательно посмотрел мне в глаза. – Пока мы на вашей территории, а не наоборот.

– Временно, Шмульке, временно. Наполеон вообще взял Москву, а потом русские казаки поили своих коней в Сене. Вы, немцы, забыли совет своего великого канцлера Бисмарка, который завещал никогда не идти войной на Россию. У нас, у русских, есть такая пословица: «Русские долго запрягают, да быстро едут». Пока мы еще запрягаем, Шмульке. Мы еще и не начинали воевать по-настоящему. Кстати, хотите пари, Ганс?

– Пари? – удивился фельдфебель.

– Да, пари. Я обещаю вам, что пройдет не так и много времени, и я буду пить пиво в Берлине на Александер-плац, а весь город будет украшен красными флагами и портретами Сталина.

– Это смелое заявление, герр гауптман, – покачал головой Шмульке. – И что вы ставите?

– Да все что угодно. Я все равно выиграю. А что ставите вы, Ганс?

– Да я даже и не знаю, – пожал он плечами. – До войны я был простым сапожником, поэтому денег поставить не могу.

– О! У меня идея! Вы в случае своего проигрыша сошьете мне хорошие штиблеты. – Я хлопнул его по плечу.

Шмульке недоверчиво хмыкнул, но скосил взгляд на мои ноги, словно снимая мерку. Еще с минуту постояли с ним молча, глядя на слаженную работу наших подчиненных. Потом он вдруг заговорил.

– Вы вот говорили о Гитлере, а ведь наши дети только при нем смогли, наконец-то, хоть иногда досыта поесть. Вы не представляете, что творилось у нас в Германии, как взвинчивали цены на все эти евреи, эти жиды-спекулянты. Я никогда не был наци, более того, я раньше голосовал за Тельмана и коммунистов. Я не знаю, как было бы при них, но сейчас в магазинах есть и сыр, и масло, и колбасы.

– А разве вы все это произвели сами, Ганс? Нет, вы ограбили другие страны, и, поверьте, любви это к вам с их стороны не добавило. Придет время, и они взыщут с вас долги с огромными процентами. Вы мне симпатичны, поэтому дам вам один совет: если у вас в Германии есть родные и они живут в городе, убедите их уехать подальше в сельскую местность. Боюсь, скоро в немецких городах будет очень неуютно. А что касается жидов, то я вас удивлю: я их тоже не люблю. Я с большим уважением отношусь к евреям и крайне отрицательно – к жидам. Удивлены?

– Я не совсем вас понимаю, герр гауптман. А разве жиды и евреи – это не одно и то же?

– Уверяю вас, нет. Евреи – это довольно трудолюбивый народ, который научился обустраивать свою жизнь в любых условиях, не мешая при этом другим, а жид – понятие интернациональное. Я встречал жидов и среди евреев, и среди русских, и среди американцев с англичанами, и даже среди стопроцентных немцев. Так что не надо грести всех под одну гребенку. Кстати, и у вас ваши вожди преспокойно закрывают глаза на еврейское происхождение, если от этого есть польза.

– Что с нами будет? – после небольшой паузы спросил Шмульке.

– Ничего. Я дал вам слово, и я его сдержу. Сегодня вас отвезут в лагерь, где содержались наши пленные, и там закроют вместе с остальными. Потом можете сказать, что вас и здесь держали взаперти, если ваши люди не проболтаются, что помогали нам. Вы как, уверены в своих подчиненных?

– Я переговорю с ними. Так-то я в них уверен, но есть двое, которые точно не смолчат. Они наци и расскажут все как было… – Он вздохнул.

– Это не проблема. Просто укажите нам на них, и вы их больше не увидите. А теперь прощайте, Ганс. Желаю вам выжить в этой войне. И запомните: в тот день, когда вы услышите из уст Геббельса о вундерваффе и о том, что все решится за пять минут до полуночи, знайте, Германия войну проиграла. А теперь идите и переговорите со своими людьми. – Я повернулся и пошел на выход, оставив позади стоящего в глубокой задумчивости фельдфебеля.

Проходя мимо санитарного автомобиля, увидел картину, от которой можно было умилиться. На скамеечке в тени машины сидели, чуть слышно о чем-то переговариваясь, Домнин и Вейдель, а на руках у Натальи мирно посапывала Оксана. Прямо семейная идиллия. Мешать не стал и тихо прошел мимо.

…Вот все-таки не военный я человек, и ничего с этим не поделаешь. Нет, я смогу командовать, если будет человек десять, но когда почти полторы тысячи, это точно не по мне. И хорошо еще, что помощники толковые подобрались.

План операции по захвату либо уничтожению вражеской техники, находящейся на платформах на ответвлении железнодорожного пути, был разработан в кратчайшие сроки. Профессиональные военные расписали график и порядок движения, район сосредоточения и тыловое прикрытие. Все это было подробно изложено в письменном виде и подшито в журнал боевых действий. Ну и мне на подпись предоставлено, куда же без этого. Я когда увидел этот гроссбух с выполненной каллиграфическим почерком надписью «Журнал боевых действий отряда специального назначения “Шершень”», то едва не выпал в осадок. Вот так без меня меня женили. В штабе, кстати, теперь и писарь свой имелся.

Ближе к вечеру немцев во главе со Шмульке увезли в лагерь. Двоих, на которых он указал, отвели за ангары и там расстреляли. Народ ужинал, проверял оружие, дозаправлял технику и готовился к раннему подъему. Выходить решили в 4 часа утра, чтобы на рассвете нанести удар по противнику.

До места добрались без приключений, никого не встретив по дороге. Рано еще, фрицы в это время почивать изволят. На всякий случай развернули батарею самоходных минометов. Если к немцам откуда-нибудь придет подкрепление, то нам будет чем их встретить.

Эффект неожиданности сыграл свою роль. Может, часовые и удивились раннему визиту небольшой колонны, состоящей из трех грузовиков в сопровождении броневика и двух танков Pz. II, но ничего поделать не успели: из грузовиков посыпались злые русские в странной камуфляжной форме, а танки с броневиком открыли ураганный огонь из 20-миллиметровых автоматических пушек и пулеметов по караулке, в которой мирно спала отдыхающая смена. Одновременно с двух сторон вдоль насыпи, ломая редкие кустарники, вывалились русские танки в сопровождении пехоты и, поливая разбегающихся немцев огнем пулеметов, двинулись вдоль составов.

Со стороны отдельно стоящих вагонов ударил пулемет, и сразу несколько бойцов упали на щебень. Идущий с этой стороны Т-28 довернул башню, и его пушка, коротко рявкнув, послала снаряд точно в сложенную из мешков с землей огневую точку. Взрыв разметал пулеметный расчет. А дальше произошло странное. Немцы, что довольно уверенно заняли свои позиции под вагонами и за такими вот импровизированными редутами, вдруг в панике бросились бежать в разные стороны. Уйти удалось единицам, все остальные полегли под огнем пулеметов. Это что же такое находится в тех вагонах, что вызывает такие необдуманные поступки?

В лесу еще раздавались отдельные выстрелы, а полковник Чусов уже командовал своими подчиненными и начал установку аппарели для разгрузки танков. Нашими трофеями стали десять новеньких танков Pz. IV Ausf.F, десять не менее новых Pz. III Ausf.J и пять штук полугусеничных бронетранспортеров Sd. Kfz. 251, или, по-другому, «Ганомаг». Причем один из них оказался машиной связи, что особенно радовало. Надо будет дать команду переставить с него рацию в нашу КШМ. Так будет возможность поддерживать связь со всеми подразделениями. Частоты-то на наших и на немецких танковых радиостанциях используются разные.

Кроме этого, в вагонах оказалось большое количество стрелкового оружия, в том числе 20 пулеметов MG 34, патроны, гранаты, снаряды для танковых орудий. Также в вагонах находились ящики с консервами, что особенно обрадовало нашего хомяка-старшину. Цистерны были доверху залиты бензином, а в одном из вагонов обнаружили бочки с маслом. В общем, трофеи были богатыми. Теперь все это как-то надо упереть, потому что оставлять не позволит зеленое пупырчатое земноводное. Тем более что заплатили мы за это четырьмя убитыми и троими ранеными бойцами, при чем один из раненых был тяжелым.

А вообще интересная картина получается. Вот что сделали бы наши, если бы где-то впереди был разбитый мост? Да просто сгрузили бы танки и отправили к фронту своим ходом. А у немцев все строго по инструкции. Должны танки разгрузиться в определенном месте, значит, туда их и довезут, и не важно, разбит мост или нет. Будут ждать сколько понадобится на каком-нибудь разъезде вроде этого. Нет, если припечет, и они поступят так же, как русские, но, видать, еще не припекло.

Приняв доклад о трофеях, пошел в сторону отдельно стоящих вагонов, которые охраняли, как выяснилось, эсэсовцы. Там уже открыли створки, и из одного вагона выпрыгнул наш комиссар, вытирая вспотевший лоб. А ведь вроде еще не жарко. Утро как-никак. Увидев меня, он быстрым шагом пошел ко мне навстречу.

– Что там, Иван Никанорович? – спросил я то и дело нервно вытирающего лоб комиссара.

– Смерть там, товарищ командир. – Он перевел дух. – Идемте, покажу.

В вагоне, в который мы забрались, стояли штабеля снарядных ящиков. Два из них были вскрыты, и в них лежали 150-миллиметровые артиллерийские снаряды с зеленым кольцом на корпусе и цифрами 2 и 39.

– Такое во всех вагонах, – как-то нервно сказал Богданов.

– И что это? – Я все еще не понимал, в чем подвох.

– Это артиллерийские снаряды с отравляющим веществом. Химическое оружие.

– Охренеть, – только и смог произнести я.

А ведь я в свое время читал об этом и даже фильм какой-то смотрел, где партизаны пустили под откос немецкий эшелон и раздобыли химические снаряды, которые смогли переправить через фронт. Тогда, получив доказательства подготовки Германией химической войны, Сталин сообщил об этом Черчиллю, который, в свою очередь, в радиообращении пообещал Гитлеру в случае применения химического оружия залить немецкие города своей химией. Гитлер испугался и пошел на попятную. Только в моей истории это было в 1942 году. А здесь, стало быть, исторические процессы ускорились благодаря вмешательству одного попаданца. И получается, что это уже мне предстоит придумать способ доставить в Москву неопровержимые доказательства подготовки химического удара по Советскому Союзу.

– Левичева ко мне, бегом! – крикнул я, выглянув из вагона.

Левичев – это тот боец, которому я отдал фотоаппарат и который теперь был помощником комиссара.

– Значит так, Иван Никанорович. Все здесь тщательно сфотографировать и задокументировать, во всех вагонах, сами вагоны вместе и по отдельности и подготовьте несколько ящиков к транспортировке. И надо подумать, как эту гадость утилизировать.

– Там дальше торфоразработки. – Богданов кивнул вдоль железнодорожной колеи. – Можно столкнуть туда вагоны и вместе с ними – одну из цистерн с топливом, а потом поджечь. Топливо, взрывчатка в снарядах и горящий торф сделают свое дело. При высоких температурах ОВ должно разложиться.

Работы были в самом разгаре, и уже несколько танков и все пять БТР стояли на земле вдоль состава, где их заправляли и загружали боекомплект, когда от въезда на разъезд раздались несколько пулеметных очередей и коротко пролаяла автоматическая пушка. Как оказалось, к нам пожаловало какое-то начальство аж на двух легковых авто в сопровождении двух мотоциклов, БТР, близнеца тех, что достались нам, и пяти грузовиков. «Ганомаг» без лишних разговоров просто расстреляли из 20-миллиметровой пушки, мотоциклистов сняли из пулемета, а пассажиров легковушек выволокли на свет божий и положили мордой в дорожную пыль.

Грузовики – это, конечно, дело хорошее, но у нас уже банально закончились люди, которые умеют управлять хоть каким-то транспортом. Танкистов распределили по трофейным танкам и БТР, пополнив экипажи пехотой, а за руль грузовиков придется садиться мне с комиссаром и начальником штаба. Хотя надо будет предупредить наших, чтобы немецких водителей не обижали. Посадить каждому в кабину по бойцу, и пусть трудятся на благо нашей победы.

А вот пассажиры из легковушек порадовали. В первой ехал целый оберст, то есть полковник по-нашему, с адьютантом-лейтенантом и водителем, а во второй – гауптман и майор. Самым ценным был, естественно, оберст и его портфель, в котором оказалась документация на груз особого состава, то есть на химические снаряды. Допрашивали его мы вдвоем с начштаба, который прекрасно владел немецким и вел протокол.

– Представьтесь, кто вы? Ваше имя и должность?

– Я – оберст Пауль фон Бейгель, начальник химической службы 9-й полевой армии. И я протестую. Это нарушение всех законов войны. Это расценивается как бандитское нападение. От имени германского командования я предлагаю вам сдаться, и к вам отнесутся с должной гуманностью, как к солдатам, а не как к бандитам.

– Я вас удивлю, герр оберст, но вы далеко не первый, кто говорит мне эти слова. Все, кто был до вас, уже давно общаются с архангелом Гавриилом и каются ему в своих грехах. Что у вас за привычка такая? Стоит только кому-то из вас вляпаться в дерьмо, как вы начинаете говорить о каких-то законах войны и о гуманности. Вы знаете, что в тех вагонах?

– Да, знаю. Там дымовые снаряды.

– Вы в этом уверены, Бейгель? Подумайте еще раз, или я прикажу вскрыть один из них и попотчевать вас его содержимым.

– В снарядах отравляющее вещество. – Бейгель вытер вспотевший лоб.

– Для каких целей и откуда эти боеприпасы доставлены на фронт? Где их планировалось применить?

– Снаряды хранились на территории Польши. По приказу фюрера их планировалось применить против советских войск, обороняющих Минск. Гитлер очень недоволен тем, что вермахт до сих пор не смог овладеть этим городом. Командование сухопутных сил было против применения отравляющих веществ на Восточном фронте, но после гибели Гиммлера Гитлер буквально потерял рассудок и в категоричной форме приказал нанести химический удар как акт возмездия. Его не убедили доводы о том, что в войсках мало средств защиты нового образца и в случае неблагоприятных погодных условий мы можем понести потери от собственного оружия.

– Вы говорили здесь, Бейгель, о законах войны. Вы осознаете, что сам факт подготовки к применению отравляющих веществ является грубым нарушением международной Конвенции, которую Германия подписала?.. Вы молчите, Бейгель? Ну что же, у вас еще будет время подумать. Война для вас уже закончилась, и теперь только от вас зависит, предстанете вы перед международным трибуналом как соучастник преступления или как свидетель.

Из дальнейшего допроса оберста выяснили и другие моменты. В частности, положение на фронте. Минск все еще держался. Рокоссовский встал на занятых рубежах, что называется, насмерть. В Киеве шла в буквальном смысле слова мясорубка. Правобережная часть города почти вся была в руках немцев. Держались несколько плацдармов, на которые ночью, неся огромные потери, вплавь через Днепр доставляли подкрепления. Мосты через Днепр все были взорваны. От города остались одни руины. На юге фронт докатился до Мариуполя. Крым держался. На Перекопе была выстроена мощная линия обороны.

На севере линия фронта стабилизировалась. Обе стороны начали активно закапываться в землю. Еще севернее финны попытались отбить назад потерянные в ходе Зимней войны территории. Частично им это удалось, но несколько мощных авианалетов на Хельсинки, в результате которых центр города с правительственными учреждениями превратился в груды щебня, охладили их пыл.

Брестская крепость держалась из последних сил. По словам Бейгеля, все должно было закончиться буквально со дня на день. Во всяком случае защитники крепости уже не могли наносить удары по железнодорожному узлу. Люфтваффе организовало надежное прикрытие с воздуха и успешно отбивало все попытки советской авиации оказать воздушную поддержку осажденным или сбросить им грузы. Оттуда немцы даже артиллерию частично перебросили в район Минска.

Майор оказался начальником штаба полка тяжелых гаубиц, которому предстояло нанести удар химическими боеприпасами по Минску и защищающим его войскам, а гауптман отвечал за доставку снарядов непосредственно на позиции. Мы успели буквально тютелька в тютельку. Промедли мы день, и снаряды вывезли бы на грузовиках. Кстати, гауптман и лейтенант решили поиграть в героев и были расстреляны, что произвело неизгладимое впечатление на того же майора. В результате он заливался соловьем, только бы его не постигла та же участь.

Глава 17

Брестский гамбит

Часть 1. Березовский плацдарм

– Итак, товарищи, перед нами две основные задачи, – начал я совещание штаба. – Первая – это переправить через линию фронта добытые нами образцы химических боеприпасов, документацию и оберста Бейгеля с майором Глейвицем как главных свидетелей подготовки химического удара. Вторая – это нанесение удара по немецким войскам в районе Брестской крепости с целью деблокирования ее гарнизона. Для выполнения первой задачи я предлагаю произвести налет на один из аэродромов противника с целью захвата самолетов, на которых и вывезти все вышеуказанное. У нас были трое летчиков. Чем они сейчас занимаются?

– Капитан Чекой, лейтенанты Сидоренко и Антонов назначены командирами взводов, – ответил начштаба.

– М-да, – вздохнул я, – забивать гвозди микроскопом – это по-нашему. Вызовите их сюда, а вместо них назначьте других людей. Далее: необходимо организовать обучение личного состава, приданного в танковую роту. Старший лейтенант Уваров, вам на это двое суток. Делайте что хотите, но по истечении этого времени танки должны доехать из пункта А в пункт Б и выстрелить хотя бы куда-то в сторону противника. Получится лучше – значит, честь вам и хвала.

Обсуждали план предстоящей операции еще довольно долго. К аэродрому, находящемуся поблизости от городка Береза, отправили разведку на немецком броневике в сопровождении пары мотоциклов. Рацию в броневике настроили на нашу волну, так что информацию будем получать, как говорится, в режиме реального времени. И хотя к выбранному нами аэродрому нужно было проделать изрядный крюк, резон в этом был.

В городе Береза, если верить немецкой карте, находился довольно крупный лагерь военнопленных, в котором, судя по отметке, содержалось свыше семи тысяч человек, и была еще одна очень вкусная цель. Склады снабжения группы армий «Центр». И то и другое было нам на пользу. Сможем и людей освободить, и оружие им в руки дадим. Да и свои ряды пополним специалистами. А то тех же танкистов и водителей катастрофически не хватает.

Пока же мы разместились в лесном массиве в десяти километрах от разъезда, где обнаружили немецкое химоружие. Когда уходили, за нашими спинами знатно полыхнуло. Танком столкнули вагоны со снарядами с ОВ в торфяную выработку, туда же следом, под скрип зубов военинженера первого ранга Чусова и старшего лейтенанта Уварова, отправилась почти полная цистерна с бензином. Когда колонна удалилась на достаточное расстояние, последние уходящие выпустили в эту кучу ракету из ракетницы и поспешили побыстрее убраться оттуда на мотоцикле. Зарево от пожара было видно даже днем, а черный столб дыма поднялся на большую высоту. Спустя некоторое время там начали рваться снаряды. Надеюсь, вся эта дрянь выгорит полностью, тем более что, похоже, торфяники разгорелись не на шутку.

Двое суток спустя наша немаленькая колонна, состоящая из трех десятков танков, облепленных бойцами, как гроздья винограда – ягодами, четырех самоходных минометов, пяти бронетранспортеров «Ганомаг», двух десятков грузовиков, в которые люди набились как сельди в бочке, реммастерской, двух бензовозов, санитарной машины и мотоциклов, вывалилась из леса. Нам предстояло нанести удар по аэродрому, на котором, по полученным от разведки сведениям, базировались бомбардировщики и который, по всем признакам, использовался как промежуточный аэродром для перегоняемых с запада истребителей. В данный момент, как сообщил по рации Земляной, аэродром был буквально забит различными самолетами. Одновременно с этим большая часть наших сил ударит по складам, находящимся на окраине города, куда вело ответвление железнодорожных путей от станции.

И хотя вроде бы все спланировали, но все же было неспокойно. Маловато у нас сил для одновременного удара по двум таким объектам. Что аэродром, что склады охранялись каждый не менее чем батальоном, плюс в самом городе было еще не менее батальона. К ним прибавить несколько батарей зенитной артиллерии, в том числе и 88-миллиметровых орудий, знаменитых «ахт-ахт», и картина получится не такая уж и радужная. Оставалось надеяться лишь на фактор внезапности. Мне же выпало лишь сидеть в КШМ на исходном рубеже и слушать доклады по радио: комиссар категорически потребовал от меня не высовываться и руководить операцией из штаба, а не, как он выразился, «махать шашкой в первых рядах». Сам-то он был именно в первых рядах. Ну да и ладно. Надо потихоньку передавать командование профессионалам. Никогда не понимал тех попаданцев, которых читал в книгах, о которые стремились непременно командовать войсками, при этом зачастую не имевшими опыта командования хотя бы взводом.

Именно внезапность и сыграла главную роль. Ну никак не ожидали немцы атаки такого количества танков при поддержке пехоты. А если учесть, что в первых рядах наступления шли немецкие «двойки», «тройки» и «четверки», то это подарило нам лишние минуты для сближения с противником.

Большим подспорьем явилась батарея 120-миллиметровых самоходных минометов под командованием майора Яхина. На позиции немецких зениток на станции Береза и вокруг складов обрушился мощный минометный удар. Немцы растерялись и открыли огонь в воздух, думая, что начался авианалет. Эта ошибка стоила им жизни. Сблизившись, танки открыли огонь из орудий и пулеметов, буквально выкашивая уцелевшие расчеты и разбегающуюся пехоту.

На станции в это время разверзся настоящий огненный ад. Не знаю, какие черти наворожили немцам их судьбу, но так случилось, что в момент нападения на соседних путях стояли эшелон с цистернами с бензином и состав с живой силой. Первый же залп минометов пришелся на цистерны, и они, закономерно, полыхнули, накрыв огненным валом вагоны с солдатами. Все произошло настолько внезапно, что спастись удалось единицам. Немцы попытались вытолкать с охваченной огнем станции эшелон с танками и эшелон с артиллерией, но далеко уйти не смогли: на входных стрелках паровозы, изо всех сил тянущие составы, были подбиты из танковых орудий, и весь их груз стал нашим трофеем.

В городе отдельные очаги сопротивления быстро уничтожались огнем из танков и стремительно продвигающейся пехотой. Немцы, сбитые с толку тем, что их собственные танки (с крестами на броне, но со странными вертикальными белыми полосами на лобовой, кормовой и бортовой броне) давят и расстреливают в упор немецких же солдат, вскоре начали массово сдаваться.

Охрану складов смяли быстро, но тут нарвались на успевшую развернуть орудия на прямую наводку 88-миллиметровую зенитную батарею и потеряли два танка Pz. IV и один Pz. II. Всего в атаке на город и склады потеряли три танка и 16 человек убитыми.

Атака на аэродром прошла более успешно. Тут хорошо, да что там хорошо, просто отлично поработали Гризли с Волковым, выбивая снайперским огнем расчеты зениток. Крупнокалиберка Гризли вообще вызвала панику среди немецких зенитчиков. Вернее, не она сама, а, так сказать, конечный результат ее работы. Запаникуешь тут, когда у твоих товарищей, то у одного, то у другого, буквально взрывается голова, разбрызгивая в стороны содержимое черепной коробки. Причем отстреливали в основном тех, кто приближался к орудиям. Немцы быстро поняли, что если хочешь остаться в живых, то нужно лечь и не отсвечивать, ожидая, когда русские наконец-то займут аэродром.

Пара «мессеров» попыталась взлететь и теперь догорала на окраине взлетной полосы. Тоже работа Гризли. С бронебойно-зажигательной пулей калибром 14,5 миллиметра в моторе далеко не улетишь.

Атака на аэродром стоила нам жизней семи бойцов.

Следующей целью являлся расположенный на окраине города в бывших царских казармах лагерь военнопленных. Там управились быстро. Охрана разбежалась, как только танки, а туда отправили все Т-28 и БТ-7, снесли ворота лагеря. Впрочем, убежать успели не все, и больше двух десятков эсэсовцев, включая начальника лагеря, попали в наши руки. Я сразу выдвинулся туда, прихватив с собой по пути комиссара.

Богданов не сразу понял, что именно делают несколько бойцов в камуфляже, которые подтаскивали длинные колья своим товарищам, умело орудующим топорами. А когда понял, то сбледнул лицом и вопросительно посмотрел на меня, а я лишь плечами пожал. Бойцы вот быстро поняли, как надо поступать с охраной лагерей, карателями и эсэсовцами.

Начальник лагеря, оберштурмфюрер СС Паске, наотрез отказался отвечать на вопросы и, как и все до него, завел свою шарманку, предлагая мне сдаться. Ну да не очень-то и хотелось его слушать, тем более что картотека досталась нам в полном порядке. Так что все лица, сотрудничавшие с врагом, от нас никуда не денутся. Все получат по заслугам.

Вскоре пустырь за зданием администрации лагеря украсился некоторыми еще живыми скульптурами. Нет, я, может, и проявил бы гуманность и просто расстрелял их, но вид виселицы, стоящей прямо напротив ворот, на которой висели десять человек, как-то всю мою гуманность заставил поутихнуть и не высовываться. Как оказалось, немцы так развлекались и каждое воскресенье по какой-то своей системе выбирали и вешали по десять пленных.

Пока я возился с картотекой, в лагерь приехал наш самый главный тыловик, старшина Ишимов, и организовал раздачу пищи бывшим узникам. Я же взял списки тех, кого немцы считали неблагонадежными, и приказал заводить их ко мне по одному. Как раз и комиссар пришел и устало уселся на стул.

– Не слишком ли это жестоко, Михаил Андреевич?

– Вы о чем, Иван Никанорович? – спросил я, не отрываясь от изучения документов.

– Ну, с немцами, – пояснил он. – Все же они военнопленные.

– Они не военнопленные, товарищ комиссар, а военные преступники и члены преступной организации. – Я оторвался от бумаг и посмотрел на Богданова. – Будь на их месте простые солдаты вермахта, я бы за наших повешенных приказал расстрелять их командиров, а остальных запер бы в бараке. Уходя, мы оставим здесь для немцев соответствующую бумагу, в которой подробно опишем, за что именно мы так казнили этих и за что будем так казнить следующих. Вы видели еврейское гетто в городе? Не прошло и трех месяцев, как началась война, а там уже голод, болезни, смерть. А ведь это мирные жители. А еженедельные казни наших пленных, которые ради развлечения устраивались здесь, в лагере? Так что пусть знают, что кара может настигнуть каждого из них в любой момент, и кара эта будет страшной. Они хотят запугать нас? Так пусть теперь боятся сами.

– Может, вы и правы, – глухо произнес Богданов, глядя в окно. – Может, и правы. Кстати, там ефрейтор Левичев просил разрешения отлучиться в город. Он там видел фотомастерскую. Хочет пополнить запасы фотопленки, да ту, что имеется, проявить и фотографии распечатать.

– Пусть едет, но обязательно возьмет пару человек в сопровождение. Проявленные пленки и фотографии все ко мне. Будем готовить к отправке в Москву. С аэродрома больше докладов не было?

– Новицкий по рации передал, что есть какой-то подарок. Разбираются с трофеями и занимают оборону. Ждет к себе.

– Пусть ждет. Нам надо побыстрее здесь разобраться с людьми, сформировать подразделения и отправлять их на склады вооружаться. Да, вот вам еще работенка. – Я протянул Богданову список. – Здесь фамилии четверых летчиков. Их надо проверить в первую очередь, накормить, оказать медицинскую помощь и отправить на аэродром. Пусть находятся там до особых распоряжений. А лучше поручите это кому-нибудь. Вы мне сейчас здесь нужны будете.

Первым в бывший кабинет начальника лагеря вошел генерал-майор Архипов. Оглядевшись, он выпрямил спину и представился:

– Генерал-майор Архипов. Бывший командир 135-й стрелковой бригадой.

– Обстоятельства попадания в плен? – Я смотрел ему прямо в глаза, но он взгляд выдержал.

– Смалодушничал. – Архипов опустил голову. – Когда немцы окружили нас, мы несколько дней держали оборону. Потом я отдал приказ на прорыв. Это было ошибкой, немцы только и ждали, когда мы покинем занимаемые рубежи обороны. Нас выдавили в поле и там добили танками. Меня контузило взрывом, и я потерял сознание. Когда очнулся, рядом услышал немецкую речь. Попытался застрелиться и не смог. Когда немцы подошли, я поднял руки.

– Вы в курсе, что были в числе тех, кого собирались повесить в ближайшее воскресенье?

– Нет, но к этому все шло, – не удивился Архипов. – Немцы предлагали мне сотрудничать с ними, но я отказался.

– Нам об этом известно. – Я закрыл папку с личным делом Архипова Ивана Ивановича, которое с немецкой педантичностью вел бывший начальник лагеря. – Теперь главный вопрос: вы готовы с оружием в руках искупить свою вину за сдачу в плен врагу?

– Да я… Я… Я хоть рядовым согласен! – вскинулся Архипов. – Только винтовку дайте. Уж второй раз я им не сдамся.

– Ну зачем же сразу рядовым, товарищ генерал-майор. – Я слегка улыбнулся. Хватанув полной ложкой прелести немецкого плена, он точно повторить такое не захочет. – Мы микроскопом гвозди не забиваем. Слушайте боевой приказ: сформировать из освобожденных подразделения, назначить в них командиров и в сопровождении наших людей отправить по мере формирования на склады для получения оружия и обмундирования. Сразу предупреждаю: форма будет немецкая. Всю их нацистскую символику срезать, на правое предплечье всем повязать белую повязку. Всех специалистов – танкистов, водителей, артиллеристов – собирать по специальностям и отправлять в первую очередь. Все понятно?

– Простите, а могу я узнать, с кем имею честь говорить? – Архипова явно смущал мой молодой вид.

– Я – командир отряда специального назначения Шершень. Это позывной. Заслужите доверие, узнаете все остальное. Рядом со мной – комиссар отряда, полковой комиссар Богданов. Вам этого достаточно? Если да, то можете приступить к выполнению поставленной перед вами задачи.

Архипов четко повернулся кругом и вышел из кабинета.

– Пойду-ка я проконтролирую. – Богданов надел фуражку и вышел следом.

С улицы раздавались команды. Генерал-майор Архипов приступил к исполнению своих обязанностей. Вскоре первая сформированная рота в сопровождении трех бойцов в камуфляже вышла за ворота лагеря. Чуть раньше из лагеря выехал грузовик, в кузове которого сидели летчики.

Оставив Богданова заниматься бывшими пленными, выехал на КШМ на склады. М-да, вот где повезло так повезло. Склады, что называется, были забиты под завязку. Тут было все. Реально все! Стрелковое вооружение, боеприпасы, обмундирование, продовольствие. Прямо пещера Аладдина. Часть бойцов уже успела переодеться и теперь повязывали друг другу на правое предплечье белые повязки, сделанные из разорванных простыней. Другая часть сидела за столом под большим навесом и усиленно работала ложками. На раздаче возле больших котлов орудовал черпаком довольно упитанный немец, который каждому подходившему к нему за порцией советскому бойцу говорил с угодливой улыбкой на лице: «Битте». Помогали ему еще четверо немцев, которые суетились возле печи, устроенной прямо на улице, и готовили, по-видимому, добавку для следующей партии обедающих.

– Не напортачат? – спросил я подошедшего начальника штаба майора Пархоменко. – Не потравят нам людей?

– Нет, – майор усмехнулся, – мы им пообещали, что не тронем и отпустим. А чтобы дурных мыслей не возникало, свозили в лагерь и показали, что с ними может быть. Вид сидящих на кольях эсэсовцев им мозги хорошо прочистил. Так что тут все в порядке.

– Ну а что у нас с трофеями? – спросил я уже откровенно лыбящегося Пархоменко.

С трофеями оказалось более чем хорошо. Помимо склада, забитого всем, что только можно представить, нам достались эшелон с ротой средних танков, а это четырнадцать единиц Pz. IV и пять штук Pz. II, эшелон с двадцатью четырьмя легкими полевыми гаубицами 10,5 cm leFH 18/40, батареей из десяти реактивных минометов «Nebelwerfer 41» и колесно-гусеничными транспортерами к ним. Все остальное, что было на станции, сгорело в огне бензинового пламени. Судя по всему, в том же огне сгорел в полном составе немецкий пехотный полк, ехавший в вагонах на фронт.

Трофеи не только подсчитали, их уже начали вовсю использовать. Танки и артиллерию сгружали с платформ и размещали на создаваемых вокруг города рубежах обороны. Как ни крути, а мы оседлали важнейшую магистраль на минском направлении, и долго прохлаждаться в тишине и покое нам попросту не дадут.

И действительно не дали. Едва успели занять оборону, как со стороны Ивацевичей по мосту через реку Ясельду проскочила немецкая бронедрезина с пулеметной башенкой на крыше. Не сомневаюсь, что немцы уже знали о нападении на станцию и аэродром и таким образом решили произвести разведку. Странно, что авиацию для этого еще не задействовали.

Бронедрезину пропустили через мост и расстреляли выведенными на прямую наводку гаубицами. Теперь осталось ждать более представительную делегацию гостей. Хотя сегодня гости могут и не пожаловать, а завтра нас уже здесь не будет.

На станции полным ходом шли подготовительные работы для операции, которую я назвал «Брестский гамбит». И надо, в конце концов, съездить на аэродром и посмотреть, что там за подарок приготовил Новицкий. Но перед этим через комиссара дал команду всем бойцам написать письма домой. Отправим их вместе с остальными документами. Пархоменко посадил писать журнал боевых действий сразу в двух экземплярах. Один переправим через линию фронта. Да и самому надо описать все, что со мной случилось с момента нападения на подмосковном шоссе. Ну и Танюшке письмо, естественно. Но все это я сяду писать уже на аэродроме.

Выйдя на крыльцо школы, в которой временно разместил свой штаб, увидел до боли знакомую картину, напомнившую мне облетевшие весь Интернет фотографии из Крыма 2014 года, на которых стоят несколько российских военных, а у их ног крутится кошка. Вот и здесь несколько бойцов в камуфляже стояли и курили, а об их ноги обтирался, громогласно урча, большой рыжий кот.

– Вежливые люди, – хмыкнул я.

– А почему вежливые, товарищ командир? – спросил один из бойцов, услышав мои слова.

– А потому что, как и полагается вежливым и культурным людям, мы немцев проводим до самого их дома, до Берлина.

От громкого хохота с крыш в воздух взмыли голуби. А выражение «вежливые люди» так впоследствии и прилипло к спецназу. Я же тем временем решил еще добавить чуточку юмора в солдатские будни. Почему-то вспомнилось одно из выступлений замечательной команды КВН «Утомленные солнцем», которое смотрел много раз по телевизору и в Интернете. Это то, где речь идет про передачу «Умники и умницы». Миша Галустян там буквально положил зал.

– Парни, а знаете, что сказали татаро-монголы, когда пришли на Русь? – Бойцы, а собралось уже прилично народу, смотрели на меня, ожидая продолжения. – Они сказали: «Русские, сдавайтесь. Нас орда!» А что им ответили русские, знаете? – Я сделал паузу, и когда напряжение ожидания достигло предела, продолжил: – А русские ответили: «А нас рать!»

Секунд десять длилась пауза, пока до публики начало доходить. Такой взрыв хохота, наверное, было слышно в Берлине.

Как я узнал позднее, однажды, поднимая бойцов в атаку, один из командиров роты прокричал:

– За Родину! За Сталина! В атаку! Их – орда, а нас – рать!

И вот с таким боевым кличем немцев просто смели, а сам клич стал своеобразной визитной карточкой спецназа.

Аэродром встретил меня рабочей атмосферой. Здесь уже организовали круговую оборону, а на стоянке самолетов вовсю хозяйничали наши летчики. Нам достались восемнадцать бомбардировщиков Ю-88, одиннадцать истребителей Ме-109, четыре транспортных Ю-52, два из которых были повреждены в результате нашей атаки, и один Ме-108. Тоже интересный самолетик, способный взять на борт трех пассажиров. И если бомбардировщики меня не интересовали, так как среди наших летунов не было ни одного пилота с бомбера, а посылать не имеющих опыта летчиков бомбить немецкие объекты – это глупость, то вот транспортники с истребителями и стовосьмым пришлись очень даже кстати.

Пока я разглядывал доставшееся нам богатство, ко мне подошел сияющий как начищенный пятак Новицкий.

– Здравия желаю, товарищ командир! – Он лихо козырнул, не переставая буквально лучиться от удовольствия.

– И тебе не хворать, – поздоровался я. – Давай, рассказывай, чего ты такой довольный, будто тебе авто подарили.

– А пойдемте, покажу, товарищ командир. – Новицкий едва не подпрыгивал от нетерпения.

Интересно, чего это такого он здесь умудрился отыскать, что так радуется.

– Вот! – Новицкий жестом фокусника открыл одну из дверей, перед которой стоял боец с автоматом. Еще пара бойцов обнаружилась внутри комнаты. А на стуле, стараясь сохранить невозмутимый вид, презрительно сжав губы, сидел молодой немецкий офицер со знаками различия обергруппенфюрера СС. Да уж, похоже, важная птица. И было такое ощущение, что я уже где-то видел это лицо с широким ртом, мясистыми губами, маленькими беспокойными глазами, в которых и сейчас был заметен звериный блеск. Высокий широкий лоб, тонкие длинные руки, да и рост у немца был довольно высокий. Твою же растак! Это же Гейдрих! Видел же его фото в Интернете и читал о нем!

– Ты хоть знаешь, что за птица тебе попалась, лейтенант? – спросил я Новицкого.

– Судя по погонам, большая шишка, – ответил он. – У меня с немецким не очень, а знающих у нас никого нет. Прочитал только в его документах, что это обергруппенфюрер СС Рейнхард Гейдрих, а больше ничего не понял.

Услышав свое имя, Гейдрих вскинул голову. Мол, ничего вам не скажу, морды комиссарские. Ну-ну, посмотрим, как ты в Москве петь будешь, голубок. Ха, и вправду голубок. Было в его облике что-то такое, бабское, что ли.

– А это, товарищ ты мой дорогой, начальник Главного управления имперской безопасности, правая рука покойного Гиммлера и любимец Гитлера! – С каждым моим словом глаза Новицкого становились все больше и больше. – Так что крути дырочку под орден!

Кстати, надо срочно дать команду составить наградные документы.

– И что же привело вас сюда, Рейнхард? – обратился я к немцу по имени. – Решили в очередной раз нарушить приказ покойного Гиммлера и полетать?[72]

– Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы, – сквозь зубы прошипел Гейдрих.

– А вы мне и не интересны, – хмыкнул я. – У вас, герр Гейдрих, нет ничего такого, чего бы я не знал.

Глава 18

Брестский гамбит

Часть 2. Кобринский рубеж

– Я даже не знаю, Рейнхард, порадоваться за вас или посочувствовать вам…

Гейдрих все же разговорился. Нет, он не выдавал каких-то секретных сведений, их из него вытрясут в Москве, но вот то, что меня абсолютно не интересовало ничего, связанное с ним и его службой, его задело.

– Объяснитесь! – он удивленно вскинул брови.

– Ну тут все просто. С одной стороны, вы можете порадоваться, что война для вас в любом случае закончилась, а с другой, вы увидите крах всего того, чему так ревностно служили. Вы станете свидетелем поражения Германии, Рейнхард.

– Вы слишком самоуверенны, – презрительно бросил он. – Победоносная германская армия стоит у ворот Нарвы и Ростова, еще одно усилие, и мы возьмем Минск, дорога на Москву будет открыта. Еще до зимы большевистская Россия падет к ногам Рейха.

– Да бросьте вы, Гейдрих, цитировать здесь доктора Геббельса. Вы сказали одно ключевое слово: стоит. Ваша армия стоит, а мы еще даже не начинали всерьез воевать. Ваше намерение применить отравляющие вещества против Минска, которое вы тут назвали еще одним усилием, нам известно. Как вы думаете, каким будет ответ на применение ОВ против нас? Сколько химических убежищ в городах Германии? Неужели вы думаете, что мы не ответим вам тем же? А есть еще Англия, которая просто из чувства самосохранения также нанесет химический удар по немецким городам. По подсчетам наших специалистов, да-да, Рейнхард, мы все давно уже подсчитали, 60 процентов населения Германии ждет неминуемая, страшная, мучительная смерть. Вы готовы на такой размен?

– Вы слишком хорошо осведомлены для простого командира диверсионного отряда… – В голосе Гейдриха прорезался интерес.

– А вы всерьез считали, что мы поверили в то, что Германия будет соблюдать принятые ею на себя обязательства и Пакт о ненападении вас остановит от агрессии? Мы прекрасно знали, что вы нападете, и усиленно готовились к этому. В том числе собирали информацию. Вы тут с пафосом говорили о победоносной германской армии, но так и не поняли, что влезли в мышеловку, и крышка уже захлопнулась. У вас пока еще остался сыр, но живыми вам отсюда не выбраться. Так что, по большому счету, вы мне не интересны. Я и разговариваю с вами только потому, что считаю вас хоть и врагом, и военным преступником, но все же личностью неординарной.

Вам, конечно, придется ответить за геноцид евреев, за Хрустальную ночь, за провокацию в Глайвице и за многое другое, но, думаю, у вас есть шанс сохранить свою жизнь. Все зависит от вас. Или вы пойдете на сотрудничество, или вас повесят. Хотя лично я отдал бы вас прямо сейчас местным евреям. А они большие выдумщики по части того, как сделать последние долгие часы жизни по-настоящему незабываемыми.

Гейдрих от моих последних слов побледнел.

Как удалось узнать от Гейдриха, прилетел он в Белоруссию для координации мероприятий по расследованию смерти Гиммлера и для подготовки «удара возмездия» химическим оружием по защитникам Минска. А на аэродром, к своему несчастью, приехал навестить старых друзей-летчиков, с которыми летал еще в небе Польши, Норвегии и Нидерландов.

Еще одной интересной новостью было то, что за голову того, кто убил Гиммлера, Гитлер назначил награду в миллион рейхсмарок, три месяца отпуска и поместье в любом месте на выбор. Плюс ко всему убийца стал личным врагом Гитлера номер один. Приятно, черт побери, высоко нас с Гризли оценили фрицы.

А наши планы отправить рано утром самолеты за линию фронта, а самим выдвинуться в сторону Кобрина и далее на Брест рухнули тем же вечером. Небо как-то вдруг заволокло плотными тучами, и на землю хлынул самый настоящий ливень. Я едва успел вернуться в город до того, как дорога, до этого вполне себе приличная, превратилась в жидкую трясину. Взлетная полоса тоже размокла, и теперь после окончания ливня надо как минимум сутки ждать, когда она подсохнет.

В штабе комиссар и генерал-майор Архипов о чем-то беседовали с пожилым мужчиной характерной наружности. Увидев меня, он сказал:

– А вот и командир. Можете обратиться к нему со своей просьбой.

Мужчина тут же встал и, чуть заметно склонившись, представился:

– Здравствуйте, товарищ командир. Меня зовут Авраам Нейльдман. После того как немцы повесили нашего раввина, я старший в нашей общине. Мы хотели обратиться к вам с просьбой принять в ваш отряд наших молодых мужчин. Они давно рвутся воевать, но, как вы сами понимаете, до этого времени не имели такой возможности.

– И вам здравствовать, уважаемый товарищ Нейльдман, – поздоровался я. – И сколько человек изъявили желание присоединиться к нам?

– Шестьсот пятьдесят. Это только мужчин, а еще двадцать шесть женщин и девушек.

Сказать, что старый еврей меня ошарашил, это ничего не сказать.

– Извините, не знаю, как вас по отчеству, – обратился я к нему.

– Моего отца звали Хаим… – Нейльдман вновь чуть заметно поклонился.

– Скажите, Авраам Хаимович, а сколько вообще было человек в гетто?

– Почти пять тысяч. Немцы согнали сюда евреев со всех окрестных селений, – ответил за него комиссар.

– М-да… – Я, задумавшись, покачивался с пятки на носок. Конечно, целый батальон дополнительно нам не помешает, но это если брать людей уже обученных хотя бы стрелять.

Видя, что я не могу принять решение, Нейльдман вновь заговорил:

– Не волнуйтесь, товарищ командир. Все наши люди умеют стрелять из винтовки, а некоторые даже служили в армии.

– Что скажете, товарищи командиры? – обратился я к Богданову и Архипову.

– Надо брать, – сразу же ответил генерал. – Люди не от опасности бегут, а хотят бить врага. Распределим по подразделениям, немного подучим. Вот только что делать с женщинами?

– А ничего… – Я повернулся к Нейльдману. – Мужчин всех примем. Женщинам скажите, что их дело – заботиться о детях и ждать своих мужчин с победой. Так что их мы с собой взять никак не можем. И вообще, вам сегодня-завтра нужно уходить из города. Идите в самую глушь леса и там укройтесь, иначе немцы отыграются на вас. И еще такой вопрос: сколько у вас детей в возрасте до пяти лет?

– Ой, вэй! – Старый еврей горестно покачал головой. – Вы таки не знаете еврейских женщин. Они же сделают жизнь несчастного Авраама просто невыносимой после того, как я передам им ваши слова. А по детям я скажу, чтобы посчитали, и сразу вам об этом сообщу.

– Ты что задумал с детьми, командир? – спросил комиссар, когда за Нейльдманом закрылась дверь.

– Сейчас узнаешь.

Я поднял трубку телефона и попросил связать меня с аэродромом, с капитаном Чекой. Он когда-то начинал пилотом гражданской авиации, и ему предстояло вести один из транспортных самолетов.

– Скажи мне, капитан, сколько детей в возрасте до пяти лет ты можешь взять на борт и взлететь.

– Ну… – Чекой на минуту задумался. – Если плотно разместить и выкинуть все лишнее, то человек 60 можно взять.

– Ясно. Спасибо, капитан. На «юнкерсах» на бортах нанесите красные кресты, как на санитарных машинах. На крыльях оставьте как есть.

– Всех все равно не вывезем, – горестно произнес генерал-майор Архипов.

– Хоть сколько, но вывезем и спасем. Жаль, еще два транспортника повреждены и ремонту не подлежат. – Я вздохнул, глядя в окно на тугие струи ливня.

Детей до пяти лет оказалось 148 человек. Когда я сообщил об этом на аэродром, то через полчаса мне перезвонил Чекой и сказал, что они уже начали снимать с самолетов все лишнее и попробуют поместить в салон всех. А ведь еще надо отправить как минимум по одной женщине из местных на каждый самолет, чтобы приглядывала за детьми, и как-то разместить Гейдриха, оберста Бейгеля и как минимум пару человек для их конвоирования. Да и тяжелораненых надо вывозить. Наших медиков, Наталью Вейдель и Светлану Суханову, я тоже решил отправить за линию фронта. Ну и, естественно, Оксаночку с ними.

С ранеными ситуация разрешилась сама собой: узнав, что их хотят вывозить вместо детей, все бойцы наотрез отказались улетать.

А ливень все хлестал и хлестал. Наутро потоки воды с небес немного поутихли, и нас серьезно проверили на прочность. Со стороны Кобрина по шоссе нас атаковали восемь самоходок StuG III при поддержке батальона пехоты. Немцев подпустили поближе и накрыли из артиллерии и огнем пулеметов. Разгром был полный. Из восьми «штугов» четыре были полностью разбиты прямыми попаданиями снарядов гаубиц, а еще четыре лишились гусениц и были брошены экипажами. Причем две из четырех обездвиженных самоходок записал на свой счет Гризли: он из винтовки аккуратно разбил им траки на гусеницах. Самоходки тут же зацепили танками и утащили в город на ремонт. Естественно, подобрали все оружие и боеприпасы.

Следующие двое суток атаки шли одна за другой что со стороны Кобрина, что со стороны Ивацевичей. Пока удавалось успешно отбиваться. У немцев не было выбора, кроме как атаковать вдоль дорог, не съезжая в кюветы из опасения в них застрять. Ну а нам обороняться было вполне удобно. Хорошо еще, что из-за погоды немецкая авиация сидела по своим аэродромам, а то устроили бы нам похохотать асы люфтваффе. Хотя, впрочем, мы и им могли вполне достойно ответить, благо зенитной артиллерии нам немцы оставили вполне приличное количество.

К исходу вторых суток дождь прекратился, и небо начало потихоньку очищаться от туч. Вечером того же дня ко мне в штаб пришли двое и, смущенно улыбаясь, протянули какой-то листок бумаги. «Командиру отряда специального назначения тов. Шершневу М. А. от гражданина Домнина Вячеслава Александровича и гражданки Вейдель Натальи Арнольдовны. Заявление. Просим зарегистрировать наш брак». Дата. Две подписи.

Нет, я, конечно, знал, что эти двое вполне тепло общаются между собой, но чтобы вот так вот. Видимо, мои мысли были написаны на моем лице.

– Я знаю, что ты, Михаил Андреевич, хочешь сказать, – начал Домнин. – Мы с Натальей оба не молоды, и жизнь нас потрепала, но теперь у нас есть Оксана, и нам надо ее поднимать. У девочки должна быть семья. Я потерял жену и дочь и вот теперь вновь их обрел. Я душой это чувствую. Эх… – Он как-то грустно вздохнул. – Разучился я красивые и витиеватые речи говорить. Скажи лучше ты, Наталья.

– Мы и правда за эти дни стали как-то особенно близки друг другу. Сроднились как-то. Не отказывайте нам, товарищ командир. – Наталья чуть застенчиво улыбнулась. – А Оксаночку мы удочерим, когда к своим выйдем.

– Я и не думал отказывать. – Я крепко обнял их обоих. – Я искренне рад за вас. И брак ваш зарегистрируем как положено, но при одном условии: вы, Наталья, улетаете в тыл и увозите Оксану. И не возражайте, – не дал я ей начать возмущаться, – нам предстоит опасный поход, и всякое может случиться. А кто-то из вас должен остаться с девочкой. Я дам вам свой московский адрес, и через него вы всегда сможете найти друг друга.

– Наталья, так действительно будет лучше. – Дом нин нежно взял за руки свою невесту. – А мы скоро вернемся, обещаю тебе.

Брак мы зарегистрировали как положено, издав соответствующий приказ и вручив молодоженам выписку из этого приказа с подписями, удостоверяющими его подлинность, комиссара отряда, полкового комиссара Богданова, заместителя командира отряда генерал-майора Архипова, начальника штаба отряда майора Пархоменко и командира отряда, заместителя Председателя ГКО Шершнева. Звук от упавших на пол челюстей Архипова, Пархоменко и Натальи, когда они прочли мою должность, наверное, был слышен в Берлине. Надеюсь, Гитлеру при этом икнулось. Богданов же наслаждался открывшимся ему зрелищем.

Еще одна бумага с теми же подписями удостоверяла, что девочка Оксана (фамилия неизвестна), возрастом примерно 4 года, будучи сиротой, передается под опеку супружеской паре, гр. Домнину В. А. и гр. Вейдель Н. А. (Впоследствии всю свою долгую жизнь Лауреат Нобелевской премии, доктор физико-математических наук, член Академии Наук СССР, почетный член всех европейских академий наук Оксана Вячеславовна Домнина хранила эти два документа как семейную реликвию.)

Наутро с еще раскисшего аэродрома смог, хоть и с большим трудом, взлететь один истребитель. Взлететь – и тут же сбить приближающийся к городу самолет-разведчик Хеншель Hs-126, получивший прозвище «костыль».

На аэродроме немедленно началась погрузка детей в самолеты. То ли так получилось случайно, то ли немцы все же что-то успели увидеть, но как раз в этот момент начался минометный обстрел аэродрома. Немецкую батарею быстро подавили огнем гаубиц, но несколько детей получили ранения, в том числе два ребенка – тяжелые. Детей прямо на летном поле перевязали и с большой осторожностью разместили в самолете. С ними полетела Наталья Вейдель, поменявшись местами с одной из женщин, улетавшей с детьми на «юнкерсе».

Также в транспортники загрузили связанных Гейдриха и Бейгеля. Причем в разные. Что бы ни случилось, один из них должен был долететь до наших, а лучше – оба. С ними я отправил, не слушая ожесточенных протестов, Петра Ухтомского и Василия Черных, двух пограничников.

В каждый самолет, включая четыре истребителя, погрузили аккуратно упакованные химические снаряды. На Ме-108 предстояло лететь Светлане с Оксанкой и сопровождавшей детей женщине. С ними я передал все документы, письма, фотографии и кинопленку.

Пилоты истребителей получили строжайший приказ даже ценой собственной жизни прикрывать транспортники и сбивать любой самолет, приблизившийся к ним ближе чем на 500 метров. На вопрос, что делать, если это будут наши самолеты, я повторил: «Любой!»

Наконец, самолеты, тяжело переваливаясь по еще не просохшему летному полю, пошли на взлет. Каким богам я только ни молился, прося у них лишь одного, чтобы все самолеты благополучно долетели до наших.

Едва самолеты скрылись за верхушками деревьев, как на поле выехали три трактора с плугами и начали перепахивать ВПП. Заодно заложили несколько противопехотных мин. Будет немчуре сюрприз.

Интерлюдия

Воздушное пространство над линией фронта

Звено истребителей Як-1М под командованием старшего лейтенанта Коновалова патрулировало вдоль линии фронта, когда ведущий второй пары лейтенант Гаршин заметил приближающиеся с запада самолеты. Коновалов покачал крыльями и по широкой дуге с набором высоты повел звено на перехват. Вскоре стало видно, что через линию фронта летели два транспортника и связной самолет в сопровождении четверки «мессеров». Очень было похоже на заброску в наш тыл десанта.

Выполнив боевой разворот, Коновалов с большой дистанции выпустил очередь по ближнему транспортнику, и хотя было далековато, но «юнкерс» задымил одним из своих двигателей и начал понемногу терять высоту.

– Командир! – завопил по радио ведомый. – У них на бортах красные кресты! – И тут же новый вопль: – У меня «мессер» на хвосте!!! Не могу стряхнуть!!!

Коновалов резко отвернул в сторону, успев заметить, что на бортах «юнкерсов» и связника действительно нарисованы крупные красные кресты.

– Транспорты не атаковать! – отдал он приказ. – Валите «мессеров»!!!

Но свалить вертких фрицев оказалось не так-то просто. Да и вели немцы себя странно. Зайдя в хвост нашему истребителю и имея возможность изрешетить его, немец вдруг отвалил в сторону и при этом покачал крыльями.

– Внимание, звено! Не стрелять! Тут какая-то ерунда происходит!

Внезапно откуда-то снизу прямо крыло в крыло с истребителем Коновалова вынырнул «мессер», и его пилот отчаянно жестикулировал, показывая руками, чтобы советский самолет отвалил в сторону. В конце концов немец просто махнул рукой и выразительно покрутил пальцем у виска. Видя, что его не понимают, немец несколько раз показал пальцем на Коновалова, потом на себя и махнул рукой вперед: мол, веди, давай.

– Парни, я ничего не понял, но, похоже, немец показывает мне, чтобы я шел вперед и вел всех к нашим. Оттянитесь чуть назад и будьте готовы валить их всех, а я пошел вперед. – Коновалов чувствовал, как пот ручьем течет из-под шлемофона.

Вся эта ситуация ему очень не нравилась. Он прибавил газ и, обливаясь потом и каждую секунду ожидая ударов снарядов и пуль по обшивке, вышел перед «мессерами», прямо под их пушки. Немцы не стреляли, однако на попытку одного из Яков приблизиться к транспортникам ответили предупредительной очередью перед носом самолета.

– Роща, я полста седьмой. – Коновалов принялся вызывать по радио родной полк. – Веду домой гостей. Приготовьте встречу на поле.

– Полста седьмой, я Роща. Какие, на хрен, гости. Что ты несешь?

– Роща, я полста седьмой. В гости веду двух пузатых, один из которых дымит, одного почтальона и четырех злых мелких. Приготовьте встречу на поле и не начните стрелять с перепугу.

На посадку первым пошел подбитый «юнкерс», который все же смог дотянуть до полосы. За ним сели второй транспортник и связник. «Мессеры» заходили на посадку сразу парами. Первый «юнкерс» уже зарулил в сторону от стоянок поближе к лесу и, развернувшись, заглушил двигатели.

К нему уже бежали все, кто находился на аэродроме, не забыв прихватить оружие. Пара техников даже взяли в руки по здоровенному дрыну, с которыми и бежали сейчас к севшему немцу. Остальные «гости» также откатились к поврежденному «юнкерсу».

Дверцы транспортников открылись, и оттуда на землю выпрыгнули по одному человеку в пятнистом зеленом обмундировании и в пограничных зеленых же фуражках. У каждого из них в руках было по немецкому ручному пулемету, которые они тут же направили на подбегавших.

– А ну, вашу мать, назад! – громко закричал один из «зеленых», причем на русском языке, да с добавление пары ядреных выражений, в которых вкратце умудрился рассказать о своих очень близких отношениях со всеми родственниками по женской линии всех собравшихся. – Врача сюда и начальника особого отдела, быстро!

На попытку одного из бойцов роты охраны подойти ближе он вскинул пулемет и дал короткую очередь в воздух.

Из приземлившихся немецких самолетов из каждого выскочили еще по одному «зеленому», но уже вооруженные автоматами, и залегли, укрывшись за шасси и беря на прицел подбежавших бойцов и техников.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы из подбитого «юнкерса» не высунулась женщина и не закричала:

– Врача сюда, быстрее! Тут раненые дети!

Слова о детях вызвали на мгновение ступор у всех, а когда женщина начала подавать одному из «зеленых» маленьких детишек, то все подались было помогать, но были остановлены очередным грозным окриком и наведенным стволом пулемета:

– Всем назад! Сюда только медик и особист!

Коновалов сразу после посадки побежал к немецким самолетам. Успел как раз в тот момент, когда из салона подбитого им «юнкерса» бережно, словно величайшую ценность, женщина подавала стоящему на земле «зеленому» крохотную девочку в окровавленном платье, перемотанную бинтами, сквозь которые была видна кровь. Холодный пот прошиб старшего лейтенанта от осознания того, что это именно он расстрелял самолет с детьми и, возможно, кого-то из них убил. Не помня себя, он дрожащей рукой потянулся к кобуре. В самый последний момент, когда ствол ТТ уже уперся ему в висок, кто-то из стоящих рядом увидел это и сильно ударил по руке. Раздался грохот выстрела, и пуля ушла в небесную высь.

На выстрел подбежала та женщина, что подавала детей из самолета, и, взяв ладонями голову Коновалова, повернула его лицом к себе, глядя в его обезумевшие от осознания свершенного глаза.

– Спокойно, старший лейтенант, спокойно! Это не ты! Слышишь меня?! Не ты! Это ты стрелял по нам?

Коновалов заторможено кивнул.

– Ты попал по крылу и по мотору, но детей не задел. Их ранили во время обстрела при погрузке. Ты слышишь меня?! – Она с разворота залепила ему звонкую пощечину, от которой летчика отбросило на пару шагов. – Приходи уже в себя, твою мать! – громко заорала она. – Дайте кто-нибудь ему спирта граммов двести.

Откуда-то в руках летчика появилась открытая фляжка, на которую он уставился пустым взглядом. Потом вдруг встряхнулся и приложился к горлышку, глотая чистый спирт, словно это была вода. Наконец он оторвался от фляжки и стянул с головы шлемофон. Собравшиеся вокруг с ужасом смотрели на него. Еще пару часов назад черные как смоль волосы были абсолютно белыми.

А у самолетов шел тяжелый разговор.

– Оружие мы не сдадим и от самолетов не отойдем, – твердо говорил один из прилетевший «зеленых» с одной шпалой капитана в голубых летных петлицах. – Если кто приблизится ближе чем на пятьдесят метров, мы откроем огонь на поражение. У нас приказ не допускать посторонних близко к грузу, даже ценой собственной жизни.

– Да стоит только мне отдать приказ, и вас перестреляют здесь как куропаток, – разъярился капитан-особист. – Это раньше вы прикрывались детьми, а теперь-то их нет. Так что сдайте оружие и ждите решения командования по вам.

– Капитан, – устало произнес «зеленый», – если бы ты знал, что у нас за груз, то ты уже бежал бы не оглядываясь до самой Рязани. У тебя сейчас есть два варианта: либо ты помогаешь нам и тогда можешь вешать вторую шпалу и крутить дырочку под орден, либо упираешься рогом и тогда получаешь один кубик в петлицу и едешь зимой разгребать Сибирь от снега. И знаешь, что самое смешное? Самое смешное, что ты этому будешь рад безумно. В общем, так, нужно отправить вот эту радиограмму указанному абоненту и ждать ответа. Мы ждем сутки, а потом взорвем самолеты. Сунетесь, мы также взорвем самолеты, и, поверь, живых здесь на пару верст вокруг никого не останется. – «Зеленый» протянул особисту листок с текстом радиограммы.

Капитан Смирнов, начальник особого отдела истребительного полка, уже давно понял, что прилетевшие никакие не диверсанты, и допрос прилетевших с детьми двух женщин подтвердил это. Детей освободили из еврейского гетто города Березы наши бойцы, действующие в тылу у немцев. Женщины также сказали, что в самолетах был какой-то груз, не очень крупный, тщательно завернутый в мешковину. А еще были два связанных немца, на головы которых едва не до пояса были надеты мешки. Еще две прилетевшие женщины остались в самолетах, и, судя по всему, с ними был один ребенок.

Прочитав еще раз текст, который ему передал один из прилетевших, Смирнов приказал зашифровать его и передать в штаб фронта в особый отдел. Пусть там решают, что делать дальше. К тексту он приложил свой доклад о сложившейся ситуации. Спустя короткое время в штаб фронта ушло сообщение следующего содержания: «Москва, тов. Бакинцеву (позывной Берии в данной альтернативной истории). Я жив и пляшу у соседей. Соседи готовятся к свадьбе и привезли подарки. Отправляю несколько этих подарков вам, чтобы вы не ударили в грязь лицом. Подарки привезут кумовья. С ними приедут гости дорогие. Один из родни с той стороны и один свидетель на свадьбе. Прошу уважить кумов и гостей и прикрыть их сверху одеялом, чтобы их не покусали мухи и комары. Подарки кумовья отдадут лишь моему шурину, которого они знают с моих слов. Шурину и письмо от меня передадут. Свадьба скоро, так что поспешите. Башкиров (позывной главного героя)».

Первая реакция на радиограмму последовала часа через два. Из штаба фронта пришел приказ постоянно держать в воздухе над аэродромом не менее двух звеньев и как минимум одну эскадрилью на земле в состоянии полной боевой готовности. Ждать прилета спецгруппы и обеспечить гостей всем необходимым. Все их требования исполнять немедленно. Еще через час с командиром авиаполка связался сосед и сообщил, что ему приказано прикрыть со стороны фронта все возможные направления на их аэродром.

Уже смеркалось, когда на летное поле сели два ПС-84К, из которых шустро выскочили три десятка бойцов в таком же камуфляже, как и у прилетевших, только с васильковыми околышами на фуражках. Все они были вооружены новейшими автоматическими карабинами АК-40, что уже говорило об особом характере их миссии. Последним из самолета на землю спрыгнул подтянутый командир с тремя шпалами в петлицах.

– Главное Управление государственной безопасности, капитан Сазонов, – представился он и предъявил встречающим его командиру полка, комиссару и начальнику особого отдела раскрытые красные корочки со щитом и мечом на обложке. – Где ваши гости?

Его проводили к дальней части аэродрома, где так и стояли прилетевшие с той стороны самолеты. Прилетевшие с ним бойцы уже рассыпались вокруг стоянки.

– Стой, кто идет! Назад! – окрикнули их, стоило только приблизиться на пятьдесят метров к самолетам.

Сазонов поднял руку, жестом показывая, чтобы все оставались на своих местах, а сам пошел дальше. Звонко клацнул передергиваемый затвор пулемета.

– Не стреляйте! Я – шурин! – крикнул он в начинающие опускаться на землю сумерки.

– Если ты шурин, то продолжи фразу: «Ну и рожа у тебя…» – раздалось в ответ.

Сазонов на секунду замер. Продолжение фразы само всплыло в памяти вместе с воспоминанием о том, как их возили расстреливать и как над ним посмеялся Михаил. Слышали ее лишь он, дядя Федя да Ринат Гареев.

– «…Шарапов!» – крикнул он и повторил всю фразу: – «Ну и рожа у тебя, Шарапов!»

– Ну и слава богу, – вздохнул невидимый в сумерках собеседник, и из-за стойки шасси поднялась фигура, держащая в руках немецкий пулемет. – Здравствуйте, товарищ капитан. Вам привет от Михаила.

Интерлюдия

Москва. Кремль

По коридору Кремля быстрым шагом шел, даже почти бежал человек в пенсне. Такой способ передвижения был для него не свойствен, и потому все встречные старались побыстрее исчезнуть с его пути. Видимо, случилось что-то чрезвычайное, раз такой человек так сильно торопится. Однако тревоги на его лице заметно не было. Даже наоборот, где-то под стеклами пенсне нет-нет да и мелькал намек на улыбку.

– Что за спешка, Лаврентий! – спросил Сталин, глядя на буквально ворвавшегося в его кабинет главу НКВД и своего заместителя в ГКО.

– Шершнев нашелся, Коба! – радостно выпалил Берия! – Живой, воюет в тылу у немцев.

Сталин не спеша раскурил трубку и выразительно посмотрел на Берию. Тот все понял без слов и продолжил:

– Вчера доставили радиограмму, адресованную мне и подписанную позывным Шершнева. Он писал, что отправил к нам груз и людей, просил прикрыть место их посадки с воздуха и прислать туда своего шурина, капитана Сазонова, для связи и передачи груза. Я распорядился организовать прикрытие и отправил туда Сазонова с усиленной группой ОСНАЗа. Как доложил по ВЧ Сазонов, Шершнев перед войной был похищен немцами, и его пытались вывезти на самолете в Германию.

Берия, насколько мог подробно, описал весь путь Шершнева в немецком тылу. Особо остановился на ликвидации Гиммлера, химическом оружии, пленном начальнике химической службы 9-й полевой армии оберсте Бейгеле и захвате Гейдриха, а также на освобождении от захватчиков города Береза и эвакуации оттуда полутора сотен детей.

– Я распорядился, чтобы самолеты, на которых доставили груз и пленных, перегнали сюда, на Центральный аэродром. Примерно через час они должны уже быть на месте. Помимо всего прочего, там еще и кинопленка, зафиксировавшая момент гибели Гиммлера. Снимал личный кинооператор Гитлера, который также попался в руки Шершнева.

– Наш пострел везде поспел, – хмыкнул Сталин. – Где сейчас Шершнев и какими силами он располагает?

– Сейчас в подчинении у Шершнева отряд численностью в полноценную стрелковую дивизию, танковый полк и артиллерийский полк. Все это он назвал отрядом специального назначения. По докладу Сазонова, Шершнев разработал план операции по деблокаде остатков гарнизона Брестской крепости и выводу всех сил к линии фронта. Просит прислать связь и нанести серию авиаударов по окружившим крепость войскам противника и по железной дороге вокруг Бреста, кроме направления на восток. Аэродром в Березе выведен из строя, а тот, что в Барановичах, мы сможем плотно заблокировать.

Сталин несколько раз не спеша прошелся по кабинету.

– Отправьте за линию фронта его шурина, капитана Сазонова, и радиста с рацией. Пусть убедится, что это действительно Шершнев. И если это действительно он, то пусть подберет себе замену, сдаст командование и возвращается в Москву. Хватит ему уже, навоевался. Теперь набрать бы наград, чтобы его похождения отметить достойно, – последнюю фразу Сталин проговорил с улыбкой. Он действительно был рад, что пришелец из будущего не сгинул в небытие и не попал в руки к врагу.

В тот же день по радио вышло сообщение Совинформбюро, что отрядом специального назначения под командованием товарища Ш. на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками, были освобождены населенный пункт Поселок и город Береза. Было уничтожено большое количество солдат и офицеров противника и взято много трофеев.

Из города по направлению на Кобрин отряд, а по численности целая дивизия, усиленная танковым и артиллерийским полками, вышел сразу же после того, как была отбита очередная атака немцев с западного направления. В городе остался держать оборону батальон добровольцев. Это и была та самая фигура, которой предстояло пожертвовать в разыгрываемом нами гамбите. Впрочем, фигура эта была довольно кусачая. Мы оставили обороняющимся батарею гаубиц, все 88-миллиметровые зенитки «ахт-ахт», несколько, установленных в кузовах грузовиков счетверенных 20-миллиметровых зениток Flak 38 и два танка БТ-7. Мосты в направлении на Ивацевичи я попросил по возможности сохранить и взорвать только в случае крайней необходимости. Была у меня мысль возвращаться из Бреста тем же маршрутом, только по железной дороге. Так сказать, с комфортом.

Танки с десантом на броне стремительным броском ушли вперед, сметая у себя на пути небольшие немецкие гарнизоны в деревнях и поселках. Вот чего немцы от нас не ожидали, так это того, что мы пойдем на запад, вместо того чтобы пробиваться на восток.

К окраинам Кобрина подошли, когда здесь уже кипел бой. Наши танки увлеченно расстреливали жиденькие, наспех сооруженные укрепления на въезде в город. Грузовики, выгрузив очередную партию пехоты, тут же возвращались в сопровождении обеих БМП за следующей партией, ускоренным маршем идущей пешком. Таким образом удалось сосредоточить все наши силы на окраине Кобрина в кратчайший срок. Немецкая авиация попыталась нам помешать, но после того как мы сбили пять из девяти атаковавших нас Ю-87, поумерила свой пыл. Во всяком случае на какое-то время мы получили передышку.

Ну а затем была стремительная атака танков по направлению на железнодорожную станцию Кобрина. Мы едва-едва успели. На станции уже полным ходом разгружались два эшелона с танками и самоходками и как минимум два полка пехоты. На подъездных путях ждал своей очереди на разгрузку эшелон с артиллерией, такими же гаубицами, как у нас. В самый разгар сражения за Кобрин над нашими головами с востока на запад с гулом прошла целая армада бомбардировщиков. У меня аж сердце забилось как бешеное. Значит, наши долетели и передали мою просьбу, значит, просьба была услышана, и ее удовлетворили.

Нам потребовались сутки, чтобы выбить немцев из Кобрина, и еще сутки, чтобы зачистить город от прячущихся по подвалам и погребам остатков гарнизона. Хотя я уверен, что еще много осталось тех, кто умудрился закопаться поглубже и сидеть потише. Все же немцы нас здесь не ждали, и гарнизон представлял собой сборную солянку из тыловиков и гестаповцев.

Большие неприятности нам доставили лишь в районе вокзала, где оборону держала кадровая немецкая пехота при поддержке нескольких танков и «штугов». Здесь мы и понесли самые большие потери. Всего в боях за Кобрин мы потеряли 216 человек убитыми и почти две сотни ранеными.

Я ходил злой как собака. Понятно, что войны без потерь не бывает, но все же, все же. Не радовали меня и взятые трофеи. 28 танков Pz. III, 12 легких танков Pz.38, 17 самоходок StuG III, 22 легкие гаубицы 10,5 cm leFH 18, эшелон с цистернами с горючим, большое количество стрелкового вооружения и боеприпасов. Освободили из двух гетто почти пять тысяч евреев, а из местного лагеря военнопленных – шесть с лишним тысяч человек. Попутно на кобринском аэродроме уничтожили все находившиеся там самолеты.

Увидев доставшиеся нам легкие танки, я подошел к одному из них и похлопал ладонью по броне.

– Обратите внимание, Иван Никанорович, – повернулся я к сопровождавшему меня комиссару, – танк Panzerkampfwagen 38 чешского производства. Изготовлен на заводе «Шкода» чешскими рабочими, которые прекрасно знают, на кого будут брошены в бой эти танки. Продукция высочайшего качества.

– Да, немцы все порабощенные народы заставили работать на себя, – вздохнул комиссар.

– Порабощенные? Ну да, может быть, и так. Вот только на заводах, выпускающих эти замечательные танки, не было зафиксировано ни одного случая саботажа. А знаете, как рабочие, делающие их, протестуют против оккупации?

– И как же? – заинтересовался Богданов.

– А они приходят на работу в черных рубашках.

– И? – Комиссар был удивлен. В его понимании протест должен был быть куда более существенным.

– И все, – я хохотнул. – Вот и весь протест на этом.

– А немцы что, никак на это не реагируют? – Богданов был искренне удивлен.

– Ну, наверное, реагируют. Смеются над этой клоунадой, вот и все. Продукция-то идет качественная и без задержек. А то, что кто-то ходит на работу в черной рубашке, так и черт с ним. Главное, чтобы работал хорошо, а чехи работают на вермахт по-стахановски.

Из бывших военнопленных тут же начали формировать новые подразделения. Да еще и местные жители, в том числе освобожденные из гетто евреи, валом шли к нам записываться в отряд. Хотя какой уже, нафиг, отряд. У нас по численности уже получаются две полнокровные дивизии, плюс два танковых полка и полк самоходок, и к этому прибавьте гаубичный артиллерийский полк.

Мама дорогая, да я же таким количеством народа никогда не командовал. У нас получился полноценный стрелковый корпус двухдивизионного состава, усиленный танковой бригадой. Остро встал вопрос с командным составом. Пришлось в спешном порядке назначать на должности освобожденных из плена. Генерал-майор Архипов принял командование одной из стрелковых дивизий. На вторую я назначил только что освобожденного из плена полковника Кирсанова. Штаб тоже разросся. Теперь там были сформированы отделы в соответствии со штатом.

А в небе стоял постоянный гул от пролетавших в обоих направлениях бомбардировщиков. Посланная в сторону Бреста разведка докладывала о массированных авианалетах на немецкие части, блокирующие крепость. Разведке удалось пробраться почти к самой крепости. Остатки гарнизона еще держались. Слышны были звуки боя.

К сожалению, выйти на связь с крепостью не удалось. Видимо, у них что-то случилось с рацией. Ночью гул с небес тоже не стихал. Рано утром на малой высоте над Кобрином пронесся пикирующий бомбардировщик Ту-2. Бойцы с ликованием встретили это событие. Бомбардировщик развернулся и сделал еще один заход на аэродром, пронесся, выпустив шасси, над ВПП, а после покачал крыльями и ушел на восток. Я приказал расчистить ВПП на аэродроме и ждать гостей.

Уже смеркалось, когда над аэродромом появился двухмоторный «Дуглас», или, как сейчас называют его лицензионную копию, ПС-84, в сопровождении четверки тяжелых истребителей Пе-3. «Дуглас» сразу пошел на посадку, а сопровождение, убедившись, что все нормально, ушло на восток.

Я с Гризли, комиссаром Богдановым и генерал-майором Архиповым стоял на краю полосы, ожидая, когда самолет подрулит к нам. Погода словно ждала приземления вестника с Большой земли, чтобы начать моросить нудным мелким дождем. Осень как-никак начинается.

Вот крылатая машина остановилась, и винты замедлили свой бег. Было видно, как через остекление пилот с опаской смотрит на встречающих. Ну еще бы, большинство из них в немецкой форме, правда, с какими-то белыми повязками на рукавах. Тем не менее дверца сбоку фюзеляжа открылась, и на землю спрыгнул, придерживая рукой фуражку… Николай собственной персоной. Оглядевшись по сторонам, он уверенной походкой пошел в нашу сторону.

Глава 19

Между жизнью и смертью.

Возвращение

За последнее время я несколько раз был на грани жизни и смерти, но лишь сейчас понял, насколько хрупка эта грань. Николай крепко сжал меня в своих объятиях, так, что аж ребра затрещали.

– Жив, чертяка! – радостно оскалился он, прекратив свои попытки раздавить меня. – Мы уже надежду всякую потеряли тебя живым увидеть. Заставил ты всех поволноваться. А Таньке сейчас в ее положении волнения противопоказаны.

– Кхе… – Я откашлялся. – В смысле в положении? В каком? – Я сразу не понял, о чем речь идет.

– В том самом, – захохотал Николай. – Папашей скоро ты станешь, ну а я – дядей.

Да уж, вот так новость. И как Танюшка сейчас одна-одинешенька в таком состоянии? Видимо, мои мысли отразились на лице, потому что Николай, хлопнув меня по плечу, произнес:

– Не боись, одну ее там не оставили. Ее Нино Теймуразовна, супруга Лаврентия Павловича, к себе забрала и присматривает за ней. Так что можешь не волноваться.

– Извините, товарищ капитан, – раздался откуда-то сбоку довольно приятный голосок, – нам аппаратуру нужно разворачивать.

Повернув голову, я увидел миниатюрную девушку в камуфляже с висящим под мышкой «Скорпионом».

– А вот сейчас командир нам и укажет что и как. – Николай кивнул в мою сторону.

– Извините, товарищ командир! – Изящная ладошка лихо взлетела к пилотке. – Старшина Панкратьева, радист-шифровальщик. Направлена к вам для установления связи с Москвой. Укажите место для размещения узла связи.

– Геннадий Архипович, – позвал я начальника штаба, майора Пархоменко, – выделите людей и организуйте все.

Пока Николай пытался задушить меня в своих медвежьих объятиях, все тактично отошли в сторону. Теперь же я представил всех друг другу.

– Ну а это Гризли, в миру Домнин Вячеслав Александрович.

Бывший ротмистр и Николай обменялись крепким рукопожатием. При этом Николай смотрел на Дом нина с неподдельным уважением. Как я понимаю, он читал мой рапорт, отправленный самолетом. Кстати о самолетах.

– Нормально все, – успокоил меня Сазонов, – долетели все, хоть и не без приключений. Все живы.

Раненых детей отправили в лучший госпиталь в Москве. Твои подарки тоже уже в Москве, и их изучают специалисты. Ну а за Гейдриха и оберста тебе отдельное спасибо скажут и Лаврентий Павлович, и товарищ Сталин. Кстати, вас с товарищем Домниным, – при этих словах Гризли чуть заметно улыбнулся, – за уничтожение Гиммлера представили к званию Героев Советского Союза.

Спустя некоторое время состоялся сеанс связи с Москвой. Первым отправил свою радиограмму Николай, в которой подтвердил, что я – это действительно я. Ха, такая вот игра слов. В ответ пришел запрос о том, какими силами мы располагаем на данный момент. Я доложил, что сейчас в наличии полнокровный двухдивизионный стрелковый корпус, танковая бригада в составе трех танковых полков (самоходки распределили равномерно по танковым полкам) и артиллерийский гаубичный полк. Ответа из Москвы ожидали более двух часов.

«Операция по деблокаде гарнизона Брестской крепости одобрена Ставкой. Впоследствии корпусу специального назначения занять оборону и удерживать Кобрин в течение месяца либо до особого распоряжения Ставки. Тов. Башкирову сдать командование корпусом и в кратчайшие сроки при первой же возможности прибыть в Москву. Иванов».

Показал полученную радиограмму своему штабу. Подпись под ней вначале вызвала недоумение. Какой такой Иванов? Пришлось Николаю объяснять, что это позывной товарища Сталина. Проняло. Все сидели с обалдевшим видом. О них, вчерашних пленных, знает сам товарищ Сталин.

Командование корпусом передал генерал-майору Архипову. Операция «Брестский гамбит» должна была начаться ранним утром. Подразделения уже выдвинулись на рубежи атаки. А мы, посоветовавшись с летчиками прилетевшего «Дугласа», решили вылетать сразу после начала операции. Жаль, конечно, что я не увижу лично окончание операции, но приказ есть приказ, да и каждый должен заниматься своим делом.

Николай, пока я занимался передачей дел, куда-то запропастился. Нашел я его в радиоузле, устроенном в подвале школы, которую мы заняли под штаб. Он сидел напротив прилетевшей радистки и нежно, явно не как начальник, держал ее ладони в своих.

– Оль, может, все же полетишь с нами? – В голосе Николая слышались просящие нотки.

– Коль, ну что ты такое говоришь? – Старшина Панкратьева даже не делала попыток забрать свои ладони из лап Николая. Было видно, что этих двоих связывают далеко не служебные взаимоотношения. – Как же я все брошу? Это же дезертирство получится. И не беспокойся так за меня. У меня, между прочим, кроме этой уже четыре заброски было, и тогда было гораздо опаснее. А тут все свои.

– Кхм… – Я кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание. Ладошки моментально исчезли из рук Николая, а радистка вскочила по стойке смирно. – Да не тянитесь вы так, Ольга. Вы ведь позволите вас называть по имени? Тем более что я родственник вот этого человека. – Я кивнул на Николая. – Он ведь в чем-то прав, и вам действительно лучше улететь. Здесь найдется кому поддерживать связь с Большой землей. Если хотите, я вам просто прикажу, и это уже не будет дезертирством.

Ох, лучше бы я этого не говорил. Старшина Панкратьева окатила меня холодным взглядом.

– Извините, товарищ командир, у меня скоро сеанс связи.

Она резко повернулась и уселась перед рацией, напялив на голову наушники. Казалось, даже ее спина излучала негодование. Я лишь пожал плечами и ушел, оставив этих двоих наедине.

Самолет стоял, готовый в любую минуту сорваться в небо. Двигатели были уже прогреты и мерно гудели. Я за руку попрощался со своими, теперь уже бывшими однополчанами. С Гризли крепко обнялись. Бывший ротмистр расчувствовался и, отвернувшись, быстро смахнул слезы с глаз. Чуть в стороне Николай нежно прощался с Ольгой. Я показал комиссару в их сторону глазами, и в ответ он коротко кивнул, мол, позаботимся.

Я сделал шаг к самолету, когда яркая вспышка ослепила меня и раздался грохот взрыва. Неведомая могучая сила вдруг подхватила меня и понесла по воздуху.

«Обстрел», – подумал я.

В спину что-то ударило со страшной силой, и сознание померкло.

Интерлюдия

Татьяна

Она сидела за столом и штудировала очередной учебник по хирургии, когда в груди вдруг резко кольнуло и показалось, что сердце сжали в холодных тисках. На лбу выступил холодный пот, и Таня без чувств сползла со стула на пол.

Домработница Берии, проходившая в тот момент мимо ее комнаты, увидела молодую женщину лежащей на полу и начала громко звать на помощь. Совместно с подбежавшим охранником и Нино Теймуразовной Таню бережно уложили на кровать. В этот момент она очнулась и прошептала непослушными губами:

– С Мишей что-то случилось.

Татьяна уже знала, что ее муж жив и воюет в тылу у немцев. Лаврентий Павлович сказал, что он совершил какой-то подвиг и что его представили к званию Героя Советского Союза. А еще Берия сказал, что скоро Миша вернется в Москву и они наконец-то увидятся. И вот сейчас она ясно почувствовала, что ее любимый находится буквально между жизнью и смертью.

Пришедший доктор осмотрел ее и, покачав головой, сказал:

– Ну что же вы, голубушка, так разнервничались. Вам в вашем положении нервничать не положено. Тем более вы, как будущий врач, должны это и сами прекрасно знать. Вам о ребенке надо думать. Так что оставьте все свои тревоги и дурные мысли и поспите. Сейчас для вас сон – это лучшее лекарство.

Уснуть кое-как получилось, а вечером в ее комнату зашел Лаврентий Павлович.

– Татьяна, Михаил жив, но тяжело ранен. Перед самым вылетом начался артобстрел, и ему осколком повредило позвоночник. Его уже доставили в Москву и сейчас оперируют в Центральном госпитале. Сам Николай Нилович Бурденко оперирует, а это человек с золотыми руками. По словам врачей, состояние Михаила тяжелое, но стабильное. Так что все будет хорошо. А вы берегите себя. Как только разрешат врачи, думаю, мы с вами, Таня, вместе навестим вашего мужа в госпитале.

Сквозь серое вязкое ничто я чувствовал тряску, откуда-то из непомерно далекого далека доносились непонятные голоса. Иногда накатывало забытье, и тогда даже те крохи сознания, что еще теплились во мне, отключались. Боли я не чувствовал, было лишь ощущение, что тела у меня вообще нет. А может, так оно и было, и я просто умер? И вообще, сколько я уже здесь, в этой серой мгле? Минуту? Час? День? Вечность?

Иногда серая пелена в сознании немного развеивалась, и я вдруг ощущал, что мне в рот льется какая-то жидкость. В такие мгновения я вдруг понимал, что раз ощущаю это, то, значит, все еще жив. Я судорожно глотал, не чувствуя вкуса, и вновь погружался в серость. Порой меня куда-то несли, и я словно плыл по волнам, иногда переворачивали, и я краем сознания ощущал прикосновения. Иногда эти прикосновения приносили боль, но чаще от них становилось легче. Мыслей не было вообще никаких, лишь звенящая вязкая пустота.

Первое, что я увидел, когда пришел в себя, была… темнота. В первое мгновение я даже испугался, что ослеп. Я ощутил волну адреналина, прокатившуюся по телу от осознания этого печального факта. Однако постепенно, когда глаза немного адаптировались, я начал различать отдельные предметы интерьера, которые попали мне в поле зрения. Например, абажур, свисающий с потолка. Все же свет немного пробивался откуда-то у меня из-за изголовья.

Я попытался вздохнуть с облегчением и… не смог. Все тело было словно заковано в броню. Блин, да я даже пошевелиться не могу. Лишь спустя некоторое время я понял, что весь, от шеи до пояса, упакован в гипс. Это что же со мной такое приключилось?

Я смог вспомнить только вспышку взрыва на аэродроме в Кобрине, сильный удар в спину и больше ничего. Боли я, как ни странно, не чувствовал. Впрочем, я вообще своего тела ниже шеи не чувствовал. Это что, я теперь так и останусь на всю жизнь парализованным? Да ну ее нафиг, такую жизнь!

Утром проснулся от звука шагов. Кто-то подошел к изголовью и что-то там делал. Я слегка кашлянул, привлекая к себе внимание. Казалось бы, такой пустяк, кашлянуть, а сил у меня это отняло столько, словно я вагон угля лопатой перекидал. Тут же в поле зрения появилось женское лицо. По-видимому, медсестра, о чем говорили белая шапочка на голове и белый же халат.

Увидев, что мои глаза открыты и смотрят вполне осмысленно, она отпрянула, и только звук быстрых шагов, почти бега, показал, что обладательница белого халата побежала докладывать о моем пробуждении.

Вскоре у моей кровати стоял довольно пожилой доктор и внимательно смотрел на меня через стекла круглых очков.

– Да, батенька, напугали вы нас. Мы уж и не чаяли, что вы очнетесь. Вы, можно сказать, уникальный случай, четыре месяца пролежали без сознания.

Во, блин, делаю успехи. Что-то я с каждым разом все дольше и дольше в отключке нахожусь. Пора прекращать эту порочную практику. Хотел в таком духе ответить доктору и не смог. Из горла вылетел лишь чуть слышимый хрип.

– А вот этого, молодой человек, не надо, – заметил мою попытку доктор. – Вы еще слишком слабы, чтобы разговаривать. Так что давайте так: я буду задавать вам вопросы, а вы мне глазами отвечайте. Если да, то один раз моргните, если нет, то дважды.

Во второй половине дня ко мне в палату пришли посетители. Кровать мне развернули и переставили, и теперь я прекрасно видел дверь в палату. Кстати, палата по нынешним временам просто шикарная. Одно то, что она одноместная, говорит о многом.

И вот дверь открылась и в палату уверенным шагом вошла… Таня. Из-под накинутого на плечи белого халата отчетливо был виден уже довольно большой животик. Даже у меня, у старого циника, от увиденного защипало в глазах от счастья.

– Миша! – Таня, увидев, что глаза мои открыты, бросилась ко мне и заплакала, роняя слезы мне на гипс. Увидев, что я силюсь что-то произнести, она склонилась ко мне: – Что, мой хороший?

– Я… те-бя… люб-лю… – с огромным трудом смог чуть слышно прошептать я.

Буквально через пару минут в палату в сопровождении уже знакомого мне доктора вошел Берия.

– Ну здравствуй, герой. – Берия сел на стул рядом с кроватью. – Перепугал ты тут всех, и не один раз. Мы уж не чаяли тебя в живых увидеть, и только Татьяна до последнего верила, что ты жив и вернешься. Замечательная у тебя, Михаил Андреевич, супруга. Каждый день сюда приходила, и ладно бы только рядом с тобой сидела, так она еще и здешним врачам помогала. Твой доктор сказал, что если все будет нормально, то через месяц-другой тебя выпишут долечиваться домой, так что придется тебе тут еще немного поскучать. Хотя скучать тебе точно не дадут. Как только все узнали, что ты хоть и раненый, но живой вернулся, так из посетителей целая очередь образовалась. Если доктор разрешит, то будут тебя навещать. Ты у нас теперь личность знаменитая. Тебе присвоено звания Героя Советского Союза, ну и еще кое-какие награды полагаются, так что готовься, скоро тебя награждать приедут.

Пока Берия говорил, Танюшка сидела на краешке кровати, держа мою руку в своей. В первое мгновение, когда она взяла мою ладонь, я вообще ничего не почувствовал, но потом словно иголки прошлись от кончиков пальцев, и я смог чуть заметно шевельнуть ими.

– Доктор, Миша пальцами шевельнул, – почти шепотом произнесла Таня.

– Ну вот видите, голубушка, значит, как я и говорил, динамика хорошая, и ваш супруг скоро встанет на ноги. – Доктор взял мою вторую руку. – Ну-ка, попробуйте пошевелить пальцами этой руки.

Я напряг все свои силы и смог слегка шевельнуть указательным пальцем.

– Да вы просто молодец! – Доктор был доволен не меньше Татьяны. – Так мы с вами скоро вполне сможем работать руками. Ну а теперь, уважаемые, – он обратился к Тане и Берии, – я вас попрошу. Больному нужен покой. Теперь все будет хорошо.

Руки нормально заработали у меня через полторы недели. Все эти дни Танюшка буквально сутками сидела возле меня. Брала какие-то свои медицинские учебники и читала, удобно расположившись на принесенном специально для нее кресле. Иногда о чем-то о своем, медицинском, спорила с моим лечащим доктором.

Несколько раз за это время в палату во время обхода заходил человек-легенда, врач с большой буквы Николай Нилович Бурденко. Это он провел сложнейшую операцию, когда меня привезли ему на стол прямо с аэродрома. Пообщавшись с Татьяной, он отметил ее хорошую теоретическую подготовку и дал несколько дельных советов. А ведь, если мне не изменяет память, в той моей истории он в это время лежал в больнице после инсульта. А здесь вполне бодро бегает. Видимо, мое вмешательство в ход истории изменило и его судьбу.

Не скажу, что мне было скучно лежать. Танюшка, отучившись на своих лекциях в мединституте, приходила ко мне в госпиталь и сидела рядом со мной, штудируя конспекты.

По моей просьбе она раздобыла подшивку газет, начиная с начала войны.

И вот в одном из номеров газеты «Красная звезда» от 6 сентября 1941 года на первой же полосе я увидел фотографии, от которых аж заскрежетал зубами.

Это были снимки, сделанные ефрейтором Левичевым на лесном хуторе, где мы казнили карателей.

На газетной бумаге, без какой-либо ретуши, были опубликованы страшные свидетельства зверств фашистов и их приспешников на оккупированной территории. Яма, полная расстрелянных и зарезанных мирных жителей, и маленькая девочка, растерзанная нелюдями. Без статьи, без подписей под фото, без слов.

Ниже было напечатано стихотворение.

Если дорог тебе твой дом,

Где ты русским выкормлен был,

Под бревенчатым потолком,

Где ты, в люльке качаясь, плыл;

<…>

Если мил тебе бедный сад

С майским цветом, с жужжаньем пчел

И под липой сто лет назад

В землю вкопанный дедом стол;

Если ты не хочешь, чтоб пол

В твоем доме фашист топтал,

Чтоб он сел за дедовский стол

И деревья в саду сломал…

Если мать тебе дорога —

Тебя выкормившая грудь,

Где давно уже нет молока,

Только можно щекой прильнуть;

Если вынести нету сил,

Чтоб фашист, к ней постоем став,

По щекам морщинистым бил,

Косы на руку намотав…

<…>

Если ты отца не забыл,

Что качал тебя на руках,

Что хорошим солдатом был

И пропал в карпатских снегах,

Что погиб за Волгу, за Дон,

За отчизны твоей судьбу;

Если ты не хочешь, чтоб он

Перевертывался в гробу,

Чтоб солдатский портрет в крестах

Взял фашист и на пол сорвал

И у матери на глазах

На лицо ему наступал…

Если ты не хочешь отдать

Ту, с которой вдвоем ходил,

Ту, что долго поцеловать

Ты не смел, – так ее любил, —

Чтоб фашисты ее живьем

Взяли силой, зажав в углу,

И распяли ее втроем,

Обнаженную, на полу;

Чтоб досталось трем этим псам

В стонах, в ненависти, в крови

Все, что свято берег ты сам

Всею силой мужской любви…

Если ты фашисту с ружьем

Не желаешь навек отдать

Дом, где жил ты, жену и мать,

Все, что родиной мы зовем, —

Знай: никто ее не спасет,

Если ты ее не спасешь;

Знай: никто его не убьет,

Если ты его не убьешь.

И пока его не убил,

Ты молчи о своей любви,

Край, где рос ты, и дом, где жил,

Своей родиной не зови.

Пусть фашиста убил твой брат,

Пусть фашиста убил сосед, —

Это брат и сосед твой мстят,

А тебе оправданья нет.

За чужой спиной не сидят,

Из чужой винтовки не мстят.

Раз фашиста убил твой брат, —

Это он, а не ты солдат.

Так убей фашиста, чтоб он,

А не ты на земле лежал,

Не в твоем дому чтобы стон,

А в его по мертвым стоял.

Так хотел он, его вина, —

Пусть горит его дом, а не твой,

И пускай не твоя жена,

А его пусть будет вдовой.

Пусть исплачется не твоя,

А его родившая мать,

Не твоя, а его семья

Понапрасну пусть будет ждать.

Так убей же хоть одного!

Так убей же его скорей!

Сколько раз увидишь его,

Столько раз его и убей!

Константин Симонов[73]

А еще под стихотворением было фото с посажеными на кол карателями и на переднем плане крупным планом – унтерштурмфюрер Вайгль с торчащим сбоку из шеи острием кола и хорошо читаемой табличкой на груди «И Аз воздам».

Не завидую я тем фрицам, которые попались под руку нашим бойцам, прочитавшим и увидевшим это. Про наши подвиги тоже были заметки, но только в сводках Совинформбюро. И про освобождение отрядом специального назначения под командованием тов. Ш. населенного пункта Поселок, и про город и станцию Береза, про спасенных из гетто евреев и вывезенных из-за линии фронта детях.

Про освобождение от захватчиков города Кобрина писали как о крупной победе, а перечисление захваченных трофеев даже меня впечатлило, хотя я сам лично эти самые трофеи, что называется, руками щупал. Также написали о том, что нами захвачен и доставлен в Москву ближайший сподвижник Гитлера, начальник Главного управления имперской безопасности, группенфюрер СС Рейнхард Тристан Ойген Гейдрих.

В одном из следующих номеров писалось об уничтожении отрядом специального назначения (без указания фамилии командира) окруживших Брестскую крепость фашистских войск и выводе из окружения остатков героического гарнизона. Все защитники крепости, и живые, и павшие, были представлены к орденам. Помимо наград всем защитникам были вручены отличительные знаки на грудь в виде щита и надписи «Брест» на нем. Семьям погибших награды и знаки вручили по месту жительства.

Я отложил газету и с облегчением вздохнул. Значит, задуманная нами операция «Брестский гамбит» прошла успешно.

Также из газет я узнал, что Америка вступила в войну после нападения японских сил на американский флот в Пёрл-Харборе 7 декабря 1941 года. Тут все было без изменений.

Британский премьер-министр Уинстон Черчилль после получения достоверной информации от СССР о подготовке Германией химического удара по Советскому Союзу выступил с радиообращением, в котором публично пообещал залить германские города ипритом, если немцы применят химическое оружие на Восточном фронте. В Великобритании имеется большое количество химических бомб, которые англичане не преминут сбросить на Германию при необходимости.

Ну а потом медики разрешили посещения. И первыми, кто пришел ко мне, были Николай и… Гризли. На груди у последнего красовались звезда Героя Советского Союза, орден Ленина и орден Красной звезды. Я вначале не обратил внимания на то, что он чуть-чуть как бы прячет левую руку, но присмотревшись, понял, что кисти левой руки у бывшего ротмистра нет, а вместо нее протез.

– Вот видишь, как получилось, – даже с каким-то смущением произнес ротмистр. – Нас с тобой, Михаил, одним снарядом обоих приголубило. Мне вот осколком руку срезало, я даже и не понял сначала. Только увидел, как тебя отбросило, и хотел тебя подхватить, а никак, подхватывать-то и нечем. Так вместе с тобой самолетом в Москву и отправили. А тут уже зашили, подлечили, да вот, видишь, наградили. Наталья с Оксаной тебе кланяться велели. Да, вот, дочка тебе передала.

С этими словами Домнин протянул мне сложенный вдвое лист бумаги. Развернув его, я увидел детский рисунок, на котором цветными карандашами были нарисованы яркое летнее солнце, разноцветная радуга и развевающееся красное знамя на самом ее верху.

– Вот спасибо, Вячеслав Александрович, и тебе, и Оксаночке. Поцелуй ее за меня. Скажи, что рисунок очень понравился.

Если честно, то я даже прослезился, настолько это было трогательно.

– На родину я решил с семьей податься, в Златоуст. – Домнин как-то виновато опустил голову. – Брат мой младший там так и живет. Уважаемый человек, старший мастер на заводе. Написал я ему письмо, как из госпиталя вышел, да ответ получил. Ждет он меня с семьей к себе. Так что уеду я скоро.

– Ну, даст бог, свидимся… – Жалко, конечно, было расставаться. – Я, если буду в Белорецке, непременно и к вам заеду, а кто из вас в Москву выберется, так адрес мой знаете. Ну и пишите, если что. Вдруг проблемы какие, всегда помогу чем смогу. Да и просто пишите, как вы там устроились, как живете-поживаете.

От Николая узнал о том, как развивались события после моего ранения. 45-ю пехотную дивизию вермахта, окружившую Брестскую крепость, уничтожили почти полностью. Им и так неслабо досталось от нескольких дней почти непрерывной бомбежки, а тут еще и вроде бы их собственные, немецкие танки и самоходки проутюжили занимаемые позиции. Из всего гарнизона крепости, на 22 июня насчитывавшего более 7 тысяч личного состава, в живых осталось 926 человек. Измученные, изможденные, почти все раненые, но не побежденные.

В корпусе даже сама собой сложилась традиция первыми отдавать им воинское приветствие, невзирая на звания. Часто командир первым козырял идущему навстречу рядовому. Эта традиция впоследствии распространилась на всю армию после того, как генерал армии Жуков первым откозырял сержанту со знаком щита на груди.

Из Бреста в качестве трофеев вывезли четыре 210-миллиметровые мортиры с запасом снарядов по 30 выстрелов на каждую. Обе сверхтяжелые 600-миллиметровые самоходные мортиры «Карл» были разбиты нашей авиацией. Брестский железнодорожный узел был полностью уничтожен.

Кобрин корпус удерживал до середины октября. Взбешенные немцы непрерывно штурмовали город. Оборона Кобрина сорвала планы противника по захвату Минска и наступлению на Москву. Передовые части гитлеровцев испытывали постоянную нехватку боеприпасов, продовольствия, медикаментов. Да и с пополнением было все печально.

Естественно, Рокоссовский не мог не воспользоваться передышкой и кое-где отбросил противника подальше от города, заняв более выгодные позиции, а кое-где еще больше укрепил оборону. Однако и немцы далеко не дураки. 2-я танковая группа под командованием Гудериана прорвала оборону советских войск в районе Витебска и ударила на Смоленск. Одновременно с южного фаса Минского выступа на Смоленск через Бобруйск и Могилев ударила 3-я танковая группа под командованием Германа Гота. На какое-то время минская группа войск Западного фронта оказалась в полном окружении.

Там, у стен древнего русского города, разыгралось крупнейшее танковое сражение. Стоящие во вторых и в третьих эшелонах танковые корпуса, оснащенные в основном новейшими танками и САУ и сведенные в две танковые армии, лоб в лоб столкнулись с немецкими панцерваффе. Три недели непрерывно и днем, и ночью шли ожесточенные бои. Потери с обеих сторон были страшные. И все же наши новые танки показали себя блестяще, а САУ вообще были королевами поля боя, практически неуязвимыми для немецких танковых пушек и противотанковых орудий.

Здесь же, под Смоленском, произошло первое массовое применение ударных вертолетов непосредственно над полем боя. Немцы были шокированы. Прямо во время танковой атаки на их боевые порядки с воздуха обрушился смертоносный удар неизвестных им летательных аппаратов. Ну а «Шершни», как их повсеместно стали называть в войсках, прикрытые сверху истребителями, отлично справились со своей задачей. И хотя потерь, и немаленьких, избежать не удалось, дело свое они сделали. Залпы НУРСов и пулеметно-пушечные очереди уничтожали танки и бронетехнику, выкашивали целые подразделения пехоты, наводили ужас на тыловые подразделения и штабы. Плюс ко всему работала и привычная авиация. Так что жарко было не только на земле, но и в небе.

В самый разгар сражения, когда даже один брошенный в бой батальон мог изменить ход битвы, в тыл наступающей 3-й танковой группы Гота в направлении на Бобруйск ударил державший до сих пор оборону в Кобрине корпус специального назначения, как его именовали во всех документах.

Итогом сражения стал полный разгром Гота, сам он был тяжело ранен и вывезен в Берлин самолетом. Гудериан из-за понесенных потерь оказался не в силах не только продвигаться дальше, но и просто удерживать занятые рубежи, поэтому вынужден был откатиться назад под непрерывными ударами с воздуха. Во время одного из таких ударов он пропал без вести.

В целом конфигурация линии фронта не изменилась. Немцы смогли удержать позиции, а у наших сил на развитие наступления уже не было. Да и, что греха таить, опыта тоже еще не было.

– Корпус потерял две трети личного состава и почти все танки, – с горечью произнес Николай. – Погибли командир корпуса генерал-майор Архипов и комиссар Богданов. Сейчас корпус на переформировании и переподготовке здесь, неподалеку от Москвы, в Подольске. Теперь это будет бригада специального назначения.

Долго пообщаться нам не дали. Пришедшая санитарка выпроводила Николая и Домнина из палаты. Хотя побыть в одиночестве мне не дали: спустя часа два вместе с приехавшей с учебы Татьяной в палату ворвался человек-вихрь, ураган под названием Чкалов.

– М-да, красавец, – констатировал он. – Ну, здорово, что ли, дружище. Эх, и обнять тебя никак. Мы же тебя чуть было не похоронили. Никто не чаял тебя уже живым увидеть. Одна Татьяна верила и ждала.

Глядя на смахнувшую слезу Таню, я вдруг вспомнил строки, которыми всю свою жизнь восхищался. Не знаю только, написал ли уже их автор или нет, но здесь были те, кто знал, кто я и откуда, так что у них вопросов не возникнет.

И я, глядя на мою любимую, прочел:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди…

<…>

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

<…>

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Константин Симонов[74]

Ну а после Валера рассказал, как идут дела в Центре боевого применения армейской авиации.

– Представляешь, – Чкалов аж вскочил от переполнявших его эмоций, – приказали организовать переподготовку личного состава целого полка. Ну ладно, думаю, подготовим, тем более что инструкторов сейчас хватает. Выхожу на построение, а там сотня девок стоят в строю и на меня пялятся. Вот ей-богу сбежать хотелось. А Маринка Раскова[75], зараза такая, стоит и лыбится. И ведь не предупредила меня о том, что за курсанты у нас будут. Так что теперь у нас не Центр боевого применения, а бабий цветник. У меня даже инструкторы перестали на фронт проситься. Даже Семка твой перестал каждый день нудеть и просить отправить его в действующую армию. Зазноба у него теперь появилась среди курсанток. В общем, решили сформировать один штурмовой полк и один транспортный.

А через два дня дверь палаты открылась, и в нее вошла целая делегация во главе со Сталиным. Если честно, я не помню из истории, награждал ли кого Сталин лично, да еще в госпитале. А я вот удостоился.

После почти 15-минутной речи Сталина на меня буквально посыпался дождь из наград. За уничтожение Гиммлера мне присвоили звание Героя Советского Союза и вручили медаль Золотая Звезда и орден Ленина; за организацию боя при нахождении в окружении численно превосходящих сил противника, за совершенный бронетанковым соединением глубокий рейд в тыл противника, в результате которого противнику нанесен чувствительный удар, обеспечивающий успешное выполнение армейской операции, Михаил Иванович Калинин вручил мне орден Суворова II степени; за добытые сведения о подготовке немцами применения химического оружия и за образцы этого оружия я получил орден Красного Знамени, ну и за Гейдриха мне вручили еще один орден Ленина.

М-да, иконостас получился, я бы сказал, солидный. Самое интересное, что больше поздравляли присутствующую здесь же Татьяну, чем меня.

Я уже много раз замечал, что когда я в сознании, процесс заживления и выздоровления идет очень быстро. Вот и сейчас уже через месяц я вполне нормально шевелил ногами, не чувствуя ни боли, ни дискомфорта.

После долгих споров с меня все-таки сняли уже осточертевший гипс. Блииин! Первое впечатление было: «Наденьте гипс обратно». Было такое чувство, что я сейчас просто переломлюсь, как тростинка. Однако не переломился и к вечеру чувствовал себя вполне нормально, а с утра начал потихоньку пытаться сесть, что, как ни странно, у меня получилось. Правда вспотел при этом так, словно пробежал километров десять по жаре. Отдохнув, повторил попытку. Получилось лучше. И с каждым разом я чувствовал, что движения становятся все увереннее и увереннее. Надо будет попробовать встать на ноги. Тем более что стимул у меня есть просто огромный: Танюшку положили в больницу. По времени уже скоро на свет должен появиться маленький человечек, и я очень хотел бы встретить мою любимую на своих ногах.

Глава 20

Бригада

Я держал на руках маленький аккуратный сверток, из которого на белый свет выглядывала, широко раскрыв свои неописуемо бирюзовые глазки и смешно наморщив свой малюсенький, но уже такой милый носик, моя дочка Вероника.

Когда-то прочитал в одной из книг, что главный герой держал на руках своего ребенка, словно взведенную бомбу. Ну какая же это бомба? Это счастье. Огромное, неописуемое счастье – держать своего малыша и задыхаться от восторга, что это продолжение тебя, продолжение вашей любви.

Да, я все-таки, к огромному удивлению врачей, все же встал на ноги. Первые сутки голова кружилась просто дико, но уже на второй день ощущалось лишь легкое головокружение. По-видимому, о моем состоянии докладывали напрямую Берии, потому что уже на утро следующего дня, когда я, держась за спинку кровати, тихонечко пытался переставлять ноги, он приехал ко мне, держа в руках изящную и даже на вид дорогую трость.

– Вот, держи, герой. – Берия протянул мне трость. – Подарок тебе от товарища Сталина. Поправляйся быстрее, работы много. Да и заждались тебя кое-где, но это сюрприз.

И вот я стою со своей дочуркой на руках в приемном покое роддома Грауэрмана, что на Арбате, а рядом, улыбаясь, стоит Николай со… старшиной Ольгой Панкратьевой, на груди у которой красуются орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Она выходила из-за линии фронта вместе с остатками корпуса, обеспечивая постоянную бесперебойную связь. И, похоже, у этих двоих все сладилось. Во всяком случае Ольга нет-нет да и бросала задумчивые взгляды на Николая, видимо, прикидывая его в качестве папаши.

Татьяна, чуть смущаясь, еще не привыкнув к своему новому статусу молодой мамы, то и дело поправляла одеялко, в которое завернута наша дочурка. А Вероничка абсолютно спокойно воспринимала появляющиеся в ее поле зрения новые лица и только чуть заметно улыбалась.

Дома я пробыл со своими милыми девочками пять дней. Нет, я не сбежал, не выдержав постоянного плача младенца, в этом плане Вероника Михайловна было девушкой порядочной и вообще не плакала, только недовольно кряхтела, когда приходило время для кормления или требовалось поменять пеленки. Просто дел за время моего отсутствия действительно накопилось очень и очень много.

На пятый день я позвонил в приемную Сталина и попросил записать меня на прием в любое время. Поскребышев перезвонил через полчаса и проинформировал, что товарищ Сталин примет меня сегодня и что машину за мной уже отправили.

Первым делом, после довольно теплого приветствия, Сталин поинтересовался моим здоровьем, смогу ли я исполнять свои обязанности и не требуется ли мне отпуск для восстановления после ранения. Ну и с рождением дочери, конечно, поздравил. Очень ему имя Вероника понравилось. Вера в победу. А потом буквально огорошил заявлением:

– Есть мнение, товарищ Шершнев, что вам необходимо присвоить звание генерал-лейтенанта инженерных войск. Ваша должность и ваши заслуги позволяют вам носить это звание.

– Товарищ Сталин! – Сказать, что я обалдел, это ничего не сказать. – Я благодарен за высокую честь, но позвольте мне отказаться… – Я прекрасно понимал, что могу вызвать недовольство Сталина, но против своей совести не пойду. – Там, откуда я пришел, в последнее время дошло до того, что генеральские звания стали присваивать молоденьким смазливым девчонкам просто за то, что их удачно пристроили на теплое местечко. И орденов, и медалей у них на груди было столько, будто они прошли в боях по три войны каждая. Вы не представляете, насколько это дискредитировало и офицерское звание, и государственные награды в глазах у простого народа. При этом офицеры, отдавшие всю свою жизнь служению Родине, даже и в мечтах не могли представить себя в таком звании. Так что извините, но уподобляться им я не хочу. Я человек сугубо гражданский, таким и хотел бы остаться. Я готов хоть рядовым пойти на фронт, но незаслуженное звание носить не буду.

– Не горячитесь, товарищ Шершнев, – резко ответил Сталин.

Было видно, что он не ожидал такого моего ответа. Раскурив трубку, Сталин не торопясь прошелся по кабинету.

– В ваших словах есть своя правда, Михаил Андреевич, – сказал он, успокоившись. – Я думаю, что на фронт вас посылать в сложившемся положении нерационально, вам и здесь найдется работа. Думаю, что мы присвоим вам почетное звание «инженер Советского Союза» и тем самым отметим ваши заслуги. И если вы готовы, то приступайте к своим обязанностям. Вам нужно в кратчайшие сроки вникнуть во все стоящие перед «Бюро перспективных разработок» задачи, также не забывайте о своей должности моего заместителя по техническим вопросам. И постарайтесь в ближайшие дни съездить в Подольск. Там вас давно уже заждались.

В Подольск удалось выехать лишь спустя неделю после разговора у Сталина. Нет, я, конечно, мог и раньше съездить туда, но Берия отговорил. Сказал, что эту мою поездку нужно хорошо подготовить. Видимой для меня частью подготовки было то, что теперь я всегда ездил с двумя охранниками в моем автомобиле и машиной сопровождения с еще четырьмя бойцами. Начальник охраны и порученец были другими. Рябов и Пушкевич погибли в тот день, когда меня похитили немцы.

Подольск встретил ясной солнечной погодой. Легкий морозец слегка пощипывал лицо, но неприятных ощущений не вызывал. На въезде в расположение бригады часовой и начальник караула, увидев меня сидящим на заднем сиденье авто, вытянулись по стойке смирно, а начкар еще и расплылся в улыбке. А лицо-то у него знакомое. Похоже, из тех, с кем довелось бок о бок повоевать в Белоруссии.

На плацу идеально ровными коробками был выстроен весь личный состав бригады. К моему сожалению, многих из тех, с кем прошел хоть и не долгий, но довольно насыщенный боевой путь, здесь не было. Вечная им память.

– Бригада, равняйсь! – раздалась громкая команда. – Для встречи слева – смирно!

Ко мне, печатая шаг и вскинув ладонь к лихо заломленной кубанке с зеленым верхом, вдоль замершего строя шел полковник Кирсанов, один из тех, кого мы освободили из лагеря в Кобрине.

– Товарищ командующий! – Ого он меня титулует! Я передал трость стоящему рядом начальнику моей охраны и как мог изобразил строевую стойку. – Личный состав бригады специального назначения для торжественной встречи построен. Докладывал командир бригады полковник Кирсанов.

– Здравствуйте, Олег Геннадьевич, – поздоровался я за руку с Кирсановым. – Рад видеть вас живым. Здравствуйте, товарищи! – в полный голос поздоровался я с бойцами. От ответного приветствия, казалось, даже земля вздрогнула.

Я, опираясь на трость и заметно прихрамывая, прошел к отдельно стоящей группе командиров. Надо сказать, что все, и командиры, и рядовые бойцы, были экипированы в зимний камуфляж, а на головах у них были кубанки с зеленым верхом. Сам «братишка Буденный», как называли его в бригаде, предложил такой головной убор для спецназа. Как я узнал позднее, цвет верха кубанок сделали зеленым в знак признания заслуг спецназа в боях в Белоруссии. Кубанки с зеленым верхом носили казаки именно в Белоруссии. А учитывая, что отношение к казачеству сильно поменялось, было принято решение ввести для подразделений специального назначения такой отличительный элемент формы одежды. Да и доукомплектовывалась бригада за счет отобранного по конкурсу личного состава 9-й Кавказской горнострелковой дивизии, в которой служили преимущественно выходцы из кубанских и терских казаков. Сама бригада была трехполкового состава.

Командный состав бригады меня, мягко говоря… кхм… удивил. Если двое командиров полков были мне неизвестны, то вот командир 1-го полка был не кто иной, как майор Маргелов Василий Филиппович. Легендарный «дядя Вася». А от вида комиссара бригады я просто, что называется, выпал в осадок, потому что это был полковник… Брежнев Леонид Ильич.

Похоже, своим ошарашенным видом я изрядно удивил что Маргелова, что Брежнева, да и остальные смотрели на меня с явным непониманием. Ну Иосиф Виссарионович, ну и жжет, как выражается молодежь в оставленном мной будущем. Похоже, решил держать заслуженного «бровеносца» к себе поближе и в то же время дать ему возможность проявить себя на фронте.

– Ну как, товарищ Шершнев, хорошее пополнение пришло в бригаду? – Потирая слегка озябшие ладони, к нам подошел стоящий до этого чуть в стороне Семен Михайлович Буденный. Мы с ним до войны встречались всего пару раз у Сталина, да один раз во время стратегической штабной игры на картах в январе 1941 года. Сейчас Семен Михайлович занимался вопросами формирования новых дивизий и заодно курировал войска специального назначения.

– Замечательное пополнение, – ответил я. – Сразу видно, что орлы.

– Ну а раз так, то приступим к главному. – Буденный с силой прихлопнул ладонями. Вновь раздалась команда «смирно», и он громким голосом зачитал: – Приказ народного комиссара обороны товарища Сталина: «В многочисленных боях за нашу Советскую Родину против гитлеровских орд фашистской Германии личный состав бригады специального назначения показал образец мужества, отваги, дисциплины и организованности. В трудных условиях борьбы бригада неоднократно наносила жестокие поражения немецко-фашистским войскам, обращая их в бегство, наводя на них ужас. Бойцам бригады удалось бить многократно превосходящие силы врага и гнать перед собой хваленые немецкие войска, приближая час нашей Победы. В ознаменование заслуг перед Родиной, за беспримерное мужество и героизм, проявленные в деле борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, приказываю:

1. Преобразовать 1-ю бригаду специального назначения в 1-ю гвардейскую бригаду специального назначения.

2. Вручить 1-й гвардейской бригаде специального назначения особый знак отличия – гвардейское Боевое Красное Знамя.

3. За освобождение города Кобрин и за проявленные при этом мужество и героизм присвоить 1-й гвардейской бригаде специального назначения почетное наименование Кобринская. Полным наименованием считать 1-я гвардейская Кобринская бригада специального назначения.

4. Личному составу 1-й гвардейской Кобринской бригады специального назначения установить ношение на левом рукаве особого отличительного знака в виде шеврона круглой формы с изображением на нем изготовившейся к прыжку кобры. Порядок ношения шеврона устанавливается в Приложении к данному приказу. Подпись: И. Сталин».

– Бригада! – раздалась громкая команда. – Для встречи гвардейского Боевого Красного Знамени – смирно!

Буденный снял чехол с протянутого ему свернутого знамени и, держа за древко, развернул его. Алое полотнище затрепетало на легком ветру, озаряемое лучами зимнего солнца.

– Ну, Михаил Андреевич, это только твое право – вручить данное Знамя бригаде.

Он протянул знамя мне. Не до конца осознавая, что делаю, я отбросил в сторону трость и, хоть и с большим трудом, преодолевая боль, опустился перед Святым полотнищем на одно колено и приник губами к краю Знамени. Подняться мне помог подскочивший охранник. Я принял Знамя из рук Буденного и некоторое время держал его в своих руках, чувствуя, как через каждую клеточку моего тела проходит огромный поток энергии.

– Не посрами, полковник Кирсанов, этой святыни! – с этими словами я передал Боевое Знамя в руки командира бригады.

Потом был митинг, на котором выступил комиссар бригады полковник Брежнев, и торжественное прохождение под Боевым Знаменем. Ну и в клубе собрались за накрытым столом отметить это событие и вспомнить боевых товарищей. Мне торжественно вручили спецназовскую кубанку, шеврон с коброй и гвардейский значок. Заодно и выписку из приказа дали, в которой сказано, что я имею право все это носить.

После моего визита в бригаду работа навалилась, словно лавина. В первую очередь это была инспекция предприятий, выпускающих технику для действующей армии. На каждом заводе каждый директор старался как можно больше увеличить выпуск продукции. Часто это достигалось упрощением конструкции и применением более дешевого сырья. Естественно, от этого страдало качество, и с фронта сплошным потоком шли рекламации.

Военпреды на заводах зачастую не справлялись со своими обязанностями в силу общей инженерной безграмотности. Да и дефицит специалистов уже начал сказываться. Хотя война шла совершенно не так, как в моем прошлом, но все же слишком много квалифицированных рабочих ушло на фронт. На их место встали женщины и подростки. Это моментально отразилось на качестве.

У меня на столе скопилась внушительная стопка рекламаций из авиационных частей, в основном штурмовых, с жалобой на периодическое несрабатывание НУРСов в бою. Пришлось собираться и ехать на завод, выпускающий эти самые НУРСы.

Первое, что увидел в цеху, это невысокий паренек, стоящий на сложенных в стопку поддонах из-под кирпича и вытачивающий на токарном станке корпус ракеты. За станком в загородке, укрывшись с головой телогрейкой, на широкой лавке спал еще кто-то, по виду такой же подросток. На мой вопрос сопровождающий меня пожилой мастер пояснил:

– Это мальчишки из ФЗУ. Им до дома после смены добираться далеко, так они прямо тут, у станка, отсыпаются, чтобы туда-сюда не ходить. Вы не смотрите, что они совсем еще пацаны. Это самые лучшие наши работники. Брака у них не бывает никогда.

Еще только войдя в приемную услышал громкие крики, а в кабинете директора застал интересную картину. Здоровенный детина размахивал перед лицом своего начальника какой-то бумажкой и орал во все горло:

– А я требую, чтобы с меня сняли бронь и отправили на фронт! Все равно сбегу, и ничего вы мне не сделаете! У меня двое братьев воюют, один я здесь, в тылу, словно трус какой отсиживаюсь. Вон, Борьку Федотова и Аркашку Сидоркова вы отпустили, а я чем хуже их?!

– Да ты понимаешь, дурья твоя башка, что мне тебя заменить некем?! – не менее громко парировал директор. – Где можно пацанов и баб поставить на работы, я уже поставил, так что даже не проси! А сбежишь, так получишь срок за дезертирство! И не надоедай мне со своими бумажками! И без тебя работы полно!

Меня спорщики попросту не замечали.

– Не имеете права! – Здоровенный кулак ударил по директорскому столу. – Я не дезертир, я на фронт хочу, гадов бить!

– А мне кажется, что вы как раз дезертир и есть, товарищ. Или лучше к вам уже начинать обращаться «гражданин»? – Я оторвался от стены, к которой прислонился, слушая их спор.

Детина развернулся и хотел было сказать явно что-то не самое благозвучное, но, увидев звезду Героя на моем гражданском костюме и солидный ряд орденских колодок, смог только рот открыть.

– Так вот о чем я, товарищи, – как ни в чем не бывало продолжил я, пройдя к столу и усевшись на первый попавшийся стул, – из авиационных частей начали поступать многочисленные рекламации по поводу несрабатывания ваших изделий в боевой обстановке. А это означает сорванные боевые задачи, не уничтоженные техника и живая сила противника. Вы понимаете, какие в первую очередь возникают вопросы, исходя из данных фактов? И пока, – выделил я это слово, – эти вопросы возникают только у меня. До поры до времени. Вы понимаете, о чем я говорю, Федор Павлович? – Я посмотрел на моментально вспотевшего директора.

– Саботаж и пособничество врагу, – прошептал директор завода, дрожащей рукой с зажатым в ней платком вытирая лоб.

– Все верно, Федор Павлович. И пока здесь с вами разговариваю я, а не сотрудники товарища Берии, давайте разбираться в сложившейся ситуации.

– Товарищ Шершнев! – Директор буквально выпрыгнул из-за стола. – Мы приложим все силы, чтобы подобное больше не повторилось. Мобилизуем людей, подключим партийную и комсомольскую организации.

Я чуть заметно поморщился. Мобилизует он. Кого? Пацанов да женщин, которые заменили ушедших на фронт братьев, сыновей и мужей? То, что директор меня знает, не удивило: присутствовал я недавно на совещании директоров оборонных заводов.

– Толку-то, – хмыкнул стоявший до сих пор в полном молчании детина.

– Объясните, – я прекрасно увидел злой взгляд, брошенный директором в сторону рабочего, – и представьтесь, пожалуйста. Как вас зовут и кто вы по профессии?

– Так это, Сушин я, Дмитрий. По профессии, стало быть, инструментальщик, но могу и токарем, и фрезеровщиком, и сварщиком. – Рабочий, почему-то смутившись, скомкал в руках свою кепку.

– Ну так почему, товарищ Сушин, по-вашему, мобилизация не даст нужного результата?

– А некого мобилизовывать. – Он вскинул голову. И куда только смущение делось. – Одни пацанята да бабы с девками остались. Пока они научатся, времени пройдет немало.

– Вот как? – я деланно удивился. – А я-то думал, что у вас здесь много специалистов осталось, раз вы на фронт от трудностей решили сбежать. Там-то попроще будет, чем здесь. Скажет командир идти в атаку, ты и идешь, скомандует привал – отдыхаешь. А тут вкалывать надо, баб да пацанов учить, опыт свой передавать.

Сушин покраснел, как вареный рак, и опустил голову:

– Да понял я уже, понял, – пробурчал он. – Не буду больше проситься.

– Вот это правильно, товарищ Сушин. Помните, ваш фронт здесь, у станка. Здесь ваша линия обороны, и она не менее важна, чем там, где рвутся снаряды. Наша общая победа куется здесь, вами, товарищ Сушин.

В конце смены устроили небольшой митинг, на котором пришлось выступить. Я хоть и не любитель подобных мероприятий, но толк от них все же есть, особенно сейчас. После речи директора, в которой он призывал всех приложить еще больше сил, оправдать доверие и так далее, выступил я.

– Товарищи! – Я не стал подниматься на ящики, из которых по-быстрому сколотили импровизированную трибуну, тем более что мне с тростью сделать это было не очень удобно. – С фронта поступают жалобы на вашу продукцию. Много жалоб. Просто огромное количество жалоб. Не срабатывают снаряды, изготовленные вами. А каждый не сработавший снаряд – это не только выброшенные впустую деньги и сырье, это еще и уцелевший фашист, не сожженный немецкий танк, который теперь будет поганить своими гусеницами нашу землю. И ладно бы только это, но ведь это еще и убитый тем самым уцелевшим фашистом наш боец, возможно, ваш сын, брат, муж. Это раздавленный погаными фашистскими гусеницами не сожженного танка чей-то дом, а возможно, и хозяева этого дома, их дети. Поэтому каждый бракованный снаряд, не убивший фашистскую мразь, убивает наших бойцов, стариков, детей, женщин.

Помните об этом. Помните и учитесь. Учитесь работать ответственно, без брака. Да, трудно, да, тяжело, но мы обязаны выстоять. Это вопрос жизни и смерти. Я оставлю вам несколько писем с фронта и попрошу вывесить их на доске приказов и объявлений. Здесь пишут о том, что из-за не сработавшего снаряда не была выполнена поставленная задача и погибли наши люди. Читайте эти письма почаще и помните, какова цена малейшей вашей ошибки.

Позднее, уже садясь в машину, посоветовал провожавшему меня директору организовать в пустующем помещении заводского клуба, расположенного в примыкавшем к заводской территории здании, общежитие для тех работников, кто живет далеко от работы. С питанием и нормальными кроватями. Заодно попросил его составить список тех специалистов, которых забрали на фронт и которые необходимы ему на производстве. Попробую организовать их отзыв из действующей армии. К слову сказать, больше жалоб на продукцию конкретно этого завода не поступало.

Не забывал я и работу с конструкторскими бюро. У Архипа Люльки начал вырисовываться вполне работоспособный турбореактивный двигатель. Тут ему здорово помогла наша внешняя разведка. Уж не знаю каким образом, но им удалось не только раздобыть техническую документацию на английский двигатель Power Jets W.2, но и переправить вместе с грузом, поставляемым нам по ленд-лизу, сам двигатель. Работа в КБ у Люльки сразу активизировалась. Теперь у них был рабочий образец, который можно было взять за основу.

Тут же Микояну и Сухому была поставлена задача начать работы по созданию реактивных самолетов. При этом в КБ Микояна взялись за истребитель-перехватчик, а Павел Сухой приступил к проектированию бомбардировщика-торпедоносца. Кое-какие сведения, из того, что смог вспомнить, с разрешения Сталина и Берии, подкинул им я, выдав за данные разведки. Так что шансы на то, что в скором времени у нас появятся реактивные боевые самолеты, были очень велики.

Агентура в США также не дремала и переправила в СССР документацию на только еще готовившийся подняться в воздух тяжелый бомбардировщик XB-29. Туполев немедленно приступил к работе. Проект «10–10», о котором мы говорили, когда он был еще заключенным шарашки, становился реальностью.

Миль с Камовым тоже не сидели сложа руки. Миль довел до ума мой вертолет Шер-2 и получил легкий связной вертолет, которому в авиационных полках неожиданно нашлась другая работа. Оказалось, что с его помощью можно достаточно быстро эвакуировать сбитых летчиков или доставить к месту вынужденной посадки механиков и запчасти. Так в авиационных частях начали формировать аварийно-спасательные службы. Шер-1 выпустили небольшой серией в качестве учебной машины.

Подкинул я Милю идейку сделать аналог вертолета Як-24 из моего прошлого и набросал его эскиз. В принципе должно получиться. Двигатели на оригинале стояли АШ-82, которые уже выпускаются заводами, так что с ними проблем быть не должно. А получиться может очень даже нужная машина, способная поработать в том числе и летающим краном как на фронте, так и в тылу. Насколько я помню, 5 тонн на внешней подвеске оригинал поднять мог.

Камов с головой ушел в вертолеты соосной схемы. Из опытного цеха уже готовился выйти на испытания первый образец его машины Ка-2. Вертолет сразу предполагалось оснастить поплавками для посадки на воду. Прицел Камов делал именно на вертолеты морского базирования, тем более что флот уже заинтересовался винтокрылыми машинами. Нарком ВМФ Кузнецов уже дал команду переоборудовать один из сухогрузов под корабль-носитель вертолетов.

Сергей Королев тоже не сидел сложа руки, занимаясь усовершенствованием ракет для РСЗО. Также ему было дано задание правительства создать ракету, способную пролететь не менее 3 тысяч километров. Инженерный состав у него в КБ собрался сильный. Почти такой же, как и в моей истории, но несколько позднее. Валентин Глушко[76], Владимир Челомей[77], Николай Пилюгин[78] работали над будущим ракетным щитом, а в перспективе не столь отдаленной и над ракетно-космической техникой.

После разговора со Сталиным о перспективах ракетно-космической техники было принято решение раскрыть мою личность перед Королевым. Для этого его вызвали в Кремль и в кабинете Сталина, в присутствии Берии, я рассказал Сергею Павловичу свою историю. Но перед этим Сталин сказал:

– Есть мнение, товарищ Королев, что вас необходимо ознакомить с информацией особой государственной важности. Эта информация касается ваших разработок. После всего того, что вы услышите здесь, ваша жизнь, как порой у нас выражается товарищ Шершнев, уже не будет прежней. Хочу сразу вас предупредить, что подписок с вас никто никаких брать не будет. В случае разглашения или хотя бы намека на то, что вы услышите здесь, санкция будет только одна – высшая мера. Не будет ни ареста, ни суда, ничего. Подумайте, готовы ли вы к такой ответственности? Сейчас вы еще можете отказаться и продолжить заниматься своей работой. Согласившись, вы перейдете, как опять-таки говорит наш Михаил Андреевич, на новый уровень. А там открываются по-настоящему огромные перспективы.

Произнеся эту речь, Сталин внимательно посмотрел на Королева. Видно было, что тот заметно побледнел.

– Я согласен, товарищ Сталин. – Королев все же справился с собой.

– Ну что же, Сергей Павлович, – Сталин как-то по-отечески улыбнулся, – добро пожаловать в узкий круг избранных. А сейчас внимательно послушайте Михаила Андреевича и знайте, что все, что он скажет, это чистая правда. Во всяком случае повода не доверять ему у нас нет. Приступайте, товарищ Шершнев.

Понятно, что то, о чем надо и не надо говорить, мы обсудили заранее, но и сказанного мной хватило для того, чтобы Королев буквально впал в ступор. Оживился он лишь тогда, когда я начал рассказывать об освоении космоса. Тут в его глазах появился какой-то, я бы даже сказал, одержимый огонь.

От Сталина с главным конструктором ракет мы поехали к нему в КБ, где засиделись допоздна. Что-то подсказывает мне, что первый человек поднимется на орбиту значительно раньше 1961 года. И в том, что этот человек и в этот раз будет наш, советский, сомневаться не приходится.

Помимо всего прочего Сталин привлек меня к работе в комиссии по поставкам по ленд-лизу. Нет, отказываться от этих поставок мы не стали, но и хватать с радостью все, что дают, тоже не собирались. В первую очередь нас интересовали станки, оборудование для нефтепереработки, радиостанции, радиолокаторы, авиационные двигатели, алюминий, автотранспорт, особенно грузовики «Студебеккер».

На американских предприятиях разместили заказы на производство отдельных комплектующих для нашей техники, освободив свои производственные мощности. Из авиационной техники мы отказались от поставок устаревших моделей, хотя на этом настаивали союзники. Очень уж им хотелось сбагрить нам этот хлам, а потом еще и потребовать за него оплату. Аналогичная ситуация была и с танками.

Нельзя сказать, что мы не смогли бы обойтись без этих поставок, но, тем не менее, подспорьем они были очень даже хорошим. Особенно это касалось поставок взрывчатых веществ, пороха и продовольствия. Хотя на данный момент объемы поставок были минимальными. Союзники всячески задерживали их под различными надуманными предлогами. Словно чего-то ждали.

Глава 21

Покушение

Чего ждали союзники, стало понятно весной 1942 года. Произошло сразу несколько событий, едва не приведших к самым трагическим последствиям. С разницей в несколько дней немцы нанесли два мощнейших удара на севере, в направлении на Ленинград, и на юге, по обороне Перекопского перешейка.

Одновременно в Крыму, в тылу у наших войск, вспыхнуло антисоветское восстание крымских татар. Полыхнуло и на Кавказе. Ситуация сложилась критическая. В Крым и на Кавказ были переброшены дополнительные силы, которые больше пригодились бы непосредственно на фронте. Также туда перебросили по нескольку эскадрилий ударных вертолетов и транспортных Ми-1.

Вертушки в действиях против повстанцев показали себя просто великолепно. Банды уничтожал прямо на переходах в труднодоступных горных ущельях. Высаженные с вертолетов десанты заняли господствующие высоты и оборудовали позиции для пулеметов и минометов. Транспортные колонны наших войск в обязательном порядке с воздуха прикрывали парой вертушек.

В связи с осложнением ситуации на фронте было собрано экстренное совещание в Генштабе. Меня на него пригласили как специалиста по вертолетам. Все ожидали несколько задержавшегося Сталина. Пока Верховный не приехал, мы с Буденным вышли на улицу к подъезду. Семен Михайлович интересовался, что из новинок вооружения можно применить в бригаде спецназа, а у нас только что прошли полигонные испытания ручного однозарядного гранатомета РОГ-40, стреляющего 40-миллиметровыми гранатами конструкции Дьяконова. Точно такие же боеприпасы использовались в автоматическом гранатомете Таубина, уже стоящем на вооружении.

Так за обсуждением характеристик гранатомета и дождались приезда Сталина. Выбравшись из своего «Паккарда», он в сопровождении неотлучно следовавшего за ним Власика подошел к нам, поздоровался и перекинулся парой фраз. Именно эта задержка на менее чем в минуту в конечном итоге и спасла ему жизнь.

Стоило только Сталину следом за прошмыгнувшим внутрь охранником войти в дверь, как раздался сильный взрыв. Мы с Буденным в этот момент только подходили ко входу, когда из двери после взрыва выбросило большое облако пыли и обломков.

Внутри, где располагался пост охраны, было кровавое месиво. Из-за висевшей в воздухе пыли было трудно что-либо отчетливо разглядеть. Отовсюду раздавались крики и стоны. Сталина мы нашли придавленным тяжелым столом. Левая сторона груди у него была вся в крови, но он был жив.

Мы с Буденным с трудом отодвинули стол и потащили его на улицу. По пути я вытащил из кобуры у лежащего без движения человека в форме НКВД пистолет и засунул его себе за пояс под пиджак. Кто его знает, вдруг те, кто все это организовал, решат произвести контроль.

Как оказалось, пистолет я брал не зря. Пока Буденный пытался определиться с ранением Сталина и хоть как-то остановить кровотечение, я увидел бегущих по тротуару в нашу сторону двух военных. Поначалу я подумал, что это помощь, но эти двое почти одновременно выхватили пистолеты-пулеметы «Скорпион» и открыли по нам огонь. Рядом вскрикнул Буденный, и на его левом рукаве расплылось кровавое пятно. Ждать, когда нас пристрелят, я не стал и открыл ответный огонь, благо практики у меня в стрельбе было хоть отбавляй, так что я не промахнулся. Оба нападавших упали замертво.

Только сейчас я смог осмотреться, держа пистолет наготове. Вокруг лежали трупы охранников. Водитель сталинского «Паккарда», выскочивший из-за руля, чтобы помочь нам, получил пулю в голову и лежал рядом с открытой дверью. Еще трое охранников погибли, не успев даже выхватить оружие.

Откуда-то сзади раздался топот бегущих людей. Резко повернувшись, я присел на колено, вытянув руку с пистолетом в сторону опасности. Ложная тревога. К нам бежали мои охранники, по инструкции проехавшие и припарковавшиеся чуть дальше.

– Помогайте! – скомандовал я. – Один – за руль, остальные – в свою машину и сопровождать! Едем в Центральный госпиталь!

– Михайло, не довезем, – сквозь слезы, качая головой и зажимая рукой рану на груди Сталина, произнес Буденный. Про свою простреленную руку он, казалось, забыл.

– Здесь рядом районная поликлиника есть, – скороговоркой заговорил один из охранников. – Там точно есть хирург. Соседу там глубокий порез зашивали.

– Так, ты за руль! – мотнул я головой бойцу. – Остальные – за ними! И быстро!!!

Сталина, так и не пришедшего в сознание, загрузили на заднее сиденье и рванули с места. Машина сопровождения тут же пристроилась следом. Все это заняло буквально пару минут, и никто в Генштабе среагировать не успел. А вот Сталин был плох. Когда его перекладывали в машину, Буденному пришлось оторвать свои руки от раны, и кровь хлынула с новой силой.

Поликлиника представляла собой небольшое одноэтажное деревянное здание довольно старой постройки. Наверное, из-за его более чем скромных размеров тут не разместили какой-нибудь госпиталь. Ворвавшись внутрь, я заорал что было сил:

– Носилки! Врача! Быстро!

Может, и не нужно было так, но я реально испугался: смерть Сталина в такой ответственный момент вполне могла привести к катастрофе. Вбежавшие следом за мной двое бойцов охраны с автоматами явно не добавили здешнему персоналу спокойствия. Никого не спрашивая, они схватили стоящие в углу потрепанные носилки и выскочили обратно.

– Где хирург? – чуть хриплым голосом спросил я у подошедшей женщины средних лет.

– Я хирург и главврач, – спокойно ответила она. – Не нужно здесь размахивать оружием, и, наконец, объясните, что происходит, что у вас случилось.

– Товарищ Сталин ранен. Нужна срочная операция.

От моих слов врач побледнела, и ее лицо стало практически одного цвета с белым халатом.

– Ка-ка-как ранен? – почти шепотом, заикаясь спросила она. – И почему к нам? Его надо в Центральный везти.

– Не довезем. Сильная кровопотеря. Так что вся надежда на вас, доктор.

В этот момент двери резко раскрылись, и в них, держа носилки с лежащим на них Сталиным, вбежали бойцы. Буденный так и зажимал раны на его груди рукой.

– Так, бегом за мной! – В докторше включился профессионал. – Катя, срочно в операционную! Готовь инструменты!

Носилки со Сталиным унесли по коридору, а я рукой вытер пот со лба. Рука была вся в крови. Не моей, Сталина.

– Ты, – я ткнул пальцем в оставшегося здесь охранника, – сидишь здесь и никого не впускаешь и не выпускаешь. Огонь открывать без предупреждения по любому, кроме меня и товарища Берии. Задача ясна? Исполнять! Где здесь телефон? – спросил я у пробегавшей мимо санитарки.

– Так в кабинете у Людмилы Васильевны, нашего главврача.

В первую очередь связался с Берией. Судя по голосу, тот был в состоянии, близком к панике. Ну еще бы: покушение на Сталина, взрыв в здании Генштаба, исчезновение Сталина в неизвестном направлении. Тут, пожалуй, запаникуешь.

– Михаил?! Что происходит?! Где Сталин?! Ты же там был?! – В голосе всесильного главы НКВД проскакивали визгливые нотки.

– А ну тихо!!! – рявкнул я.

Ой, чую, не простит мне такого Лаврентий Павлович. Ну и черт с ним. Сейчас все висит буквально на волоске. Нет той фигуры, которая в случае чего, хотя об этом думать не хотелось, смогла бы заменить Сталина.

– Товарищ Сталин тяжело ранен. Мы с Буденным вывезли его…

И тут я осекся. Блин! А что, если все произошедшее – дело рук Берии? Вдруг он решил, что первым ему быть гораздо привлекательнее, чем вечно вторым? Хотя если это он, то нам в любом случае крышка, найдут через пару часов, а уехать мы не можем.

Ай, была не была:

– Мы сейчас в тринадцатой районной поликлинике (прочитал название на табличке на входной двери). Иосифу Виссарионовичу делают операцию. Постараюсь связаться с бригадой и вызвать их сюда. И нужно всеми силами не допустить паники.

– Так! – Берия сделал паузу. Было слышно, как он судорожно вздохнул, словно с его шеи сняли душившую его удавку. – Я сейчас срочно свяжусь с Бурденко и отправлю его к вам. Также отправлю для охраны комендантский батальон и БТР. А ты связывайся с бригадой. В сложившейся ситуации они тебя быстрее послушают. Передай полковнику Кирсанову, чтобы вскрыл конверт с красной диагональной полосой. Он поймет.

– Лаврентий Павлович! С комендантскими пришлите Сазонова. По незнакомым мы сразу откроем огонь.

– Ясно, понял! Жди! – Берия отключился.

Следующим через коммутатор вызвал штаб бригады в Подольске и попросил к аппарату командира бригады.

– Олег Геннадьевич, это Шершнев. Слушай боевой приказ. Вскрыть пакет с красной диагональной полосой. Поднять личный состав бригады по боевой тревоге. Выдвинуться со всей своей техникой в Москву в распоряжение наркома внутренних дел Берии. Один батальон со средствами усиления отправить к поликлинике номер тринадцать по адресу… – Тут я замолчал. А черт его знает, какой здесь адрес. – Короче, она находится неподалеку от здания Генерального штаба на Арбате во дворах, так что найдете. Боекомплект берите столько, сколько упрете, и еще столько же сверху. Как поняли, товарищ полковник?

– Все понял, товарищ командующий! – четко ответил Кирсанов.

Фишка вся в том, что бригада не подчинялась, как говорится, ни богу, ни черту, а лишь исключительно товарищу Сталину. И полковнику Кирсанову были глубоко по барабану любые приказы, если они не исходили от его прямого начальника, то есть от Верховного Главнокомандующего. А учитывая, что это я стоял у истоков создания бригады специального назначения и мне доверял сам Сталин, плюс ко всему я был его заместителем, то в критической ситуации он мог выполнить и мой приказ.

– Пакет вскрою немедленно, поднимаю по боевой тревоге бригаду и в полной боеготовности выдвигаюсь в Москву. А что вообще происходит, Михаил Андреевич?

– На товарища Сталина было совершено покушение. Он тяжело ранен и находится вместе со мной и Буденным в тринадцатой поликлинике, где его оперируют. Задача батальона, который прибудет ко мне, обеспечить охрану товарища Сталина. Еще есть вопросы?

– Вопросов нет. Приступаю к выполнению поставленной задачи, – четко ответил Кирсанов, включив режим берсерка. Теперь эти сметут все и всех, кто встанет у них на пути.

Я едва успел положить трубку телефона, как в кабинет ворвался один из моих бойцов.

– Командир, у нас проблема! – выпалил он. – Нужна кровь для переливания, а никто не знает, какая группа у товарища Сталина. И реактивов, нужных для определения, здесь нет. А проводить операцию сейчас без переливания невозможно.

Хм, кровь. Какая группа у Сталина, я прекрасно знаю. Точно такая же, как и у меня. Это я еще по своей прошлой жизни помню. Вычитал где-то, что у Сталина, Ленина, Гитлера и Путина была вторая группа. Прямо как у меня.

Так, стоп! Кровь! Такая же группа, как у меня! Моя кровь! А мой организм обладает повышенной регенерацией! Так, может, и моя кровь сможет в этом вопросе помочь Сталину?

Предупредив всех о прибытии моего шурина, которого все знали лично, с подкреплением, а также батальона из бригады спецназа, и еще раз напомнив, что внутрь здания могут войти и выйти из него лишь Сазонов, Берия и главный хирург Красной Армии Бурденко, я отправился в операционную.

– Слушайте меня внимательно, Людмила Васильевна, – обратился я к хирургу. – Сейчас вы возьмете у меня кровь и перельете ее товарищу Сталину. Крови вы возьмете столько, сколько потребуется. Насколько я знаю, вполне можно потерять полтора-два литра и остаться в живых. Вот столько вы и возьмете. Смешивать кровь еще с чьей-то я вам категорически запрещаю. Вы хорошо меня поняли?

– Вы можете не выдержать такой кровопотери и умереть. – Хирург произнесла это так, словно просто констатировала факт.

– Есть мнение, товарищ доктор, что я не умру. Так что приступайте. Обо мне не думайте. Сейчас главное – это спасти товарища Сталина.

…Очнулся я через сутки. Перед глазами устроили хоровод черные мушки. Штормило так, слово перед этим дня три только и делал, что вливал в себя алкоголь. Чувствовал я себя, как высушенная на солнце таранька. Внутри меня была великая сушь. По-моему, такое бывает при большой кровопотере. Интересно, сколько крови из меня выкачали? Хотя если я все еще жив, то не так уж и много.

Заметив, что я очнулся, ко мне тут же подскочила пожилая санитарка. По-моему, та, которую я спрашивал о телефоне.

– Очнулся, милок? – как-то ласково, заметно окая, спросила она. – Ну и слава богу. – Она оглянулась вокруг и быстро перекрестилась. – На-ко вот, попей. Тебе сейчас пить больше надо. Это же столько кровушки-то у тебя взяли. – Она поднесла мне к губам поилку в виде небольшого чайничка.

Боже! Это не вода! Это нектар, амброзия. Я пил и не мог напиться. Когда жажда совсем на чуть-чуть поутихла и горло перестало драть, словно наждачной бумагой, я, оглядевшись, с тревогой спросил:

– Где товарищ Сталин?

– Здесь он, здесь. Ему в соседнем кабинете палату организовали. Слава тебе, господи, успели спасти его, родимого. – Санитарка смахнула с глаз слезу. – Сам Николай Нилыч Бурденко вместе с нашей Людмилой Васильевной оперировал. Сказал, еще бы чуть-чуть и… – Пожилая женщина не выдержала и, закрыв лицо руками, зарыдала.

– Так что же вы плачете-то? – Я попробовал сесть в кровати, и у меня это, как ни странно, получилось. – Как вас по имени-отчеству?

– Екатерина Даниловна… – Санитарка достала из кармашка платочек и вытерла слезы. – Как тут не заплакать, ежели спужались все? Это ж не кого-то там, а самого нашего товарища Сталина изверги, чтоб им пусто было, гадам, поранили так. Ой, чего это я, старая, заболталась-то? – Она спохватилась. – Мне же велено было, как вы очнетесь, сразу об том доложить, а я и забыла… – Она, прихватив с собой поилку, опрометью выскочила за дверь.

Через минуту дверь вновь открылась, и вошла здешний главврач Людмила Васильевна. Я как раз, преодолевая слабость и головокружение, смог нормально сесть, опустив ноги на пол. Хорошо хоть брюки не сняли, а то неудобно было бы предстать перед женщиной, хоть и врачом, без штанов. Хотя я за последнее время столько в госпитале провалялся, что особо и не стеснялся.

– Михаил Андреевич, вам нельзя вставать! – Доктор подскочила ко мне и попыталась вновь уложить меня в кровать. – Вы еще слишком слабы. У вас взяли слишком много крови.

– Есть мнение, товарищ доктор, – я слегка улыбнулся: частенько я стал употреблять это сталинское выражение, – что вставать мне уже можно. Как состояние товарища Сталина, и почему он все еще здесь, а не в Центральном госпитале?

– Состояние товарища Сталина стабильное. Но… – она замялась, – я даже не знаю, как такое возможно: заживление ран и послеоперационного шва идет прямо на глазах. Это просто чудо какое-то. Конечно, помогло переливание крови, но я такого никогда еще не видела. А перевозить отсюда больного я запретила, и товарищ Бурденко со мной полностью согласился. Ранение слишком тяжелое, и перевозка может только ухудшить состояние товарищ Сталина.

– Никаких чудес, Людмила Васильевна. Такие люди, как товарищ Сталин, рождаются раз в тысячу лет. Но все же вам лучше забыть обо всем, что вы здесь видели. Для вашего же блага… – Я посмотрел в глаза доктора.

– Да-да, конечно, – заторопилась она, – товарищ Берия сказал то же самое.

– Ну вот видите. Все верно. Кстати, сколько крови у меня взяли? А то чувствую я себя как высушенная вобла.

– Первый раз почти литр и повторно еще 0,7 литра. Я вообще удивляюсь, что вы так быстро пришли в себя.

В этот момент вошел Буденный. Левая рука у него была забинтована выше локтя и лежала на перевязи. Доктор только кивнула и молча вышла в коридор.

– Очухался? – спросил Семен Михайлович, садясь на стоящий рядом табурет. – Ну и то дело. Ох и испугался я, Михайло. В Гражданскую под пули ходил и не боялся, а тут аж поджилки тряслись. – Он огладил свои знаменитые усы. – А ты молодцом. Я тебе теперь по гроб должник. За него… – Он кивнул куда-то в сторону, но я прекрасно понял, о ком идет речь.

– Как он? – спросил я.

– Бурденко говорит, что самое страшное позади. Сейчас с ним Николай Нилыч постоянно находится. Один раз пришел в сознание на несколько минут. Ему сказали, что сделали операцию и что ты дал свою кровь. Он только улыбнулся и что-то по-грузински сказал. А потом опять… – Буденный тяжело вздохнул. – И это, Михайло, ты дай команду этим своим абрекам кобринским, чтобы меня выпустили отсюда. Делами надо заниматься, а они говорят, что ты приказал никого не впускать и не выпускать. Берия их кое-как упросил пропустить сюда медиков, приехавших с Бурденко. Так их теперь не выпускают. Говорят, что стрелять будут.

– Извините, Семен Михайлович, забыл я о вас в суматохе. Сейчас дам распоряжение. И это, – я смутился, – а поесть у нас что-нибудь имеется?

– Ты давай-ка, Михайло, мне не выкай. Нас с тобой, считай, вместе окрестили. Так что теперь вроде как не чужие друг другу. А насчет питания – это ты прав! – Буденный усмехнулся. – Сейчас это первейшее дело. Да мясца побольше. Пойду распоряжусь, чтоб принесли.

Я успел съесть здоровенный кусок отварного мяса и запить его бокалом красного вина, когда меня позвали в палату к Сталину.

Чуть пошатываясь (слабость давала о себе знать), я подошел к кровати. Сталин был в сознании и лежал с открытыми глазами. Лицо его было бледным, с заостренными чертами. Под глазами было черно, но взгляд уже обрел былую ясность.

– Сядь, – чуть слышно прошептал он, показав глазами на рядом стоящий стул. Когда я сел и наклонился, чтобы Сталин мог говорить не напрягаясь, он продолжил: – Я знаю, что ты сделал и что тебе я обязан жизнью. Я этого никогда не забуду. Ты дал мне свою кровь, и теперь ты мне кровный брат. Знай это. А теперь иди.

Сталина перевезли на Ближнюю дачу через сутки. За это время Берия приезжал дважды и постоянно запрашивал по телефону о состоянии Хозяина. Толком нам с ним поговорить не удалось, но было видно, что он сильно встревожен. И дело было не только в обстановке на фронте, которая стала критической, но и во внутренних делах.

– Работаем. Все потом, – раздраженно бросил он, когда я попытался расспросить его.

После того как Сталина увезли на дачу, я смог выбраться домой, где перепугал своим видом Татьяну. Известие о покушении на Сталина и о его ранении и так наделало шума, едва не приведшего к панике, а тут еще я пропадал неизвестно где и заявился домой в таком виде. Пришлось долго успокаивать ее. Вроде получилось.

Информацию о произошедших событиях решили не скрывать, тем более что союзнички об этом растрезвонили едва не раньше, чем все произошло, что наводило на определенные мысли. Во всяком случае немцы и англичане сообщали о покушении почти одновременно. И те, и другие заявили о смерти руководителя СССР, но уже через несколько часов, когда Совинформбюро сообщило о том, что товарищ Сталин жив, а Молотов выступил по радио с призывом отомстить фашистской сволочи за ранение любимого Сталина, из Лондона пришла телеграмма за подписью премьер-министра Уинстона Черчилля с пожеланиями советскому лидеру скорейшего выздоровления. Часом позже аналогичная телеграмма поступила от президента США Рузвельта.

Ближняя дача Сталина превратилась в нечто среднее между госпиталем и укрепрайоном. Внутренняя охрана была усилена бойцами спецназа, внешнее кольцо, включая размещенные в ключевых местах блокпосты с БТР и БМП, обеспечивали кобринцы. Временно исполняющим обязанности начальника охраны вместо получившего тяжелые ранения Власика Берия назначил капитана госбезопасности Николая Сазонова.

Внутри работала бригада медиков во главе с Бурденко и, что меня удивило, доктором Станкевич Людмилой Васильевной, которая оперировала Сталина. К ней я и обратился с вопросом, нет ли необходимости в дополнительном переливании крови, но меня заверили, что все идет нормально, состояние товарища Сталина стабильное и постепенно улучшается. То и дело проскакивало слово «феномен».

В малой столовой проходило совещание ГКО. Так как удобный для проведения подобных мероприятий Большой зал примыкал к спальне Сталина, сейчас превращенной в больничную палату, то решили потесниться, чтобы не доставлять неудобства Хозяину и медикам. Председательствовал Молотов. Обсуждали положение на фронтах. А положение было откровенно аховым.

На Ленинградском направлении группа армии «Север», имея на острие атаки 4-ю танковую группу генерал-полковника Эриха Гепнера, смогла прорвать оборону наших войск и стремительно продвинулась на рубеж Копорье – Волосово – Луга – Дно. Тут сказались и внезапность удара, и то, что разведка откровенно прошляпила сосредоточение войск противника перед наступлением, и растерянность в командовании от известия о гибели Сталина.

Ценой неимоверных усилий и потерь удалось остановить танки Гепнера. Прорвав оборону кадровых частей Красной Армии, намотав на свои гусеницы тыловые подразделения, немцы уперлись в стоящие в третьих эшелонах дивизии ленинградского народного ополчения. Имея на вооружении только легкое стрелковое оружие да бутылки с горючей смесью, ополченцы грудью встали на защиту своего родного города. В живых из ополченцев остались единицы, но танки через них не прошли. Немцы умылись кровью и откатились для подготовки нового удара, который должен был смести остатки сопротивления и открыть прямую дорогу к Ленинграду, но не успели: на ликвидацию прорыва были брошены резервы, в том числе и танковые. Немцев смогли остановить, но отбросить назад уже не получилось.

На Крымском направлении 1-я танковая армия Клейста безрезультатно билась об оборону Перекопа. Надежда противника на восстание крымских татар не оправдалась. Да еще, как заноза в интересном месте, в тылу у группы армий «Юг» была Одесса. Блокированный со всех сторон город держался. Уже начал сказываться недостаток продовольствия, медикаментов и боеприпасов, но все атаки немцев отбивались. Похоже, в этом варианте истории вместо блокады Ленинграда будет блокада Одессы.

Из Севастополя и Новороссийска несколько раз удалось провести небольшие морские караваны к осажденным. Каждый раз это сопровождалось ожесточенным воздушным сражением. В основном доставкой грузов и вывозом раненых занимались подводники. Узнав о покушении на Сталина, моряки-одесситы в отместку произвели ночную вылазку и буквально вырезали полк попавшихся им под горячую руку румын.

Попытка командующего группой армий «Юг» Рундштедта ударить в направлении на Киев тоже провалилась.

Жуков смог разгадать замысел противника и встретил немцев массированным огнем артиллерии и ударами штурмовой авиации.

Увы, но это наступление на Киев было обманкой. Немцам удалось скрытно перебросить танки с юга на центральный участок фронта. И вот когда основные силы были заняты на севере и юге, отбивая удары немецких войск, уже, казалось бы, понесшая тяжелые потери группа армий «Центр» неожиданно нанесла сокрушительный удар.

Эрих Манштейн, принявший командование остатками 2-й и 3-й танковых групп, сведенных в одну танковую армию, пополненную танками с юга, ударил под основание Минского выступа и полностью отрезал минскую группировку от основных сил. Затем он развернул танковые клинья в направлении на Москву. Смоленск пал. С огромным трудом остановить его смогли только у Ельни.

Хотя мы и смогли сохранить кадровую армию и не позволили сжечь ее в приграничном сражении, но боевого опыта было все равно маловато, и каждая крупица этого самого опыта оплачивалась большой кровью. Под Ельню было брошено все, что имелось в наличии: ополченцы, курсанты военных училищ, подходящие к фронту отдельные части. Красная Армия разменивала время на жизни, ожидая подхода резервов. С Дальнего Востока, как и в моей истории, были сняты дивизии и перебрасывались под Ельню. Но время, время.

В бригаде спецназа все ходили злые как черти. Их, несмотря ни на что, на фронт не отправляли, а чтобы дурных мыслей в голове не заводилось, усилили тренировки. Даже устроили что-то вроде соревнования по уровню подготовке, а победителей в качестве награды отправляли в тыл к немцам развеяться и отдохнуть.

Бойцы из таких командировок возвращались довольные, хотя возвращались не все. Немцы, прочувствовав на себе, что такое русский спецназ, в плен кобринцев не брали. Хотя и сами бойцы с атакующей коброй на шевроне в плен никогда не сдавались.

Я при любом удобном случае старался выбраться в бригаду и однажды захватил с собой Константина Симонова. Тому было интересно послушать бойцов-ветеранов, которые били немцев в Кобрине и Бресте. Там, в бригаде, он стал свидетелем одной очень некрасивой истории.

Одному бойцу из дома пришло письмо от жены. Она сообщала, что уходит к другому. Возмущению его товарищей не было предела. И все горестно вздыхали: боец не вернулся из боевого выхода, подорвав себя и окруживших его фашистов. Может, и хорошо, что он не увидел и не прочел этого письма, умер с верой в то, что его любят и ждут. Через неделю в газетах было опубликовано новое стихотворение Симонова.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ЖЕНЩИНЕ ИЗ ГОРОДА ВИЧУГА

Я вас обязан известить,

Что не дошло до адресата

Письмо, что в ящик опустить

Не постыдились вы когда-то.

Ваш муж не получил письма,

Oн не был ранен словом пошлым,

Не вздрогнул, не сошел с ума,

Не проклял все, что было в прошлом.

Когда он поднимал бойцов

В атаку у руин вокзала,

Тупая грубость ваших слов Его, по счастью, не терзала.

<…>

Когда на камни он упал

И смерть оборвала дыханье,

Он все еще не получал,

По счастью, вашего посланья.

Могу вам сообщить о том,

Что, завернувши в плащ-палатки,

Мы ночью в сквере городском

Его зарыли после схватки.

Стоит звезда из жести там

И рядом тополь – для приметы…

А впрочем, я забыл, что вам,

Наверно, безразлично это.

Письмо нам утром принесли…

Его, за смертью адресата,

Между собой мы вслух прочли —

Уж вы простите нам, солдатам.

Быть может, память коротка

У вас. По общему желанью,

От имени всего полка

Я вам напомню содержанье.

Вы написали, что уж год,

Как вы знакомы с новым мужем.

А старый, если и придет,

Вам будет все равно не нужен.

Что вы не знаете беды,

Живете хорошо. И кстати,

Теперь вам никакой нужды

Нет в лейтенантском аттестате.

Чтоб писем он от вас не ждал

И вас не утруждал бы снова…

Вот именно: «не утруждал»…

Вы побольней искали слова.

И все. И больше ничего.

Мы перечли их терпеливо,

Все те слова, что для него

В разлуки час в душе нашли вы.

«Не утруждай». «Муж». «Аттестат»…

Да где ж вы душу потеряли?

Ведь он же был солдат, солдат!

Ведь мы за вас с ним умирали.

<…>

Ну хорошо, пусть не любим,

Пускай он больше вам не нужен,

Пусть жить вы будете с другим,

Бог с ним, там с мужем ли, не с мужем.

Но ведь солдат не виноват

В том, что он отпуска не знает,

Что второй год себя подряд,

Вас защищая, утруждает.

Что ж, написать вы не смогли

Пусть горьких слов, но благородных.

В своей душе их не нашли —

Так заняли бы где угодно.

В отчизне нашей, к счастью, есть

Немало женских душ высоких,

Они б вам оказали честь —

Вам написали б эти строки;

Они б за вас слова нашли,

Чтоб облегчить тоску чужую.

От нас поклон им до земли,

Поклон за душу их большую.

Не вам, а женщинам другим,

От нас отторженным войною,

О вас мы написать хотим,

Пусть знают – вы тому виною,

Что их мужья на фронте, тут,

Подчас в душе борясь с собою,

С невольною тревогой ждут

Из дома писем перед боем.

Мы ваше не к добру прочли,

Теперь нас втайне горечь мучит:

А вдруг не вы одна смогли,

Вдруг кто-нибудь еще получит?

На суд далеких жен своих

Мы вас пошлем. Вы клеветали

На них. Вы усомниться в них

Нам на минуту повод дали.

Пускай поставят вам в вину,

Что душу птичью вы скрывали,

Что вы за женщину, жену

Себя так долго выдавали.

А бывший муж ваш – он убит.

Все хорошо. Живите с новым.

Уж мертвый вас не оскорбит

В письме давно ненужным словом.

Живите, не боясь вины,

Он не напишет, не ответит

И, в город возвратясь с войны,

С другим вас под руку не встретит.

Лишь за одно еще простить

Придется вам его – за то, что,

Наверно, с месяц приносить

Еще вам будет письма почта.

<…>

О вас там каждая строка,

Вам это, верно, неприятно —

Так я от имени полка

Беру его слова обратно.

Примите же в конце от нас

Презренье наше на прощанье.

Не уважающие вас

Покойного однополчане.

По поручению бойцов полка

Константин Симонов[79]

В самый разгар боев по радио выступил Сталин. Говорил он тихо, не вставая с кресла-каталки, так как сказывались последствия ранения, но слушали его затаив дыхание.

Главное было не то, что он сказал, а то, что ОН был жив и на своем посту.

Народ ликовал. Армия ликовала. Бойцы в окопах под Ельней клялись отомстить врагу за раны Сталина. Речь продолжительностью менее десяти минут сделала больше, чем десять свежих дивизий. Я еще раз поразился тому, как люди относились к Сталину. Культ личности? Да, культ, но ведь и личность.

Ельня выстояла. Манштейн бился об оборону, теряя свои танки и живую силу. Ему пришлось снимать часть сил, блокировавших Минскую группировку Рокоссовского, чтобы все же пробиться через последний рубеж обороны русских. Казалось, что еще одно усилие, и дорога на Москву будет открыта. Как оказалось, это ему лишь показалось. Рокоссовский, нарушив все приказы и директивы, оставил Минск и, пока Геббельс, захлебываясь от восторга, вопил о величайшей победе немецкого оружия и захвате столицы Белоруссии, от которой остались одни руины, собрал все свои силы в кулак и нанес сокрушительный удар в спину наступающим танкам Манштейна.

Одновременно удар в лоб нанесли подошедшие резервы. Повторилась та же картина, когда корпус специального назначения выходил из окружения, только в более крупном масштабе. Основная часть войск группы армий «Центр» была разгромлена. Вот только, в отличие от прошлого раза, силы для контрнаступления у нас нашлись. Две танковые армии, оснащенные новейшей техникой, которые Сталин категорически запретил трогать без его прямого указания и которые стояли за Москвой, при поддержке сибирских и дальневосточных дивизий, надежно прикрытые с воздуха, ударили по деморализованному противнику.

Манштейн, невзирая на гневные окрики из Берлина, попытался отойти, но угодил в гигантский Смоленский котел, в котором его принялись методично утюжить с воздуха и дальнобойной артиллерией. А фронт тем временем продвинулся обратно до Минска. В итоге Манштейну не осталось никаких возможностей, кроме капитуляции. Танков у него уже не было, воздушный мост, который ему пообещал Гитлер, рухнул, так и не начавшись. В плен сдалось свыше 90 тысяч солдат и офицеров противника, включая самого Эриха фон Манштейна.

По покушению тоже появилась кое-какая ясность. Еще до начала войны в число служащих Генерального штаба был внедрен некто капитан Соломин. Службу он нес в хозяйственном отделе, отличаясь необычайной дотошностью и точностью. Был на хорошем счету у начальства и часто получал поощрения. Душой компании не был, но поддерживал ровные отношения со всеми, с кем пересекался по службе.

В тот день он явился на службу с увесистым портфелем и какое-то время просто стоял в фойе, словно кого-то ожидая. Увидев подъезжающую машину Сталина, он засунул руку в портфель и, видимо, привел в действие механизм замедлителя взрывного устройства. После этого попросил у дежурного покараулить пару минут портфель, в котором, как он сказал, был подарок, а сам быстрым шагом поднялся на один пролет по лестнице.

Из окна, выходящего к подъезду, Соломин увидел, что Сталин стоит и разговаривает со мной и Буденным, понял, что взрыв произойдет раньше, чем тот вой дет в дверь. Тогда Соломин бегом бросился обратно и, схватив портфель, попытался выбежать на улицу, но был задержан схватившим его за рукав дежурным.

Взрыв прогремел в тот момент, когда Сталин только-только вошел в помещение. Поражающими элементами, которыми было нашпиговано взрывное устройство, изрешетило всех находившихся в тот момент в фойе. Чудом уцелел сержант-связист, проверявший линию связи в коридоре. Он и рассказал, как все было.

Кроме этого всплыло и еще кое-что. Маленков, Микоян и Булганин попытались перехватить управление ГКО, а значит, и власть в стране, воспользовавшись, как они думали, смертью Сталина. Они даже собрали что-то вроде своего заседания ГКО и попытались перетянуть на свою сторону Ворошилова и председателя Госплана Вознесенского, но последним были посланы в далекие дали, а первый сказался больным и отказался принимать участие в заседании.

Лазарь Каганович, узнав о таких делах, тут же бросился к Молотову как заместителю Сталина по ГКО и Берии и тем самым спас себя от гнева Хозяина. Нет, Сталин не стал никого отправлять в лагеря или расстреливать. Он просто вывел из состава ГКО Маленкова и Микояна, и что-то мне подсказывало, что у последнего не получится, как в моей истории, «от Ильича до Ильича без инфаркта и паралича». Ворошилов, дискредитировавший себя бездействием, сидел тише воды и ниже травы. Ему предстояла дальняя дорога на должность командующего Уральским военным округом.

Глава 22

Выигранное пари

Вторая половина сентября уже вовсю начала золотить редкие уцелевшие деревья. Природа увядала, повторяя свой вечный цикл жизни, но настроение было по-настоящему весеннее и радостное. И его не могли испортить ни время от времени набегающие тучки, пытающиеся напугать мельтешащих внизу людишек мелким дождичком, ни груды щебня на месте еще недавно стоящих многоэтажных домов. Руины были заботливо обнесены невысоким заборчиком, за которым копошились рабочие команды, выбирая из куч битого кирпича чудом уцелевшие экземпляры. Руины, всюду руины. Но эти руины радовали. Ведь это были руины поверженной вражеской столицы. Руины Берлина.

Впрочем, по поводу руин я несколько преувеличил. Уцелевших зданий тоже хватало. Почти во всех уже были в окна вставлены стекла, а кое-где блестели стеклянные витрины редких пока магазинов. Все же с момента окончания боев прошло уже три месяца, так что какой-то порядок навести успели. Даже трамваи пустили. Вот как раз мимо одной из таких витрин мы сейчас и проходили, и я на автомате скосил взгляд на то, что в ней отражалось. А отражались в ней три бравых молодца. Причем тот, что шел посередине, то есть я, был в гражданском костюме-тройке, в спецназовской кубанке на голове и с солидным иконостасом на груди, над которым блестели две золотые звезды: Звезда Героя Советского Союза и звезда Героя Социалистического Труда. За труд в годы войны Золотой Звездой меня наградили буквально полтора месяца назад, перед самым назначением на должность председателя Технического комитета при Совете министров СССР.

Двое моих спутников были в военной форме с золотыми погонами на плечах и вполне могли посоперничать со мной по количеству боевых наград, оба с гордостью несли на груди звезды Героев. Один из них был майор Василий Сталин, а другой – старший лейтенант Семен Безумнов. Однополчане, герои-вертолетчики, оба участники Парада Победы, состоявшегося 2 августа 1944 года в Москве на Красной площади. Принимал парад маршал Рокоссовский, командовал войсками маршал Конев. Маршал Жуков погиб во время Берлинской операции: прямое попадание снаряда в блиндаж, где он находился, проводя рекогносцировку перед наступлением.

После Парада, когда собрались у нас дома, я и поделился со всеми своей мечтой попить пива в Берлине на фоне Рейхстага. Тем более что мне вскоре предстояло ехать в Германию. Идея нашла горячее одобрение среди мужской части собравшихся. Николай только с горечью констатировал, что ему в Берлин выехать никак не получится. Ну оно и понятно. Он теперь большое начальство, и не по чину ему по немецким пивнушкам шляться. Как-никак целый полковник госбезопасности, заместитель начальника 9-го управления[80] Комитета государственной безопасности, образованного сразу после почти удавшегося покушения на Сталина. И жена его точно не отпустит на такие гулянки. Да, Николай теперь человек семейный, и более того, аж с двумя сыновьями-близнецами. А то, что женой его является не кто иная, как бывшая старшина-связист Ольга Панкратьева, вернее, теперь уже Сазонова, никого не удивляло.

После Берлина Василию Сталину предстояла учеба в Академии имени Жуковского, а Семен Безумнов после отпуска, во время которого он собирался съездить на родину в Белорецк, поступал на работу в должности летчика-испытателя в ОКБ ВТ (Объединенное конструкторское бюро вертолетной техники). Ну а через год, как он сказал, набравшись опыта и хорошенько подготовившись теоретически, тоже решил попробовать поступить в Академию.

В Берлине мы втроем сходили посмотреть на Рейхстаг. Конечно, не совсем втроем. Двое парней из Девятки, что были прикреплены ко мне, никуда не делись. Да и были они, можно сказать, своими, родными. Петр Ухтомский, пограничник, с которым встретились еще в 1941-м в белорусских лесах и который сопровождал самолеты из Кобрина с детьми, пленным Гейдрихом и образцами химического оружия и… Ваня Воронов, Герой Советского Союза, полный кавалер ордена Славы, снайпер-ас с позывным Птах, вышедший с корпусом из окружения, уничтоживший более четырехсот вражеских солдат и офицеров, в том числе восемь снайперов противника. Его уникальную способность точно стрелять из всего, что стреляет, и подмечать самые незначительные детали заметили и предложили сменить место службы. Вот такая у нас подобралась компания.

Ну а что Рейхстаг? Ну, сходили, посмотрели. Увидели развевающееся Красное Знамя над его обгоревшим куполом. Кстати, ТО САМОЕ Знамя пронесли на Параде Победы и передали на вечное хранение по месту, так сказать, несения службы. То есть в 1-ю гвардейскую кобринскую бригаду специального назначения.

Да, именно кобринцы брали Рейхстаг и 1 июня 1944 года водрузили на него свое Боевое Знамя, а 10 июня несли караул в пригороде Берлина Карлсхорсте, где подписывался Акт о безоговорочной капитуляции Германии. А еще они до этого хорошо поработали в Варшаве, Вене, Праге, брали Пенемюнде и вывезли оттуда всех находившихся там немецких ракетчиков, включая Вернера фон Брауна. Захват европейской части Стамбула тоже на их счету. В общем, есть чем гордиться.

Был соблазн сделать на стенах Рейхстага памятную надпись, типа развалинами Рейхстага удовлетворен (можно сказать, фетиш всех попаданцев), но, увы, патруль гонял всех многочисленных желающих это сделать. Да и места на стенах уже не осталось. Так что просто похлопали ладонью о стены, чтобы, так сказать, отметиться, и расспросили патруль о наличии в окрестностях соответствующих питейных заведений.

– Выручай, командир, – обратился я к старшему патруля, лейтенанту, с большим уважением глядевшему на нашу компанию и особенно на мою спецназовскую кубанку. Абы кто такую носить не станет. Это для рискнувшего чревато серьезными сложностями. – С самого Кобрина мечта у меня попить пивка рядом с Рейхстагом.

Услышав про Кобрин, лейтенант аж задохнулся от восторга. Про кобринцев слышали все. Попасть служить в бригаду было недостижимой мечтой любого мальчишки. Да что там мальчишки, если офицеры, прошедшие самые кровопролитные сражения, всеми правдами и неправдами стремились попасть в бригаду. Удавалось это единицам, ведь отбор был просто запредельный.

Наконец сумев совладать со своими эмоциями, лейтенант объяснил нам, как пройти аж к нескольким гаштетам, расположенным поблизости. Забраковав первые два, мы остановились на третьем. Столики располагались прямо на улице, и вид на Рейхстаг отсюда был просто замечательный. Хозяин подскочил к нам и на ломаном русском начал предлагать свой ассортимент.

– Не стоит утруждаться, уважаемый, – на чистом немецком сказал я, – принесите нам по кружке вашего самого лучшего пива, и больше ничего не нужно.

– О, вы немец? – удивился он.

– Спешу вас разочаровать, но я русский, – с легкой улыбкой ответил я.

Видимо, не разочаровал. Наверное, хозяину заведения очень не хотелось увидеть немца, у которого на груди – русские награды, да еще и в дружеской компании с русскими офицерами.

Вскоре пузатые кружки с пивом были у нас на столе, к ним принесли какие-то соленые крендельки. Взяв в руки кружки с пенным напитком, мы сдвинули их над столом:

– Ну, за Победу!

Пиво было очень даже неплохим. Ухтомский с Вороновым лишь чуть заметно пригубили (а может, только сделали вид, что вообще пригубили) из своих кружек и со вздохом и печалью в глазах поставили их обратно. Не положено им. Служба. А я тем временем погрузился в воспоминания.

Тогда, в 1942-м, все было на грани катастрофы. Фронт удержали с большим трудом и огромными потерями. Немцы после Смоленского котла на какое-то время прекратили активные боевые действия, чем Красная Армия и воспользовалась. В следующие два месяца была нанесена серия мощных ударов по немецким войскам. Не успев выстроить какую-либо внятную линию обороны, немцы получили наглядный урок, что такое настоящий блицкриг.

Войска Рокоссовского полностью разгромили группу армий «Центр» и вышли на линию государственной границы СССР. Белоруссия была полностью освобождена от захватчиков. А те за полтора года успели отметиться на оккупированных землях. Сотни сожженных вместе с жителями сел и деревень, десятки тысяч повешенных и расстрелянных мирных граждан. И во всем этом активно принимали участие украинские и прибалтийские националисты. Все эти факты скрупулезно фиксировались органами военной прокуратуры совместно с представителями союзников и Международного Красного Креста. Фотографии с мест захоронений, с повешенными, в том числе и детьми, с огромными кучами обгоревших человеческих костей на месте сгоревших вместе с людьми сараев разошлись по всем газетам мира и вызвали шок у обывателей. Тут же последовали требования к своим правительствам всячески поддержать Советский Союз в борьбе с этими исчадиями ада.

С моей подачи в Америке запустили, как бы выразились в моем времени, флешмоб. После публикации в «Тайм» шокирующих фотографий на улицах появились люди с плакатом на груди «Сегодня я – РУССКИЙ!» и красным флажком. Уж не знаю, кому и сколько наша разведка за это заплатила, но думаю, что не много. Уже через несколько дней по всей Америке такие акции прошли повсеместно, и мы к этому уже не имели никакого отношения. Как говорится, надо было лишь запустить процесс.

Людей с плакатами становилось все больше и больше. Дошло до того, что на одном из публичных выступлений президент Рузвельт под гром оваций заявил в конце: «Сегодня я – русский!» Авторитет СССР в мире вырос неимоверно. Даже такой ненавистник большевизма, как премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, однажды, когда его спросили, как он относится к тому, что сейчас происходит в Америке, буркнул, что «в этом что-то есть». Объемы поставок по линии ленд-лиза резко выросли.

Естественно, такое положение дел немцы не могли оставить без ответа. Как раз в это самое время из Исландии готовился к выходу конвой PQ-17. Да, тот самый печально известный конвой, о котором Валентин Пикуль написал роман «Реквием каравану PQ-17». Зная о его участи (я как-то пересказал Сталину содержание романа, который читал несколько раз), была разработана операция «Прибой», целью которой являлось уничтожение немецкого линкора «Тирпиц» и сил люфтваффе в Норвегии. На заполярных аэродромах были сосредоточены значительные силы истребительной, штурмовой, торпедоносной и бомбардировочной авиации. В день выхода конвоя из Исландии по немецким аэродромам, на которых базировались бомбардировщики и торпедоносцы, был нанесен массированный удар стратегической авиацией и штурмовиками. Ночью под покровом густого тумана в море вышли оба наших балтийских линкора со вспомогательными силами.

Над кораблями конвоя, стоило им войти в радиус действия нашей авиации, постоянно висело не меньше эскадрильи тяжелых истребителей Пе-3 с подвесными топливными баками. Несколько попыток уцелевших после бомбардировок немецких торпедоносцев атаковать конвой провалились не начавшись. «Пешки» наглядно показали, что такое тяжелый, вооруженный авиапушками истребитель. Поняв, что от авиации толку не будет, немцы вывели в море линкор «Тирпиц», тяжелый крейсеры «Адмирал Хиппер» из Альта-фьорда и тяжелые крейсера «Лютцов» и «Адмирал Шеер» из Нарвика. И все это в сопровождении целой своры эсминцев. «Лютцов», как и в моем прошлом, налетел на скалу и вернулся.

Далее события развивались по уже пройденному сценарию. Англичане отозвали корабли охранения и дали конвою команду рассеяться. Создавалось впечатление, что суда конвоя были поданы на съедение «Тирпицу», как блюдо от шеф-повара в ресторане. Вот только английское Адмиралтейство не учло одного попаданца. Немецкая эскадра влетела в расставленную на нее ловушку. Им дали отойти от берега и миновать завесу из затаившихся в режиме полной тишины советских подводных лодок. А потом началось избиение. На этот раз командир подводной лодки К-21 капитан 2-го ранга Лунин не промахнулся. Тем более что сейчас он стрелял полным залпом из носовых торпедных аппаратов. Из шести выпущенных торпед четыре попали в «Тирпица», одну получил в корму эсминец и одна прошла мимо цели. «На зубок» другим советским подводникам попали три эсминца и судно снабжения «Dithmarschen». Тяжелый крейсер «Адмирал Хиппер» получил одну торпеду и лишился одного винта.

Но это было только начало. На поврежденные корабли начали заходить торпедоносцы Ил-4. К этому времени «Тирпиц» уже имел большой крен и участвовать в отражении налета не мог. «Хиппер» словил еще две торпеды и окончательно потерял ход. «Адмирал Шеер», по рассказам летчиков, крутился как уж на сковородке, уворачиваясь от торпед. И это у него получилось. Почти. Одна ему все же досталась. Прямо в носовую оконечность. Мы потеряли восемь самолетов.

Не успели уцелевшие самолеты скрыться за горизонтом, как к месту боя подошли наши линкоры «Марат» и «Октябрьская революция» в сопровождении крейсеров «Киров» и «Максим Горький». Итогом морского сражения стали отправленные на морское дно «Тирпиц», «Адмирал Хиппер» и три немецких эсминца. Мы потеряли крейсер «Максим Горький», тяжелые повреждения получил линкор «Марат», который чудом смог дойти до входа в Кольский залив, где был посажен на мель у берега и до конца войны использовался как береговая батарея. Досталось и «Октябрьской революции» с «Кировым». Повреждения у них также были серьезными, но дойти до базы они смогли. Все же немецкие артиллеристы были профессионалами высокого класса. У немцев «Адмирал Шеер», изрядно побитый, смог добраться до Нарвика, где присоединился к получившему пробоину «Лютцову».

Как итог, конвой хоть и понес потери, но они не шли ни в какое сравнение с теми, что были в моем прошлом. Англичанам наш Северный флот показал, что может позаботиться о безопасности морских путей и в состоянии нанести поражение более сильному противнику.

На сухопутных фронтах тоже было жарко. На юге немцы предприняли наступление с целью взять реванш за поражение в Белоруссии. Здесь фашисты впервые применили, и не без успеха, свои новейшие тяжелые танки Pz. Kpfw. VI Tiger. В некоторых наших штабах нет-нет да проскальзывали панические настроения. И только мы с Павловым были абсолютно спокойными. Он понимал, а я просто знал, что ничего путного из этого не получится и немцы, вместо того чтобы бросить производственные мощности на модернизацию не самого плохого танка «четверки», кинутся производить эти неповоротливые и дорогие чудовища. А если в скором времени появится и «Пантера», то будет совсем замечательно. Тем более что лекарство от этой болезни у нас уже было: РПГ с новой кумулятивной боевой частью вскрывали немецкие танки без особого труда. Кроме того, не внося каких-либо изменений в общую конструкцию, так как все было предусмотрено заранее, на Т-34 начали устанавливать 85-миллиметровую танковую пушку, а на полигонах уже вовсю шли испытания еще более мощного, 100-миллиметрового орудия.

К весне 1943 года вся территория СССР была освобождена. В ознаменование этого события в армии были введены погоны и офицерские звания. Тогда же состоялась встреча глав СССР, США и Великобритании в Ялте. Одним из вопросов обсуждения было открытие второго фронта в Европе, причем подняли его Рузвельт с Черчиллем. Они настаивали на высадке союзных сил на Балканах, на что Сталин ответил, что Советскому Союзу безразлично, где и когда будет высадка. Советская армия и сама успешно воюет с гитлеровской Германией, но от помощи не откажется. Больше всего на высадке на Балканах настаивал Черчилль. В то же время Рузвельта больше волновало положение дел на Тихом океане, где американцы воевали с японцами. Американского президента Сталин заверил, что по окончании боевых действий в Европе Советский Союз нанесет удар по Японии. В итоге союзники высадились на Сицилии, мы же нанесли мощный удар по Румынии с целью отсечь Гитлера от румынской нефти, а затем – по Болгарии.

Отступая из Болгарии под ударами советских войск, несколько немецких дивизий перешли границу с Турцией и окопались на той стороне. Советское правительство потребовало от Турецкой республики подтверждения нейтрального статуса, разоружения и интернирования немецких войск на своей территории. К этому заявлению неожиданно присоединились и Соединенные Штаты. Англия хранила молчание. Внятного ответа так и не последовало, как и каких-либо внятных действий. Тогда было заявлено, что СССР более не считает Турецкую республику нейтральной страной и оставляет за собой право самостоятельно разоружить либо уничтожить немецкие войска на турецкой территории.

Одновременно с ударом со стороны Болгарии в Стамбул была высажена кобринская бригада спецназа, как было заявлено, с целью недопущения эвакуации немецких войск на азиатский берег Босфора. Спустя не такое уж и большое время вся европейская часть Турции была под контролем советских войск. И что-то мне подсказывает, что оттуда мы уже не уйдем, уж больно зачастил к Сталину патриарший местоблюститель Алексий, и в разговорах нет-нет да мелькали слова «Константинополь» и «святая София».

А союзники все же высадились в Нормандии в июле 1943 года. На год раньше, чем я помню. Тут события развивались почти так же, как и было в моем прошлом. Вот только встретились мы с союзниками не на Эльбе, а на Рейне, и теперь вопроса о разделении Германии попросту не стояло. Германия будет единой.

Стремительное продвижение советских войск по Европе не дало немцам возможности выстроить эшелонированную оборону. Им постоянно приходилось отступать. Нет, они не стали мальчиками для битья и огрызались очень даже яростно и болезненно, но изменить уже ничего не могли. Наша техника превосходила немецкую как минимум на одно поколение.

В конце войны у нас уже были танки нового поколения, по сути Т-55 из моей истории, в небе летали, хоть и не так массово, как хотелось бы, реактивные истребители МиГ-15 и стратегические бомбардировщики Ту-4. Вот только последние уже не были копией своего американского прототипа Б-29. Это были чисто наши самолеты, сконструированные на основе американских разработок, и представляли они из собой не что иное, как туполевский Ту-85, каким я его знал. И, как я знал, два из них переоборудовали по программе «носитель».

На конец октября планировалось испытание «изделия» на полигоне в Семипалатинске. Вначале взорвут на вышке, а потом и бомбу испытают. На испытания бомбы решили пригласить английских и американских представителей. Продемонстрировать, так сказать, нашу военную мощь. И смысл в этом был: на территории Франции, контролируемой англо-американской военной администрации, находилось большое количество вроде как разоруженных, но не расформированных немецких соединений. Раздать им оружие и технику было делом нескольких дней. Видимо, наши «союзники» решили претворить в жизнь план «Немыслимое»[81], и наша демонстрация будет им предостережением от необдуманных шагов.

В настоящее время на Дальнем Востоке уже разгромили Квантунскую армию на материке и полным ходом шла десантная операция на Хоккайдо, который по подписанным в Ялте соглашениям отходил в советскую зону ответственности. Будут теперь у япов другие «северные территории», по которым они станут лить крокодиловы слезы. Мы смогли договориться с американцами, и те поставили нам 25 танкодесантных кораблей типа LST[82] с условием, что они будут использоваться исключительно на Тихом океане, а после окончания военной операции те из них, что уцелеют, будут возвращены США.

Проводка этих кораблей из Сан-Франциско до города Хомер на Аляске и далее вдоль Алеутских островов и Камчатки до Петропавловск-Камчатского, где состоялась передача кораблей, заслуживает отдельной книги. Во всяком случае, невзирая на возникшие в пути трудности, удалось сделать это незаметно для японцев. Также незамеченными корабли смогли дойти по Охотскому морю до Владивостока.

Насколько мне было известно, в операции на Хоккайдо участвовали два полка ударных вертолетов и полк камовских двухмоторных транспортных вертушек Ка-5, являющихся, так сказать, творческой переработкой моих эскизов яковлевского вертолета продольной схемы Як-24. Эта машина, способная перевозить 20 бойцов в полной экипировке, стала настоящей рабочей лошадкой у спецназа и ВДВ. Надеюсь, там, в Японии, все закончится быстро, и наконец-то настанет долгожданный мир.

Хотя мне грех жаловаться. Благодаря моему вмешательству Германию разгромили на год раньше. Потери, конечно, были, и немаленькие, но они значительно меньше тех, что были в моем прошлом.

По предварительным подсчетам, мы потеряли почти 7 миллионов человек. Думаю, что после всех уточнений цифра возрастет до 8 миллионов. Много, но все-таки не 27 миллионов.

Гитлер здесь также покончил с собой. Правда, то ли яда у него под рукой не нашлось, то ли еще что, а стреляться он струсил, поэтому нашли его повешенным на собственном галстуке в туалете. Да и черт бы с ним. В преисподней его уже давно заждались.

Касаемо освобожденных европейских стран на заседании ГКО было принято решение, что армий у них после войны не будет, ибо не фиг. Спички детям не игрушка. Все страны будут выплачивать СССР ежегодные взносы в фонд обороны, а Советский Союз, в свою очередь, будет содержать свою армию, которая станет гарантом мира. Разрешены будут лишь местные полицейские силы, плюс будет производиться небольшой призыв на службу в советскую армию. Через 10 лет, если все пойдет как задумано, кроме СССР армия появится и у Германии. А до того времени немцы будут призываться лишь в строительные части и займутся восстановлением разрушенного войной. Будем трудом их перевоспитывать.

Ай, черт бы с ней, с этой войной. Устал от нее за эти три года. Домой только ночевать приезжал, да и то не всегда. Вероничка меня почти и не видела. Когда приезжал, она уже спала, когда уезжал, она еще спала. Лишь в редкие дни, когда удавалось выкроить время побыть с семьей, с огромным удовольствием возился с дочкой. А теперь у меня еще и сын есть. Родился он 10 июня, в день Победы, и о том, какое имя ему дать, споров не было. Виктор, победитель. Сталин на рождение сына подарил старинный кавказский кинжал.

После едва не удавшегося покушения мы с ним очень сблизились. Возможно, моя кровь сыграла свою роль, но Сталин после излечения даже выглядеть стал моложе. Меня он попросил обращаться к нему на ты и по имени.

– Я знаю, как ты рисковал, отдавая свою кровь. Я знаю, кому обязан своей жизнью, – сказал он. – Теперь мы с тобой братья по крови. А братья и обращаться друг к другу должны без всякого официоза.

Конечно, при посторонних я называл его по партийной кличке, Коба. Так он попросил, видя, что мне неудобно на людях обращаться к нему по имени. Несколько раз он просил привезти к нему Татьяну с Вероникой. Удивительно, но дочка, которая не признавала никого кроме мамы и, когда есть настроение, папы, с большой охотой шла на ручки к дяде Иосифу и радостно при этом смеялась. Дочь Сталина, Светлана, тоже с удовольствием возилась с Вероникой и стала частым гостем у нас дома. Надеюсь, общение с Татьяной пойдет ей на пользу и поможет избежать всего того, что с ней случилось в том, моем прошлом. Кстати, Яков Джугашвили жив. Сейчас командует артиллерийским полком на Хоккайдо. Надеюсь, с ним ничего не случится.

Да уж, моя кровь. Столько ее из меня выкачали эскулапы, что просто диву даешься, что она во мне еще осталась. Какими только методами ее ни исследовали, но результат был один: у меня самая обыкновенная кровь. А может, просто исследователи не туда смотрели.

Я вздохнул и сделал большой глоток пива из кружки.

– О чем задумался, дядька Михаил? – спросил Семен.

Он так и обращался ко мне все время, потому как «батька так велел». Ответить я не успел, потому что откуда-то сбоку кто-то закричал на немецком языке:

– Герр гауптман! Герр гауптман! Слава богу, я вас нашел! Герр гауптман, это я, Шмульке! Фельдфебель Шмульке! Вы меня помните?!

К нам по тротуару, сильно прихрамывая на одну ногу, торопливо шел, почти бежал смутно знакомый мне человек в потертом, висящем, как на вешалке, но чистом немецком мундире без знаков отличия.

Интерлюдия

Ганс Шмульке

Ганс Шмульке считал себя счастливчиком. Он выжил в этой страшной войне. И пусть за это пришлось заплатить ампутированной ступней, но так все же лучше, чем лежать в земле, как многие его камрады. Тогда, в 1941 году, ему повезло попасть служить в тыловую часть далеко от фронта. Потом были плен и знакомство со странным русским офицером, который ходил в форме гауптмана. Именно это знакомство перевернуло жизнь Ганса буквально с ног на голову.

Тогда русский офицер сдержал свое обещание: двоих самых ярых наци, которые могли рассказать в гестапо о том, что он, фельдфебель Шмульке, мало того что часто подкармливал пленных русских, давая им консервы и хлеб, так еще и согласился помогать врагам ремонтировать технику и подговорил на это своих подчиненных, русские увели в сторону и там расстреляли. Остальные солдаты не выдали своего фельдфебеля и потом на допросах рассказывали одну и ту же историю о том, как русские заперли их вначале в мастерских, а потом привезли к остальным в барак. В бараке пришлось просидеть почти двое суток, прежде чем их освободили солдаты подошедшей части вермахта.

Потом было несколько допросов в гестапо, на которых ему выбили пару зубов. Однако Ганс твердо стоял на своем. В конце концов его разжаловали в рядовые и отправили на фронт, до которого он так и не доехал. Их состав попал под бомбежку, во время которой что-то тяжелое ударило его по ноге и по голове. В себя Шмульке пришел уже в госпитале, где ему ампутировали раздробленную ступню.

А потом было возвращение домой, в пригород Вандлица, где жила его сестра Луиза с двумя племянниками. Муж Луизы погиб в Польскую кампанию, и она получала довольно неплохую пенсию. Быть нахлебником у сестры Ганс не собирался и вскоре открыл небольшую мастерскую по ремонту обуви. Мастером он был очень хорошим и от недостатка клиентов не страдал.

А с Восточного фронта тем временем приходили все более тревожные новости. Русские все сильнее и сильнее теснили доблестных немецких солдат, раз за разом освобождая свои города. Ганс хорошо помнил слова того русского гауптмана, сказавшего, что они еще и не начинали воевать. Вот теперь, видимо, начали.

Вернувшийся с фронта сосед, воевавший танкистом и потерявший руку, рассказывал, что новые русские танки неуязвимы, а каждый русский пехотинец носит с собой ручной пулемет и переносную противотанковую пушку. Напившись шнапса, он, пьяный, ругал немецких генералов, ругал тупых командиров, ругал бездарных инженеров, не способных создать хорошие танки. Однажды у его дома остановилась черная машина, из которой вылезли трое в черных плащах. Соседа куда-то увезли, и больше о нем никто ничего не слышал.

Сестра Луиза нашла работу кухаркой в Берлине и переехала с сыновьями туда. Ох, как Ганс, помня слова того русского, уговаривал ее не делать этого или хотя бы оставить детей у него. Не уговорил. Спустя пару месяцев они все трое погибли под английскими бомбами во время сильного авианалета на город. Почему он был уверен, что бомбы были английскими, а не русскими? Просто однажды один приятель, сын которого служил в частях ПВО в Берлине, рассказал, что слышал от сына, что русские не бомбят жилые кварталы, а бьют только по военным объектам и заводам. А вот англичане с американцами не настолько щепетильны.

Тем временем в речах доктора Геббельса начали проскальзывать упоминания о чудо-оружии, и Шмульке вновь вспомнил того русского. Откуда только тот мог знать о том, что произойдет через год-полтора? Вундерваффе упоминалось все чаще и чаще, и вот когда по радио Геббельс сказал, что исход войны решится за пять минут до полуночи, вот после этих слов Ганс начал всерьез готовиться к приходу русских. Он уже не сомневался в том, что они придут. И они пришли. Однажды утром он, как и все его соседи, был разбужен лязгом гусениц и гулом моторов. Русские танки с сидящими на их броне солдатами стремительно проносились по улочкам города.

Приняв это как должное, Ганс лишь вздохнул и, достав из шкафа самую лучшую кожу, принялся кроить из нее мужские туфли. Пари, заключенное с русским гауптманом, он проиграл. Теперь осталось лишь найти того в Берлине и отдать долг.

Два последних месяца, с самого первого дня, как он смог добраться до Берлина, Ганс каждый день со свертком с туфлями в руках совершал обход всех открывшихся кафе и гаштетов в центре города. Да, русские разрешили открыть такие заведения и не препятствовали их работе. Единственное, что они запретили, это продажу крепкого алкоголя.

А он каждый день совершал свой неизменный ритуал, морщась от боли в натертой от протеза культе и вглядываясь в лица русских военных в надежде встретить того самого офицера. Мысль о том, что ему непременно нужно найти того русского, стала ниточкой, что делала его жизнь хоть немного осмысленной. Несколько раз его останавливал русский патруль, но, проверив документы и содержимое свертка, отпускали. Уже все знали о том, что он ищет какого-то русского, которому сшил туфли, и считали его немного сумасшедшим. А он все ходил и ходил по городу, украшенному портретами русского Сталина и красными флагами. Все точь-в-точь, как и говорил гауптман тогда, в 1941 году. Да и жив ли тот гауптман? Может, молох войны и его перемолол?

И вот сегодня Шмульке не поверил своим глазам, увидев того, о ком не забывал все эти годы. Тот самый русский, правда, в гражданском костюме, сидел за столиком вместе с еще несколькими русскими офицерами и, задумчиво глядя перед собой, небольшими глотками пил из большой кружки пиво.

Мои спутники невольно напряглись, а Волков с Ухтомским вскочили, положив руки на кобуры. Я тоже встал, вглядываясь в спешащего к нашему столу странного немца.

– Шмульке? Ганс? Вы живы?

Я хоть и с трудом, но узнал того самого фельдфебеля, что со своими подчиненными помогал нам чинить технику в самом начале боевого пути отряда специального назначения.

– Так точно, герр гауптман, жив. – Шмульке попытался изобразить строевую стойку, но поморщился от боли.

– Что с вами, Шмульке? – обеспокоенно спросил я. – Вам плохо?

– Протез, герр гауптман, натирает… – Он слегка переминался с ноги на ногу.

– Присаживайтесь с нами, Ганс, и рассказывайте. – Я повернулся к Волкову. – Вань, не в службу, а в дружбу, организуй стул товарищу. Кстати, знакомьтесь, это фельдфебель Ганс Шмульке. Он в сорок первом здорово нам помог в Белоруссии, – представил я того всем.

Смотреть на немца стали значительно дружелюбнее. Выслушав историю Ганса, я лишь покачал головой. Повезло мужику, что тут скажешь.

– Ну а здесь вы какими судьбами, Ганс?

– Ах, да, простите, забыл, герр гауптман. – Он положил на стол сверток и принялся развязывать шнурок, которым тот был перемотан. – Вот. Я проиграл то пари, и это моя плата.

На столе лежала пара отличных мужских туфель.

Расстались с бывшим фельдфебелем мы вполне дружески. Я взял его координаты: надо будет в комендатуре Берлина попросить помочь ему. Может, работу какую подкинут. Все же выручил он нас тогда очень даже сильно.

А в комендатуре меня ждала телеграмма: «Немедленно вылетай Москву вскл Код Алый четыре вскл Иванов тчк».

Меня буквально окатило холодом. Код «алый-4» означал открытие портала в Белорецке и наличие артефактов без живых людей.

Эпилог

Федор Матвеев. Белорецк

Федор, по уже сложившейся традиции, чуть забрезжил рассвет, расположился на мостках с удочкой. Да, теперь он не какой-то там сторож лодочной станции, а начальник водолазно-спасательной станции. Но это для всех. А для тех немногих, кто посвящен, он командир специального подразделения, подчиняющегося лишь товарищу Берии и товарищу Сталину. Местный начальник НКВД был в курсе и поэтому всегда в общении был вежлив и обходителен.

Заварилась вся эта каша вскоре после того, как Михаил уехал в Москву. Вернее, его туда увезли. Вот ведь тоже чудо чудесатое. Человек провалился на 82 года в прошлое. Кому скажи, так не поверят. Но говорить-то как раз и не надо, ибо подписок дал столько, что на десяток расстрелов хватит.

Через пару месяцев после отъезда Михаила его вызвали в НКВД, где назначили начальником водолазной станции и придали двух водолазов и двух механиков, обслуживающих воздушные компрессоры. В курсе, чем им на самом деле предстоит заниматься, был только он.

Человек с незапоминающимся лицом и в гражданской одежде тщательно проинструктировал его, заставил выучить таблицу кодов и запомнить несколько номеров телефонов, по которым в случае чего было необходимо немедленно позвонить. Пока таких случаев не было, но раз в месяц он все же звонил, как того требовала инструкция, и докладывал, что все спокойно.

Утренний туман, тем не менее, становился все более плотным. И вот в воде послышался уже однажды слышанный им низкий гул. Мелкая рябь пошла по поверхности. Внезапно туман резко развеялся, и прямо посредине пруда будто бы лопнул гигантский воздушный пузырь. Звук при этом был такой, словно разом взорвали вагон взрывчатки. Затем последовало шипение, и все затихло.

Водолазы, поднятые по тревоге, обследовали все дно и достали абсолютно все, что им попалось, а Федор бросился звонить по одному из выученных наизусть номеров телефона.

…Я стоял перед столом, на котором были разложены такие знакомые мне вещи. В Белорецк я прилетел несколько часов назад, захватив с собой Семку с его невестой. Все равно по пути. Семен сразу отправился в Ломовку к родителям, взяв с меня обещание непременно навестить их, а я поехал к Федору на пруд.

Больше часа ушло на то, чтобы рассортировать все то, что нашли на дне водолазы. В основном там был разный хлам, но были и не принадлежавшие этому времени вещи. Прямо передо мной лежала очень хорошо знакомая мне зимняя камуфлированная куртка на молнии. Сам в свое время носил такую, когда выбирался зимой на рыбалку. Что это куртка из будущего, выдавали липучки на клапане замка, а они появились, если мне не изменяет память, в середине 1950-х годов. Ящик с рыбацкими принадлежностями для подледного лова, ледобур, унты. Странно все это. Сейчас не зима, а с «той» стороны, получается, кто-то провалился именно зимой. Судя по всему, этот кто-то смог выплыть, сняв с себя обувь и верхнюю одежду. Но все равно странно. Я попал в тот же день, только в прошлое, а тут прямо дисбаланс какой-то. Да и, судя по рассказу Федора, портал сработал не так, как в прошлый раз. Может, он закрылся раз и навсегда?

Но вот одна вещь из тех, что извлекли из карманов куртки, привлекла мое внимание. И эта вещь точно не могла принадлежать этому времени. Смартфон. Естественно, после нахождения в воде не рабочий. Но сам факт. Одни только технические решения могли дать сильный толчок нашей электронике.

Я вертел его в руках и не мог понять, что меня смущает. Потом до меня дошло. Название. «Zаря». Я о таких и не слышал. Открыв заднюю крышку устройства, я начал рассматривать приклеенную изнутри табличку с серийным номером и прочими данными.

Увиденное заставило мои руки задрожать, а в глазах все поплыло.

– Лупу! Дайте лупу! – внезапно охрипшим голосом потребовал я.

Сквозь увеличительную линзу отчетливо было видно: «Дата изготовления – 04.2020 г.» И ниже крупно: «СДЕЛАНО В СССР».

Примечания

1

Белорецкий деревянный пешеходный мост построен в феврале – мае 1935 года, чтобы сократить путь рабочим, проживающим в Верхнем селении города Белорецка, до Сталепроволочно-канатного завода. Белорецкий мост являлся одной из главных достопримечательностей Белорецкого водохранилища и города Белорецка, архитектурным объектом деревянного мостостроения, историческим памятником, объектом культурного наследия, одной из достопримечательностей города.

В 1973–1983 годах Пятым творческим объединением «Мосфильм» в Белорецке и Белорецком районе производились съемки многосерийного художественного фильма «Вечный зов» по одноименному роману Анатолия Иванова. Одна из самых трогательных и романтичных сцен, в которой Яков Алейников делает предложение своей возлюбленной Вере Инютиной перед уходом на фронт, снималась на фоне Белорецкого моста.

До августа 2016 года Белорецкий деревянный пешеходный мост был самым длинным в России (552 метра), в этот период был построен Типографский мост в городе Киржач Владимирской области. К июню 2020 года мост был признан аварийным и разобран. У местной администрации не нашлось денег на его ремонт.

2

Единственное место в России, где до сих пор сохранилась традиция заводского гудка, – город Белорецк (возможно, имеется также работающий гудок в Новокузнецке). Местный гудок оповещает о начале и конце рабочей смены с 1913 года. Он звучит 6 раз в день: за час до начала новой смены звучит один гудок, в начале каждой смены – два. В 6:00, 14:00 и 22:00 часа звучит один гудок, в 7:00, 15:00, 23:00 часа звучат два гудка.

3

ЧОН – части особого назначения. Специальные вооруженные формирования, «коммунистические дружины», «военно-партийные отряды», создававшиеся при заводских партийных ячейках (партячейках), районных, городских, уездных и губернских комитетах партии на основании постановления ЦК РКП(б) от 17 апреля 1919 года для оказания помощи органам Советской власти по борьбе с контрреволюцией, несению караульной службы у особо важных объектов и др. Изначально ЧОН (РОН – рота, БОН – батальон, ПОН – полк) формировались из членов и кандидатов в члены партии, с августа 1919 года – также из лучших комсомольцев и беспартийных.

4

ОРС – отдел рабочего снабжения.

5

Основано на реальных событиях.

6

Реальные факты.

7

Кислянка (горец альпийский, златоустовская кислица, таран горный, башкирская капуста, камызлык (баш.)) – многолетнее травянистое растение семейства гречишных. На Южном Урале кислянка – одно из наиболее популярных дикорастущих растений. В пищу употребляют стебель, который богат витаминами С, яблочной и щавелевой кислотой, предварительно очищая его от верхнего отвердевшего слоя. На вкус очень похожа на молодые стебли щавеля.

8

«Аэлита» – фантастический роман Алексея Николаевича Толстого о путешествии землян на Марс.

9

Три шпалы в петлице в НКВД – капитан, в РККА – полковник.

10

Лейтенант госбезопасности.

11

Оосоавиахим – Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 годах; предшественник ДОСААФа.

12

Реальный случай.

13

К 1953 году в СССР было 114 000 (!) артельных мастерских и предприятий самых разных направлений, от пищепрома до металлообработки и от ювелирного дела до химической промышленности. На них работало около двух миллионов человек, которые производили почти 6 % валовой продукции промышленности СССР, артелями и промкооперацией производилось 40 % мебели, 70 % металлической посуды, более трети всего трикотажа, почти все детские игрушки. В предпринимательском секторе работало около сотни конструкторских бюро, 22 экспериментальные лаборатории и даже два научно-исследовательских института. Более того, в рамках этого сектора действовала своя, негосударственная, пенсионная система! Не говоря уже о том, что артели предоставляли своим членам ссуды на приобретение скота, инструмента и оборудования, строительство жилья. Первые советские ламповые приемники (1930 г.), первые в СССР радиолы (1935 г.), первые телевизоры с электронно-лучевой трубкой (1939 г.) выпустила ленинградская артель «Прогресс-Радио». Единственным и обязательным условием было то, что розничные цены не должны были превышать государственные на аналогичную продукцию больше чем на 10–13 %.

14

Станция Нура Белорецкой узкоколейной железной дороги была центральной станцией. Стала известной после выхода фильма «Вечный зов», в котором она именовалась станцией Шантара.

15

Ответ либерастам на миф о повальной принудительной коллективизации. Накануне войны в СССР насчитывалось более 3,5 млн хозяйств единоличников. Торговля сельхозпроизводителей облагалась налогом в 3 % с оборота. Свою продукцию сельскохозяйственные артели и единоличники могли свободно продавать на колхозных рынках, и часто с них даже не брали сборы за торговлю (устанавливались местными Советами). К слову, при Сталине приусадебные участки колхозников были площадью до 1 гектара.

16

Реальная история.

17

Распахивали настежь ворота перед особо почетными гостями, обычные же гости проходили через калитку.

18

Реальная история.

19

По свидетельствам очевидцев, однажды Чкалов даже Сталину предложил обращаться друг к другу на ты.

20

Речь идет о Директиве от 18 июня 1941 года, в которой Сталин отдал приказ о приведении войск первого стратегического эшелона в полную боевую готовность. Генштаб передал директиву в войска, но она фактически не была выполнена в тех приграничных округах, по которым пришелся главный удар противника.

21

ГАЗ М-1, просторечное название – «эмка», советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936-го по 1942 год.

22

В здании НКВД, а позднее КГБ на Лубянке до революции размещалась компания «Страховое общество “Россия”». После революции, когда в 1919 году здание занял Особый отдел Московской ЧК, остряки название немного перефразировали.

23

РСЗО – реактивная система залпового огня.

24

Набичвари – ублюдок (грузинское ругательство).

25

Громов Михаил Михайлович – советский летчик и военачальник, генерал-полковник авиации, профессор, Герой Советского Союза (1934). Заслуженный летчик СССР (1925). Совершил сверхдальний беспосадочный перелет Москва – Северный полюс – Сан-Джасинто (Калифорния, США), установив три мировых авиационных рекорда дальности полета. Скончался 22 января 1985 года. Похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище.

26

Супрун Степан Павлович – советский летчик-испытатель, военный летчик-истребитель. Близкий друг Валерия Чкалова. Проводил испытания самолетов И-16, И-180, Як-1, И-21, ЛаГГ-1, ЛаГГ-3, Supermarine Spitfire, 2PA-L. Первый дважды Герой Советского Союза в Великой Отечественной войне (второй раз – посмертно). Погиб 4 июля 1941 года. Существует несколько версий относительно гибели подполковника Супруна. Похоронен местными жителями близ деревни Монастыри. В 1960 году состоялся перенос праха на Новодевичье кладбище Москвы.

27

ЦАГИ – Центральный аэрогидродинамический институт имени профессора Н. Е. Жуковского (ФГУП «ЦАГИ») – авиационный государственный научный центр России. Основан 1 декабря 1918 года в Москве пионером отечественной авиации Н. Е. Жуковским на базе Аэродинамической лаборатории МВТУ и Авиационного расчетно-испытательного бюро (РИБ).

28

Ближняя дача (также Кунцевская дача) – правительственная резиденция, в настоящее время расположенная в черте города Москвы, в районе Фили-Давыдково. Известна прежде всего как место постоянного проживания И. В. Сталина после смерти его жены, а также как место его смерти 5 марта 1953 года.

29

Дом на набережной (официальное название – Дом правительства) – жилой комплекс 1931 года постройки на Берсеневской набережной Москвы-реки. До 1952-го был самым высоким жилым зданием Москвы. Известен как место жительства советской элиты.

30

Поселок Стаханово – ныне город Жуковский Московской области. Расположен в 20 км к юго-востоку от Москвы. Место проведения в августе месяце каждого нечетного года Международного авиационно-космического салона (МАКС).

31

За перелет на Дальний Восток (остров Удд) весь экипаж был удостоен звания Героев Советского Союза с вручением ордена Ленина: медаль Золотая Звезда, введенная в 1939 году уже после смерти Чкалова, была вручена только в 2004 году его детям. Кроме того, Чкалову был подарен личный самолет У-2 (сейчас находится в музее в Чкаловске).

32

КОСОС – Конструкторский отдел сектора опытного самолетостроения (КОСОС ЦАГИ).

33

ЗСУ – зенитная самоходная установка.

34

Астров Николай Александрович – советский инженер-конструктор бронетехники.

35

БРЭМ – бронированная ремонтно-эвакуационная машина.

36

Власик Николай Сидорович – сотрудник органов государственной безопасности СССР. Начальник охраны И. В. Сталина (1931–1952). Генерал-лейтенант (1945).

37

АБТУ – автобронетанковое управление РККА.

38

ШРУС – шарнир равных угловых скоростей (жарг. – граната). Обеспечивает передачу крутящего момента при углах поворота от 1 до 70 градусов относительно оси.

39

КПП – контрольно-пропускной пункт.

40

В реальной истории авторство слова «вертолет» (от «вертится» и «летает») принадлежит Н. И. Камову. Он предложил его в 1940 году.

41

Автожир – винтокрылый летательный аппарат, использующий для создания подъемной силы свободно вращающийся в режиме авторотации, т. е. вращающийся без участия двигателя, несущий винт.

42

В реальной истории Сталин стал Председателем Совета Народных Комиссаров СССР 6 мая 1941 года. В данной альтернативной истории вмешательство попаданца ускорило многие исторические процессы.

43

«Линия Керзона» – демаркационная линия между Польшей и РСФСР, предложенная министром иностранных дел Великобритании лордом Керзоном в 1920 году. Была рекомендована 8 декабря 1919 года Верховным советом Антанты в качестве восточной границы Польши.

44

Микоян Степан – старший сын партийного и государственного деятеля Анастаса Ивановича Микояна. Вместе с Василием Сталиным проходил обучение в Качинской военной авиационной школе пилотов в Крыму.

45

Фрунзе Тимур – сын народного комиссара военных дел Михаила Фрунзе. После смерти отца в 1925 году и матери в 1926 году вместе с сестрой Татьяной росли у бабушки. В 1931 году, после смерти бабушки, детей усыновил друг их отца Климент Ворошилов, получивший разрешение на усыновление специальным постановлением Политбюро ЦК ВКП(б).

46

Ярославский Владимир – сын Емельяна Михайловича Ярославского (урожденный Миней Израилевич Губельман), председателя «Союза воинствующих безбожников» и Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б) – ЦК ВКП(б).

47

ПТБ – подвесные топливные баки.

48

НУРС – неуправляемые реактивные снаряды.

49

Почетный Знак лауреата Сталинской премии был учрежден указом Президиума Верховного Совета СССР 8 сентября 1943 года. Вмешательство попаданца ускорило принятие этого указа.

50

Еntschuldigen sie bitte (нем.) – извините, пожалуйста.

51

РСХА – Главное управление имперской безопасности. Руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, входил в состав СС.

52

Абвер – орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и нацистской Германии.

53

«Манхэттенский проект» – кодовое название программы США по разработке ядерного оружия, осуществление которой формально началось 13 августа 1942 года. Перед этим с 1939 года исследования велись в «Урановом комитете» (S-1 Uranium Committee). В проекте принимали участие ученые из Соединенных Штатов Америки, Великобритании, Германии и Канады.

54

Лесли Ричард Гровс – в 1942–1947 годах – военный руководитель программы по созданию ядерного оружия («Манхэттенский проект»).

55

Гарри С. Трумэн – 33-й президент США в 1945–1953 годах от Демократической партии. Отдал приказ о применении в 1945 году атомного оружия против Японии.

56

ГАУ – Главное артиллерийское управление.

57

Кулик Григорий Иванович – в 1926–1929 годах и в период с мая 1937-го по 19 июня 1941 года – начальник Главного артиллерийского управления РККА (ГАУ РККА).

58

ПТРК – противотанковый ракетный комплекс.

59

НКПС – Народный комиссариат путей сообщения.

60

«Эфка» – граната Ф-1.

61

Калишвили – дочка по-грузински.

62

Штирлиц пришел в себя в каком-то помещении. Вокруг никого. Слышны лишь голоса за дверью.

«Так, – подумал Штирлиц, – если заговорят по-немецки, то я – штандартенфюрер Макс Отто фон Штирлиц. Если по-русски, то я – полковник Максим Максимович Исаев».

Тут дверь открывается, заходит милиционер и говорит:

– Ну вы вчера и дали в ресторане, товарищ Тихонов.

63

Получить звание ротмистра в 30 лет было крайне сложно. Средний возраст офицеров одной из бригад в 1908 году был следующим: подпоручики – 23,4 года, поручики – 28 лет, штабс-капитаны – 34,5 года, капитаны (ротмистры) – 43,4 года. Так что в данном случае лишь боевые действия способствовали продвижению в чине.

64

Испанка, или испанский грипп – общепринятое название гриппа во время масштабной пандемии, продолжавшейся с 1918-го по 1920 год. Заболевание поразило не менее 550 миллионов человек, или около 30 % населения Земли.

65

Белое оружие – холодное колющее, рубящее или режущее оружие для рукопашного боя. Это ножи, кинжалы, сабли, шпаги и другие. Родиной белого оружия в Российской империи считался город Златоуст.

66

Hilfspolizei (нем.) – вспомогательная полиция.

67

Хиви (нем. Hilfswilliger) – добровольные помощники вермахта, набиравшиеся (в том числе мобилизованные принудительно) из местного населения на оккупированных территориях СССР и советских военнопленных.

68

ОСНАЗ – подразделение особого назначения. Первый Отряд особого назначения был образован 1 апреля 1921 года. В его задачу входила борьба с внутренними врагами советской власти и «защита завоеваний революции». В середине 1924 года на основе отряда ОСНАЗа была сформирована Дивизия особого назначения при Коллегии ОГПУ. После смерти «железного Феликса» ей было присвоено имя Ф. Э. Дзержинского.

69

Генерал-губернаторство (нем. Generalgouvernement) – в 1939–1945 годах административно-территориальное образование на территории оккупированной в 1939 году нацистской Германией Польши.

70

Имеется в виду прекрасный советский фильм «Щит и меч».

71

Командно-штабная машина.

72

В первые годы Второй мировой войны Гейдрих занимался не только организационной работой. В качестве офицера запаса ВВС он принимал участие в боевых вылетах немецкой авиации (вначале – как стрелок-радист на бомбардировщике, затем – как пилот штурмовика) в ходе кампаний против Польши, Норвегии, Нидерландов и СССР. Это отвечало представлениям Гейдриха об идеальном офицере СС, который не только сидит за рабочим столом, но и участвует в боевых действиях.

Летом 1941 года он нарушил приказ Гиммлера, запрещавшего ему боевые вылеты, и 22 июля его самолет был сбит восточнее реки Березины, а его самого спас вовремя подоспевший немецкий патруль.

Имел знаки отличия: пряжка фронтового пилота для дневного летчика-истребителя в серебре, пряжка фронтового пилота для дневного летчика-истребителя в бронзе, значок пилота и наблюдателя.

73

В реальной истории стихотворение Константина Симонова «Убей его!» («Если дорог тебе твой дом…») было написано в июле 1942 года и опубликовано в газете «Красная звезда» 18 июля 1942 года, на следующий день после начала Сталинградской битвы.

74

Автор преклоняется перед этими великими строками.

75

Раскова Марина Михайловна – советская летчица-штурман, майор Военно-воздушных сил Красной Армии, одна из первых женщин, удостоенных звания Герой Советского Союза.

Когда началась Великая Отечественная война, Раскова использовала свое положение и личные контакты со Сталиным, чтобы добиться разрешения на формирование женских боевых авиационных частей. Была сформирована авиагруппа из трех женских авиаполков: 586-го истребительного (Як-1), 587-го бомбардировочного (Пе-2) и 588-го ночного бомбардировочного (По-2), последний носил неофициальное название «Ночные ведьмы».

76

Глушко Валентин Петрович (20 августа (2 сентября) 1908, Одесса – 10 января 1989, Москва) – советский инженер и ученый в области ракетно-космической техники. Один из пионеров ракетно-космической техники, основоположник советского жидкостного ракетного двигателестроения.

77

Челомей Владимир Николаевич (17 (30) июня 1914, Седльце – 8 декабря 1984, Москва) – советский конструктор ракетно-космической техники и ученый в области механики и процессов управления, академик АН СССР (1962). Дважды Герой Социалистического Труда (1959, 1963). Лауреат Ленинской премии и трех Государственных премий СССР. Фактически возглавлял Совет главных конструкторов в 1961–1964 гг.

78

Пилюгин Николай Алексеевич (5 (18) мая 1908, Красное Село – 2 августа 1982, Москва) – крупный советский ученый, конструктор, специалист в области систем автономного управления ракетными и ракетно-космическими комплексами. Академик АН СССР, член Совета главных конструкторов ракетной и ракетно-космической техники, возглавляемого С. П. Королевым. Дважды Герой Социалистического Труда. Лауреат Ленинской премии.

79

Стихотворение К. Симонова в реальной истории было написано в 1943 году. Автор просит прощения у великого советского поэта, прозаика, военного корреспондента, драматурга Константина Симонова за то, что посмел изменить в стихотворении одно слово.

80

Девятое управление КГБ (Девятка) занималось охраной руководителей Коммунистической партии и правительства СССР (1954–1990), 5-й отдел (1-е отделение) (1965–1991) – охрана Московского Кремля.

81

Операция «Немыслимое» – кодовое название двух планов (наступательного, затем оборонительного) на случай военного конфликта между, с одной стороны, Британской империей и США и, c другой стороны, СССР, разработанных весной – летом 1945 года. Оба плана были разработаны по заданию премьер-министра Уинстона Черчилля Объединенным штабом планирования военного кабинета Великобритании, в глубочайшем секрете даже от других штабов. Правительство Великобритании категорически отрицало существование подобных планов вплоть до 1998 года. Документы, относящиеся к этим планам, хранятся в Национальном архиве Великобритании.

82

LST (landing ship tank) – стандартный американский корабль времен Второй мировой войны для перевозки танков десанта. Такой корабль должен был нести 20 танков или иных боевых машин, которые сами выезжали бы на берег по расположенной в носовой части корпуса аппарели (сходне) и до 163 солдат.

Content

Евгений Панов
Инженер страны Советов

Глава 1 Заплыв в прошлое

Глава 2 Неожиданная встреча и арест

Глава 3 Откровенный разговор. Клад

Глава 4 Родная кровь. Свадьба

Глава 5 Чкалов. Боевой вылет

Глава 6 Дорога дальняя, казенный дом

Глава 7 Новая должность. Планы

Глава 8 Туполев. Павлов. Камов. Миль Показательный полет

Глава 9 Заседание совнаркома Д`Артанваська и три «мушкетера»

Глава 10 Агент германской разведки. Зарево большой войны

Глава 11 Похищение. Хутор пана Домновского

Глава 12 В лесах Белоруссии. Охота на зверя

Глава 13 Отряд

Глава 14 Пополнение

Глава 15 И аз воздам…

Глава 16 Рейд за смертью

Глава 17 Брестский гамбит Часть 1. Березовский плацдарм

Глава 18 Брестский гамбит Часть 2. Кобринский рубеж

Глава 19 Между жизнью и смертью. Возвращение

Глава 20 Бригада

Глава 21 Покушение

Глава 22 Выигранное пари

Эпилог

Примечания