Люси Даймонд

Кое-что по секрету

Lucy Diamond

Something to tell you

Copyright © 2018, Lucy Diamond

© Крупичева И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

С любовью посвящается моей семье

Глава первая

Выкрашенную белой краской дверь украшали изящный медный ящик для писем и дверной молоток из того же металла. Стоя перед дверью, пытаясь набраться храбрости, Фрэнки Карлайл чувствовала сладкий аромат неярких бархатистых роз, карабкавшихся вверх по стене дома. Ее непокрытую голову согревало теплое летнее солнце. Бриз доносил до нее крики и смех с ближайших спортплощадок и негромкий шум кольцевой дороги вдалеке. «Давай же, – сказала себе Фрэнки. – Это тот самый момент. Именно о нем ты думала последние шесть месяцев. Ты собираешься постучать или нет?»

Этим утром она вышла из дома, преисполненная решимости, чувствуя, что готова. Всю дорогу по гудронированному позвоночнику страны, через центральные графства Англии в Йоркшир, Фрэнки так крепко сжимала руль, что пальцы у нее свело судорогой, стоило ей взяться за рычаг ручного тормоза. Крэйг предлагал ей ехать поездом – говорил, что так намного быстрее, и даже принялся искать в телефоне расписание, – но Фрэнки предпочла собственный автомобиль. Он пригодится, если вдруг придется уносить ноги.

Мили шоссе, заправочные станции и поток машин остались позади, и воспоминания о пути на север уже померкли в ее мыслях по сравнению с совершенно невообразимой ситуацией: она стоит тут, у двери его дома. А что, если он больше здесь не живет? Или, хуже того, не хочет ни о чем знать?

Что ж, был только один способ это выяснить.

В последний раз пригладив спутанные темные волосы, облизнув пересохшие от страха губы, Фрэнки нервно сглотнула и постучала в дверь. Один раз, другой. Звук оказался почти таким же громким, как стук ее сердца. На мгновение ее охватило острое желание развернуться и убежать, сесть в машину и уехать, отказавшись от смехотворной идеи. Но она тут же представила удивленное лицо Крэйга, если она вернется домой и скажет ему об этом – «Как, ты даже не дождалась, чтобы он открыл тебе дверь?» – и сумела совладать с нервами. Она сложила руки на груди и постаралась справиться с волнением. Сделала несколько глубоких вдохов. Эта встреча не должна была стать битвой, не должна была огорчить ее. Фрэнки будет милой, дружелюбной, спокойной. Если он, конечно, откроет дверь. Если он появится!

За спиной Фрэнки проехала машина, и на улице снова стало тихо. Из дома не доносилось ни звука, и она почувствовала, как страх ослабевает, уступая место разочарованию. Фрэнки снова постучала. Возможно, он на заднем дворе, копается в огороде. Или задремал в шезлонге на террасе, а недочитанная утренняя газета осталась лежать у него на коленях. Возможно, он оглох. Или умер.

– У вас все в порядке, милая? – услышала она голос и, обернувшись, увидела женщину, вышедшую из соседнего дома и деловито открывавшую маленькую голубую «Микру» на подъездной дорожке. На вид ей было за пятьдесят, и она оглядела Фрэнки с головы до ног пронзительным взглядом, как будто предчувствуя неприятности.

– Да, – ответила Фрэнки. – Я ищу Гарри Мортимера. – Ей было странно произносить его имя вслух после всех этих лет, говорить о нем как о реальном человеке, а не как о ком-то призрачном, загадочном. – Он все еще живет здесь?

– Гарри? Как же, живет. Хотя сегодня вы с ним разминулись. Несколько часов назад они отправились в сельскую ратушу. – Женщина рассматривала Фрэнки с почти нескрываемым интересом. – Я сама там буду. Ему что-то передать?

Ага, как же. Это будет самый неподобающий поступок на свете.

– Не стоит. Я… Сельская ратуша, вы сказали?

– Да, дорогая, это на Мейн-стрит, напротив «Ко-оп». – Большим пальцем она указала на дорогу. – Вон там, наверху, повернете налево. Дойдете за несколько минут. – Женщина замялась, положив руку на дверцу машины, как будто хотела спросить о чем-то еще.

– Спасибо, – быстро поблагодарила Фрэнки как раз в ту секунду, когда женщина хотела сказать что-то еще, по всей видимости, задать следующий вопрос. – Большое вам спасибо.

Значит, он все еще жив и сейчас в сельской ратуше. «Попался», – подумала она, отправляясь в путь, пока храбрость совсем не оставила ее.

– Прежде всего позвольте мне поприветствовать всех, кто пришел на наш праздник, – сказал Джон Мортимер. – Как приятно видеть столько друзей и членов семьи. Практически все приглашенные смогли сегодня присоединиться к нам, чтобы отпраздновать золотую свадьбу мамы и папы. Это такое счастье для них. Благодарю вас всех за то, что вы стали частью этого торжества и разделите с нами этот особенный день.

Ответом ему стали широкие улыбки, озарившие лица, многие из которых уже разрумянились благодаря бесплатному бару. В зале было четверо взрослых детей Мортимеров, их четыре внука, многочисленные кузены и кузины, друзья Гарри по боулинг-клубу и весь вязальный кружок Джини (восемнадцать самоуверенных женщин плюс один худощавый молодой человек, которого они все без конца опекали). Были здесь и малыши, сидевшие у взрослых на руках, и старые школьные друзья, и многие из тех, кого Джини научила музыке за последние четыре десятилетия (хотя многие из них едва ли смогли бы вспомнить хотя бы несколько нот), и несколько бывших коллег Гарри по школе. В гримерке за сценой крепкий мужчина, покрытый густым фальшивым загаром, раздевшись до пояса, приклеивал к груди волосы.

– Как гласит легенда, – продолжал Джон, – мама и папа познакомились на танцах в этом самом зале. Если верить маме, то папа пригласил ее на танец, поспорив с приятелями. – Он замолчал, пережидая, пока стихнет прокатившийся по залу смех. – Если же верить папе, то мама ответила согласием только потому, что все его друзья хихикали у него за спиной и она его пожалела. Так что это не был традиционный сценарий любви с первого взгляда.

Добродушный смех стал громче, а Гарри и Джини расхохотались, заговорщически прижавшись друг к другу.

– Кто бы мог подумать, – продолжал Джон, – что спустя более чем полвека после этого спора мама и папа будут собираться в свое второе свадебное путешествие, не говоря о том, что они отпразднуют пятьдесят лет супружеского блаженства? – Кто-то одобрительно свистнул, и Джон улыбнулся залу. Он уверенно выступал перед публикой. Годы чтения лекций в университете означали, что он умел работать с аудиторией, поддерживать интерес слушателей и вовремя делать акценты.

Солнце врывалось в окна и освещало Джона, словно специально направленный прожектор. Он пришел на праздник в костюме и галстуке, но теперь пиджак уже висел где-то на спинке стула, галстук оказался в кармане, рукава рубашки были закатаны, а верхняя пуговица сорочки расстегнута. Но он все равно отлично выглядел. Так считала его жена Робин, смотревшая на него с другого конца зала. Джону исполнилось сорок четыре, но он оставался в прекрасной форме: очаровательный и остроумный, высокий и красивый. Аудитория готова была есть у него с ладони. Чтобы в этом убедиться, достаточно было посмотреть на всех этих женщин, не сводивших с него глаз. Все любили Джона.

– Поэтому сегодня праздник дружбы, любви и радости, которую они приносят, – сказал Джон. – Пятьдесят фантастических лет брака, единства, что бы ни случилось. В этом браке были взлеты. Например, рождение их первого и лучшего ребенка, который стоит сейчас перед вами. – Он замолчал и насмешливо улыбнулся. – Правда, потом родились Пола, Дэйв и Стивен… Что ж, давайте скажем, что у мамы с папой были и непростые времена. Разочарования. – Джон усмехнулся, отмахиваясь от протестующих возгласов своих братьев и сестры. – Как бы там ни было, мама и папа были замечательными родителями, замечательными друзьями, замечательными членами общины, и нам всем они очень дороги. Поэтому прошу вас оказать мне честь, поднять бокалы и присоединиться к моему тосту. За Джини и Гарри.

– ЗА ДЖИНИ И ГАРРИ, – хором отозвались присутствующие еще до того, как Джон раскланялся и спустился со сцены. Один из его братьев тут же сделал вид, будто хочет его ударить, а другой обхватил за шею. Тем временем Пола, их сестра, жестами показывала своим сыновьям-подросткам, что видит, как они допивают вино из оставленных бокалов. (Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы мальчишек не вырвало до конца вечеринки.) Партнер Стивена Эдди незаметно изучал сайт eBay в своем телефоне (большое количество Мортимеров всегда заставляло его бездумно тратить деньги). Банни, подружка Дэйва, решила нанести на губы очередной слой помады хотя бы только для того, чтобы не дать себе съесть еще что-нибудь. Секрет номер 376 для сидящих на диете, подумала она и, стуча каблуками, пошла по паркетному полу.

Они умели устраивать хорошие праздники, эти Мортимеры. Дни рождения, Рождество, Хэллоуин – назовите любой праздник, и у них уже наготове плейлист для танцев и битком набиты буфеты, все они наряжены и ждут веселья. Иногда вечеринки были тематическими – Голливудский гламур, к примеру, или Запретные удовольствия, – и тогда члены семьи с самым развитым воображением выдумывали невероятные костюмы и парики, а украшения подбирались за несколько недель. Обязательно были танцы. Алкоголь. Торт. Воспоминания. И лишь изредка – ссоры.

Спустя два с половиной часа после начала сегодняшнего праздника атмосфера начала накаляться. Теплый воздух расслаблял, запреты забывались. Бочонок лучшего горького уже закончился, от нескольких галлонов домашнего пива, которые привез Гарри, почти ничего не осталось, на буфете засыхали несколько сэндвичей.

Столы сдвинули к стенам зала, на сцене выступал актер, пародирующий Тома Джонса, в брюках с плиссировкой и распахнутой на груди сорочке, толпа танцующих позабыла обо всем. Все были счастливы, все наслаждались праздником, и чувство глубокого удовлетворения охватило Робин, собиравшую в пакет для мусора измазанные майонезом бумажные тарелки и ставившую в стопки пустые блюда. Ее место было здесь – в этой семье, в этом племени. Она была единственным ребенком матери-одиночки, ее Рождество всегда было тихим, каникулы она проводила в одиночестве, потому что была слишком робкой, чтобы обзавестись друзьями. Поэтому Робин до сих пор иногда хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться в том, что она в самом деле теперь часть этого шумного, живущего стаей клана Мортимеров.

– WHY, WHY, WHYYYY, De-LI–LAH![1] – взревела толпа, а «Том» откинул голову назад, ожидая, пока допоет хор, и держа микрофон у пухлых розовых губ. При каждом его движении медальон прыгал по его волосатой груди. Губы Робин изогнулись от удивления, когда она увидела, как Дэйв по-братски обнял Джона и Стивена и все трое принялись покачиваться на месте. Стоявший неподалеку Эдди, уступая им дорогу, округлил от удивления глаза, и Робин не могла не ощутить, до чего они с ним похожи. По ее мнению, люди делились на два типа: тех, кто готов был присоединиться к чему угодно, будь то пение хором, горячие аплодисменты под утихающую музыку или крики «Он сзади тебя!» во время пантомимы; и тех, кто был слишком застенчив и неловок, чтобы по-настоящему дать себе волю. Она, к сожалению, всегда принадлежала к лагерю стеснительных людей, была человеком, который с готовностью будет убирать со стола, только бы ее не увлекли на танцпол. Братья Мортимер, само собой разумеется, принадлежали к противоположному лагерю.

И все же так приятно было видеть, что Джон расслабился после нескольких непростых недель на работе. Летний семестр всегда был для него стрессом – экзамены трудны не только для учащихся, – а в этом году студент его факультета покончил с собой в кампусе, и не обошлось без скандала со шпаргалками. Из-за этого Джон в последнее время плохо спал, стал рассеянным и замкнулся в себе. Он умел красноречиво выступать на вечеринках и читать прекрасные лекции по строительному делу студентам последнего курса, но не умел говорить о своих чувствах и погружался в мрачное молчание, если ситуация становилась особенно напряженной. Робин надеялась, что пока Джона не ожидают новые трудности.

Тем временем их одиннадцатилетний сын Сэм, высокий и неуклюжий, склонился над своим телефоном у стены, пока его старшие двоюродные братья где-то веселились со своими друзьями. «Иди и пообщайся с ними», – посоветовала ему мать, и он, буркнув «ага» и ссутулившись, отошел от нее. Сэм, казалось, состоявший из одних только локтей и длинных ног, судя по всему, рано столкнулся с подростковой застенчивостью и сразу опускал глаза в пол, стоило только кому-то с ним заговорить. А вот Дейзи, его девятилетняя сестра, в которой не было ни капли робости, стояла среди малышей возле стола с тортом и, бурно жестикулируя, вела какую-то игру с воздушными шарами. Робин догадывалась, что с минуты на минуту ее дочь обрушит на их головы новую информацию о насекомых – это было ее нынешнее увлечение, – которая могла быть совершенно неинтересна всем остальным. Хотя это ее обычно не останавливало.

– My, my, MYYYY, De-LI–LAH! – толпа снова поддержала двойника Тома Джонса. – Why, why, WHYYY, De-LI–LAH!

– «Почему» и есть главный вопрос, – сказала Пола, подходя к Робин с бокалом красного вина в руке. Робин иногда чувствовала себя несколько блеклой на фоне эффектной золовки с ее блестящими темными волосами, уложенными в каре с идеальной челкой, и великолепными бровями. Пола работала агентом по продаже недвижимости в центре города и всегда носила шелковые блузки, облегающие юбки и туфли на высоких каблуках, на которых Робин начала бы спотыкаться уже спустя пять минут. В этот день на Поле было темно-розовое платье с пышными оборками на талии и серебряная цепочка с подвеской в виде пера. – Почему, почему, почему мама и папа пригласили выступать этого прохвоста с оранжевым лицом? И почему он решил, что это хорошая идея – спеть песню о том, как мужчина убивает женщину, на праздновании золотой свадьбы? Не самый подходящий выбор, правда?

– Ты права, – рассмеялась Робин. – Милашкой его не назовешь.

– Хуже того, он вот-вот споет «Sex Bomb», они все начнут двигать тазом, и у одного из стариков точно начнутся проблемы со спиной. – Пола с комическим отчаянием закатила карие глаза к потолку.

– Я бы сказала, что самые высокие ставки на тетю Пен, – ответила Робин, и они обе хихикнули, глядя на ту, о ком шла речь. Тетя Пен положила одну пухлую руку на дрожащее декольте, а другую подняла вверх и подпевала. – Увидишь, она поставит кому-нибудь синяк под глазом с этими ее жестами.

Пола фыркнула, но тут ее глаза сузились: она увидела, как один из ее сыновей снимает на телефон танцующую двоюродную бабушку.

– Попался, – процедила она. – Ты смотри, маленькие мерзавцы собираются выложить это на YouTube… Эй! – крикнула Пола, торопясь к сыновьям. Ее волосы переливались в свете неоновых огней диско. – Только не это!

Робин смотрела ей вслед и улыбнулась, когда Пола схватила виновного за плечо, словно офицер полиции, производящий арест. Вернувшись к уборке, она было решила, что стоит все-таки доесть последнюю сосиску в тесте, а не обрекать ее на упокоение в глубинах мусорного мешка, когда заметила новую гостью на вечеринке, которая была ей незнакома. Эта женщина остановилась у входа и осторожно оглядывала зал. Было что-то настолько знакомое в ее лице сердечком, в широко расставленных глазах и курносом носе, что Робин замерла. Должно быть, она из друзей семьи, хотя… Робин давно знала Мортимеров и думала, что к этому времени познакомилась уже со всеми их друзьями и соседями.

Это ее воображение так разыгралось или женщина не туда попала? Вместо того чтобы устремиться вперед, сжимая в руке подарок и выискивая в зале Джини и Гарри, как все остальные гости, она оглядывалась так, будто никого не узнавала. Незваная гостья? Робин нахмурилась. Или ошиблась адресом?

Завязывая мешок с мусором, Робин с интересом наблюдала, как выражение лица незнакомки неожиданно изменилось, мышцы щек напряглись. Повернувшись, чтобы увидеть, что привлекло незнакомку, Робин поняла, что та смотрит на Гарри, занятого разговором с завсегдатаями боулинг-клуба. Он смеялся и выразительно жестикулировал, определенно рассказывая одну из своих любимых небылиц. Обернувшись, Робин увидела, как незнакомка быстро двинулась в его направлении, не сводя с него глаз.

По коже Робин побежали мурашки – предвестники несчастья. В детстве у нее был джек-рассел-терьер, который всегда застывал на месте и начинал лаять при приближении грозы, как будто чувствовал электрические разряды в воздухе. Она мысленно слышала его лай, предупреждавший, что ветер меняется.

Робин занервничала, наблюдая, как женщина идет через зал к Гарри. И тут она увидела, что лицо свекра застыло. Улыбка увяла. Он не отрываясь смотрел на женщину, вытаращив глаза так, словно увидел привидение. Гарри побледнел и, не закончив историю, вышел из круга друзей навстречу женщине. Они оба отошли к стене, а Джини смотрела на них, ничего не понимая. Робин не могла отвести от них взгляд, уверенная в том, что происходит нечто важное.

– Отлично! – воскликнул в этот момент «Том Джонс». – Все чувствуют себя сексуальными? Эта песня точно для вас! – Музыканты заиграли первые такты песни «Sex Bomb», вызвав радостные крики стайки тетушек, а члены вязального кружка Джини выстроились в линию, готовясь начать зажигательный танец.

– Что я тебе говорила? – со смехом спросила Пола, появляясь рядом с Робин и хватая ее за руку. – Идем, давай поразим толпу нашими движениями.

– Скорее поставим детей в неловкое положение, – ответила Робин, представляя ужас на лице сына, когда он увидит ее попытки потанцевать. Но она справилась с нежеланием, позволив золовке вывести ее на танцпол.

Через несколько минут, когда Робин снова посмотрела через зал, чтобы узнать, как там дела у Гарри и незнакомки, она увидела, что они ушли. Джини тоже не было. Возможно, это все ерунда, сказала себе Робин и выбросила ситуацию из головы.

Только это не было ерундой.

Глава вторая

Дорога обратно в Лондон выдалась кошмарной. Где-то в Нортхантсе перевернулся грузовик, и проехать можно было только по одной узкой полосе. Ближе к дому, в пригороде Лондона, одна пробка сменяла другую. У Фрэнки щипало глаза, она как будто оцепенела, переключаясь с первой скорости на вторую и обратно в бесконечной очереди автомобилей.

Когда она еще только решила съездить в Йорк, она думала о том, чтобы провести там выходные: побродить вокруг Йоркского собора, прогуляться по Шемблз[2], представляя, как ее мама гуляла по тем же самым улицам, молодая и беззаботная. Фрэнки даже помечтала о том, чтобы в некоем розовом будущем вернуться сюда с Крэйгом и Фергюсом, чтобы познакомить их с Гарри в попытке соединить два ее мира в одной семейной диаграмме Венна[3]. Но теперь это казалось невозможным. Даже сама идея была смехотворной.

Фрэнки прокручивала в голове возможные сценарии. Она опоздала, и Гарри уже умер. Ему это все неинтересно, и он попросит ее уйти. Он будет отрицать знакомство с ее матерью и отводить взгляд. Но вариант, при котором она случайно попадет прямо на празднование его золотой свадьбы, никогда не приходил ей в голову.

У Фрэнки пересохло во рту, ладони вспотели, и она стояла у входа в зал, охваченная паникой, чувствуя, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой, как будто у нее разом отняли все силы. Крэйг с самого начала предлагал ей сперва написать письмо, представиться Гарри на расстоянии, чтобы дать ему возможность переварить ситуацию. Разумеется, Фрэнки понимала, что Крэйг прав. Но он зарабатывал на жизнь писательством, и написать письмо ему было легче легкого, а вот ей… нет. Она подумала, что будет проще постучать в дверь, поздороваться с Гарри и сразу начать разговор. По крайней мере, так будет понятнее, с каким человеком имеешь дело.

И вот где она оказалась: в битком набитом, душном зале сельской ратуши, где на сцене пел двойник Тома Джонса в обтягивающих брюках, где сверкали огни диско, танцевали подвыпившие люди, а поперек зала был натянут огромный золотой транспарант с надписью «ПОЗДРАВЛЯЕМ ГАРРИ И ДЖИНИ! 5 °CЧАСТЛИВЫХ ЛЕТ!» Она ехала, чтобы найти отца, но умудрилась наткнуться на всю его семью. По множеству причин это было совершенно неподходящее место для начала разговора об отцах, дочерях и секретах, которым несколько десятков лет.

Но она же проделала весь этот путь, в смятении думала Фрэнки. И Крэйг составил рабочий график так, чтобы провести выходные с Фергюсом. Да и сама Фрэнки уже потратила достаточно на бензин и номер в бюджетном отеле, а для нее это были немалые деньги. Но какова альтернатива? Испортить праздник Гарри Мортимеру только потому, что ей не хотелось, чтобы деньги на поездку были потрачены впустую?

Разочарование придавило ее, пригвоздив к полу. Не то время, не то место. «Вот что получаешь, когда действуешь сгоряча, когда думаешь только о себе», – в отчаянии сказала себе Фрэнки. Но в ту минуту, когда она уже собралась уйти, оставив их праздновать, она заметила мужчину в толпе и мгновенно узнала его. Высокий, розовощекий, копна седых волос, смеющиеся карие глаза… Неужели это он? В самом деле он? Фрэнки импульсивно направилась через зал, не успев остановить саму себя, а потом он увидел ее, и его глаза широко распахнулись от удивления. Он двинулся ей навстречу.

– Я… Мы встречались? – спросил Гарри хриплым, почти дрожащим голосом. На его лице появилось затравленное выражение.

Фрэнки так долго представляла себе этот момент. И вот он наступил, и она чувствовала себя так, будто в голове бушевало электричество, в горле застрял ком, слишком яркий свет бил в глаза.

– Я… Нет, мы не встречались, – честно ответила она. Фрэнки не могла отвести глаза от его лица, видя такой же нос, как у нее, такую же линию нижней челюсти. Он стоял перед ней в бежевом льняном пиджаке и блестящих кожаных ботинках, держа в руке стакан с пивом, от него исходил слабый запах одеколона с ароматом лайма. Это был он, живой человек, отвечавший примерно за половину ее генов. Фрэнки с трудом сглотнула и заставила себя договорить: – Но, думаю, вы знали мою мать.

Гарри медленно кивнул, как будто уже догадался об этом.

– Кэти, – произнес он, и его губы на мгновение сжались, на лице отразилось сильное чувство. – У тебя ее глаза. Я всегда думал…

– Она умерла, – быстро прервала его Фрэнки, чтобы сказать сразу все. – Она умерла в прошлом году. – Ее руки беспомощно повисли вдоль тела. Ей было невыносимо думать о последних днях матери в хосписе, о похоронах и о пустыне, которой стало теперь ее сердце.

– Мне очень жаль.

Повисло напряженное молчание, а потом Гарри снова заговорил.

– Кэтрин Холлоуз, – сказал он едва слышно, как будто воспоминания в его голове становились ярче. – Она просто исчезла в конце того лета. С тех пор я ничего о ней не слышал. – Гарри внимательно посмотрел на Фрэнки, вглядываясь в ее черты. – А ты…

– А я была причиной ее исчезновения, – подтвердила Фрэнки. «Объяснила очевидное», как выразился бы Крэйг. – Послушайте, – продолжала она виноватым тоном, – я понимаю, что это не лучший день для нашей встречи, поэтому…

– Все в порядке, Гарри? – Неожиданно рядом с ним появилась женщина с серебристыми, коротко подстриженными волосами, одетая в платье цвета мяты. Жестом собственницы она положила руку на рукав его пиджака. Она быстро перевела взгляд с Фрэнки на Гарри. Воздух как будто потрескивал от подозрений.

– Поэтому это может подождать до другого раза, – быстро добавила Фрэнки, догадываясь, что это его жена, та самая Джини со сверкающего транспаранта. Вероятно, она была не в курсе того, на что был способен ее муж тридцать пять лет назад. – Не волнуйтесь об этом.

Гарри замялся.

– Я даже не знаю твоего имени, – негромко сказал он. Его глаза светились добротой и дружелюбием. – Ты мне скажешь, как тебя зовут?

– Гарри, они хотят, чтобы после этой песни мы разрезали торт, – вмешалась его жена и потянула мужа за руку. Лицо женщины напряглось и сильно порозовело, и она больше не смотрела на Фрэнки. «Неужели она догадалась?» – ахнула про себя Фрэнки.

Ей стало не по себе от чувства вины. В ее планы не входило стать причиной семейной ссоры.

– Меня зовут Фрэнки, – сообщила она, когда женщина уже тянула Гарри за собой.

Он обернулся через плечо.

– Фрэнки, – повторил он, и они снова посмотрели друг на друга. – Что ж, тогда в другой раз. Обещаю. – Жена твердой рукой повела его через зал, и на этом все закончилось.

Охваченная горячим стыдом за собственную импульсивность и неуклюжесть, Фрэнки вышла из ратуши и, опустив голову, торопливо вернулась к своей машине. Когда она застегивала ремень безопасности, руки у нее тряслись, и больше всего ей хотелось опустить голову на руль и заплакать. Только мысль о любопытной соседке, которая примется барабанить в стекло – «С вами все в порядке, милая?» – и задавать ненужные вопросы, заставила Фрэнки повернуть ключ в замке зажигания и уехать.

Оказавшись в безопасности своего гостиничного номера, она рухнула на кровать и лежала в оцепенении, ее голова кипела и кружилась от мыслей о том, что вот-вот произошло. Она встретилась с ним. Она с ним говорила. Он действительно существовал. Он посмотрел на нее и узнал глаза ее матери, они признали друг друга, общая кровь им подсказала. Кэти, снова и снова слышала она его дрогнувший голос.

Но потом она вспомнила напряженное выражение лица его жены, которая, услышав лишь одну фразу мужа, как будто пришла к обвинительному заключению и, возможно, даже узнала правду. Фрэнки поморщилась, вспомнив, как женщина по-хозяйски вцепилась в руку мужа, как отчаянно ей хотелось увести его.

– Что ж, простите меня, Джини, – на этот раз вслух произнесла Фрэнки, когда машины опять встали в пробке. – Я никого не хотела огорчать. Но я существую. Я живой человек. И нравится вам это или нет, частично в этом виноват ваш муж.

– И вот он все-таки сказал: «Нет, слишком поздно, между нами все кончено». И она была совершенно опустошена, умоляла его, просила передумать. Но он был так зол. В его глазах сверкала ненависть, и он оттолкнул ее, чтобы уйти из дома.

– Боже, – сказала Робин, чистившая горох за столом в кухне матери.

– А потом она потеряла равновесие, упала в коридоре и ударилась головой о радиатор. И вот она лежит там и не шевелится, а по его лицу понятно, что он думает: «Черт, неужели я убил ее? Что я наделал?» И это был конец. Поэтому мы не узнаем, жива она или умерла, до следующей недели! – Элисон чистила морковь, и ее глаза блестели от возбуждения. Она была горячей поклонницей сериала «Катастрофа» и ни разу не пропустила ни одной серии. «Я никак не смогу пойти, – говорила она, иногда с недоверчивым смешком в голосе, если ее куда-то приглашали вечером в субботу. – Идет мой любимый сериал!»

Робин не стала бы возражать, вот только у мамы такое обязательное к просмотру шоу находилось каждый вечер, и это означало, что в последнее время она никуда не выходила. И, разумеется, Элисон не желала смотреть ничего в записи. Это совсем не одно и то же! Она была участницей форума любителей телевидения в Интернете, где они все общались друг с другом онлайн во время программы, разбирая нити сюжета, обсуждая возможное развитие событий, чтобы еще с самого начала разобраться в «детективе». Недавно Элисон попросили стать одним из модераторов форума, поэтому она чувствовала себя обязанной следить за разворачивающейся дискуссией. «Это удерживает меня от шалостей», – обычно говорила мать, но Робин уже хотелось, чтобы та проказничала больше, а не меньше.

– Звучит очень драматично, – прокомментировала Робин рассказ Элисон, проводя ногтем большого пальца по стручку гороха и глядя на детей через открытую заднюю дверь. Сэм молча, не шевелясь, лежал в гамаке, а Дейзи сосредоточилась на том, чтобы построить в сарае препятствие на пути мокриц. День был облачным, изредка налетавший бриз приносил из сада аромат пышных белых гардений и лилий, вокруг которых кружились пчелы, напоминая, что на дворе середина лета. В этом доме из красного кирпича в Харрогите Робин провела вторую половину своего детства после большого переезда. Закрыв глаза, она легко представляла себя пятнадцатилетней, делавшей уроки за этим самым столом и рассеянно подпевавшей Радио 1, звучащему фоном.

Горошина выскользнула у нее из пальцев, упала на пол, и Робин нагнулась, чтобы поднять ее, в ту самую секунду, когда мать спросила:

– Значит, у Джона все в порядке, если не считать того, что его вызвали на эту таинственную семейную встречу? В чем там дело, кстати?

Хороший вопрос.

– Точно не знаю, – ответила Робин. Сначала позвонил Гарри. Он потребовал, чтобы Джон присоединился к остальным Мортимерам у них с Джини дома. Все должны были собраться на «военный совет». Робин ошеломила настойчивость в голосе свекра. Она надеялась, что все в порядке. – Вероятно, это как-то связано с вечеринкой, но я не понимаю, что может быть такого важного, – продолжала она. – Ведь Гарри и Джини сегодня днем отправляются в свое второе свадебное путешествие. Прости, – добавила она, посмотрев на мать, надеясь, что та не обиделась из-за отсутствия Джона. – Надеюсь, он к нам присоединится, если они быстро со всем разберутся. Иначе…

Элисон махнула рукой, показывая, что это разочарование она переживет.

– А как прошел праздник? Хорошо? – спросила она. Ее, конечно же, пригласили, но Робин пришлось, как всегда, извиниться за ее отсутствие. («С твоей мамой все в порядке? – с тревогой спросила Джини. – Она никогда не приходит на наши семейные сборища. Я не видела ее… должно быть, уже года два!»)

– Ну, – начала Робин, стараясь скрыть свое раздражение, охватившее ее при воспоминании о том, как неловко она себя чувствовала в тот момент, – ты бы и сама могла посмотреть, если бы не была так занята просмотром телепередач. Знаешь, – Робин замялась, пытаясь подобрать правильные слова, – я думаю, Джини немного обижена, что ты не пришла, мама.

– Обижена? Брось. У нее было так много гостей, что она бы про меня и не вспомнила. Вероятно, она была только рада, что одним ртом меньше, – ответила Элисон. В раздражении она чистила морковь быстрее обычного. – Я очень счастлива за них, счастлива, что они прожили вместе пятьдесят лет. Я за них рада, но я не понимаю, зачем мне было тащиться по автостраде до какой-то сельской ратуши, чтобы это сказать. Ради бокала теплого вина в компании множества людей, с которыми я даже незнакома? – Элисон повысила голос.

– Ладно, ладно, – примирительно сказала Робин. – Я только хотела…

– Это твой отец любил ходить по вечеринкам, а не я, – Элисон уже настроилась давать отпор. – И потом, у меня вчера утром была свадьба: начало в семь тридцать утра, я едва успела выпить чашку кофе и пробыла там почти до двух часов дня. После этого мне хотелось только вытянуть ноги и перевести дух. В этом ты мне точно не можешь отказать.

– Я тебя не критикую, – попыталась оправдаться Робин, хотя мысленно еще как критиковала мать. Она принялась вскрывать очередной стручок, и в кухне на минуту стало тихо. – Я такого за папой не припоминаю. Что он любил ходить по вечеринкам, – робко добавила она. Ее мать редко вспоминала Рича, отца Робин, который неожиданно умер от сердечного приступа, когда Робин было всего восемь лет. Она была младше, чем сейчас Дейзи. Вот только что отец был рядом, а на следующее утро Робин проснулась и увидела мать, оцепеневшую от горя, и бабушку, собиравшую чистые вещи Робин в сумку и заявлявшую, что внучка отправляется с ней в путешествие на несколько дней. Отцу было всего тридцать пять – такой молодой, – и много лет Робин не могла отделаться от мысли, что ее ждет такая же судьба. «С моим сердцем все в порядке?» – этот вопрос она всегда с тревогой задавала врачу, боясь, что история повторится.

– Ну, в ранней молодости он таким был, – расплывчато ответила Элисон. Ее глаза затуманились. – Но все же…

Робин хотелось расспросить мать. Она отчаянно жаждала больше информации об отце, которая смогла бы оживить ее собственные скудные воспоминания. Но она почувствовала, что мама хочет сменить тему, как всегда в тех случаях, когда разговор заходил о нем.

– Как у тебя самой дела? – поинтересовалась Робин. – Какие новости?

Элисон работала парикмахером, ездила от одной клиентки к другой на своей пастельно-голубой «Хонде Джаз», и ее умение слушать и сопереживать было таким же важным, как и владение ножницами и расческой. Просто поразительно, в чем только ей не признавались клиентки, пока она их стригла, не раз говорила сама Элисон. Возможно, пережитая ею самой трагедия научила ее слушать. Или все дело было в присущих ей доброте и нежелании критиковать. Какими бы ни были причины, но Элисон знала все, что можно было узнать. Когда случалась какая-нибудь история, Элисон разнюхивала ее первой. В другой жизни она могла бы стать журналистом, вела бы расследования, выискивая одну сочную новость за другой.

Робин продолжала чистить горох, пока ее мама рассказывала о ссоре между соседями из-за гигантского купрессоципариса Лейланда, бросавшего тень на весь сад; о планах Риты Дейли устроить вечеринку в «Мосте» в честь выхода на пенсию; о том, что очередной ребенок Джози Симпсон родился на куче чайных полотенец в кухне, а местный курьер, Анил Сингх, упал в обморок, когда заглянул в окно и увидел, из-за чего все эти крики.

– Представляешь, рухнул прямо перед входной дверью! – Элисон хихикнула, наслаждаясь историей. – Он еще и шутил над этим, дурачок!

Робин тоже рассмеялась, но вдруг ее пронзило внезапное воспоминание о том, как она бежала и прижималась к ногам отца, когда он приходил домой с работы, и золотое вечернее солнце освещало его, стоявшего в дверях. А потом его сильные руки поднимали ее высоко в воздух. «Папочка, мой папочка!» – кричала она тогда. «Робин, моя Робин!» – отвечал он ей со смехом.

В возрасте Робин – чуть за сорок – детские воспоминания становятся намного более смутными. Правда ли такое было или ее воображение рисовало сцены, которых никогда не было, чтобы облегчить ее тоску по отцу? Вскоре после его смерти они переехали из их старого дома в Вулвергемптоне в Йоркшир, но Робин все еще помнила моменты той жизни. К примеру, она помнила, как лежала на коричневом клокастом ковре в гостиной и как трудно было поставить на его неровной поверхности игрушечных человечков. Выпуклый стеклянный ромб на входной двери искажал лица. Робин помнила, как расплакалась, когда ее дед заглянул в это стекло, потому что его лицо выглядело ужасным. В камине лежал фальшивый уголь, и она удивлялась, как Санта-Клаус смог спуститься по трубе, потому что камин выглядел совсем не так, как в книжках.

Тем временем Элисон продолжала рассказ о неожиданных родах.

– Но все прошло хорошо. Родилась девочка, семь фунтов десять унций[4], – сказала она, резким движением смахивая морковные очистки в ведерко из-под маргарина, чтобы потом накормить ими соседских морских свинок. – Малышку назвали Талулой. Очень мило. – Элисон принялась резать чищеную морковь, быстро и аккуратно, и круглые влажные кусочки напоминали монеты.

– Та-дам! – раздался в этот момент торжествующий возглас с улицы. Они выглянули из кухни и увидели Дейзи с пыльными коленками и полоской грязи на щеке. Она с сияющей улыбкой стояла возле только что возведенного домика для мокриц. – Он им нравится! – воскликнула девочка. – Идите сюда, посмотрите!

Элисон немедленно вышла из дома и принялась громко радоваться сообразительности внучки, смеясь над тем, что бледно-серые мокрицы проявили невиданный интерес и теперь двигались по дорожкам из прутиков, сооруженных специально для них.

– Боже мой, и все это ты сделала сама? – воскликнула Элисон, и Робин улыбнулась, увидев, какой довольной выглядела Дейзи. Ее густые рыжие волосы падали ей на лицо, когда она сообщала бабушке новые факты.

– Бабушка, ты знала, что у мокриц скелет снаружи? Это называется экзоскелет. Мокрицы относятся к подотряду ракообразных из отряда равноногих, – объяснила Дейзи, немного запинаясь на длинных словах, – а еще…

– Они очень, очень скучные, – раздался из гамака голос ее брата. – Почти такие же скучные, как ты.

– Они не скучные! Бабушка, скажи ему!

Робин чистила горох, пока ее мать разбиралась с детьми. Несмотря на свои слова, отчасти она была рада, что Элисон не пошла на вечеринку, и не в последнюю очередь оттого, что Джон сильно напился. Робин с трудом дотащила его до такси. Этим утром лицо у него было бледное и помятое, как старый бумажный пакет, и он выглядел очень подавленным. Похмелье ли было причиной его молчания? Или он что-то обдумывал? Робин определенно нужно было улучить момент и поговорить с ним, докопаться до того, что у него на уме.

– Больше всего мне в моих детях нравится то, что они все такие разные, – однажды призналась ей Джини. – Джон – амбициозный. Пола – верная. Дэвид всегда всем доволен. Что же касается Стивена, он был ребенком-сюрпризом и с тех пор не перестает меня удивлять!

В тот момент Робин понравилось, что ее мужа назвали амбициозным. Но Джон был не только амбициозным, но и беспокойным, поняла Робин. Недовольство статусом-кво заставляет человека идти вперед, бесконечно пытаться достичь большего. Не лучше ли быть всегда довольным, как Дэвид? Просто наслаждаться тем, что у тебя есть?

– МАМА! Я же просила, подойди и посмотри на домик! – крикнула Дейзи, и Робин моргнула, отгоняя тревоги, а потом послушно вышла на солнце.

Все построили дома, подумала Робин, садясь на корточки, чтобы восхититься усилиями дочки. Настоящие, или воображаемые, или для мокриц, все так много трудились, чтобы создать и построить, сделать окна и двери, чтобы назвать место домом, как будто этого было достаточно, чтобы отгородиться от всего плохого. Мысли Робин вернулись к их собственному теплому, комфортному дому в тихом тупике, доме, где в шкафах стоял фарфор, а в ванной – зубные щетки, где диваны были продавлены прыгавшими на них детьми. Это была жизнь, которую они вместе с Джоном создавали для своей семьи, вещь за вещью, год за годом, воспоминание за воспоминанием. Она подумала о том, что муж стал в последнее время часто задерживаться по вечерам. Она надеялась, что их уютному маленькому миру не угрожает катастрофа. Ведь так?

Глава третья

Пола Брент умела всегда и во всем видеть хорошее. На работе она не моргнув глазом называла маленькую сырую дыру «выгодным вложением». Будучи матерью двух мальчиков-подростков, она научилась находить положительное там, где другие его не видели. Когда Полу вызвали в школу, потому что ее старший сын испортил стену граффити, она ответила: «По крайней мере, он знает, как пишется слово “вагина”». И, помоги ей бог, она семнадцать лет была замужем за Мэттом Брентом и все еще находила забавными письма, адресованные «Мистеру и миссис Брент». Но в этот день, в гостиной родительского дома, в той самой комнате, где она в детстве смотрела мультфильмы, лежа на диване, и где в дальнем углу каждый год ставили рождественскую елку, она понимала – все, что казалось ей простым и ясным, теперь разрушено. Оказалось, что в некоторых ситуациях увидеть что-нибудь хорошее попросту невозможно.

– Увы, я должен вам всем признаться, что в прошлом у меня был роман на стороне. – Таким гамбитом открыл игру ее отец, и эти слова вонзились в ее мозг, словно шрапнель. Поле пришлось вцепиться в подлокотник дивана, потому что ей показалось, что пол уходит у нее из-под ног, как на борту корабля, терпящего крушение. Подождите – что? Папа изменил маме? Папа, самый добрый мужчина в мире, так поступил с их доброй красивой мамой? Нет. Это невозможно.

Должно быть, это что-то вроде розыгрыша, сказала себе Пола, одна из его идиотских шуток. Потому что ее родители должны были в этот день отправиться на Мадейру, где их ждал второй медовый месяц, ради всего святого! Они так предвкушали неделю на острове, солнце и херес, и новые купальные костюмы уже лежали в чемодане. Отец так шутит, верно?

Но когда Пола повернулась к матери, чтобы получить подтверждение, по ее спине побежали мурашки. У Джини дрожали губы, как будто ей хотелось плакать. Глаза были красными, вокруг них залегли темные круги. Тело матери напряглось, она крепко обхватила себя руками за талию, как будто боясь рассыпаться на кусочки. Даже такая оптимистка, как Пола, должна была признать, что ничего хорошего это не обещало.

Ее братья казались такими же ошеломленными, как и она сама.

– В самом деле? – изумленно спросил Стивен, но их отец еще не договорил. Было кое-что еще. И это было еще хуже.

– И вчера я узнал… – Гарри посмотрел на свои руки, на мгновение сжал их на коленях и взорвал вторую гранату: – Что у меня есть дочь. Ваша сводная сестра.

– Какого чер… – Джон вскочил с места и, вытаращив глаза, повернулся к Джини, в отчаянии ожидая, что хотя бы один из родителей начнет говорить разумно. – Мама, это правда? Нет ведь?

Джини крепко сжала губы, и Пола почувствовала, как ее сердце разрывается при виде боли на лице матери.

– Это правда, – подтвердила Джини, ее подбородок задрожал.

– Ох, мама… – Пола обняла ее, будто пытаясь защитить от удара. Джини никогда не показывала свои чувства. Она много лет проработала учителем музыки и справлялась с плохим настроением или разочарованием, играя что-нибудь громкое, рвала струны, пока не чувствовала себя лучше. «Прелюдия до-диез минор» Рахманинова для раздражения средней степени. «Революционный этюд Шопена» в тех редких случаях, когда она сердилась по-настоящему. А теперь она была настолько опустошена, что едва ли смогла бы сыграть хотя бы одну ноту.

– Послушайте, мне очень жаль, поверьте, – продолжал Гарри, и выглядел он совершенно несчастным. – Простите меня. Но до вчерашнего дня я понятия не имел, что эта девушка – вернее, эта женщина – существует.

– И кто же она? – выпалила Пола, поворачиваясь к нему. – И почему она явилась сейчас? Именно на вашу золотую свадьбу?

– Она пришла на праздник, – прерывающимся голосом сказала Джини.

– На праздник? Ты что, пригласил ее, папа? – Даже в голосе Дэйва, самого мягкого и спокойного из всех детей Мортимеров, звучало недоверие.

– Нет! Судя по всему, она сначала приехала сюда, а Линн сказала ей, что мы в ратуше… – Гарри нервничал, вертелся на стуле, и ему явно хотелось оказаться подальше от всего этого. – Все произошло совершенно неожиданно. Думаю, ей было весьма не по себе…

Стивен фыркнул:

– Ну не настолько не по себе, если она все-таки появилась. На празднике в честь вашей золотой свадьбы. Боже!

Пола промолчала, приходя в себя после второй волны шока, накрывшей ее, когда она осознала реальность. Папа с другой женщиной. У папы другой ребенок. Семья Мортимер раньше всегда казалась ей нерушимой, такой крепкой, такой прочной. Ее родители всегда были для нее лучшей рекламой счастливого брака! Это как снова узнать, что Санта-Клауса не существует, только хуже, в миллион раз хуже.

– Время было неподходящее. Она понятия не имела… – говорил ее отец слабым, виноватым, таким непохожим на его привычный, жизнерадостный и уверенный голос.

Поле было плевать на неудачно выбранное время и на то, о чем думала та женщина. Сейчас она видела только мать, сломленную, несчастную. Пола была не в силах смотреть на отца, так она была ошарашена.

– Черт! – Джон покачал головой. Джини даже не сделала ему замечание, чтобы он не чертыхался, и это доказывало, насколько все плохо. – Она хочет денег или чего-то еще? Зачем она приехала?

– А что, если она лжет? – предположил Стивен, в его голосе звучало подозрение. Он был самым младшим из детей Мортимеров и теперь работал в адвокатской конторе рядом с Королевским театром. Все детство ему доставалось от старших детей, поэтому из него вышел замечательный адвокат для тех, с кем обошлись несправедливо.

– Не думаю, что она приехала из-за денег, – ответил Гарри. – По крайней мере, она об этом не упомянула. И она не лжет. Едва взглянув на нее, я понял, что она… что она моя. Прости меня, любимая, – добавил он, когда Джини обиженно шмыгнула носом и высморкалась. – Да и зачем ей лгать? Зачем кому-то такое придумывать? – Гарри вздохнул. – Все это было как гром среди ясного неба.

– И это говоришь ты? – резко сказала Пола. В ней бушевал гнев. До этого момента она никогда не могла сказать ничего плохого о своем отце. Всю жизнь он был ее героем, забирал ее из ночных клубов, когда последний автобус уже ушел; он вел ее к алтарю в день свадьбы, отвез в родильное отделение, когда у нее раньше времени начались роды, а Мэтт работал в окрестностях Лидса. Как единственная дочь, она всегда чувствовала себя такой особенной, такой любимой, сокровищем для своего отца. Но теперь, как оказалось, у нее была соперница. Неожиданно она оказалась вовсе не такой особенной, как ей представлялось.

– Но даже если ей действительно нужны деньги, – снова заговорил Гарри, неожиданно расхрабрившись, – то я ей их дам, если она меня об этом попросит. – Он обвел взглядом свою семью, готовый к их возражениям. – Потому что итог таков: я ее отец, и нам всем придется привыкнуть к этому факту. Я понимаю, вам это неприятно, но такова ситуация. Я уже попросил прощения у вашей матери, я попросил прощения у каждого из вас четверых. Не знаю, что еще вы хотите от меня услышать. – Он откашлялся. – Кстати, ее зовут Фрэнки. И это все, что я о ней знаю, если не считать того, что ей примерно тридцать четыре года.

Примерно тридцать четыре. Несколько секунд все молчали, и Пола догадалась, что все подсчитывают в уме. Стивену тридцать восемь. Неужели их отец действительно оказался настолько мелким человеком, что завел роман, пока его жена, как могла, справлялась с четырьмя детьми, старшему из которых не исполнилось еще и десяти? Самой Поле было в то время около семи. Семь лет, и все, что ее интересовало, – лошади и собаки, гимнастический клуб и печенье брауни. Она почувствовала во рту вкус желчи при мысли о том, что отец развлекался у них за спиной. Получал удовольствие на стороне, потом возвращался домой, чтобы вновь играть в хорошего папочку и читать им перед сном истории о приключениях. Отвратительно. Мерзко. Немыслимо!

– Ну, для всех нас это своего рода шок, – подал голос Дэйв, бывший миротворец, пока остальные в ужасе молчали. – Да и для тебя, папа, тоже, если ты понятия не имел об этой… об этой Фрэнки. – Он произнес это имя так, словно оно странно ощущалось у него на языке, словно он боялся, что при упоминании об этой женщине она вновь появится перед ними. – Но вы же все равно едете в отпуск, так? – продолжал Дэйв, обращаясь к родителям. – Возможно, вам нужно уехать от всего этого, побыть одним.

Что? И запрятать всю эту печальную историю под ковер, как будто ничего не было? Пола не верила своим ушам. Как это могло сработать? Если бы они с Мэттом оказались в подобной ситуации, отпуск был бы в ее мыслях на последнем месте. Она бы скорее испытывала желание сбросить его с ближайшего утеса.

Братья, судя по всему, были другого мнения.

– Да, надо ехать, – сказал Джон тоном, призывавшим взять себя в руки и сохранять спокойствие.

– Немного солнца, возможность поговорить… – ободряюще добавил Стивен.

Пола сжала руку матери, не желая оскорблять ее, присоединившись к братьям.

– И… что ты решил, папа? – спросила она, когда повисло напряженное молчание. – То есть я хочу спросить – мы с ней познакомимся, верно? – Задавая этот вопрос, она содрогнулась. Выросшая среди мальчишек, Пола всегда мечтала о сестре, чтобы делиться с ней секретами и строить заговоры, но не о такой сестре, которая свалилась им как снег на голову. – Она… местная? – добавила Пола, не до конца уверенная в том, какой именно ответ хочет услышать.

Гарри неловко пожал плечами.

– Все произошло так быстро, что мы едва успели сказать друг другу «привет». Боюсь, я понятия не имею, где она живет, – признался он.

Глаза Джини вдруг превратились в буравчики.

– Нам нужно было резать торт, – сказала она, и ее голос стал опасно тонким. Мама была не просто возмущена, с тревогой осознала Пола. Внутри у Джини все кипело от гнева и унижения.

– Но ты же взял у нее номер телефона, папа? – спросил Джон. – Какие-то другие контакты?

Гарри с сожалением покачал головой.

– Она ушла прежде, чем я успел спросить ее, – признался он. – Я даже не знаю ее фамилии. Нам остается только надеяться, что она со мной свяжется. Иначе… – Он развел руками. – Иначе мы можем никогда больше ее не увидеть.

– Вот и хорошо, потому что я не хочу, чтобы ты снова с ней встретился, – неожиданно сказала Джини, и все повернулись к ней. Мать немного выпрямилась, сидела почти царственно, и ее подбородок был яростно вскинут. – Ты слышишь меня? Я больше не хочу слышать даже ее имени в этом доме. Либо она, либо я, Гарри Мортимер. Ты понял? Она или я.

Глава четвертая

Фрэнки жила в Западном Лондоне в квартире на четвертом этаже, и лифт, как это часто случалось, когда она была особенно уставшей, опять не работал. К тому времени, когда Фрэнки поднялась по лестнице с сумкой, в которой лежало все необходимое для поездки на выходные, на лбу у нее выступил пот, тяжелые, липкие волосы жгли шею. Воздух был влажным, облака зловеще нависли над городом, и чувствовалось, что гроза на горизонте готовится к большому эффектному выходу.

– Привет! – крикнула она, с трудом войдя в квартиру и бросая сумку на пол у ног. До нее донесся взволнованный голос Фергюса, за ним отозвался Крэйг:

– Привет!

Он звонил накануне вечером, но ей не хотелось обсуждать по телефону неловкое воссоединение с отцом. Поэтому она переключила телефон на голосовую почту и отправила сообщение: «Валюсь с ног! Завтра тебе все расскажу».

– Мамуля! – завопил Фергюс, выбегая из гостиной и бросаясь к ней. Он обхватил руками ее ноги, прижался к ней. Фрэнки опустила руку, погладила его кудрявую голову, успокоенная его присутствием. Фергюсу было четыре года, и это было маленькое толстенькое существо, которое ужасно хотелось потискать, с копной черных кудрявых волос вокруг сияющего пухлощекого личика.

– Осторожно, ты меня уронишь! – со смехом воскликнула Фрэнки и едва не потеряла равновесие, наклонившись, чтобы обнять его. Ее дорогой маленький мальчик с шаловливым, воркующим смехом и ручонками, которые теперь крепко обнимали ее за шею, – вот кто был ей сейчас нужнее всех. – Я скучала по тебе, – сказала она ему, прижимаясь к нему носом.

– Сильно? Очень сильно?

– Очень, очень сильно. Так сильно, что даже и представить нельзя!

Явно довольный таким ответом, малыш поцеловал мать в щеку, вывернулся из ее рук и побежал обратно по коридору.

– Папочка! Это мамуля, – радостно сообщил он выходившему из комнаты Крэйгу.

– Добро пожаловать домой. – Крэйг вглядывался в лицо Фрэнки, пытаясь понять ее настроение. – Ты в порядке? Как все прошло?

Он поцеловал ее, и она прижалась к нему. Они были вместе три года. Крэйг был добрым, хорошим и надежным. Он был именно таким, каким следует быть любимому человеку.

– Я в порядке, – ответила Фрэнки. Это, по крайней мере, было правдой. Она была жива, дышала и не рассыпалась на части. Потом она вздохнула, потому что Крэйг ждал продолжения истории, а ей было больно ее рассказывать. – Все прошло не совсем так, как я надеялась, – в конце концов призналась она.

– Ох! – Крэйг погладил ее по волосам точно так же, как она гладила Фергюса.

– Мне кажется, я все испортила. Ты был прав, мне не следовало ехать туда без предупреждения. Оказалось, что я выбрала самое неудачное время. – В горле набух ком. Крэйг всегда был готов принять ее сторону, но трудно было признаться кому-то еще, что тебя отвергли. Что ты выставила себя дурой.

– Я собрал ПОЕЗДА, мамуля. Я собрал ПОЕЗДА! – К ним вернулся Фергюс, торжествующе схватил ее за руку, пытаясь потащить за собой в маленькую гостиную, которая в любой момент времени воспринималась на восемьдесят процентов как место сборки поездов.

– Круто! – воскликнула Фрэнки, позволяя сыну отвести ее в гостиную и продемонстрировать его последнее достижение. Фергюс обожал поезда. А еще динозавров, астронавтов, животных из зоопарка, мусоровозы, белок и водяные пистолеты. Но все же поезда возглавляли этот список.

– Потом мне все расскажешь, – сказал Крэйг, и Фрэнки кивнула. – Послушай… – Он замялся. И Фрэнки повернулась к нему. – Теперь, когда ты вернулась, ты не будешь возражать, если я возьмусь за работу, чтобы наверстать? Мне нужен час или около того. А потом я приготовлю нам что-нибудь поесть. Ты не против?

– Нет, все в порядке, – сказала Фрэнки, потому что она слишком устала, чтобы заниматься чем-то еще. И мысль о том, чтобы играть в поезда, строить мосты и станции, изображать ужас, когда Фергюс с энтузиазмом разыгрывает аварию, казалась по-настоящему успокаивающей. Что угодно, только бы отвлечься. И потом, так всегда и бывает, если в семье два самозанятых человека и один непоседливый ребенок. Час тут, двадцать минут там, чтобы все было сделано.

Крэйг был журналистом. Фрэнки прочитала о них с Фергюсом в колонке Крэйга «Папа дома» в воскресной газете еще до того, как познакомилась с ними. Крэйг начал вести беззаботную и невероятно трогательную колонку, чтобы подробно рассказать о взлетах и падениях в жизни одинокого отца и о тех испытаниях, которые выпадали на его долю. У Фергюса было не самое легкое начало жизни. Он родился с заячьей губой и первые несколько месяцев страдал от инфекции уха. У него были проблемы с кормлением, он практически не вылезал из больниц: то операция, то консультации. Понятно, что все это стало неожиданной и неприятной новостью для Крэйга и его тогдашней партнерши Джулии. У нее началась депрессия, она винила себя в проблемах Фергюса и не чувствовала связи с ребенком. Несмотря на все попытки Крэйга вести нормальную жизнь, Джулия сбежала, когда Фергюсу было всего шесть недель. Она оставила записку, что не справляется и поэтому уходит.

Крэйг остался один, недосыпающий, снедаемый тревогами о будущем сына. Он с трудом преодолел первые несколько месяцев: операция, неприятности, проблемы, но вместе с тем и радость. Сначала Крэйг описывал все это, чтобы справиться со своими сложными эмоциями. А потом предложил редактору идею еженедельной колонки, и тот его поддержал. По чистой случайности, Фрэнки, иллюстратору-фрилансеру, предложили оформлять его страницу, и так начались их отношения. Поначалу это были просто два человека, выполняющие свою работу – один писал текст, другая рисовала картинки. Но Фрэнки, как и миллионы других женщин по всей стране, быстро влюбилась в веселого, талантливого, замечательного Крэйга, так преданного своему сыну. Она с нетерпением ждала нового задания и подбадривала Крэйга, иллюстрируя каждую статью. Они встретились на рождественской вечеринке в газете и в пьяной искренности одновременно воскликнули: «Мне нравится твоя работа!» Потом они оказались в баре по соседству, где пили виски и рассказывали друг другу истории своей жизни. Спустя полгода Фрэнки переехала к Крэйгу, а когда Фергюс заговорил, он начал называть ее «мамуля», и они его не остановили. Учитывая все обстоятельства, это был счастливейший конец.

И ей этого достаточно, подумала Фрэнки, усаживаясь на ковер и слушая Фергюса, который принялся рассказывать ей о том, какую сложную дорогу построил, и выбирал, какой поезд она может взять (разумеется, самый плохой, со сломанными колесами). «Забудь о Гарри Мортимере и его изумленном лице, забудь о его жене с глазами-кинжалами, к чертям их всех», – с яростью сказала себе Фрэнки. Маленькой любящей семьи вполне достаточно. Это очень много.

А в Йоркшире все Мортимеры пытались справиться с шоком, который произвело признание Гарри. Стивен вез родителей в аэропорт. В машине стояла леденящая тишина, несмотря на его титанические усилия завязать разговор. Отец, сидевший рядом на пассажирском сиденье, казался ему незнакомцем. Как он мог так поступить с мамой?

Пола тем временем чистила картошку на ужин, и ее голова кружилась. У нее есть сестра. Эта мысль не оставляла ее. Сводная сестра, существовавшая все это время, сестра, о которой никто в семье не знал. Как сложилась ее жизнь? Может быть, она росла, ощущая непроходящее чувство обиды на отца? И как она выглядит? Пальцы Полы задрожали, и мокрая картофелина выскользнула у нее из руки и упала на пол. Оскар, ее длинношерстная такса, мгновенно бросился за добычей.

– Нет! – сурово сказала собаке Пола, но ее голос дрогнул. Она опустилась на колени на линолеум и внезапно расплакалась. Ну почему все так ужасно? Ей хотелось, чтобы ничего этого не было, чтобы отец ничего не говорил, чтобы жизнь снова стала такой, какой она была еще день назад. – Ох, Оскар! – прорыдала она, когда пес потерял интерес к картошке и ткнулся носом ей в руку, выражая свое собачье сочувствие. – Что мы будем делать?

На другом конце города Дэйв смотрел в пространство. Мыслями он явно был далеко и время от времени озадаченно проводил рукой по волосам.

– Не могу поверить, – бормотал он. – Я просто не могу в это поверить.

Банни знала, как выглядит человек, получивший травму. Она отвела его на диван, включила радио – успокаивающее бормотание комментатора крикетного матча на минимальной громкости – и принесла Дэйву пива.

– Не волнуйся, – продолжала она повторять своим самым спокойным голосом. – Все с этим справятся. Все само собой образуется.

Джон тоже пытался свыкнуться с ситуацией. Как только Робин и дети вернулись от его тещи, он кратко пересказал жене всю историю. Но когда она начала задавать вопросы, он замкнулся и сказал, что больше не хочет об этом говорить. Его телефон все время звонил, но Джон переключил звонки на голосовую почту. Расшифровать выражение его лица было невозможно. Казалось, в доме поселился раненый лев. Он рявкал на детей, ссорившихся друг с другом, рычал при любой попытке завести разговор о пустяках. Робин не удержалась от вздоха облегчения, когда муж наконец отправился на долгую пробежку.

Но, как только он ушел, Робин поняла, насколько она сама шокирована и расстроена этой драмой. Гарри и Джини были главным двигателем машины Мортимеров, они были крепкими и надежными, давали силы всем остальным. Теперь, когда их отношения испортились, как это скажется на всей остальной семье?

В аэропорту, попрощавшись со Стивеном и поблагодарив его за то, что он их довез – он был по-настоящему отличным парнем, – Джини покатила свой чемодан к стойке регистрации, не оглянувшись назад. В ее голове звучала драматическая музыка, зловещее крещендо нарастало, пока она принимала решение.

– К сожалению, мои планы изменились, – объявила Джини сотруднику за стойкой регистрации, показывая ему билет. – Мой муж не может со мной лететь.

Гарри ахнул.

– Я? Джини! – изумленно воскликнул он.

Сотрудник авиакомпании перевел взгляд с Джини на ее мужа.

– Гм…

– Да, так неудачно получилось, – продолжала Джини. – Сейчас он вернется домой и подумает о том, что он сделал. А я полечу в отпуск одна. – Гарри открыл было рот, но жена с неожиданной яростью добавила, тыча в него пальцем: – Не смей говорить ни слова. Ни единого слова.

Сотрудник за стойкой снова перевел взгляд с Джини на Гарри, на его лице читалось явное непонимание.

– Ладно, – сказал он после долгого молчания. – То есть я регистрирую на рейс только одного пассажира, так?

– Да, все верно, только вот этого. – Джини передала ему свой паспорт, потом повернулась к мужу. – Увидимся через неделю, – холодно сказала она. – Если я решу вернуться.

– Джини, – запротестовал Гарри. – Прошу тебя. Нам нужно поговорить. Это же наш второй медовый месяц!

Жена взглядом заставила его замолчать.

– Это больше не наш второй медовый месяц, – сказала она ему. – Теперь это мой отпуск. И если ты хочешь, чтобы я тебя когда-нибудь простила, то ты сейчас отправишься домой и позволишь мне успеть на рейс. Без тебя. Потому что ты мне не нужен.

Глаза регистратора стали круглыми. Он встревоженно посмотрел на Гарри, явно не зная, что сказать. Несколько секунд прошли в молчании.

– Гм… Могу я попросить вас поставить ваш чемодан на весы? – робко обратился он к Джини.

– Без проблем, – ответила она, и Гарри сделал шаг вперед, чтобы помочь ей. Она отмахнулась от него, как от надоедливой мухи. – Я сама справлюсь, спасибо. Пожалуйста, уходи. Увидимся через неделю.

Гарри и сотрудник авиакомпании переглянулись. Молодой человек боязливо пожал плечами, как будто говоря: «Не стоит с ней спорить, приятель». Гарри закусил губу, стараясь не думать о бассейне отеля с бирюзовой водой, которым они любовались в брошюре; о синих плавках, которые он купил специально для поездки; о новом триллере, который он собирался читать в самолете. Но Гарри умел признавать поражение. Он увидел решительный разворот плеч жены, этот ее взгляд, говоривший: «Только попробуй», – вспомнил, как она ткнула в него пальцем. Игра окончена, как сказали бы его внуки.

Он сглотнул.

– Ты уверена, что справишься одна? – спросил Гарри негромко, пока парень за стойкой отправлял чемодан Джини на ленту транспортера.

Джини фыркнула.

– Он еще спрашивает, справлюсь ли я одна. Что ж, давай на это надеяться. Пожалуй, мне стоит к этому привыкать. – Она сердито отвернулась от Гарри и переключила свое внимание на ошеломленного сотрудника за стойкой, награждая его самой очаровательной улыбкой. – Вы мне очень помогли, дорогой. Благодарю вас.

– Был рад помочь. Наслаждайтесь полетом, – ответил он, в последний раз метнув встревоженный взгляд на Гарри.

– Так и сделаю, – сказала Джини и ушла, не оглянувшись на мужа. В ее голове зазвучал мощный финал увертюры «1812 год», с пушками и всем прочим, пока она шагала к указателю «Вылет».

Гарри остался стоять, ошеломленно глядя ей вслед, пока люди, стоявшие в очереди на регистрацию, не произнесли вежливое «извините» у него за спиной. Ему пришлось отойти. Колесики его чемодана жалобно скрипели, пока он шел в противоположном направлении. Когда Гарри вышел из здания аэропорта, ему в голову пришла мысль, и он сунул руку в карман за телефоном.

– Стивен? Ты еще не уехал, верно? – спросил он, услышав голос сына в трубке. В аэропорту вокруг него все бурлило. Множество деловых, смеющихся людей толкали тележки и возбужденно переговаривались. А он стоял среди толпы, сгорбленная, одинокая фигура с чемоданом в руке. Он никуда не летел. – Понимаешь, планы слегка изменились.

Глава пятая

Жара как будто давила на Робин, когда она в понедельник днем торопливо шла по тротуару к зданию школы, в которой учились Сэм и Дейзи. «Снова выдался ужасный день на работе», – сердито думала она, глядя на свои часы и надеясь, что не опаздывает. Предполагалось, что она заканчивает работу в два часа дня. Теоретически у нее было достаточно времени, чтобы доехать до дома, выпить чашку чая, а потом пешком дойти до школы, чтобы встретить детей. Но, как обычно, ее задержали дополнительные задания.

Раньше Робин работала в университете, как и Джон, читала лекции на факультете биохимии, но в последнее время она была скорее девочкой на побегушках. («Робин? Когда-то она высоко метила, – услышала она однажды обращенные к очередному бойфренду слова тети Пен, полагавшей, что невестка ее не слышит. – Но теперь… Честно говоря, я не знаю, чем она занимается. Пылесосит? Кексы печет?») Вся домашняя работа плюс три раза в неделю работа лаборанта в средней школе на другом конце города – таким стал удел Робин. Разумеется, это была не самая подходящая работа для человека с ее образованием, но зато отлично подходил график, и эта работа, по крайней мере, позволяла ей выбираться из дома куда-то кроме супермаркета. Только время от времени, вот как сегодня, находился какой-нибудь учитель, который разговаривал с ней свысока, словно Робин была тупицей, неспособной отличить лабораторный стакан от бунзеновской горелки. А на прошлой неделе два самых противных мальчишки исподтишка «освободили» насекомых из стеклянного ящика, и Робин пришлось их ловить. Она ползала по полу, пытаясь поймать мелких мерзавцев, думая о своей степени магистра и о том уважении, которым когда-то пользовалась среди коллег.

Иногда Робин просто скучала по тому, чтобы быть «кем-то».

Влетев в ворота школы и смешавшись с толпой родителей, ожидавших своих чад на игровой площадке, она ощутила, как на нее навалилась усталость. Из ближайшего окна раздавались нежные высокие голоса детей, которые пели песню «Ты мое солнышко». «Уф, успела», – подумала она, роясь в кармане в поисках бумажного носового платка, надеясь промокнуть вспотевший лоб, пока никто не заметил, как он блестит. Было очень душно, а она столько времени провела в школе, где окна как следует не открывались. От жары ученики весь день сходили с ума.

Робин промокала лоб – неловкий момент! – когда поняла, что к ней обращается одна из мам, и с виноватым выражением лица повернулась к ней, комкая в кулаке бумажный платок. На нее выжидающе смотрела Бет Бродвуд, суперзвезда родительского комитета и мать четырех умных спортивных девчонок.

– Прости, я задумалась, – призналась Робин. – О чем ты говорила?

Бет как-то странно ей улыбнулась, и Робин не смогла расшифровать эту улыбку.

– Я сказала, что сожалею о случившемся. Надеюсь, вы все в порядке.

Робин непонимающе уставилась на нее.

– О случившемся? – повторила она, но тут догадалась, что Бет, вероятно, говорит о родителях Джона. Боже мой! Неужели новости разлетелись так быстро? – Ты… о Гарри и Джини? – слабым голосом уточнила Робин. Интересно, Бет имела в виду то, что произошло в аэропорту, или то, что у Гарри есть внебрачная дочь? Она не могла не чувствовать себя предательницей, вступив в разговор об этом. Накануне Джон с такой неохотой рассказал всю историю ей, своей жене. Робин не сомневалась, что ему бы не хотелось, чтобы об этом сплетничала вся игровая площадка. И с какой стати Бет Бродвуд решила, что это ее дело?

– О! – Бет смутилась. – Нет, я имела в виду Джона. Он же потерял работу, – добавила она спустя секунду, когда Робин ей не ответила. Бет покраснела. – Прости… Я не хотела совать нос не в свое дело. Просто Пол мне об этом сказал… Но, возможно, я что-то не так поняла. Я только хотела сказать… надеюсь, ты в порядке.

Мозг Робин работал очень быстро, но она все равно не понимала смысла разговора. О чем это толкует Бет? Джон потерял работу?

– У нас все хорошо, спасибо, – сумела сказать Робин. Мысли по-прежнему неслись вскачь. Она вспомнила, что Пол, муж Бет, тоже работал в университете.

– Правильно. Разумеется, у вас все в порядке. В любом случае я… – лицо Бет исказилось в неловкой гримасе. – А вот и дети, – с явным облегчением добавила она.

Пение прекратилось, и ученики начали выходить из школы. Некоторые держались за руки и были увлечены разговором, другие только что не прыгали от ощущения свободы. Один мальчик с мечтательным взглядом задумчиво скользил рукой по перилам. Бет смешалась с толпой, заметив одну из своих белокурых дочек с хвостиками по бокам головы. Ошеломленная Робин осталась стоять на месте. Бет наверняка ошиблась. Джон сказал бы ей, если бы потерял работу! Если только… Она вспомнила, как странно муж вел себя в последнее время, каким рассеянным он казался. Но ведь такую новость он бы ей рассказал, так?

Среди школьников Робин увидела Сэма, который был на голову выше остальных, сколько бы ни пытался сутулиться и стать меньше ростом. Робин помахала ему рукой, стараясь перестать думать о муже. Она заметила, что темные волосы сына стоят дыбом. Вероятно, он пытался пригладить их мокрой от пота рукой. На рубашке спереди красовалось пятно от травы. Сэм с его карими глазами, россыпью веснушек и широкими плечами был Мортимером до мозга костей, маленькой копией Джона. Глубоко в душе Робин радовалась тому, что ее мальчик отлит в той же форме, что и его предки. Но в этот раз она взглянула на сына и увидела замкнутое лицо Джона. «Что случилось, Джон? Почему у тебя появились от меня секреты?»

А вот и Дейзи. Она что-то увлеченно говорила другой девочке. Вероятно, рассказывала о личинках москитов или жизненном цикле таракана-прусака, если судить по замешательству на лице ее спутницы. Робин почувствовала прилив жалости к дочери, которая как будто не осознавала, что другие дети находили ее поведение странным.

– Она такая чудная, – однажды услышала Робин разговор хихикавших девчонок, и ей с трудом удалось сдержаться, чтобы не вцепиться им в горло и не разорвать на части. Чувствительная Дейзи с роскошными рыжими волосами и широкой улыбкой отчаянно нуждалась в лучшей подруге, но ее не принимали ни в одну компанию и болезненно часто не приглашали на вечеринки.

– Привет, дорогая, – окликнула ее Робин, когда увлеченная разговором дочь едва не прошла мимо нее.

– Ой! – Дейзи моргнула от удивления и тут же просияла. – Мам, а ты знала, что божья коровка может съесть пять тысяч насекомых за свою жизнь? Пять ТЫСЯЧ, мам!

– Вот это да! – воскликнула Робин, обнимая ее и Сэма. Она достала из сумки пачку сырных крекеров, и брат с сестрой набросились на них, словно голодные гиены. Робин заметила, что Бет снова смотрит на нее с другой стороны игровой площадки с тем же странным выражением в глазах. Робин поспешно отвернулась, но успела понять, как женщина на нее смотрела.

Это была жалость. Бет Бродвуд смотрела на нее с жалостью.

Банни было не по себе из-за того, что она оставила Дэйва одного вечером в понедельник, когда он еще не пришел в себя после новости о своих родителях. Но встреча в Уиллоудине была назначена еще два месяца назад, и дама, организовавшая ее, в последнюю неделю звонила трижды, сообщая информацию о парковке и спрашивая о требованиях Банни. Микрофон? Дисплей PowerPoint? Закуски? «Или мне не следовало спрашивать об этом?» – заговорщически хихикнула она. Нет, отменить встречу было невозможно.

– Пойди прогуляйся и составь компанию отцу, – предложила она бойфренду, хватая ключи от машины и поправляя волосы пред зеркалом в прихожей. – Сходите выпейте пива, поиграйте в дартс, развлеки его светской беседой. И кстати, может быть, он захочет несколько дней пожить у нас? Наверняка ему не слишком приятно сидеть одному дома.

– Хорошая идея. Что бы я без тебя делал? – с благодарностью сказал Дэйв, когда Банни поцеловала его на прощание.

– Вероятно, все еще лежал бы на дороге возле своего велосипеда, – ответила Банни. Она всегда так отвечала на этот вопрос.

– Определенно так оно и было бы, – согласился Дэйв. В конце концов, не каждый так встречает любовь всей своей жизни. Около года назад Банни утром ехала на работу, когда увидела, как автомобиль «Воксхолл» подрезал велосипедиста напротив Майклгейт-Бар[5]. В тот день Банни замечательно себя чувствовала: она избавилась от лишнего веса и от ужасного мужа. Поэтому она тут же остановила автобус, вызвала «Скорую» и уложила потерявшего сознание велосипедиста в «спасительное положение», т. е. так, чтобы пострадавший не захлебнулся собственной рвотой. Когда его забрала «Скорая», Банни поехала дальше, но через несколько минут, повинуясь порыву, развернулась и села в автобус, идущий в больницу, чтобы проверить, как там дела у (предположительно очень симпатичного) велосипедиста.

Когда Дэйв очнулся в больнице, накачанный обезболивающими и с сотрясением мозга, он увидел перед собой доброе лицо Банни в ореоле белокурых волос, моргнул и спросил: «Ты ангел?» (Его братья потом всегда гоготали именно на этом моменте истории; наверное, не стоило им об этом рассказывать.) Банни улыбнулась, глядя на побитое красивое лицо, и ответила: «Сегодня тебе повезло». Как оказалось, повезло им обоим.

Банни сбросила скорость, подъезжая к деревне Уиллоудин, и несколько минут спустя уверенно припарковалась между двумя машинами возле зала при приходской церкви. Люди всегда удивлялись тому, как отлично она водит машину, особенно мужчины, как будто ожидавшие, что женщина, любящая накладные ресницы, короткие юбки и маникюр цвета «морозный розовый», совершенно беспомощна. «Я полна сюрпризов», – обычно отвечала она на подобные комментарии. Ей нравилось не оправдывать ожидания людей, чтобы они продолжали гадать, кто же она на самом деле. «Не судите эту книгу по обложке».

Посмотрев на себя в зеркало заднего вида, она перевела взгляд на картонную фигурку, лежавшую на заднем сиденье.

– Ну, вот мы и на месте, детка, – сказала Банни. – Давай снова поразим всех худеющих. – С тех пор как она стала «Худеющей года» по программе SlimmerYou, Банни читала вдохновляющие лекции для групп, соблюдающих диету, по всему северу, демонстрируя, какой она была, с помощью картонной фигурки, изображавшей ее саму, какой она была «до» – с двумя подбородками, – и наслаждаясь тем, что люди с искренним уважением смотрят на ее нынешнее стройное воплощение. «Ты сделала это», – говорили их глаза, и на лицах читалось желание стать такой же, не говоря уже о восхищении и, что случалось довольно часто, зависти.

SlimmerYou платила ей небольшие деньги и оплачивала транспортные расходы, но Банни занималась этим не ради денег. Она ощущала своего рода катарсис, рассказывая эту историю снова и снова в Йоркшире, Ланкашире и Мерсисайде. И к тому же это стало еще и поддержкой. Стоя в каком-нибудь мрачном церковном зале напротив жадно слушавших людей, Банни снова и снова удивлялась собственной отчаянной решимости, когда она подробно рассказывала о своем пути к успеху. «Я действительно сделала это», – иногда изумлялась она, мило улыбаясь в ответ на аплодисменты аудитории.

Банни нагнулась к бардачку, чтобы достать розовый пояс, который она надевала по настоянию SlimmerYou, вышла из машины и открыла заднюю дверцу, чтобы вытащить с заднего сиденья картонную фигурку в полный рост.

– Идем, дорогая, – сказала она, беря фигурку под мышку. Хотя она когда-то ненавидела свое тело весом девятнадцать стоунов[6], теперь Банни испытывала лишь сострадание к своему картонному двойнику. Та женщина была раздавленной, забитой и испуганной, но все же она смогла найти в себе мужество и сказать: «Все, хватит».

У нее сдавило горло, как бывало всегда при воспоминании о прежних плохих временах. Но они остались позади, напомнила себе Банни. Теперь ее звали Банни Холлидей, и она могла со всем справиться.

Хорошо. Ее ждал зал, полный желающих похудеть, и им нужно было вдохновение. Им нужна была она. Быстро заперев машину, Банни высоко подняла голову и направилась ко входу в зал при церкви.

Есть ли что-то приятнее, чем войти в дверь собственного дома после суматошного рабочего дня и знать, что тебя ждут любимые телепередачи, вкусное блюдо, которое с готовностью согреет микроволновка, и бутылочка отличного вина? «Нет, – ответила себе Элисон, задвигая щеколду на двери и сбрасывая туфли. – Нет, ничего приятнее быть не может». Она знала, как весело провести вечер. Что бы об этом ни думала ее дочь.

– Неужели тебе не одиноко? Приходи к нам, если захочешь посидеть в компании, – предлагала Робин примерно девять миллионов раз только за прошедший год. К «нам» означало к Робин и всем остальным Мортимерам. Они были единым целым, а Элисон – явно лишней. Нет, она не сомневалась, что родственники ее зятя – милейшие люди. Робин обожала их всех. Но от этого Элисон лишь сильнее чувствовала, что проигрывает в сравнении с ними, как будто Мортимеры были настоящей семьей, давая Робин все то, что Элисон не сумела ей дать. Они подарили Сэму и Дейзи двоюродных братьев и сестер, теть и дядь, дедушку и бабушку, устраивавших вечеринки. Она такого веселья своим внукам дать не могла.

Ей следовало догадаться, что так оно и будет, еще на свадьбе Робин и Джона, когда в церкви на стороне Мортимеров было столько родственников и друзей, что им пришлось занять и сторону Робин, где сидели только Элисон и несколько университетских друзей невесты. Но все равно все увидели соотношение сил. Хуже того, Джини несколько лет назад пожалела Элисон, проявив неуместное сочувствие: «Должно быть, тебе порой бывает одиноко, Элисон». Ладно, хорошо, она сказала это по доброте душевной, но все равно каждое слово впилось в Элисон, словно колючка. Жалость другой женщины. Снисхождение другой женщины. Как смертельно тяжело должно быть Элисон, не устраивавшей семейных сборищ, не имеющей мужа и кучи детей, не чающих в ней души!

Ну, не совсем так. И зачем столько снисходительности? Элисон не было трудно, и она не чувствовала себя одинокой. Ничего подобного. Как человек может быть одиноким, работая парикмахером, проводя каждый день в новом доме, делая стрижки и слушая истории клиенток? И потом, у нее было столько друзей на форуме «Теленаркоманов»! Некоторые стали ей очень близки за прошедшие годы. А еще у Элисон была гордость, и поэтому с тех пор на все приглашения Джини Мортимер она отвечала: «Спасибо, нет». Потому что, по мнению Элисон, жизнь была слишком коротка, чтобы тебя тыкали носом. На нее не рассчитывайте.

Двадцать минут спустя она уже устроилась перед телевизором, подняв ноги повыше. Тарелка с разогретой в микроволновке лазаньей у нее на коленях, бокал с охлажденным вином на кофейном столике, открытый ноутбук рядом. Духота сменилась дождем. Капли стучали в окно, оставляя длинные мокрые полосы. Раздался раскат грома. Хорошо. Элисон любила грозу: в доме сразу становилось так тепло и уютно. И она только что вспомнила, что в морозилке остался последний кусочек мороженого. Рай…

Откусив кусочек лазаньи и войдя на форум, она напечатала: Добрый вечер всем! Как у вас дела сегодня вечером? Я вижу, что к нам присоединились новички. Добро пожаловать! Мы очень дружелюбные и будем рады поговорить с вами о телепрограммах! Ну, а теперь самый главный вопрос: что каждый из вас смотрит сегодня вечером?

Элисон включила телевизор, напевая себе под нос, пока просматривала вечернюю программу. В девять детективная драма, первая серия которой ей очень понравилась на прошлой неделе. До этого по BBC2 транслировали теннис, который ее всегда успокаивал. Для нее это были звуки лета – удар ракетки и свист летящего мяча. И, разумеется, она не без удовольствия смотрела на атлетически сложенных молодых мужчин в красивых белых шортах. Приятное времяпрепровождение. Что еще? Ага, старая добрая «Улица коронации» и…

БУМ! Раздался треск.

На улице прогремел гром, свет замигал, над головой раздался жуткий грохот. Телевизор зашипел и отключился.

– Ох! – воскликнула Элисон, расплескав от неожиданности вино. На мгновение она застыла, втянув голову в плечи, как будто потолок вот-вот мог обрушиться на нее, но тут же выпрямилась и с тревогой огляделась. К сожалению, телевизор молчал, не подавая признаков жизни. – Ну надо же… – с несчастным видом пробормотала Элисон. Она нажала на кнопку пульта, чтобы включить телевизор, но тщетно. – Не может быть… – простонала она, снова и снова нажимая на кнопку включения. – Пожалуйста, нет!

Так, во всем виновата гроза, это точно. Неужели молния ударила в спутниковую тарелку? И все электричество в доме вышло из строя? Элисон с тревогой вспомнила о мороженом, ожидавшем ее в морозилке, и вскочила. Нет, свет в доме был, сообразила она, включая и выключая лампы. Она прошла в кухню. Холодильник послушно гудел, часы на духовке показывали правильное время.

Дождь продолжал стучать в окна, когда Элисон вернулась на диван и съела еще немного лазаньи. «Ладно, – подумала она, – придется смотреть передачи на ноутбуке, пока я не выясню, что произошло с телевизором. У одной из моих клиенток, Бекки, муж – электрик. Он наверняка сможет его починить», – успокаивала она себя. Но когда она попыталась оживить экран ноутбука, оказалось, что на ее домашней странице висит сообщение об ошибке. Нет выхода в Интернет. Элисон была вне себя от досады.

– Только не это! – Неужели молния лишила ее еще и Интернета? Надо честно признать, что Элисон плохо разбиралась в электричестве, сетях и вообще в технологиях, поэтому ни малейшего оптимизма не испытывала.

Элисон мрачно доела лазанью, отодвинула от себя тарелку. Настроение упало. Ни телевизора. Ни Интернета. По крайней мере, у нее оставался мобильный телефон… Но кто захочет смотреть передачу на крошечном экране? Через две минуты у нее разболится голова, даже если она наденет очки для чтения. Ну и что ей теперь делать?

В таких ситуациях – очень редких, надо признать – ей не хватало Рича. После его смерти прошло тридцать три года, но она все еще иногда вспоминала о нем. Он как будто застыл во времени, Рич в его любимой клетчатой рубашке и вельветовых брюках, Рич с неровно постриженными темными волосами, Рич, умеющий спокойно справляться с проблемами. «Давай-ка посмотрим, что тут можно сделать», – сказал бы Рич, если бы был с ней. Он взял бы отвертку, сунул бы карандаш за ухо и ушел, жизнерадостно насвистывая, чтобы справиться с новой задачей, которую ему подкинула жизнь. Элисон была уверена, что в их старом доме в Вулвергемптоне все еще повсюду стояли бы ящики, стоял бы и сарай, который он однажды построил в субботу днем, разложив по всей лужайке доски, словно элементы гигантского пазла. Остался бы и огромный верстак, который он установил в гараже, крепкий, как и все остальное. Чтобы его сломать, крышу гаража должен был пробить метеорит. Вечера, которые Рич проводил там, возясь со своим любимым винтажным автомобилем – красным «Дженсен Интерцептор», – были для него воплощением блаженства.

Разумеется, Элисон старалась не думать об их старом гараже. О таких вещах лучше вспоминать пореже. Но воспоминания все равно возвращались: как она проснулась в то тихое воскресное утро, чтобы обнаружить, что его половина кровати пуста; как у нее стиснуло горло от страха и она на цыпочках прокралась мимо комнаты Робин и спустилась вниз. За три месяца до этого Рич потерял должность мастера на заводе, потому что его по ошибке обвинили в воровстве, и с тех пор был сам не свой. Элисон вошла в кухню, где на столе рядом с чайником лежала записка всего в два слова: «Мне жаль». Элисон увидела, что дверь, ведущая из кладовки в гараж, раскрыта настежь. Она бросилась туда и…

Горький запах скипидара. Мягкие опилки на верстаке. И эта веревка, на которой висело тело ее мужа, обмякшее и мертвое. Она отскочила в сторону, как будто ее ударили кулаком в живот, опрокинув коробку с ролплагами. Ее рот распахнулся в безмолвном крике. Нет. Нет!

Много лет спустя, сидя в своей тихой безопасной гостиной, Элисон вздрогнула и одним глотком допила вино, пытаясь отключить картинку, вновь захлопнуть дверь, как в тот день. Она крепко закрыла ту дверь, заперла ее, положила ключ в карман халата, потому что некоторые вещи ребенок видеть не должен, тем более иметь с ними дело, и ему никогда не следует об этом говорить. Потом, все в той же оцепенелой собранности, Элисон позвонила матери: «Мне нужно, чтобы ты приехала и увезла Робин. Пожалуйста. Как можно быстрее», – а потом смяла записку Рича. («Почему ему жаль? Он что, разбил что-то?» Робин обязательно задала бы эти вопросы, если бы увидела записку.) Потом Элисон сунула скомканную записку в самую глубину мусорного ведра, под чайные пакетики, картофельные очистки и яичную скорлупу.

«Внезапный сердечный приступ», – сказала она Робин несколько дней спустя, когда дочка могла спокойно вернуться домой и когда все свидетельства смерти ее отца были тайком унесены добрыми полицейскими. На прикроватной тумбочке Элисон появились только что выписанные таблетки от бессонницы, единственное, что помогало ей спать по ночам. Была ли она не права, переписывая историю, вычеркивая кое-какие строки, потому что защищала собственного ребенка? Как бы там ни было, с тех пор она ни разу не изменила своей версии. Они переехали в новый город, в новый дом, только бы до Робин не дошли никакие слухи.

– Бога ради, прекрати! – велела себе Элисон, резко вставая и выходя в кухню, как будто пытаясь стряхнуть с себя мрачные воспоминания. – Какого черта? Прекрати думать об этом, глупая женщина.

Элисон налила себе еще вина и залпом выпила весь бокал, стоя возле рабочего стола в кухне. От вина у нее свело рот, словно от лекарства. На улице все еще гремел гром.

В следующую минуту, когда раскаты стихли, из гостиной до нее донесся мужской голос. На мгновение Элисон решила, что сошла с ума, что каким-то образом сумела воскресить своего давно умершего мужа. Сошла с ума? Или напилась? Элисон торопливо вернулась в гостиную и увидела – хвала небесам! – что телевизор снова заработал, а ведущий выпуска новостей торжественно вещал о последнем кризисе с беженцами. Элисон тяжело рухнула на диван, из ее горла вырвалось рыдание.

– Спасибо, – хрипло сказала она телевизору.

Перепад напряжения? Нарушение соединения? Кто знает, но и ее ноутбук деловито обновлялся. Все вернулось к норме. Паника прошла.

Элисон вытерла глаза, высморкалась, дрожа от облегчения.

– Соберись, – приказала она себе. – Рехнулась, старая корова, довела себя до такого состояния. – Элисон прижала руку к груди, чувствуя, что сердце бьется слишком быстро. – Теперь все в порядке. У тебя все хорошо.

Глава шестая

В стрессовых ситуациях хорошо иметь рядом маленького любопытного ребенка, который позволяет вам не терять почву под ногами. Так размышляла Фрэнки в течение нескольких следующих дней. Как и все четырехлетки, Фергюс жил исключительно настоящим: радовался, задавал кучу сложных вопросов, ответы на которые его совсем не интересовали, потому что он тут же, опустившись на четвереньки, начинал рассматривать ползущего жука в луже интересной формы. Он требовал внимания так нежно и невинно, что Фрэнки была только рада оказывать ему это внимание. В результате к середине недели она уже почти чувствовала себя так, будто кошмарное путешествие в Йорк ей только приснилось, а не произошло наяву. Воспоминания об этом еще возвращались к ней: ошеломленное выражение лица Гарри Мортимера, когда их глаза встретились, его неожиданно высокий рост, то, с какой интонацией он произнес имя ее матери… И все это на фоне песни Тома Джонса в исполнении его вульгарной копии. Пережитое переставало казаться Фрэнки реальным.

– Что ты теперь будешь делать? – мягко спросил ее Крэйг два дня спустя, когда Фрэнки так больше и не заговорила о своем отце. – Ты попытаешься с ним пообщаться? Может быть, напишешь ему письмо?

– Не знаю, – ответила Фрэнки, морща нос. – Вероятно, мне следовало бы это сделать. Но что я ему скажу? Я не хочу еще больше ухудшить его положение.

– Как может такой славный и восхитительный человек, как ты, ухудшить чье-либо положение? – удивился Крэйг.

Фрэнки не слишком хотелось отвечать на этот вопрос. Хотя она ценила его жизнерадостную поддержку, но сама была уверена, что ее внезапное появление не принесло никакой радости жене Гарри. Да и самому Гарри, если судить по выражению лица его спутницы жизни.

Она будет делать то, что делала всегда. Ничего. Пусть вся ситуация растает вдали, скроется за более насущными вопросами повседневной жизни. Да и кому нужен биологический отец? Ее мама вышла замуж за Гэрета Карлайла, когда Фрэнки было двенадцать лет, за вежливого, легкого на подьем Гэрета, ставшего хорошей заменой отца. В этом году он вышел на пенсию и отправился в Пальма-де-Майорка, чтобы поваляться на солнышке. Фрэнки догадывалась, что так он справляется со своим вдовством. Возможно, в будущем у нее возникнет желание еще раз наладить отношения с Гарри, но пока она не станет над этим задумываться.

В четверг Фрэнки отвела Фергюса в детский сад, где он обычно проводил утро, обменялась шутками о хорошей погоде с несколькими другими мамами. По дороге домой она зашла в гастроном, чтобы побаловать себя и Крэйга капучино. В будущем, может быть, осенью, когда Фергюс должен был отправиться в школу, они надеялись снять достойное помещение, в котором оба могли бы работать (Фрэнки мечтала о залитой светом студии с огромными окнами на чердаке). А пока им приходилось ютиться на противоположных концах кухонного стола. Они по очереди присматривали за Фергюсом, чтобы приготовить ланч, выловить неоплаченные счета и между делом отправить белье в стирку.

– У вас собственный коттеджный бизнес, как очаровательно! – говорили их друзья на протяжении всех этих лет, как будто они жили и работали в красивом каменном фермерском доме, с курами во дворе и собакой, бьющей пушистым хвостом по плиточному полу. Одна журналистка даже взяла у них интервью для статьи под названием «Любовь на рабочем месте». Прочитав готовую статью, Фрэнки должна была признать, что автору удалось показать их рабочую обстановку уютно-идиллической. На самом деле они теснились в бывшей муниципальной квартире Крэйга на четвертом этаже дома на Лэдброк-Гроув с видом на автостраду. Но это был их дом.

Вернувшись в свой квартал, Фрэнки поднялась по лестнице, думая, что вместо обжигающего кофе ей, пожалуй, стоило купить что-нибудь холодное. Примерно раз в году температура в их квартире ощущалась как комфортная. В остальное время в ней было или душно и влажно, как в этот день, или царил леденящий холод, когда им приходилось работать в пальто и шерстяных шапках, словно студентам.

– Черт подери, – простонала Фрэнки, входя в квартиру, ощущая, насколько неприятно липким стало тело. – На улице жарища.

Она замолчала, услышав голоса, и нахмурилась, пытаясь понять, кто пришел. Крэйг очень ревниво относился к своему рабочему времени, посвящая редкие часы, когда дома не было Фергюса, своей колонке. Иногда он даже не отвечал на телефонные звонки друзей, чтобы его не соблазняла возможность посачковать или отвлечься.

– Привет! – сказала Фрэнки, проходя в кухню. – О! – Она увидела за столом незнакомую женщину. Ее мозг одновременно отметил два факта. Во-первых, женщина явно чувствовала себя как дома, прислонившись спиной к радиатору и скрестив ноги. Во-вторых, женщина была удивительно похожа на Фергюса: те же темные кудрявые волосы, та же оливковая кожа, те же пухлые, красиво изогнутые губы… и тут Фрэнки оледенела, осознав, что перед ней Джулия, бывшая подружка Крэйга, вернувшаяся из небытия. – Привет, – повторила Фрэнки пересохшими губами, а гостья оценивающе оглядела ее.

– Привет, – ответила Джулия, и на секунду Фрэнки показалось, что это она гостья, что это квартира Джулии, а она вторглась в чужую семью. Понятно, почему бывшая Крэйга так вольготно чувствовала себя в квартире. Ведь она прожила в ней несколько лет до появления Фрэнки.

– Гм, – подал голос Крэйг, пребывавший в явном замешательстве. – Фрэнки, это Джулия. Джулия, это Фрэнки.

– Я догадалась, – выпалила Фрэнки. – Фергюс так на тебя похож.

При упоминании имени мальчика лицо Джулии просияло.

– Я полагаю, он в детском саду, – сказала она.

– Да, – подтвердила Фрэнки, пытаясь не глазеть на нее. Вот ты и явилась. А потом нервы у нее сдали, и она начала болтать все, что приходило в голову: – Он всегда замечательно проводит там время. В саду прекрасные сотрудники, и у него появилась лучшая подружка по имени Прина, с которой ему очень нравится играть в «Лего», и… – Она замолчала, пораженная странностью этого разговора. Совершенно невероятно, ей приходится рассказывать этой женщине детали о ее собственном сыне. Все то, что Фрэнки знает о Фергюсе, а Джулия – нет. Сколько было обнимашек, болтовни и глупых шуток, которым радовалась Фрэнки. А Джулия – нет.

– И как часто он туда ходит? – спросила Джулия.

Похоже, Джулия была настроена несколько критически. Или это лишь показалось Фрэнки? Может быть, по мнению Джулии, они доверяли ребенка посторонним людям, потому что не хотели присматривать за ним сами?

– Три дня в неделю, – сухо ответил Крэйг. И это совершенно не твое дело, добавило выражение его лица.

– Это хорошо для его социальных навыков, – сказала Фрэнки жизнерадостным «телевизионным» голосом, который был ей совершенно не свойственен. – У него появилось много друзей. И поскольку ему скоро в школу, мы подумали… – Крэйг посмотрел на нее, и она осеклась, закусила губу. – Вот, – пробормотала она. «Крэйг прав, – сказала она себе. – Мы не обязаны объяснять свои решения Джулии, которая бросила Фергюса в тот момент, когда он больше всего в ней нуждался. Мы ничего ей не должны». Тогда почему Фрэнки чувствовала себя так, словно это ее судили?

– Отлично! – сказала Джулия, хлопнув в ладоши. – Что ж, мне нужно будет иногда узнавать у вас эти детали. – Она широко улыбнулась. Джулия была привлекательной и спортивной женщиной, в бирюзовом топе стиля «кафтан», безупречно чистых белых укороченных джинсах и сверкающих серебристых шлепанцах. Крэйг говорил Фрэнки, что в прошлом Джулия была депрессивной и непредсказуемой – он употребил выражение «с расстроенными нервами», – но, как показалось Фрэнки, она выглядела совершенно нормальной. Сияющей даже. Вот только что она имела в виду, когда говорила о том, что ей будут нужны детали о детском саде? Она же не собирается?…

Фрэнки вопросительно посмотрела на Крэйга. Тот нахмурился и покачал головой, глядя на свою бывшую.

– Джулия, нет. Ты не можешь вот так просто прийти сюда и…

– Почему же нет? – Ее широкая улыбка неожиданно стала напоминать оскал крокодила. – Я его мать. – У нее заблестели глаза, и температура в комнате как будто упала. – Он был у тебя четыре года. Думаю, теперь моя очередь, не так ли?

– Что? – с тревогой воскликнула Фрэнки в тот момент, когда Крэйг повторил:

– Джулия…

И он сказал это таким тоном, какого Фрэнки никогда раньше не слышала, суровым и страшным, пробравшим ее до костей.

Из горла Фрэнки вырвался стон, потому что в глубине души она всегда знала, что этот день настанет, что мать Фергюса вернется и выдвинет требования. Он мой. Не твой. И хотя Фрэнки любила каждый дюйм этого малыша, она не могла забыть о том, что он не ее. Не ее по закону. По документам. Она всего лишь взяла его взаймы. И если Джулия захочет вернуться в жизнь Фергюса, заново познакомиться с ним, то как Фрэнки может лишать ее этой привилегии?

Она со страхом уставилась на Джулию, гадая, как к этому отнесется Фергюс. Он будет сбит с толку. Он считал своей мамой Фрэнки. Как они ему это объяснят? И была ли она жалкой эгоисткой, уже беспокоясь о том, что мальчик полюбит Джулию больше, чем ее?

– Я побеседовала с людьми в Совете граждан[7], – продолжала Джулия. – И они сказали мне, что права матери священны. У матери больше прав, чем у отца. Раньше я не могла справляться с ребенком, потому что была больна. У меня были кое-какие проблемы. Но сейчас мне лучше, и я готова начать с того момента, когда я ушла.

– Ты готова? – повторил Крэйг с таким ядовитым сарказмом, что Фрэнки показалось, со стен сейчас начнет облетать краска. – Ты готова начать с того момента, когда ты ушла. – Он покачал головой, не веря своим ушам, а потом снова обратился к Джулии: – Ты не можешь поступить так с ребенком, Джулия. Это так не работает. Ты не можешь нажать на «паузу», а потом снова нажать «пуск», когда тебе захочется. Скажи мне, где ты была, когда ему делали операцию из-за того, что у него резались зубы, когда он был болен, огорчен, испуган? В день его рождения? На Рождество? Когда он сделал первые шаги? Почему ты не была готова быть с сыном четыре года назад?

Его голос был пропитан горечью и яростью. Фрэнки моргнула. Его слова лились так свободно, с такой горячностью, что ей казалось, он не раз мысленно репетировал их. В прошлом Крэйг не говорил о Джулии, сказав, что выкинул ее из своих мыслей, из своей жизни, словно старую мебель. Фрэнки не знала, сколько боли и гнева все это время бурлило в нем.

– Крэйг, – робко сказала она, потому что ей было невыносимо видеть его таким. И к тому же, если Джулия действительно была больна и страдала от нервного срыва, то ему не следовало бы так нападать на нее. За такое человека едва ли можно винить.

– Что? – Его лицо было перекошено от гнева. – Она хочет забрать Фергюса. Что из этого ты не поняла?

Эти слова были словно пощечина.

– Забрать его? – в ужасе повторила Фрэнки и повернулась к Джулии. – Но я думала… – Она предполагала, возможно наивно, что Джулия всего лишь хочет проводить с мальчиком немного времени. Начать с ним новые отношения. Возможно, брать его к себе на несколько часов во второй половине дня, чтобы малыш привык и мог потом ночевать у нее. Проводить выходные. Это было бы нормально, правда? Ведь она же его мать и все такое? Никто не мог этого отрицать, безусловно. Но совсем забрать Фергюса, оторвать его от Фрэнки и Крэйга, от этой квартиры, от их привычного общения перед сном, от любимых детских площадок и глупых семейных шуток – нет. Нет. Это не вариант. Нет!

– Он мой сын, – сказала Джулия, вынув из рукава козырь. Козырь, которому они не могли ничего противопоставить. Фрэнки точно не могла.

Шок и страх нахлынули на нее. Сердце болезненно сжалось, будто пытаясь справиться сразу слишком со многим. Стало тяжело дышать. Неужели, когда вмешиваешься в жизнь чужой семьи, через несколько дней кто-то обязательно вмешается в твою? Как будто, отправившись в Йорк, чтобы найти своего отца, она каким-то образом выпустила на волю зло, которое теперь намеревалось разрушить маленький мир самой Фрэнки, уничтожить все, что она любила.

– Какая у него любимая сказка? Что он любит есть? Ты даже его не знаешь, – продолжал Крэйг. Его ноздри раздувались, пальцы вцепились в край стола, все его тело как будто приготовилось действовать, словно ему впрыснули огромную дозу адреналина. – Давай убирайся отсюда. Ты нам здесь не нужна.

– Крэйг, подожди, – сказала Джулия, и Фрэнки захотелось повторить ее слова. Крэйг, подожди, ты делаешь только хуже. Крэйг, подожди, не нападай на нее, послушай, что она тебе скажет. Крэйг, подожди, из этой ситуации должен быть разумный выход. Но он ненавидел Джулию, и Фрэнки это поняла. Он очень сильно ее ненавидел.

– Ты слышала, что я сказал, – прорычал он, ощетинившись, словно дикий зверь. – Прошу тебя, уходи.

Джулия с вызовом вздернула подбородок.

– Я пришла сюда не ссориться с тобой. – Она свирепо посмотрела на Крэйга, написала номер своего телефона на клочке бумаги и пододвинула его к Крейгу через стол. – Вот мои контакты. Позвони мне, когда будешь готов обсуждать это как взрослый человек. – Ее подбородок выдвинулся вперед. – Но ты должен знать, что у меня есть адвокат. Есть люди, которые мне помогут. И у меня есть право видеть собственного сына! – Выдержка неожиданно изменила ей, и из ее горла вырвалось рыдание. – Потому что он и мой сын тоже, не забывай об этом.

Она стукнула по столу, поднимаясь на ноги, и Фрэнки дрогнула, когда гневный взгляд женщины упал сначала на Крэйга, а потом переместился на нее. Джулия вышла из квартиры, громко хлопнув дверью. Наступившая после ее ухода тишина казалась оглушительно громкой, заполняя маленькое помещение. Все в кухне оставалось таким же, каким было час назад: жизнерадостные желтые стены, рисунки Фергюса, приклеенные к дверцам шкафов, две перевернутые вверх дном кружки на сушилке, фотографии счастливых дней, прикрепленные к холодильнику вместе с магнитами «Томас-Танк». И все же появление Джулии как будто околдовало это место, и окошки теперь казались маленькими и грязными. Фрэнки не смогла не заметить клубы пыли на полу в углу, след от чайного пакетика на столешнице, дверцу шкафчика, уже несколько месяцев висевшую на одной петле.

Фрэнки казалось, что ее сердце превратилось в гигантский камень, охваченный болью. Она поставила один стакан с почти остывшим капучино перед Крэйгом и рухнула на стул, сжимая в руке другой стакан.

– Что мы будем делать? – спросила она, и ее голос был похож на испуганное блеяние. – Что мы будем делать, Крэйг?

Глава седьмая

– Какой приятный сюрприз, – сказала Элисон, когда Робин села за столик напротив нее. Это была пятница, выходной день Робин, и она собиралась потратить этот день на уборку дома перед выходными. Надо было постирать белье и заглянуть в супермаркет, если останется время. Но сегодня ей захотелось увидеть родное лицо. «Как насчет ланча сегодня? В “Белой лошади”?» Такое сообщение она с надеждой отправила матери.

Должно быть, это была интуитивная прозорливость, потому что всего за десять минут до этого клиентка Элисон отменила встречу, и теперь они сидели в пабе, до которого обеим было удобно дойти. Компания Элисон, как всегда, подействовала на Робин успокаивающе. Она просмотрела меню и со знанием дела сказала, что домашние пироги с мясом очень хороши. Потом Элисон сняла солнечные очки и внимательно посмотрела на дочь.

– Все в порядке, дорогая?

Робин слабо улыбнулась. Откуда в мамах этот встроенный детектор тревог?

– Не совсем, – со вздохом ответила она, вертя меню в руках. – Джон потерял работу.

– О нет! – Рот Элисон сам собой приоткрылся. Новость поразила ее не меньше, чем Робин. – Не может быть!

– Может. Судя по всему, на факультете сокращение штата, – пояснила Робин. Джон проработал в университете восемнадцать лет. Это была работа на всю жизнь. Или он так думал. Джон был основным кормильцем в семье, выплачивал ипотеку, оплачивал отпуска, имел золотую кредитную карту. Более того: Джон гордился тем, что обеспечивает семью, он был старомоден в том, что следует делать мужу. Но когда два дня назад Бет Бродвуд подошла к Робин, чтобы выразить сочувствие – Сожалею о случившемся, – оказалось, что работа Джона и все, что она значила для семьи, рухнули, стоило Робин отвернуться.

– Я собирался сказать тебе, – мрачно сказал Джон, когда Робин все же спросила его, правда ли это. – Я просто… пытался выбрать подходящий момент.

Бедняге явно было стыдно, признание как будто сломило его. Он едва мог смотреть Робин в глаза, когда излагал факты усталым голосом человека, потерпевшего крушение.

– Мне так жаль! – пылко воскликнула Робин в ответ. – Какой кошмар! – Она взяла мужа за руку, сжала ее, желая облегчить ситуацию. Работа всегда была для Джона на первом месте. Он был из тех людей, которые не находят себе места во время длительного отпуска. А в университете чувствовал себя как рыба в воде. – Они убрали курс из программы или что? У всех проблемы?

Джон пожал плечами.

– Не знаю. – Он хотел что-то сказать, потом как будто передумал. – Теперь ты знаешь, – подавленно продолжал он. – Прости. У меня такое чувство, будто я подвел вас всех.

– Нет, Джон! – воскликнула Робин. – Ничего подобного. Ты никого не подвел. Это не твоя вина. Тебе просто не повезло, только и всего. Настоящее невезение.

– Джон опустошен, – продолжала свой рассказ Робин, сидя напротив матери и вспоминая мрачное лицо мужа. Несомненно, его настроение в последнее время, увлечение выпивкой, молчание и отстраненность от нее были связаны именно с этим. Ясно, что он не хотел перекладывать на нее свою ношу. И от этого Робин было еще хуже.

– О боже! Вот уж действительно плохая новость, – ответила Элисон. – А денег вам хватит? То есть я хочу сказать, он же проработал долгое время, верно? По крайней мере, они должны выплатить ему достойную компенсацию. Закон о труде, и все такое.

– Судя по всему, Джон не знает, сколько они ему заплатят, – объяснила Робин. – Я уверена, что он найдет другую работу, но… Это такой шок. Он выглядит раздавленным.

– Бедный Джон. Это удар по его мужской гордости. Твой папа был… – Элисон осеклась, невысказанные слова повисли между ними.

– Что? – спросила Робин. За последнюю неделю мать дважды упоминала об отце. Обычно это было ей несвойственно. – Папу тоже сократили? – задала она следующий вопрос, гадая, не отразилось ли это на его здоровье и не увольнение ли стало причиной сердечного приступа, убившего отца. Может быть, ей все же не стоит есть на ланч домашний пирог с мясом, подумала Робин, представив, как ее собственное сердце отсчитывает время в грудной клетке.

– Это было много лет назад, – отмахнулась Элисон и вернулась к прежней теме разговора: – Слушай, без обид, я думаю, что твоя работа вас не прокормит, – продолжала она. – Так что, если тебе не будет хватать, дай мне знать, потому что у меня есть сбережения. Помни об этом. Или, может быть… – Она склонила голову к плечу и внимательно посмотрела на дочь. – Ты же не так давно говорила, что тебе, пожалуй, стоит снова поискать более интересную работу, верно? Поэтому…

– Да, но…

«Вот это да, – подумала Робин, – с места в карьер». Она еще не успела переварить известие об увольнении Джона, не говоря уже о том, чтобы строить планы по воскрешению собственной карьеры.

– Возможно, это твой шанс. Ты же знаешь, как говорят: если жизнь подкидывает тебе лимоны, сделай из них лимонад. Дети уже достаточно взрослые, чтобы за ними присматривать, так? Ты могла бы связаться с факультетом, на котором ты работала. Уверена, что они примут тебя с распростертыми объятиями. Вот тебе и лимонад! – Подав эту блестящую идею, Элисон вскинула голову, подалась вперед, ее глаза засияли от возбуждения. О, она была самой гордой матерью в мире, когда Робин получила сначала диплом («Первая в нашей семье!»), затем и степень магистра («Понятия не имею, откуда у нее такие мозги»), а потом начала работать в университете, постепенно поднимаясь по карьерной лестнице.

Как Робин нравилось там работать! Ей было интересно, она каждый день решала новые задачи. Робин почти слышала, как жужжат нейроны в ее мозгу, и наслаждалась тем, что ее окружают в высшей степени интеллектуальные люди, каждый из которых жаждал учиться, находился в поиске открытий и информации. И там же дождливым вечером она познакомилась с Джоном на открытой лекции «Неизвестная Вселенная», когда судьба сначала отправила их в одну аудиторию, а потом усадила рядом. («Самое время! – с облегчением воскликнула Элисон, когда Робин объявила ей, что встречается с парнем. – А то я уже начала думать, что мне вскоре придется стереть пыль на полке «Незамужние» рядом со мной, чтобы и ты поместилась».)

Теперь, разумеется, все это казалось далеким прошлым. Когда родился Сэм, Робин взяла декретный отпуск, рассчитывая вернуться на работу. Но мальчик оказался болезненным, страдал от экземы, поэтому в решающий момент она не смогла оставить его. Потом родилась Дейзи, которая заходилась криком от горя и обиды, если кто-то кроме Робин осмеливался взять ее на руки. Короче говоря, прошло одиннадцать лет с того времени, когда Робин считала себя карьеристкой.

Она задумалась, не поздно ли ей вернуться. Робин изо всех сил старалась следить за публикациями в журнале «Нью Сайентист», когда позволяло время, но определенно отстала от жизни, если речь шла о последних открытиях в ее области. Кроме того, она потеряла уверенность в своих способностях. Когда-то она могла читать лекции сотням студентов и с энтузиазмом обсуждать с ними генную инженерию и молекулярную биологию. Теперь при мысли об этом Робин охватывал ужас. Представляя себя перед большой аудиторией, она чувствовала, как от волнения у нее на верхней губе выступал пот.

– Нет, мам, все в порядке. Я буду держать тебя в курсе, но я уверена, что все наладится, – сказала она, помолчав.

– Я тоже в этом уверена, – ответила Элисон. – Но почему все плохое случается сразу? Такая выдалась неделя, да? Помнишь грозу в понедельник? У меня на какое-то время отключились все электроприборы. Такая неприятность. И родители Джона поссорились… Ну и ну! Должно быть, что-то в воздухе. Как бы там ни было, – она театральным жестом схватила меню, – нам следует сделать заказ, потому что в два пятнадцать меня ждет Элизабет Перри, чтобы я сделала ей мелирование. А она всегда ворчит, если я опаздываю. Что ты будешь? Я съем мясной пирог и картофель по-деревенски. К черту все. В конце концов, сегодня пятница!

Робин углубилась в меню. Да, это была пятница, но отныне ей придется экономить, напомнила она себе, по крайней мере, до тех пор, пока Джон не найдет новую работу.

– Я буду салат и диетическую колу, – неохотно ответила она.

В субботу утром Джини Мортимер сонно заворочалась на широкой кровати. Под потолком лениво вращался огромный вентилятор. «Еще один день в раю», – подумала она, открывая один глаз и видя, как яркий солнечный свет пробирается сквозь отверстия в ставнях. Еще один день, а потом ей придется уложить в чемодан купальник и легкие платья, чтобы вернуться в реальный мир. Несмотря на неприятное начало отпуска, она отлично провела время.

Первый день Джини плакала, снова и снова вспоминая, как она увидела молодую женщину – Фрэнки, – которая застыла на месте и смотрела на Гарри. У нее тогда от недоброго предчувствия встали дыбом волоски на шее. Нисходящая гамма зловеще звучала в ее голове. Существует ли женская интуиция? Как бы там ни было, Джини просто все поняла.

Потом Гарри с несчастным видом признался, что это дочь Кэти Холлоуз.

– Я и Кэти, мы…

– Об этом я догадалась, – перебила его Джини, пока он не углубился в детали. Она даже не удивилась. Вместо удивления в ее сознании мгновенно засверкали воспоминания давностью в несколько десятилетий. Школьные соревнования тем летом, когда она проходила мимо спортивного поля со Стивеном в коляске. Они остановились, чтобы помахать рукой Гарри. Там была очень красивая молодая женщина с длинными каштановыми волосами и длиннющими загорелыми ногами. Она подпрыгивала рядом с беговой дорожкой, подбадривая бегущих детей. Джини помнила, как спросила у Гарри, кто это.

– Это Кэти, – ответил он тогда, и было что-то такое в том, как он произнес это имя, была особая мягкость в его улыбке. И Джини вздрогнула, когда они оба повернулись и посмотрели на девушку. При воспоминании об этом ее затошнило. Это Кэти. Женщина, с которой у меня роман. Этого он, разумеется, тогда не сказал. И хотите – верьте, хотите – нет, но когда тридцать пять лет спустя ее – и моя! – дочь неожиданно появилась в день нашей золотой свадьбы, это был настоящий сюрприз.

Было еще кое-что. Из глубин ее мозга всплыло еще одно воспоминание: вечеринка в конце учебного года в июле в пабе «Герб Бриклэйера» для учителей и их вторых половинок. Джини не думала, что сможет прийти. Стивен подхватил кишечную инфекцию, а Джон только что сломал зуб, когда играл в крикет. Но ее мама в последнюю минуту предложила присмотреть за детьми, и Джини решила, что заглянет в паб на часок. Она сменила топ, расчесала волосы, собранные до этого в «конский хвост», и даже накрасилась. Это был замечательный вечер, вспоминала Джини. Было непривычно идти по солнечной улице одной, и настроение у нее было приподнятым, потому что впервые за долгое время ей предстояло встретиться с мужем на светском мероприятии. Когда она пришла в паб, Гарри сидел рядом с той самой Кэти, они склонили друг к другу головы. В голове Джини тогда прозвенел предупреждающий звонок. Жена замечает такие вещи.

– Я думал, ты не придешь! – воскликнул Гарри. Он сразу вскочил, стоило ему увидеть Джини. Предупреждающий колокольчик зазвенел снова, когда Кэти посмотрела на них и быстро пересела за другой столик.

Джини оставила подозрения при себе. Ей и без того было чем заняться с четырьмя маленькими детьми. Но она украдкой вздохнула с облегчением, услышав от знакомого учителя, что мисс Холлоуз уехала из города и не будет больше преподавать в этой школе. «Так тому и быть», – подумала тогда Джини.

Но оказалось, что ничего не закончилось, так? Потому что вот она одна, без мужа, проводит этот их так называемый второй медовый месяц. О, жизнь умеет порой жестоко подшутить над человеком.

Весь первый несчастный день на Мадейре Джини не сомневалась, что совершила самую страшную ошибку в своей жизни, поддавшись ярости и боли. Но после этого она взяла себя в руки и постаралась отвлечься от тревоги. Скучала ли она? Черта с два. Каждый день она плавала в бассейне, прочитала четыре замечательные книги, а ее кожа приобрела идеальный бронзовый оттенок.

Было ли ей одиноко? Ни капельки. Она познакомилась с двумя дружелюбными женщинами из Пемброкшира, отдыхавшими вместе, и они несколько раз приглашали Джини выпить с ними коктейль и поужинать. Персонал отеля был безупречно добр: ей приносили напитки, пока она загорала в шезлонге; советовали посетить вечер кабаре, оставляли самые красивые тропические цветы на ее подушке, когда разбирали ее постель по вечерам. Она даже немного потанцевала на дискотеке «Музыка шестидесятых» под мелодии группы Martha and the Vandellas, как будто ей снова было двадцать лет. Понятно, что ее чемодан уже был полон сувениров для обожаемых внуков. Она не смогла удержаться в магазине подарков. Джини обожала быть бабушкой, и одной мысли об улыбках внуков было достаточно, чтобы успокоить ее в самые мрачные моменты.

До этого момента Джини всегда была занята. Она вырастила четырех детей, двадцать пять лет работала преподавателем игры на фортепьяно и при этом готовила, занималась домом и совершала покупки. Когда дети выросли и вылетели из гнезда, Джини оставалась активной, работала волонтером в местном благотворительном магазине и помогала с детьми в детском саду недалеко от дома. Их с Гарри дом оставался открытым для всех Мортимеров. По субботам они собирались на ужин, в день рождения каждого члена семьи она устраивала специальное чаепитие: настоящий йоркширский чай со сливками и домашние сконы[8], а также пирог по выбору именинника. Никогда Джини не была счастливее, чем в те минуты, когда ее семья была рядом с ней, все в безопасности, все наслаждались ее ужинами и пирогами, а она могла с восхищением смотреть на замечательных людей, которыми стали ее дети.

– Не представляю, как тебе это удается! – восклицали все три сестры Гарри. – Откуда ты берешь силы? – Они угощали гостей магазинным тортом «Баттенберг»[9], в лучшем случае печеньем Wagon Wheel.

Что ж, Джини находила силы, потому что любила готовить для своей семьи. Таков был простой ответ, даже если, честно говоря, в последнее время семейные сборища давались ей непросто. Она оставалась без сил после всей этой беготни по магазинам, выпечки и приема гостей. Но, разумеется, в этом Джини никогда бы не призналась никому, кроме Гарри. Нет, потому что это того стоило.

Ох, Гарри, печально подумала она, поворачиваясь на бок в огромной кровати и прижимая к себе подушку. Его неверность, его предательство как будто отрезали ее от всего этого. Как он мог нанести такой ужасный удар семье? Почему он начал искать внимания на стороне, в объятиях другой женщины, когда она, Джини, всегда любила его всем сердцем? Гарри разбил ей сердце. Он разрушил их семью. Как она сможет вернуться и посмотреть им всем в лицо, когда их брак в руинах, когда будущее наполнено неуверенностью? Сможет ли семья по-прежнему наслаждаться вечеринками или совместными субботними ужинами после всех этих открытий? Они с Гарри так долго были парой, пережили столько бурь между ними, но это… это ощущалось как ураган. Один из тех ужасных ураганов, которые показывают в новостях. Они сметают все на своем пути: деревья, дома, жизни, все отброшено в сторону.

Джини со страхом ожидала следующего дня, когда отпуск закончится. Ее пребывание на Мадейре было похоже на побег в сияющую капсулу, полную кратковременных удовольствий, далекую от боли и стыда, оставленных дома. В этой капсуле за ней ухаживали, ее баловали, здесь она была защищена от боли реальной жизни. Но следующим утром все это закончится. Ей придется собрать чемоданы, отдать ключ от своего номера и на автобусе отправиться в аэропорт, где она будет ждать рейса домой – со страхом, с покорностью. Ей придется выслушать извинения Гарри, возможно, даже сразу по прилете, если ему действительно так отчаянно хочется вернуть ее расположение. А потом, как только она окажется дома, ей придется столкнуться со всеми соседскими сплетницами. Как только они ее увидят, их лица засияют, они потянутся к ней, словно железные опилки к магниту. Новости уже распространились среди соседей, как лесной пожар, слухи передавались из дома в дом. (Вы слышали? У него ребенок на стороне. Да, у Гарри Мортимера. Кто бы мог подумать? Она оставила его в аэропорту, вы представляете? Она правда так поступила.)

Хуже того, в определенный момент, когда они больше не смогут это откладывать, им с Гарри придется начать разговор, принять какое-то решение. Гарри скажет ей, как он намерен поступить с ней, а Джини придется в ответ рассказать о своих чувствах. Неделей раньше она заявила: «Она или я», – а Джини не из тех, кто отступает от своих слов. Что, если Гарри выбрал ее, эту его новую дочку? Что, если скажет, что все это время любил Кэти? Их брак никогда не оправится от такого удара.

От такой перспективы в голове Джини зазвучали минорные ноты. Все это было настолько ужасно, что не выразить словами.

Повернувшись на другой бок и уютно устроившись среди мягких удобных подушек, Джини закрыла глаза, не желая больше думать ни о Гарри, ни о его предательстве. «Если бы я только могла остаться здесь, – с тоской подумала она. – Остаться здесь и никогда больше не возвращаться…»

Глава восьмая

«Мать не выходила на связь всю последнюю неделю, и это было очень странно», – думала Пола, паркуя машину на стоянке аэропорта в воскресенье. Они с Джини всегда были близки, каждый день не раз говорили по телефону или обменивались сообщениями, а то и встречались. Когда Пола в первый раз стала мамой, Джини была для нее путеводной звездой в первые недели материнства. Она часами катала коляску с крошечным Льюком, мучившимся от колик, давая дочери возможность хоть немного поспать. Разумеется, Пола всегда любила мать, но, только увидев, с какой нежностью и с каким терпением Джини обращается с внуками, она по-настоящему поняла, насколько крепкими могут быть семейные узы и какой сильной может быть любовь между поколениями. Но в последние семь дней мать не прислала ни одного жизнерадостного сообщения, не позвонила, не выложила никаких забавных фото в семейную группу в Ватсапе. Без Джини в жизни Полы образовалась дыра.

И не только Пола попала в зону молчания. Никому из семьи мать не писала и не звонила. Пола сначала отправляла ей сообщения, текстовые и голосовые, чтобы поддержать, но они оставались без ответа. Потом она начала волноваться, что ее мама сбежала в самоволку во время пересадки или произошло что-то плохое. Спустя два дня Пола в панике позвонила в отель, так как ее мучило дурное предчувствие: А что, если?… Если с мамой что-то случилось, когда она была одна, Пола убила бы папу за это. Убила бы собственными руками. Но… «Ваша мать в отеле и говорит, что с ней все в полном порядке, – заверил ее менеджер на очаровательном неуклюжем английском. – Она прекрасно проводит отпуск, но не хочет ни с кем говорить».

Вот оно как. В конце концов, можно было понять, если Джини захотелось ненадолго отключиться от реального мира. Но только… ее мама была гордой женщиной, и путешествия в одиночестве были совершенно не в ее характере. Пола догадывалась, что Джини, должно быть, рыдает в белоснежную гостиничную подушку, отчаянно одинокая, испытывающая неловкость оттого, что ей все приходится делать одной. «Скажите им, что со мной все в порядке». Пола представила, как мама с заплаканным лицом шмыгает носом, когда к ней в номер стучится менеджер. (Что подумает персонал отеля о семье Мортимер, которая допустила подобное? По мнению Полы, Гарри следовало бы лететь на Мадейру следующим же рейсом, умолять ее о прощении. Но вместо этого он вернулся в Йорк и гостил в доме Дэйва в Клементоре, потому что не мог оставаться один. «Хоть об этом бы подумал, когда изменял маме», – сердито сказала себе Пола.)

– Я отвезу папу в аэропорт, – предложила Пола Дэйву накануне вечером. Средний брат был ей ближе всех по возрасту, и она любила его сильнее остальных братьев за доброту и серьезность. Джон, самый старший, всегда бросался вперед и первым все делал. Стивен, самый младший, был бунтарем, постоянно замышлял всевозможные шалости. Дэйв и Пола были средними в семье, послушными детьми, уравновешивавшими ситуацию. – Я просто хочу сама встретить маму, понимаешь, о чем я? Я по-настоящему без нее скучала.

– Я тоже скучал, – сказал Дэйв, потом понизил голос: – Что касается папы… Честно говоря, он без нее совершенно потерянный. Не знает, что ему с собой делать. Он ни разу за всю неделю не приготовил себе ланч, пока мы с Банни были на работе. Говорит, что не хочет позволять себе вольности.

– Скорее, он не умеет включать тостер, – отреагировала Пола, закатив глаза. Ее папа принадлежал к «старой школе» мужей, которые считают кухню и все находящееся в ней территорией жены. «Но ему следовало бы хотя бы попытаться и что-нибудь себе приготовить, а не сидеть весь день голодным», – с досадой подумала Пола.

Как бы там ни было, теперь Пола и Гарри вместе шли через терминал. Обоим не терпелось встретить Джини.

– Зал прибытия вон там, – сказала Пола, указывая вперед. – Ну, что ты чувствуешь перед встречей с мамой? – поинтересовалась она, с болью в сердце вспоминая, как дрожала нижняя губа мамы в последний раз, когда они собирались вместе. – Ты уже подумал о том, что ей скажешь?

Гарри смотрел в пол, пока они шли, и Пола гадала, не вспоминает ли он сцену недельной давности и то, как поступила Джини.

– Ну, я уже миллион раз это говорил, – ответил он. – Мне искренне жаль, и я люблю ее. И я надеюсь, что она сможет простить меня. – На его лице появилось выражение испуга. – Но, если нужно, я повторю все это снова, как только ее увижу. И я буду повторять эти слова до тех пор, пока она не примет мои извинения.

– А что насчет Фрэнки, она с тобой связывалась? – спросила Пола, испытывая странное чувство, как это случалось всегда, стоило ей подумать об этой неизвестной сестре, загадочной гостье на празднике. Поле не удалось даже взглянуть на нее, но она почему-то все время представляла разгневанную молодую женщину, жаждущую мести. – Тебе удалось ее разыскать?

– Разыскать ее? – Они остановились перед экраном с расписанием прилетов и вылетов, и Гарри уставился на него невидящими глазами. – Ой, я даже не думал… То есть…

– Ты можешь поискать ее на Фейсбуке или загуглить ее фамилию, если знаешь, – продолжала Пола, до конца не понимая, почему она помогает отцу, хотя сама даже не знает, нужна ли ей сводная сестра.

– На Фейсбуке, – повторил Гарри, как будто это была какая-то страна, о которой он слышал, но никогда там не бывал. – Думаю, я мог бы попытаться, если ты считаешь, что это хорошая идея, – неуверенно добавил он. Тут его лицо просияло, и Гарри указал на экран. – Ее самолет приземлился! – воскликнул он. – Она вернулась. Она вернулась!

Гарри выглядел таким по-детски взволнованным, но при этом настолько нервным и уязвимым, что Поле впервые стало его немного жалко. Без мамы папа действительно был беспомощным. Если бы Дэйв и Банни не взяли его к себе, он бы, вероятно, всю неделю питался кое-как. Этим утром Пола заехала вместе с ним в родительский дом и обнаружила, что почта так и валяется кучкой на коврике у двери, комнатные растения поникли, а сливочное масло, оставленное на блюдце с предыдущих выходных, протухло.

– Папа, нельзя допустить, чтобы мама вернулась в такой дом, – сурово сказала она отцу, открыв дверцу холодильника и обнаружив, что он практически пуст. Пола отправила Гарри за продуктами, а сама принялась за уборку, удивляясь его беспомощности. Ничего удивительного в том, что ему хочется, чтобы все вернулось на круги своя. Возможно, после этого он будет ценить Джини чуть больше.

– Нам придется немного подождать, папа. Ей еще надо забрать чемодан и пройти паспортный контроль, – предупредила Пола, но Гарри уже торопливо шел к воротам.

Она последовала за ним, и они стали ждать вместе. Сначала прилетевшие выходили поодиночке, потом хлынули толпой, это был поток загорелых людей, жизнерадостных и окрепших после отдыха на Мадейре. Пакеты из дьюти-фри весело позвякивали. Раздувшиеся чемоданы катились на колесиках. Одна семья направилась к парковке. Другую встречали друзья. Мужчина и женщина в темных очках были явно с похмелья, они держались за руки и улыбались друг другу. Пассажиры выходили один за другим, но Джини все не было.

Через полчаса после того, как самолет приземлился, через ворота, тяжело шаркая ногами, вышел пожилой мужчина с ходунками. За ним ворота закрылись. Казалось, можно было услышать, как бурлит возбуждение Гарри: ворота оставались закрытыми. Он нахмурился и облизнул губы.

– Это странно, – сказал он. – Где же она?

– Мама, должно быть, зашла в дамскую комнату, чтобы подкрасить губы, – предположила Пола. Ведь все знали, что Джини красит ресницы, даже отправляясь работать в саду, а уж эффектные выходы она всегда любила. К тому же если бы сама Пола поссорилась с мужем до такой степени, что в ярости улетела в отпуск одна, она бы уж точно, черт побери, зашла в туалет и проверила прическу и макияж, прежде чем выйти из зоны прилета. А разве большинство женщин поступило бы иначе?

– Возможно, задержка с багажом, – предположил Гарри, глядя на свои часы. – Они же перевозят чемоданы в таких больших тележках, да? Никогда не знаешь, а вдруг одна из таких тележек застряла или… – Его голос прервался.

– Мама появится через минуту, – попыталась подбодрить отца Пола. Но прошла и эта минута, и следующая, и еще одна, и они оба начали сомневаться в этом.

«Все в порядке, мама?» – Пола отправила сообщение матери, пока Гарри шел к стойке информации, надеясь выяснить местонахождение жены. Через несколько секунд телефон Полы пискнул, оповещая о входящем сообщении. Пола прочла его и ахнула.

– Ой… Папа! – позвала она, моргая и снова перечитывая текст, проверяя, не сошла ли она с ума. – Тебе лучше подойти сюда и прочитать это…

– Не может быть! – изумленно выдохнула Робин, когда Джон передал ей последние новости о Джини. – Ее не было в самолете?

– А с ней все в порядке? – с тревогой спросила Банни, когда Дэйв сообщил новость ей. – Что ж… А когда она вернется?

«Какого черта???» – Это было сообщение Стивена. – Нужно ли нам вмешаться?»

– Черт подери, – выпалил Мэтт. Он сидел в шезлонге в патио, когда Пола вернулась домой, все еще не придя в себя от шока, и рассказала ему о самых последних событиях. – И что теперь?

Пола рухнула в кресло рядом с ним. Она никак не могла поверить в то, какое сообщение ей прислала мама. «Я решила остаться здесь еще на некоторое время, – говорилось в нем. Его простота граничила с грубостью. – Отлично провожу время. Не знаю, когда вернусь».

– Что теперь… – повторила Пола, массируя висок, чувствуя, как подступает головная боль. – Папе нужно каким-то образом убедить ее вернуться. Иначе… – она пожала плечами, мрачная, не в силах отойти от потрясения, – иначе ты не хуже меня знаешь, что из этого выйдет.

Глава девятая

«Я помню, ты говорила, что не хочешь об этом знать, – писала Кэти, мать Фрэнки, – но на случай, если передумаешь, вот факты». Письмо было засунуто в альбом с детскими фотографиями, который Гэрет убрал в коробку, когда разбирал вещи в их с Кэти доме вскоре после ее смерти. Фрэнки могла бы не найти это письмо еще в течение многих лет, возможно, вообще никогда, если бы однажды промозглым зимним днем Фергюс не начал оспаривать тот факт, что она и Крэйг тоже когда-то были младенцами. «Нет, – твердо заявил мальчик и замотал головой, отчего густые темные кудряшки пустились в пляс. – Вы мои мамуля и папочка. Не младенцы». Крэйг рассмеялся и нашел свой старый снимок-доказательство, когда он был новорожденным, моргал и не мог даже держать голову. От Фрэнки потребовали тоже найти такой снимок. Письмо, от которого все еще знакомо пахло мамиными духами, выскользнуло из фотоальбома. И с оглушительным треском ящик Пандоры открылся.

Письмо? Ей? Разумеется, Фрэнки сразу же вскрыла его, забыв о фотографиях, и у нее в груди стала, как пузырь, набухать радость. Последний сюрприз от матери, последнее письмо, которого она не ждала! «Какой подарок, какое счастье», – с удовольствием подумала она тогда. Но потом она увидела первые предупреждающие строки, сразу перечитала их, и радость сменилась тревогой, а сердце пустилось в тяжелый, беспокойный галоп. Она в смятении отложила письмо в сторону, но почувствовала, как оно притягивает ее. Так водитель смотрит на аварию на противоположной полосе шоссе. Не хочется смотреть. Хочется увидеть. Не хочется знать. Но насколько все действительно плохо?

Фрэнки осталась сидеть с письмом на коленях. Она подняла глаза на окно спальни, как будто искала подсказку. Ты впервые оказалась права, мама. Я не хотела знать. Я была счастлива с тобой, а потом с тобой и Гэретом, и мне этого было достаточно.

Но кто из людей смог бы не прочитать последнее письмо матери? Кто бы отказался от возможности в последний раз увидеть этот наклонный почерк, услышать слова, произнесенные маминым голосом? Взгляд Фрэнки снова упал на бумагу, и она продолжила читать, зная, что у нее не будет пути назад:

«Что ж, он был красив, а я была молода – и намного красивее, чем сейчас! А еще он был добрым, веселым и… Ну, ты знаешь. История стара, как мир: я в него влюбилась. Да, я знала, что он женат. Становлюсь ли я от этого плохим человеком? Вероятно, Фрэнки, но уже было слишком поздно. И потом, как это могло быть плохим решением, когда ты стала восхитительным продолжением нашего романа?!

Боюсь, он о тебе не знает. У него уже было четверо детей, и когда я узнала, что беременна, я понимала, что он не оставит их и жену ради меня. Это был конец учебного года, моя работа в школе тоже подошла к концу, поэтому я сбежала, пока ситуация еще больше не усложнилась. С тех пор я его больше не видела.

К черту! Так я подумала. Я могу справиться одна. Я хотела тебя. Понимаешь, я очень сильно тебя хотела. «С нами все будет в порядке», – сказала я себе (и тебе) и отправилась автостопом в Лондон с последним зарплатным чеком в кармане. Я потратила эти деньги на самую красивую белую кроватку для тебя и новое зимнее пальто для меня, а потом появилась на пороге твоей бабушки с вопросом, поможет ли она мне. И мы справились, правда? Мы не купались в роскоши, но ты никогда ни в чем не нуждалась. Ты всегда была окружена моей любовью, Фрэнки, и я надеюсь, что ты это ощущала, как только твое сверкающее поле силы, потому что я изо всех сил старалась окружить тебя им каждый божий день.

Твоего отца, моя дорогая, зовут Гарри Мортимер, он живет в ближайшем пригороде Йорка. Возможно, он давно переехал или умер, или у него уже семнадцатая жена к этому моменту, кто знает? Но если тебе захочется встретиться с ним, то вот его адрес: Бишопторп, Пенни-стрит, 12. Это около пяти миль от города. Даже если он уехал, четверо его детей выросли – они примерно твоего возраста! – так что ты могла бы встретиться с ними. У тебя наконец будут три брата и сестра. Ты всегда хотела иметь брата или сестру, верно? Мне жаль, что я не могла подарить тебе их сама.

Я сожалею, если шокировала тебя. Уверена, так оно и есть. Я могу представить, как ты читаешь письмо и замираешь, пытаясь переварить все это. И у меня щемит сердце, оттого что меня нет рядом, чтобы обнять тебя, попросить прощения за этот удар. Знаешь, я бы предпочла сама рассказать тебе обо всем. Мы бы с тобой поболтали как обычно. Надеюсь, ты не возненавидишь меня за то, что я вот так рассказала тебе обо всем. Я просто подумала: я не могу умереть и ничего тебе не сказать. Я не могу отбросить коньки и оставить тебя ни с чем: ни имени, ни намека. Теперь ты знаешь. Кстати, ты на него похожа. Разумеется, ты красивее, но это благодаря мне.

Моя самая любимая девочка, мой самый лучший человек, знай, что это было написано из любви к тебе. Когда бы ты ни прочла это письмо, я целую тебя издалека, желаю тебе всего самого наилучшего и всего счастья в мире.

С любовью, мама».

Одно письмо, один листок бумаги, и почва оказалась выбита из-под ног Фрэнки. Сначала она рассердилась: ее обманом заставили выслушать то, о чем она знать не хотела и всегда настаивала на этом. Потом она загрустила, оплакивая потерю любимой матери, чьим голосом, юмором и любовью были наполнены написанные ею от руки слова. Но в конце концов Фрэнки почувствовала, что сходит с ума от любопытства и ошеломлена новой информацией. Во-первых, три сводных брата и сводная сестра. Во-вторых, она похожа на своего отца. И в-третьих, она теперь знает его имя!

Одно-единственное письмо оказалось взрывоопасным, как динамитная шашка. Фрэнки тогда подумала: как она может написать этому Гарри Мортимеру и не ощущать, что ее письмо станет таким же оружием? Но злополучная поездка на север убедила ее, что письмо, вероятно, было бы лучшим вариантом знакомства. Фрэнки решила, что попытается еще раз, сделает удачную попытку, извинится, если испортила его праздник. И если он ей не ответит, значит, так тому и быть. По крайней мере, она попыталась.

И все же каждый раз, когда Фрэнки собиралась написать идеальное письмо, оказывалось, что ей не удается найти правильный тон, и она беспокоилась о том, как она себя преподносит. Ей хотелось произвести хорошее первое впечатление – второе впечатление, если быть честной, – но это было нелегко. Первое письмо вышло слишком жестким, она как будто защищалась. Следующее получилось излишне робким и извиняющимся, третье – чересчур дружелюбным, она выложила слишком много деталей о своей жизни; четвертое – отчаянным, почти умоляющим, пятое – сочетанием всех предыдущих. В конце концов Фрэнки отшвырнула от себя ручку и бумагу. Идеального письма просто не существовало.

И ее выводило из себя не только собственное неумение написать письмо. С того неприятного и незапланированного визита Джулии в прошлый четверг в квартире воцарилась атмосфера подавленности, как будто все они получили отсрочку в ожидании следующего драматического эпизода. Фрэнки чувствовала себя беспомощной перед лицом матери Фергюса и перед законом тоже. До этого она тешила себя надеждой, что со временем сможет усыновить Фергюса или хотя бы подать прошение об опекунстве. Но они с Крэйгом были вместе всего лишь три года. Ей не хотелось забегать вперед и слишком рано касаться этой темы. Теперь она сожалела о том, что не была более активной, и в сложившейся ситуации у Джулии было больше силы.

– Не волнуйся, – успокоил ее Крэйг. – Вся эта чушь о священных материнских правах… Сейчас все совсем не так, что бы они ни сказали ей в этом Совете граждан – если она вообще туда ходила, – держу пари, что она не рассказала им всю историю. Потому что никто в здравом уме не решит, что ее права на Фергюса перевешивают мои.

– Нам, наверное, следовало бы дать ей шанс, – неохотно ответила Фрэнки. Не потому, что ей понравилась Джулия или что-то в этом духе, а потому, что ей это казалось единственным достойным развитием событий. Джулия родила Фергюса. Он вырос в ее теле. Не говоря уже о том, что отказ Джулии от материнства стал счастьем для Фрэнки. Она была перед ней в долгу, правда.

– Это будет нехорошо для Фергюса, – без выражения ответил Крэйг. – Джулия – воплощение хаоса. И она его совсем не знает.

– Но она сказала, что чувствует себя лучше, – напомнила ему Фрэнки. На это он только фыркнул.

– Одни разговоры, – пробормотал Крэйг. – Подожди, все еще изменится. Не забывай, я ее знаю.

Это было не слишком большим утешением. Потому что Фрэнки ее не знала и не догадывалась, на что та способна. Поэтому, даже если ей хотелось быть справедливой по отношению к Джулии и не вычеркивать ее из своей жизни, Фрэнки поймала себя на том, что держится поближе к Фергюсу на празднике у его подруги Прины. Обычно она пила кофе в ближайшем кафе, подальше от разбушевавшихся малышей. Но не в этот раз.

– Вот с этим нам, мамам, приходится мириться, да? – со смехом сказала ей одна из женщин, пока они ползли по блестящему красному туннелю, чтобы вытащить застрявшего малыша. И эти слова вонзились во Фрэнки, словно кинжалы. Она уныло подумала о том, что перестанет быть мамой, если Джулия заберет Фергюса. За один вечер этот мир закроется для нее, резко опустятся металлические жалюзи, оставляя ее за его пределами. Мысль об этом была невыносимой. Фергюс стал самым замечательным подарком, бонусом, который шел в придачу к Крэйгу. Фрэнки одновременно влюбилась в них обоих, и ей безумно нравилось учиться тому, как быть мамой для Фергюса. «Как ты думаешь, вы могли бы завести общего ребенка? То есть еще одного ребенка». Об этом подруги время от времени спрашивали Фрэнки, и она всегда мучилась с ответом. Да, разумеется, она была бы рада родить ребенка от Крэйга, но она уже так беззаветно обожала Фергюса. Осталось ли вообще место в ее сердце для другого малыша?

Фрэнки считала само собой разумеющимся, что он навсегда останется ее сыном, а она – его мамочкой, вот в чем дело. Но она не была его матерью, так ведь? А теперь она оказалась в опасности: Фергюса – и ощущение материнства – могли увести у нее из-под носа.

– Ну разве нам не повезло? – ответила она матери, заговорившей с ней, выдавив из себя смешок. Но в глубине души она чувствовала, что готова вцепиться в Фергюса и никогда его не отпускать. Порой не понимаешь, насколько ты счастлив, пока не столкнешься с угрозой все потерять.

Наступил понедельник, и Фрэнки, первым делом отправив Фергюса в детский сад, смогла вернуться мыслями к работе, которой она планировала заниматься следующие несколько часов. Она успела пообщаться с возможным новым клиентом, руководителем отдела искусств в достойной компании, выпускавшей поздравительные открытки, и тот попросил ее предложить идеи для нового дизайна. Теперь она обдумывала идею линейки открыток с семейством драконов и за выходные сделала несколько набросков в блокноте: покрытые чешуей хвосты, округлые животы, величественные крылья и пышущие огнем ноздри. Ведь все любят драконов, верно? Особенно таких толстеньких и забавных, какими она их видела. Теперь ей требовалось перенести свои мысли, смелые и яркие, на бумагу в надежде, что они понравятся клиенту.

Должно быть, почтальон приходил, пока ее не было дома, потому что на коврике у двери лежал конверт, адресованный Крэйгу. Было в его толщине и ощущении от как будто накрахмаленной дорогой бумаги нечто такое, что заставило Фрэнки еще раз посмотреть на него, пока она шла в кухню. На почтовом штемпеле был код восточного Лондона и название компании, которое она не узнала: «Харгривс и Уинтер». Звучало как название юридической фирмы, с тревогой подумала Фрэнки, кладя конверт на стол перед Крэйгом.

– Это тебе, – сказала она.

Он, хмурясь, сидел перед ноутбуком и пытался придумать начальные фразы для обзора на книгу, который он писал для культурного раздела газеты.

– Ага, – пробормотал он, уставившись в экран, а потом сощурился и снова начал печатать.

Фрэнки замялась. Большой альбом для набросков и цветные карандаши звали ее, но она не удержалась и снова посмотрела на конверт. У нее появилось плохое предчувствие.

– Может быть, тебе стоит открыть конверт, – предложила она. – Похоже, в нем что-то важное. Не могу отделаться от тревоги… – Фрэнки не договорила, не желая испытывать судьбу, произнося слова вслух. Возможно, она слишком много думала о сложившейся ситуации и сделала неверный вывод. Так ведь?

Крэйг с удивлением посмотрел на нее, но согласился. Он сломал печать и достал бумагу, лежавшую внутри. Он быстро просмотрел текст и резко вздохнул.

– Я, черт подери, так не думаю, – сказал Крэйг, и его лицо потемнело. Он через стол пододвинул письмо к Фрэнки, из его горла вырвалось рычание. – Вот дерьмо! Мне стоило догадаться, что она попытается сделать нечто подобное.

Интуиция не обманула Фрэнки. Письмо было из адвокатской конторы. Коротко и по делу: в связи с изменившимися обстоятельствами их клиентка, мисс Джулия Атанас, выдвигает иск об определении места жительства ее сына, Фергюса Джейкобса, сначала под совместной опекой, чтобы в конце концов он все время жил с ней. Адвокаты надеялись, что мистер Джейкобс согласится с этим. В противном случае они будут рекомендовать посреднические встречи для разрешения ситуации.

Слова насмешливо танцевали перед ней на странице, и Фрэнки услышала свой собственный стон боли, как будто ее кто-то по-настоящему ударил.

– Определение места жительства, – вслух прочла она, не веря своим глазам. Ее руки дернулись от желания немедленно обнять вертлявое теплое тельце Фергюса, уткнуться лицом в его кудрявые волосы и окунуться в исходящее от него добро. Разве она этого не знала заранее? Разве ее страх не был оправданным?

– Джулия хочет, чтобы он у нее жил, – мрачно сказал Крэйг. – Жил у нее, когда он ее совсем не знает. Что ж, только через мой труп. Этого не будет.

Сердце Фрэнки тяжело стучало, боль отдавалась в ребрах при страшной, невыносимой мысли о том, что Фергюс больше не будет жить с ними. Что она не сможет укладывать его спать, не будет смотреть на его красивое спящее личико, не услышит его хихиканья, песен и изображаемых им звуков железной дороги… О боже! Нет. Об этом даже думать было страшно.

– Они не могут… То есть никто не мог подумать, что так лучше для Фергюса, – с ужасом пробормотала Фрэнки. – Он живет здесь, с нами. Мы – его семья!

Все возвращается к семье, думала она в оцепенении, пока Крэйг ходил по кухне и крыл последними словами свою бывшую. Неужели с семьей нужно быть связанным кровью и генетикой, чтобы она имела значение? Потому что их маленькая семья из трех человек, частью которой она стала, строилась на любви. Но внезапно это оказалось невероятно хрупким. Фрэнки росла единственным ребенком, ее мама уже умерла, а отчим уехал из страны, поэтому Крэйг и Фергюс были ее единственной семьей, если не считать Гарри Мортимера и его клана, а их она не считала. Ей казалось смешным, что технически, Гарри и четверо других его детей могли с большим правом считаться семьей Фрэнки, чем два человека, которых она любила больше всего на свете.

– Мы будем за него бороться, – решительно объявил Крэйг. – Мы пройдем весь путь до конца, если потребуется. Она не победит. Ни за что на свете. Джулия не отберет его у нас.

– Не отберет, – согласилась Фрэнки, желая чувствовать себя такой же уверенной в этом.

Банни заглушила мотор и отстегнула ремень безопасности, пытаясь собраться с силами после долгой дороги. В выходные казалось, что им придется оставить у себя Гарри еще на неделю, поэтому она с радостью позволила Маргарет, сотруднице пиар-отдела в SlimmerYou, уговорить ее на то, чтобы прочесть лекцию в Глочестершире. В тот момент для Банни это был шанс побыть вечером одной. Разумеется, Гарри был очень милым, и понятно, в какое состояние его привела ссора с Джини, но… Ну, если быть честной, он очень раздражал в повседневной жизни. Постоянно жаловался на ее ужины: недостаточно мяса, слишком мало картошки. Гарри с подозрением отнесся к кускусу и авокадо («В мое время такого не было») и не переносил пищу с приправами. Ему в голову не приходило убрать за собой или помыть посуду. Порой он обращался с Банни словно с идиоткой – советовал, как ухаживать за цветочными клумбами в маленьком саду позади дома, настаивал на том, чтобы подробно объяснить ей несколько раз подряд правила игры в крикет. А ей на самом деле просто было на это наплевать.

Банни не была идиоткой. Более того, она не выносила, когда кто-то, особенно мужчины, составлял о ней такое мнение и обращался с ней соответственно. Ее первый муж привык доминировать и оскорблял ее, и посмотрите, что из этого вышло.

Но все же она сдерживалась, прикусила язык и терпеливо слушала Гарри всякий раз, когда он нагонял на нее скуку разговорами о блокировке мяча ногой и продолжительности иннинга. Банни напоминала себе, что он, вероятно, очень сильно тоскует без Джини и поэтому считает, что искупает свою вину, пытаясь быть полезным. Но, к счастью, Гарри переехал к Джону и Робин, так что он перестал быть проблемой Банни. Теперь, когда он собрал свою сумку и съехал от них, она уже почти пожалела о том, что согласилась проделать весь этот путь до Котсуолда. Банни с удовольствием посидела бы с Дэйвом дома, наслаждаясь тишиной и покоем.

– Я знаю, что ты предпочитаешь не ездить на юг дальше Бирмингема, но организатор предложила ради такого случая собрать три группы. И они готовы заплатить немного больше, только бы ты приехала, – уговаривала ее Маргарет. – И потом, ты же в тех местах родилась, верно? Что ж, им понравится местная история успеха. Идеально!

– Ах, – предчувствуя неприятности, ответила Банни. – Дело в том, что я бы предпочла не афишировать тот факт, что я там родилась, если быть честной. Просто потому… – Она замялась, вспомнив, как местные газеты напечатали статью, пересказывая ее историю с ненужными непристойными деталями, сопроводив текст фотографией Банни. – Это вопрос конфиденциальности.

– Но ты выступишь? – надавила Маргарет. – Я могу сказать им «да»?

С Маргарет непросто было спорить, поэтому, поколебавшись немного, Банни в конце концов сдалась и сказала:

– Хорошо, но только в этот раз. – Итак, она согласилась. Она тайком проберется в графство на один-единственный вечер, а потом снова ускользнет, как будто ее там и не было. Она намеренно разорвала все связи с этим регионом, и ей меньше всего хотелось запутаться в каком-то из обрывков.

И вот теперь она припарковала машину возле средней школы, где должна была состояться встреча худеющих, всего в пятнадцати милях от того места, где она провела самые несчастные и страшные годы своей жизни. Эту часть своего прошлого Банни намеренно блокировала, стоило ее мыслям устремиться в том направлении. И вот теперь, когда она оказалась так близко к тому месту, она почувствовала, что ее осаждают воспоминания. Маленький дом. Запах лосьона после бритья, которым пользовался ее муж. Тот момент, когда она очнулась в больнице, сбитая с толку и дезориентированная…

Банни содрогнулась, сидя за рулем собственного автомобиля, чувствуя себя маленькой, печальной и уязвимой. Она вспомнила, какой сломленной была какое-то время, как она не могла найти путь в темноте. «Фу ты, я все же совершила ошибку. Мне не следовало поддаваться на уговоры и заходить так далеко», – в отчаянии подумала Банни. Почему она позволила Маргарет уговорить себя вместо того, чтобы послушать собственные инстинкты?

Она положила руку на ключ зажигания, гадая, не стоит ли ей снова повернуть его, завести мотор и придумать какую-нибудь отговорку. Она могла бы сослаться на лопнувшее колесо, внезапный кишечный грипп, атаковавший ее уже на автостраде. В прошлом она сказывалась больной и запомнила, что если вдаваться в подробности, то люди просто говорят: «Окей, не беспокойся об этом», – только бы тебя заткнуть.

Но в этот момент на парковке появилась элегантно одетая женщина с большой сумкой в руке. Она направилась к дверям школы, и Банни подумала, что это, должно быть, Сэлли Коулз, руководитель группы худеющих, перед которой ей предстояло выступать. Стоило об этом подумать, как женщина повернулась, увидела Банни, сидевшую в машине, и направилась к ней.

– Привет! Вы, должно быть, Банни! – крикнула она, когда Банни опустила стекло. – Замечательно, вы нас нашли. Мы так ждем вашего выступления. Вы нас вдохновляете!

Путь назад был отрезан. Банни надеялась, что за ответной сияющей улыбкой ей удастся скрыть тяжесть на сердце, тревогу от того, что она оказалась тут.

– Отлично, – сказала она. – Я буду через пять минут. Мне нужно позвонить, это быстро, – добавила Банни, что было неправдой, но, по крайней мере, означало, что эта женщина не будет стоять у машины и ждать ее.

– Конечно-конечно, – ответила Сэлли. – Что ж, нас легко найти. Войдете в двойные двери и пройдете в главный зал. Следующие двадцать минут я буду заниматься подготовкой, поэтому вы просто заходите и начинайте, когда будете готовы. – Она просияла улыбкой, показав аккуратные белые зубы. – Вы по-настоящему мотивируете нашу группу. Спасибо, что приехали.

– Спасибо, что пригласили меня! – сказала Банни, добавив в голос столько энтузиазма, сколько смогла. «Вы нас вдохновляете», – сурово повторила она про себя, когда Сэлли отошла и стала открывать двери школы. С тех пор как она жила в этой местности, Банни потеряла половину своего веса, она стала счастливее и увереннее в себе. Больше никто не давил на нее и не заставлял чувствовать себя никчемной.

– Ты сделала это, – обратилась она к своему отражению в зеркале, пудря нос и брызгая на себя духами, чтобы вернуть себе храбрость. – Не надо выглядеть такой испуганной. Через час все закончится. Подумай о том, через что тебе пришлось пройти, чтобы оказаться здесь. Ты настоящий боец.

Банни посмотрела через плечо на своего картонного двойника, как всегда лежавшего на заднем сиденье, и немного поморщилась, глядя на широкую фальшивую улыбку. В те времена улыбка никогда не касалась ее глаз. Только сейчас она понимала, что эта улыбка говорила: «Я потерялась в этом большом старом теле, я прячусь в нем и надеюсь, что у меня все наладится. Но пока я помогу себе чипсами и вином, пока не почувствую, что смогу справиться».

Ох, Рэйч. Бедная старая большая толстая Рэйчел.

– Это все в прошлом, – еле слышно напомнила себе Банни, выходя из машины. Она открыла заднюю дверцу, потянулась за собственным несчастным изображением «до», и ее руки обхватили широкую картонную талию, словно сжав ее в объятиях. – Ты Банни, и ты справишься.

Это прозвище дала мать, когда ей было лет семь. С пушистыми белокурыми волосами, круглыми голубыми глазами и – да-да, именно так – с очаровательно выступающими вперед передними зубами девочку сначала нежно называли «моим зайчиком», но потом она превратилась в «Банни»[10]. Маленькая Рэйчел послушно морщила нос, как настоящий заяц, и от этого ее мама смеялась и ерошила ей волосы. Зайчата такие милые! Кто бы возражал, чтобы его так называли? Имя прижилось на долгие годы, пока Рэйчел не стала стеснительным тинейджером. Она бы предпочла умереть, только бы не выделяться из толпы, не говоря уже о совершенно не классном прозвище. И «Банни» исчезла вместе с выступающими зубами (спасибо местному ортодонту), она снова стала Рэйчел, обычной, вечно краснеющей прыщавой Рэйчел. Эта Рэйчел хорошо играла в нетбол и плавала, пользовалась популярностью и среди девочек, и среди мальчиков. Годы учебы в школе, потом в колледже и на первых двух местах работы были легкими, пока…

Ладно. Нет смысла вспоминать о том, как она влюбилась в очаровательного Марка Робертса и как плохо все закончилось. Особенно сейчас, когда она стоит перед полным залом, который ждет, когда она начнет.

Банни постучала по микрофону, сделала глубокий вдох и улыбнулась присутствующим своей лучшей и самой сияющей улыбкой. Еще раз и с чувством:

– Добрый вечер всем. Меня зовут Банни Холлидей, и я рада сообщить вам, что девять месяцев назад меня выбрали «Лучшей худеющей года» среди участников программы SlimmerYou. Я потеряла почти десять стоунов!

Раздались оглушительные аплодисменты.

– Вот такой я была три года тому назад, – продолжала она, указывая на своего тучного двойника, стоявшего на подпорке рядом с ней. – Это я с широкой улыбкой на лице. Вы можете подумать, что я выгляжу счастливой. Но нет. В глубине души я была несчастна. Я поглощала мороженое и печенье. С легкостью могла в одиночку съесть на ужин «семейную» пиццу вместе с чипсами, луковыми кольцами, куриными крыльями… Все и сразу. Гарнир ведь не считается, верно?

Комментарий был встречен понимающими улыбками. Это придало ей смелости, и Банни продолжала:

– Поэтому нет, я не была счастлива. Я плохо спала, у меня было мало энергии. Мысль о физических упражнениях настолько смущала меня, что я не могла об этом думать. Поплавать в местном бассейне, где мне пришлось бы демонстрировать дрожащие жиры? Забудьте об этом. Реши я побегать трусцой по улицам, меня обсмеяли бы подростки или, того хуже, обогнали пенсионеры на электрических инвалидных колясках. Нет уж, спасибо. Все, что я могла сделать, это, задыхаясь, доползти до кухни, чтобы еще раз перекусить, а потом вернуться обратно на диван и смотреть телевизор. Даже это ощущалось как усилие.

Банни замолчала, стараясь не вспоминать, каким опасно мягким становился голос Марка, когда он возвращался домой вечером и заставал ее в таком виде. Мерзкая жирная сука. Ты только посмотри на себя.

– Ирония заключалась в том, – сказала Банни, пытаясь выбросить его из головы, – что я достигла таких размеров, но больше всего мне хотелось сделаться совсем маленькой, чтобы меня никто не видел. – Она склонила голову к плечу с выражением самоуничижения на лице. – Вы наверняка скажете, что я могла бы найти лучший способ достичь этого, чем все больше увеличивать свой вес, так?

Зал ответил ей смехом, кое-кто кивнул. Они понимали ее. Они были с ней.

– Мой врач считал, что у меня опасное для жизни ожирение и риск возникновения диабета, – продолжала Банни. – У меня было повышенное давление, более высокий риск сердечного приступа и инсульта. Все эти состояния – угроза для жизни. Могу вам сказать, что я чувствовала себя полной неудачницей. Я находила предлоги, чтобы не общаться с людьми, поскольку чувствовала, что люди меня осуждают. Я больше не могла смотреть на себя в зеркало, потому что стыдилась себя. Я считала себя плохим человеком. И все же…

В этой части выступления она всегда ощущала, как зрители с надеждой подавались вперед. Потому что именно в глубинах отчаяния находился поворотный пункт, момент перемен.

– И все же внутри меня осталось маленькое зернышко, – теперь она говорила медленно. В этом месте истории у нее всегда сжимались кулаки, ее охватывала та самая решимость из прошлого. – Во мне оставалась маленькая частица, сохранившая гордость. И она говорила: что-то пошло не так. Не таким человеком я собиралась стать. И знаете что? Только я могу исправить ситуацию.

«Ты очень хороша, – сказала Маргарет, когда впервые услышала, как Банни выступает перед аудиторией. Ты очень искренняя. Я посмотрю, смогут ли тебя снять для ТВ. Они тебя полюбят». («Нет, – сразу сказала Банни. – Никакого ТВ. Я хочу оставаться максимально незаметной. Если ты не против»).

Мужчина в аудитории поднял руку, и Банни улыбнулась ему коротко и приветливо.

– На все вопросы я отвечу после выступления, – пообещала она, прежде чем вернуться к своему рассказу. – Поэтому я решила, что изменюсь. К черту то, что думают другие люди. Я собиралась заняться спортом. Но не потому, что об этом мне сказал врач. Не потому, что дети кричали мне на улице: «Толстуха!» Не потому, что меня вынудили к этому многочисленные злобные замечания, которые я слышала за спиной или получала в лицо. Нет. – Она сделала эффектную паузу. Вперед, девочка, сказал голос Маргарет в ее голове. – Я собиралась заняться спортом и сбросить вес, потому что я этого хотела. Потому что я хотела измениться.

Зал закивал активнее. У некоторых уже появилось такое выражение на лице, которое бывает, когда слушают с почтением. А мужчина с поднятой рукой по-прежнему пытался привлечь ее внимание, заметила Банни с ноткой раздражения.

– Прошу прощения! – выкрикнул он, помахивая кистью руки.

Банни его проигнорировала.

– Но это нелегко, согласны? Принять решение и придерживаться его. Я вижу, что каждый из вас столкнулся с таким испытанием. Всего лишь придя сюда, вы уже взяли на себя обязательство, отправились в свое путешествие. Поэтому вы поймете, когда я скажу, что первые несколько недель я все время спрашивала себя…

– Прошу прощения. – Мужчина не унимался. На этот раз он говорил громче. Он уже размахивал рукой из стороны в сторону.

Банни замолчала, потеряла нить рассказа, оглядываясь и пытаясь встретиться взглядом с Сэлли, руководителем группы, которая ее представляла. Неужели ей никто не поможет и не заткнет этого мужчину? Но никто не пришел ей на помощь, поэтому она натянуто улыбнулась.

– Если вы не возражаете, то я предпочитаю отвечать на вопросы в конце… – начала было Банни, но мужчина уже задавал свой вопрос.

– Это правда, что вы зарезали мужа? – выкрикнул он.

По аудитории прошла волна удивления. Ошеломленная Банни стояла перед слушателями.

– Я… – Она запнулась, ей казалось, что пол под ее ногами поднялся и накренился. – Что? Я…

– Я никогда не забываю лица. Это же были вы, так? Вышли замуж за того парня, Марка Робертса? Мой дядя жил в соседнем доме. Бейкерфилд-роуд, верно?

Банни сначала бросило в жар, потом в холод. Она с трудом сглотнула, во рту пересохло, мозг как будто оказался в невесомости.

– Нет, – сумела произнести она. – Вы ошибаетесь. – Банни почувствовала, что отношение аудитории к ней мгновенно изменилось, в воздухе повеяло холодом, воцарилась мертвая тишина, и в этой тишине каждый из присутствующих начал менять свое мнение о ней.

Возможно, она вовсе не одна из нас.

Она действительно это сделала?

И ей еще хватает наглости стоять тут и учить нас!

Сэлли торопливо подошла к мужчине, положила руку ему на плечо и наклонилась к нему. Чары были разрушены, по залу автоматной очередью пронесся шум разговоров. Все бойцовские инстинкты в теле Банни велели ей бежать как можно быстрее, скрыться, не заканчивая выступления, сесть в машину и вернуться на шоссе.

– Вы действительно его зарезали? – выкрикнула какая-то женщина из толпы. В ее вопросе смешались ужас и восхищение. У Банни заалели щеки, ей стало жарко, она почувствовала себя униженной. Ей казалось, что с нее сорвали маску, сдернули камуфляж, оставив ее стоять перед людьми уязвимой и напуганной.

– Прошу прощения у вас всех за это происшествие, – простонала Сэлли, заламывая руки, пока крупный парень выводил мужчину из зала.

– Я всего лишь задал вопрос, – запротестовал тот, вырываясь из рук охранника, и свирепо глядя на Банни. – Отвали от меня! Это нападение, вот что. Убери от меня свои лапы!

Сердце Банни гулко стучало. Ее трясло. Сражайся или беги, сражайся или беги, говорило тело, закачивая адреналин в вены. А затем холодный, решительный голос в ее голове сказал: «Сражайся. Ответь. Продолжай говорить. Ты как раз дошла до самой интересной части истории. Улыбнись во весь рот и продолжай. Не позволяй этому ублюдку победить тебя».

И тогда Банни сделала это. Хотя ей отчаянно хотелось заплакать, хотя ее трясло, нервы не слушались, а пот тек по спине, она осталась стоять на месте, комически округлила глаза и сказала:

– Знаете, должно быть, у меня очень типичное лицо. Это просто кошмар. Каждый думает, что знает меня! Так случается везде, куда бы я ни пошла. Кто-то принимает меня за подругу племянницы, кто-то за бывшую официантку из местного паба, кто-то за одноклассницу. Но, скажу честно, сегодняшний вариант оказался чуть более драматичным, должна отдать должное. – Ей даже удалось засмеяться, и аудитория, да благословит ее Господь, рассмеялась вместе с ней. Их вера в нее явно была немного восстановлена.

Продолжай. Дыши.

– Но на тот случай, если вас все же мучают сомнения, позвольте вас заверить здесь и сейчас: моя вторая половина жива и здорова. Скорее всего, муж сейчас сидит дома, положив ноги на кофейный столик, и смотрит спортивную программу, пока я выступаю перед вами. – Она подняла бровь. – Во всяком случае, так он мне сказал некоторое время назад… – Слушатели снова рассмеялись. Ей удалось спасти тонущий корабль, и не важно, что она говорила о Дэйве, а не о своем бывшем. – Итак, на чем я остановилась? Ах да. Эти трудные первые недели. – Она состроила еще одну смешную гримасу. – Адские недели. Боже мой, я их никогда не забуду…

И она продолжала говорить, выступление было спасено, Банни почти взяла себя в руки. Во всяком случае, внешне. Потому что внутри у нее все горело от ужаса и стыда из-за того, что только что произошло. Она отправилась прямиком в страшное прошлое, к попискиванию и жужжанию медицинских аппаратов, к полицейскому, делавшему записи и попросившему ее подписать заявление, к присяжным с каменными лицами в зале суда.

Каким-то чудом она все еще говорила на автопилоте, сумев вернуть внимание аудитории, и слушатели снова впитывали каждое ее слово. Но, боже мой, все было кончено. «Для меня все было кончено», – подумала Банни, переводя дух. Как только выступление будет завершено, как только ей разрешат уехать, она поедет домой к Дэйву и безопасной анонимности. И что бы ни говорила Маргарет, как бы она ни упрашивала, Банни больше никогда не будет выступать перед публикой, никогда. Вот так.

Глава десятая

Что-то странное произошло с Элисон после того грозового вечера. Она не смогла бы сказать, в какой именно момент все изменилось, но ее обычная жизнерадостность как будто померкла, словно регулятор счастья выставили в положение «низкое». Закончив работу в понедельник, она поймала себя на том, что по дороге домой заехала на заправку, хотя у нее еще оставалось полбака. Она остановилась поболтать с парнем за кассой, пока не заметила, что он с виноватым видом смотрит ей за спину на клиентов, ожидающих своей очереди. Элисон густо покраснела и быстро сунула кошелек в сумку.

– Знаете ли, некоторым из нас хочется сегодня попасть домой, – злобно заметил кто-то, когда она торопливо шла к выходу.

Когда Элисон снова села за руль и вставила ключ в зажигание, эти слова снова прозвучали в ее голове. Потому что в отличие от ворчливой женщины из очереди Элисон не чувствовала привычного энтузиазма, думая о возвращении домой. Даже наоборот – при мысли о том, что она войдет в дом и усядется, как обычно, в гостиной, Элисон с изумлением осознала, что чувствует себя… подавленной от такой перспективы.

Подавленной. Она фыркнула, завела мотор и выехала на шоссе. Что за мелодрама! Она – и вдруг подавлена! Смешно. Разумеется, она не подавлена.

Но когда она вошла в дом и заперла за собой входную дверь, это чувство вернулось к ней снова. Какое-то уныние опустилось на ее волосы и плечи, словно мягкие ледяные снежинки. Элисон всегда считала свой дом маленьким уютным убежищем от остального мира, но этим вечером у нее возникло ощущение, будто стены смыкаются вокруг нее. Она задыхалась. Понимая, что это неразумно, что она слишком бурно реагирует, Элисон прошла через кухню, вышла через заднюю дверь и рухнула на ступеньки, тяжело дыша.

Глупая женщина. Что в нее вселилось, почему она так себя ведет? Может быть, молния повредила клетки ее мозга в тот момент, когда отключила телевизор? Опершись локтями о колени, она уронила голову на руки, ожидая, чтобы это ощущение прошло, прислушиваясь к звукам из соседнего сада, где устроили барбекю. Она слышала, как соседка Лоис смеется, веселясь с маленькой дочкой, а в другом саду поют дети, качаясь на качелях. И хотя все эти звуки были веселыми, люди радовались, по какой-то причине этим вечером Элисон хотелось плакать.

Честно сказать, это сбивало с толку. Ошарашивало. Элисон никогда себя так не чувствовала. Она всегда дорожила вечерами дома, весь день ждала того момента, как войдет в дом и закроет за собой дверь, оставив за ней весь остальной мир. Телевизор и ужин – это ее устраивало. Элисон всегда говорила, что ничто не сравнится с телевизором и ужином под его ворчание. Вот только совершенно внезапно это перестало казаться таким привлекательным. Ей перестало этого хватать.

Должно быть, тебе иногда бывает тяжело одной, Элисон, сказала Джини Мортимер в ее голове с таким надоедливым сочувствием, что Элисон почувствовала, как волоски встают дыбом. Потому что она была в порядке. Она была в полном порядке!

И все же… Элисон продолжала разматывать нить событий обратно к тому моменту, когда погас экран ее телевизора. Она вспомнила, какой ужас испытала при мысли о том, что проведет вечер без него. Ее можно было бы принять за теленаркомана, так она запаниковала, когда ее оторвали от наркотика. Она испугалась, что ей придется остаться один на один со своим одиночеством.

Элисон смотрела в сад, ничего не видя, рассеянно прислушиваясь к визгу и крикам из соседнего двора, где дочка Лоис плескалась в детском бассейне. Где-то зазвучала музыка – должно быть, в том доме, где устроили барбекю, – Элисон встала и отвернулась, не в силах выносить звуки чужой радости. Она вернулась в кухню, и какая-то сила заставила ее отпереть дверь в гараж, где стоял любимый старый автомобиль Рича, красный «Дженсен Интерцептор», его гордость и радость. Когда он умер, Элисон отдала или продала многое из его вещей, но расстаться с его машиной она не смогла. Он провел столько счастливых часов, занимаясь «несерьезной работой», как он это называл.

– Ты все еще хранишь это старье? И ты даже на ней не ездишь? – время от времени с ноткой неодобрения спрашивала Робин, как будто ее мать была слаба на голову и слишком сентиментальна. – Тебе бы следовало продать ее, мама, готова поспорить, что машина стоит целое состояние!

«Да, я все еще храню это старье», – подумала Элисон, открывая дверцу машины и усаживаясь на переднее сиденье (желтовато-коричневая искусственная кожа, такого теперь не делают). Она сложила руки на руле и опустила на них голову. «Ох, Рич. Ну почему тебе пришлось меня оставить? – Слезы потекли по ее щекам. – Почему ты не поговорил со мной о том, какое отчаяние ты испытывал?»

Слез оказалось достаточно, чтобы Элисон выпрямилась и взяла себя в руки.

– Прости, – сказала она вслух. – Не хотела испачкать твою машину тушью для ресниц. – Она высморкалась и сморщилась, потому что говорила с пустотой.

Элисон откинулась на спинку, пытаясь вдохнуть остатки аромата его лосьона после бритья, который мог остаться на обивке. Но это было напрасно. Все следы Рича давно исчезли. Теперь от автомобиля слабо пахло сыростью и старостью. («Да, – с досадой сказала Робин в ее голове, – потому что ты никогда никуда на ней не ездишь! Потому что ты ею не пользуешься. Машина только занимает место в гараже и в твоей голове, мама!»)

Элисон вытащила из кармана бумажный носовой платок и нежно вытерла пыль с приборной панели. Потом на мгновение положила руку на рычаг передачи, провела пальцем по индикатору и немного повернула зеркало заднего вида. Элисон понимала, что ее дочь в чем-то права, но этим вечером она была благодарна за комфорт «Дженсена», за ту связь, которую она хранила с более счастливыми временами. Может быть, в выходные она отчистит автомобиль, снимет паутину, украшавшую колеса, отполирует старый кузов. Просто на тот случай, если Рич решит взглянуть на нее оттуда, где он теперь. Так он поймет, что Элисон все еще думает о нем.

– С нами все будет в порядке, – сказала она себе спустя некоторое время самым храбрым голосом, на который только была способна. – С нами все будет в порядке, правда? Разумеется, будет.

Потом, почувствовав себя значительно лучше, поскольку волшебство «Дженсена» сделало свое дело, Элисон вышла из машины, аккуратно закрыла дверь в гараж и снова заперла ее. Теперь ужин. «Что-нибудь по-настоящему восхитительное, – решила она. – Пожалуй, я устрою славный кутеж, чтобы выбросить все из головы. Идеально».

– Мэтт, это ты? – крикнула Пола, услышав, как открылась входная дверь. – Иди сюда и посмотри на это. – Она сидела на кухонном столе с ноутбуком на коленях и смотрела на экран. Отмотать, посмотреть еще раз. Отмотать, посмотреть еще раз. – Мэтт, это ты?

– Что случилось? – Мэтт с влажными волосами вошел в кухню и бросил плавки и мокрое полотенце на пол рядом со стиральной машиной. Он весь день обрезал деревья возле Касл-Ховард[11] и воспользовался случаем, чтобы после работы искупаться в озере. Покажите ему хотя бы немного воды, и он разденется догола и нырнет в воду, как радостный спаниель, какой бы ни была погода.

– Вот это, – сказала Пола, не отрывая глаз от экрана ноутбука. – Подойди и посмотри.

Она не придала особого значения электронному письму от фотографа с прикрепленным к нему Zip-файлом. Это был их с Мэттом подарок родителям на золотую свадьбу: профессиональный фотограф сделал снимки торжества и собрал их в красивый альбом. Когда она заказывала съемку, фотограф сделал ей специальное предложение. За небольшую сумму сверху он готов был предоставить не только фото, но и видео значимого события. Эту любезность предложил оказать племянник фотографа, который проходил у него обучение и которому очень хотелось этим заняться. Пола всегда жалела о том, что они не пригласили человека, который сделал бы видео ее собственной свадьбы, и завидовала подругам, которые могли пересматривать счастливое событие снова и снова. Поэтому она согласилась на предложение фотографа и оплатила его.

Утром он прислал ей имейл, прося проверить снимки и удалить те, которые она не хочет включать в альбом. Фотограф сообщил, что отредактированное видео он пришлет отдельно на DVD и на флешке, хотя племянник сделал еще и мини-фильм с самыми яркими моментами, который он прикрепил к этому письму. У Полы было несколько свободных минут до того, как начать готовить ужин, поэтому она взяла ноутбук, чтобы просмотреть фотографии. Одна фотография привлекла ее внимание. Это был идеальный снимок ее кузины Лайзы, улыбающейся в объектив. На заднем плане были Пола и ее отец. Потом Пола посмотрела еще раз. Потому что она точно была на празднике в розовом платье без рукавов, а женщина позади Лайзы была одета в бледно-голубую рубашку и джинсы. И это было странно.

Пола нахмурилась, увеличила фото и поняла, что это точно не она. Хотя у женщины были такие же темные волосы, как у Полы, и такой же курносый нос, она была моложе, и у нее не было челки. И тут она заметила, как напряженно эта женщина и ее отец смотрят друг на друга. Неужели это она, Фрэнки, таинственная сводная сестра? Определенно, это она!

– Фрэнки, – вслух произнесла Пола, вглядываясь в экран и рассматривая молодую женщину. Так вот она какая, младшая сестра Полы.

Понятно, что ужин был забыт. Пола, словно безумная, принялась просматривать остальные фото, пытаясь найти другие изображения Фрэнки. Ей удалось увидеть еще один снимок, на котором та только что вошла в зал. Ее темные глаза были широко раскрыты, в них читалась неуверенность, Фрэнки осматривалась. Перед Полой были все доказательства.

– Боже мой… – пробормотала она, переходя от одного снимка к другому. До и после. До и после. И она действительно увидела некоторую напряженность на лицах родителей на более поздних снимках, когда Фрэнки уже побывала на вечере и вытащила наружу старый секрет. Объектив поймал дрожащие губы Джини, напряженное лицо отца. Они, вероятно, пытались переварить произошедшее. Черт подери! Этого было так легко избежать.

Поле было не по себе после признания отца. Она расстроилась из-за него, из-за этой Фрэнки, честно говоря, из-за всего мира, сыгравшего с ней такую шутку. Но достаточно было посмотреть на эту младшую сестру на том фото, где она выглядела почти испуганной. Это не было лицо разрушительницы семьи, которая явилась, чтобы доставить всем неприятности, вовсе нет. Фрэнки выглядела так, будто она стояла и думала: Вот дерьмо.

И в эту минуту Пола вспомнила о видео. Племяннику фотографа было двадцать один год, он только что окончил колледж и явно имел творческие способности, потому что мини-фильм с лучшими моментами получился на уровне голливудского трейлера. Вот подняли транспарант, вот привезли торт. Украсили зал цветами и расставили блюда на буфете. Вот появились Джини и Гарри, счастливые и возбужденные, и увидели баннер с золотой фольгой, красиво украшенный зал. А вот и гости, объятия и рукопожатия, радостные возгласы. Короткие отрывки из поздравлений, несколько танцев – боже, вы только посмотрите на тетю Пен, что она вытворяет? – а потом… Пола остановила фильм. В этом кадре снова была Фрэнки на краю танцпола. Она нервничала, большие темные глаза оглядывали зал.

Пола нажала на паузу, посмотрела снова. Этот кадр был еще интереснее, потому что на заднем плане появился ее отец с очень странным выражением лица, как будто Фрэнки явилась из потустороннего мира. Он протянул к ней руки, его рот приоткрылся. Как такое возможно? – говорили его глаза. – Неужели это в самом деле ты?

Затем, почти мгновенно, в кадре появилась и Джини. Вы только посмотрите на нее, ощетинилась, словно обороняющаяся кошка, схватила Гарри за руку жестом собственницы и командирши. Она практически тащила его прочь. Одно мгновение можно было увидеть шокированное выражение на лице Фрэнки, ее отчаяние, но потом угол съемки снова сменился, и на этот раз камера остановилась на Банни и Дэйве. Они танцевали и смеялись, пока она пыталась научить его правильным па. Отмотать, посмотреть еще раз. Отмотать, посмотреть еще раз.

– Видишь? – сказала Пола Мэтту, показывая ему эти кадры. – Смотри! Это она. Это Фрэнки.

– Черт подери. – Он посмотрел на экран. – Она очень на тебя похожа.

– Я знаю. – Отмотать, посмотреть еще раз. Пола не могла оторваться от экрана. Перед ней была мини-сага, разыгранная в нескольких коротких кадрах: надежда, узнавание, неприятие. Вернуться назад, посмотреть еще раз. Ее сестра.

Мэтт подошел к холодильнику и, потеряв надежду, заглянул в него.

– Что ты планировала на ужин? – спросил он. – Я обещал Гэйву, что мы встретимся в пабе в семь тридцать. Хочешь, чтобы я начал что-то чистить? Или что-то порезал? Может, заглянуть в меню навынос?

После рабочего дня Мэтт всегда был голоден как волк. И голоден еще больше, если ему удавалось поплавать. Вспомнив об этом, Пола как будто разорвала волшебные чары и наконец оторвалась от экрана.

– Ах да… Прости. Гм. – Она собиралась запечь филе морского окуня с лимоном и черным перцем, нажарить противень миниатюрной картошки «Джерси Роялс» и подать все это с зеленым салатом и помидорами с чесноком. Понятно, что она ничего из этого не приготовила. – Как, по-твоему, это баловство – заказать еду навынос в понедельник вечером?

– Ни в коем случае. – Мэтт был сговорчив, как всегда. – Я иду в закусочную. Ребята! – крикнул он, выходя из комнаты. – Что вам принести из закусочной?

Пола снова осталась наедине с ноутбуком. На экране остановился снимок ее сестры. Ее сестры. Внезапно Фрэнки стала для Полы реальной, перестала быть угрожающей тенью. Это была женщина с застенчивой улыбкой и вопросительным, полным надежды взглядом. После празднования золотой свадьбы прошло больше недели, но, насколько было известно Поле, Фрэнки не предприняла еще одной попытки выйти на связь с Мортимерами. Неужели Джини отпугнула ее? Неужели у Полы от новообретенной сестры останется только эта минута на видео? Она внезапно поняла, к немалому своему удивлению, что хочет большего.

Хлопнула входная дверь, когда Мэтт ушел в закусочную, и пальцы Полы запорхали по клавиатуре. Она писала короткое письмо братьям. Она напечатала:

«Привет всем!

Это немного странно. Фотки – и видео!! - нашей сводной сестры я прикрепила к письму. Семейное сходство очевидно! Я заинтригована, ничего не могу с собой поделать. Как насчет вас, ребята?

Насколько я понимаю, от мамы по-прежнему ни слова. Новостей нет. Она не ответила даже Льюку, а он отправил ей снимок пирога, который сам испек на занятиях по кулинарии. Это было настолько на нее не похоже, что я снова позвонила в гостиницу, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Судя по всему, у нее все отлично, но она все еще не хочет ни с кем общаться. Бедная мама, мне ее так жаль. Я договорилась с папой, что мы с ним встретимся завтра в городе за ланчем, тогда я с ним обо всем и поговорю.

Надеюсь, мы скоро увидимся. Джон, ты отвезешь ребят в крикетный клуб в субботу, как обещал? Передавайте от меня привет вашим вторым половинам.

Целую, П.».

Глава одиннадцатая

До встречи с Джоном у Робин никогда не было достаточно долгих или радостных отношений. Она была застенчивой и неуклюжей и «не очень-то к этому стремилась», со слов ее матери. У Робин было такое ощущение, что она как-то неверно понимает все, что связано с противоположным полом. По-видимому, так оно и было, потому что мужчины обрывали общение с ней примерно через полтора месяца. Хуже всего было то, что почти все они говорили одно и то же: «Робин, ты хороший человек, и когда-нибудь ты станешь для кого-нибудь отличной женой, но сейчас я просто хочу повеселиться». Иными словами, давали понять, что с ней никакого веселья нет. Это не те слова, которые повышают уверенность девушки в себе.

День, когда она оказалась рядом с Джоном на лекции «Неизвестная Вселенная», стал судьбоносным. В конце лекции она поняла, что ее мокрый зонтик прислонился к его сумке. Робин не знала, куда деваться от стыда, извинялась за свою неловкость, но, к ее облегчению, Джон со смехом отмахнулся от ее извинений.

– Такое иногда случается, – сказал он, и Робин заметила, какие у него красивые карие глаза, открытое, дружелюбное лицо. – Пожалуй, я смогу тебя простить, если ты выпьешь со мной бокал вина…

«О! Неужели он со мной флиртует? – удивилась Робин. – Будь веселой, – поспешно напомнила она себе. – Не веди себя как жена!» Она поняла, что думает о Мишель Кросли, своей самой непредсказуемой однокласснице. Сдав выпускные экзамены, она отправилась работать крупье в Лас-Вегас и, если верить фейсбуку, вела сейчас роскошную жизнь в Америке. «Постарайся быть как Мишель».

– Я думала, ты никогда меня об этом не попросишь! – воскликнула Робин, смеясь и пытаясь сделать так, чтобы ее глаза засверкали (ради этого она тренировалась перед зеркалом). – Эй, давай пустимся во все тяжкие и закажем бутылку.

«Боже, какой же это тяжелый труд – быть веселой», – решила Робин, провстречавшись с Джоном три недели. Она пила больше, чем обычно, ноги у нее болели от танцев в барах на Свайнгейт. Казалось, они с Джоном отлично ладили, но Робин уже начала задумываться, существует ли такое понятие, как слишком много веселья. Возможно, она играет не в своей лиге и ей следовало бы прекратить притворяться и признать, что она куда более благоразумная и скучная, чем кажется. Но, познакомившись с Мортимерами через несколько недель после Рождества, она передумала.

– В субботу у нашей Полы день рождения, – робко сказал тогда Джон. – И мама настаивает, чтобы я привел тебя на один из ее вечеров с чаем. Ты не против? Родственников у меня многовато, и все они очень шумные, поэтому, если ты не захочешь, я не стану тебя винить…

Робин была заинтригована. Она всегда считала, что знакомиться с родителями намного легче, чем заливаться коктейлями и пытаться сексуально танцевать.

– По-моему, звучит отлично, – жизнерадостно сказала она.

Джон не преувеличил, когда сказал, что его семья «шумная». Поначалу Робин была ошарашена тем, что в оклеенной обоями гостиной в Бишопторпе собралось огромное количество членов семьи с их детьми и партнерами. Все они громко говорили, подшучивали друг над другом, оглушительно хохотали над семейными шутками и воспоминаниями. Робин подумала тогда, что это настоящая семья, и почувствовала укол зависти оттого, что у нее такой семьи никогда не было, пока она росла. Но в следующую минуту Джон представил ее своей сестре Поле, и та восхищенно ахнула, когда Робин робко вручила ей горшок с зимним жасмином и поздравила с днем рождения.

– Ну разве ты не прелесть? Спасибо, он великолепен! – А Джини, мама Джона, подошла к ней с чайником, угостила сконами («Только что из духовки!»). И все они были такими милыми, такими дружелюбными и приветливыми, что Робин почувствовала, как расцветает в этой теплой обстановке.

Она увидела и другую сторону Джона. Он был любящим сыном и помог матери убрать посуду; он был старшим братом, заботившимся о братьях и сестре; добрым, внимательным хозяином дома, следившим за тем, чтобы Робин хорошо проводила время и участвовала в разговорах.

– Ты им понравилась! – объявил Джон, когда они сели в машину и он повез Робин домой. Она почувствовала такой прилив счастья, словно прошла какой-то важный тест. Возможно, в конечном итоге Джон и не был из другой лиги. Возможно, Робин может быть самой собой, если она понравилась его семье.

Они продолжали встречаться, недели превратились в месяцы, и Робин казалось, что все краски и звуки в ее мире стали ярче и громче. Она жила и оценивала жизнь с большей радостью и интенсивностью, чем когда бы то ни было раньше. Робин быстро поняла, что Мортимеры умели проводить время вместе. И это было лето барбекю и вечеринок, коротких поездок на побережье, знакомств с дядюшками, тетушками и кузенами Джона. И все они говорили ей, что Джону пора обзавестись семьей и они с Робин отлично смотрятся вместе. Они поддразнивали Джона, советуя ему поторопиться и поскорее надеть кольцо на палец Робин, так как она слишком хороша для него. Робин расцвела от комплиментов и шуток, была польщена, когда Пола пригласила ее на девичник, и едва не упала в обморок от облегчения, когда приготовила ужин для родителей Джона и Джини вынесла свой вердикт: «Совсем даже неплохо».

А потом в сентябре был день рождения Робин, и Джон застенчиво сказал:

– Ну, мама хочет устроить чайную вечеринку в твою честь в эти выходные. Семейная традиция. Ты не против?

Не против? «Конечно же, я не против», – с удовольствием подумала Робин. Семейная традиция – и теперь она часть семьи! Для Робин это было все равно, как если бы ей вручили ключи от королевства. Ее приняли, она стала членом большой семьи, и это было официально подтверждено. Впервые в жизни она почувствовала себя частью чего-то большего, чем только их с мамой семья. Ее приняли в этот клан веселых, дружелюбных людей, угощающих сконами с джемом. А в следующее Рождество, когда Джон преподнес ей кольцо и попросил выйти за него замуж, вторая ее мысль – после «ДА»! – была о том, что она тоже будет носить фамилию Мортимер. И это к лучшему, разумеется!

Что плохого было в том, что она чувствовала такой же восторг от перспективы стать одной из Мортимеров, как и от перспективы стать женой Джона? Согласилась бы она так же быстро на его предложение, если бы он был, как и она сама, единственным ребенком маленькой спокойной семьи?

Робин размышляла об этом, убирая с дивана номер журнала «Мир садоводов», который читал Гарри, его же футляр для очков с нижней ступеньки лестницы и все, что Гарри и Джон оставили после завтрака. Все это оставалось на кухонном столе, пока Робин была на работе. Конечно, она вышла замуж не только за Джона, она вышла замуж за всю его семью – и от этого она была в восторге! – и частью этого была необходимость помогать членам семьи, попавшим в неприятности. В настоящий момент этим членом семьи был Гарри, которому было невыносимо находиться дома без Джини после того, что произошло в аэропорту. Между строк читалось, что Банни не пришла в экстаз от перспективы прожить в одном доме с отцом Дэйва еще одну неделю, поэтому Джон предложил ему их свободную комнату еще до того, как Робин успела сказать: «Разумеется, я не возражаю».

Она искренне не возражала. Робин испытывала к Гарри глубокую привязанность. Почти как к отцу. Гарри был добрым и надежным, всегда мгновенно приходил на помощь. В сложившихся обстоятельствах наименьшим из того, что она могла для него сделать, было застелить кровать в свободной комнате и поставить еще один прибор на стол в надежде законопатить дыру в корабле Мортимеров. Ну, еще ей приходилось все за ним подбирать, отправлять его грязные вещи в стиральную машину и постараться не жаловаться, когда они с Джоном часами пропадали на их любимых местах для рыбалки.

Правда, время для гостя, проживающего в доме, было не самым лучшим: Джон только что потерял работу и будущее казалось ненадежным.

– Пока не говори папе об этом, ему и так досталось, и он будет беспокоиться, – предупредил ее Джон. Это было довольно справедливо, но он не хотел говорить об увольнении и с ней, его женой, хотя у нее оставалось много вопросов.

Нет, он не знал точно, скольких преподавателей еще сократили.

Нет, он не знал, когда ему выплатят компенсацию.

Нет, факультет не предложил ему другую должность.

А когда Робин заплакала в голос, он поинтересовался, что за испанскую инквизицию она ему устроила, и попросил оставить его в покое.

Робин не могла не чувствовать себя отвергнутой. Не могла не вспоминать раннюю пору их отношений, когда в них были и романтика, и нежность, когда Джон, казалось, был счастлив с ней. К примеру, когда Робин была беременна Сэмом, невозможно было найти более любящего мужа, чем Джон. Он ходил с ней на УЗИ и на прием к акушерке, готовил ей полезные ужины и по вечерам массировал ступни, когда она уставала. Потом родился Сэм, и они привезли его домой из больницы, у Джона в глазах стояли слезы, когда они с Робин, взявшись за руки, смотрели на сына, спавшего в плетеной колыбели.

– Ты подарила мне сына, – сказал он тогда, и его голос дрогнул. – Нашего сына. Ты самая удивительная женщина.

Тогда Робин чувствовала, что они с ним команда, и теперь она не могла об этом не вспоминать. В этом браке они стояли рядом плечом к плечу, справляясь со всеми препятствиями, возникавшими между ними. Джон был скуп на эмоции, предпочитая скрывать свои чувства в своей обычной грубовато-добродушной, резковатой, прагматичной манере. Но чувства у него были, и только Робин он позволял увидеть эту его скрытую чувствительную сторону. Только в последнее время он как будто закрылся от нее, не желая говорить об увольнении. Он не говорил с ней о деньгах, о том, как оплатить ипотеку и счета в следующем месяце. Картина мрачного будущего, в котором они все будут зависеть от ее скудной зарплаты за неполный рабочий день, постоянно всплывала в мозгу Робин. Может быть, еще можно вернуть депозит за летний отдых? Следует ли им продать одну из машин? Робин могла бы попытаться взять больше часов в школе в следующем семестре. Или сделать то, что предложила ее мама: набраться смелости и самой вернуться в университет. Или этим она посыплет солью рану Джона, заняв его место главного добытчика в семье?

Робин протерла стол и принялась крутить на пальце обручальное кольцо, обдумывая, как поступить. Уязвленная гордость – так назвала это мама. И Джону было больно, это очевидно. Возможно, ему трудно прийти с протянутой рукой и спросить, сколько ему выплатят в связи с увольнением. Так почему бы ей не сделать это вместо него, избавив Джона от этой оскорбительной необходимости? «По крайней мере, это могло бы стать началом», – решила Робин.

Гордясь собственной заботливостью, она схватила телефон – действуй сразу – и набрала номер Габриель, секретарши Джона. Вернее, бывшей секретарши. Габриель очень долго работала на факультете и знала все. Ей можно было доверять, она была эффективной, организованной и спокойной. Глаза за маленькими очками в стальной оправе смотрели прямо и понимающе. Если кто и мог посоветовать Робин, как себя вести в сложившейся ситуации, то это была Габриель.

– Добрый день, говорит Габриель Паттерсон. Чем я могу вам помочь? – раздался ее успокаивающий голос, который сопровождали отчетливые звуки печатания. Робин легко представила, как секретарша сидит за столом в платье-рубашке, в наушниках, и сразу же почувствовала себя лучше.

– Привет, Габи, это Робин Мортимер, – сказала она. – Как поживаешь?

– О! – воскликнула Габриель, и звук печатания прекратился. – Привет. Чем я могу тебе помочь?

– Это насчет Джона, – начала Робин, чувствуя прилив супружеской нежности к бедному, несправедливо обиженному Джону. – Насчет сокращения штата.

После небольшой паузы Габриель ответила:

– Ах вот оно что. И?

Робин показалось, или в голосе секретарши слышалось нехарактерное смущение? Обычно она была жизнерадостной и деловой, на вопросы отвечала «Без проблем» и «Я с этим разберусь». Но Робин все равно продолжала:

– Я полагаю, сумму компенсации еще не озвучили. Послушай, он меня убьет за то, что я тебе звоню, но дело в том, Габи, что нам очень нужно знать, сколько Джон получит, так как…

– Гм. – Габриель явно было неловко. – Подожди минутку. – Она откашлялась, а потом добавила, как будто извиняясь: – Мне кажется, тут какое-то недоразумение.

– Недоразумение? – Сердце Робин забилось от нахлынувшей надежды. О боже! Может быть, Джон что-то не так понял? И она напрасно паниковала? – Ты хочешь сказать?…

Габриель заметно занервничала.

– Я хочу сказать… Ну, на факультете не было никакого сокращения.

Робин была сбита с толку.

– Вот как? – Она нахмурилась. – Тогда что ты хотела сказать? Что у него по-прежнему есть работа? Я не понимаю. – Конечно же, это была хорошая новость. Тогда почему Габи говорит так осторожно и странно?

– Гм, – снова сказала секретарша. – Послушай, я не уверена, что мне следует говорить об этом с…

– Но его не уволили в связи с сокращением штата? – прервала ее Робин, желая получить подтверждение. – Отлично! Боже мой, ты сняла такую тяжесть с моей души. – Она поняла, что громко смеется, будто идиотка. – Ты не представляешь, как я волновалась.

– Нет, Робин, дело в том… – Габриель замолчала, словно ей было непросто подобрать слова. – Дело в том, что Джон потерял работу, – наконец произнесла она.

Что? Робин ничего не понимала. Сначала он потерял работу в связи с сокращением штата, потом не потерял ее, и вот теперь… И тут до нее дошло, что Габриель пыталась ей вежливо сказать, мучаясь от неловкости, и у нее свело желудок.

– Подожди… Ты говоришь, что его уволили? Ты это имеешь в виду?

– Э… – Габриель явно сожалела о том, что ответила на ее звонок. – Ну, гм… – В трубке послышался ее тяжелый вздох. – Да, Робин, так и есть. Мне жаль.

Робин сглотнула, во рту у нее пересохло.

– Ты уверена? – спросила она, почти теряя сознание. – Ты точно уверена? – «Уволен», – повторяла она про себя. «Никакой компенсации не будет, верно? Не будет ничего, даже хороших рекомендаций, сообразила Робин и похолодела. «Что он такого сделал, чтобы его уволили?»

– Мне жаль, – повторила Габриель, и, надо отдать ей должное, ей действительно было неловко. Казалось, секретарша видела, как Робин тяжело прислонилась к кухонному шкафчику, едва держась на ногах.

– Могу я узнать… за что? – помолчав, с трудом проскулила Робин. Джон уволен. Да, Робин, так и есть. Она все еще не могла в это поверить. Он был таким хорошим преподавателем! Таким умным и компетентным! Его студенты успешно сдавали экзамены, он буквально ликовал, когда результаты были опубликованы. Это бред!

– Боюсь, этого я тебе сказать не могу, – ответила Габриель, справившись с неловким молчанием. – Послушай, у меня другая линия. Тебя переключить на кого-то другого или?…

– Нет, – ответила Робин, глотая рыдания. – Нет, благодарю. Ты мне очень помогла. Пока. – Робин нажала на «отбой» и застыла в центре своей красивой кухни, среди подаренной на свадьбу фаянсовой посуды, красивейших бокалов для вина и кулинарных книг. Они вместе построили эту жизнь, она и Джон, с той самой случайной встречи на лекции. Какой будет следующая страница их истории? Куда они двинутся дальше?

Робин закрыла глаза, испуганная и встревоженная. Ее очень беспокоил тот факт, что Джон не сказал ей правду, что у него есть от нее секреты. И тут она вспомнила лицо Бет Бродвуд, выражение жалости на ее лице, когда она разговаривала с Робин на игровой площадке. Она тогда подумала, что это из-за сокращения штата. А теперь Робин гадала, что на самом деле знала эта женщина.

Глава двенадцатая

– Могу я принести вам ланч?

– Хотите, чтобы я передвинул зонт?

– Прошу вас, аперитив за счет заведения, мисс Джини. Наслаждайтесь!

Наслаждайтесь? О, это слово ей отлично подходило. Джини действительно наслаждалась. Она поблагодарила расторопного красивого официанта и взяла бокал с оранжево-розовым коктейлем «Негрони», в котором приятно позвякивали кубики льда. («Дейзи понравится этот маленький зонтик для коктейля», – отметила про себя Джини, вытаскивая его из бокала и откладывая в сторону, чтобы сохранить для внучки.) Разве она могла не наслаждаться? Персонал отеля определенно пришел в восторг, когда она в прошлое воскресенье подошла к стойке администратора в вестибюле и объяснила ситуацию: предполагалось, что в этот день она должна улететь домой, но она пришла к выводу, что предпочла бы остаться еще на неделю. Возможно ли это?

Ей было неловко спрашивать об этом. В конце концов, ей нечем было гордиться. Как сказали бы ее внуки, она вела себя как рохля, пряталась в гостинице вместо того, чтобы отправиться домой и разобраться с тем, что произошло. Но Бернардо, менеджер, отреагировал так, словно она была своего рода героиней.

– Ну разумеется! – воскликнул он и энергично защелкал мышкой, чтобы найти свободный номер в системе. Он был элегантно одет: белоснежная сорочка, темные волосы аккуратно расчесаны. Сразу видно, что парня хорошо воспитали. – Хотите, чтобы я перенес ваш вылет? Когда вы планируете вернуться?

– Видите ли, дело в том, – сказала ему Джини, едва заметно пожав плечами, – что я понятия не имею. Я так чудесно провожу время, что, возможно, решу вообще не возвращаться домой!

Это была шутка, слова сами прыгнули ей на язык. Разумеется, когда-нибудь она обязательно вернется домой. Но Бернардо ее ответ явно понравился, он даже хлопнул в ладоши от восторга.

– Вам никогда не захочется вернуться домой! Дорогая моя, вы можете быть нашей гостьей столько, сколько пожелаете, – заявил он. – Вы оказываете нам честь, оставаясь в нашем отеле.

«Боже мой, – подумала Джини, передавая ему кредитную карту, чтобы внести залог, а он предложил ей забронировать сеанс в СПА, сопроводив это предложение комплиментами. – Может быть, он может что-нибудь еще для меня сделать? Так вот каково это – быть смелым человеком, нарушать правила и вести себя импульсивно». Обычно Джини проводила отпуск с Гарри, и он занимался всем необходимым: регистрировал их обоих в отеле, имел дело с ключами и счетами, организовывал поездки и вечера в ресторане. «Я сам этим займусь», – говорил он ей. В результате в подобных местах на нее никто не обращал внимания. Она стояла рядом с Гарри, послушная жена, и взгляды людей скользили поверх нее. Не на что смотреть, всего лишь миниатюрная женщина. «Скучная женщина», – вероятно, думали они.

Но это осталось в прошлом. Теперь она была любимой клиенткой отеля «Амарилла». Смелая, импульсивная дама, полетевшая в отпуск в одиночестве и бросившая мужа в аэропорту, как ненужную куртку. Более того, она сделала отелю наивысший комплимент, перенеся дату отъезда и продлив свое пребывание на курорте. В ответ они старались ей услужить, и это было просто божественно. Отвечать на звонки членов ее семьи и говорить, что она в порядке, но не хочет ни с кем разговаривать? Без проблем. Зарезервировать для нее любимый шезлонг утром, пока она не будет готова занять его? Пожалуйста. Одаривать ее небольшими подарками – холодный напиток, миска охлажденного спелого винограда, букет цветов в номере? С удовольствием.

Разумеется, Джини не была сделана из камня. Она нервничала из-за того, что откладывает возвращение, и того, чем это может обернуться для ее брака. Когда Джини включила телефон, чтобы сказать Поле, что остается на Мадейре, аппарат едва не разорвало от множества сообщений и пропущенных звонков. Джини испугалась и снова его выключила, как только отправила сообщение дочери. Она ужасно скучала по детям и внукам. Ее убивала невозможность заехать к ним и поболтать с ними, как она делала это всегда. И если бы она начала читать их сообщения, она могла бы передумать и не остаться. Скучала Джини и по своим подругам из вязального кружка. Она любила этих женщин и единственного мужчину. И несмотря ни на что, она, как оказалось, скучала и по Гарри. Она забыла, что сердится на него. Но вскоре Джини вспомнила о его предательстве – о внебрачной дочери! – и почувствовала, как ее сердце снова заледенело и окаменело по отношению к нему. Нет, она все еще не была готова простить Гарри.

А пока ей было чем заняться, чтобы отвлечься. Было ли гадко с ее стороны включить в число развлечений и одного из работников отеля? Его звали Луис. Он говорил тихо, был широкоплечим, с томными шоколадно-карими глазами и улыбкой, обнажавшей идеальные белые зубы. Он работал в баре у бассейна, и Джини часто ловила себя на том, что любуется им, наблюдая за парнем под прикрытием очков от солнца, когда он театрально смешивал коктейли, обеими руками вертя серебристый шейкер, шутил с постояльцами так, что их смех разносился над водой. Иногда Луис замечал, что она на него смотрит, и тогда улыбался ей во весь рот, как будто говоря: «Я тебя вижу», – и тогда Джини краснела, словно школьница. «Джини Мортимер, веди себя прилично», – ругала она себя, но, честно говоря, Джини знала, что будь она на тридцать лет моложе и не замужем, то не смогла бы утоять перед соблазном. «Мисс Джини», – обращался он к ней каждый раз, когда приносил напиток, и от этого она снова чувствовала себя девчонкой. По телу Джини пробегала легкая дрожь, когда эти темные нежные глаза встречались с ее глазами и озорно задерживались на секунду дольше приличного.

Боже! Она начала рассуждать как Пенелопа, сестра Гарри, которая четырежды побывала замужем и у которой всегда был под рукой новый бойфренд, хотя ей было уже семьдесят два года. Джини всегда неодобрительно относилась к свободолюбию Пен, но она начинала понимать привлекательность такого поведения. Потому что этот отпуск в одиночестве на Мадейре оказался первой возможностью за прошедшие несколько десятилетий снова почувствовать себя беззаботной и своевольной, снова почувствовать себя молодой. Днем раньше она прогуливалась по пляжу и купила в магазинчике ярко-розовое макси-платье и шлепанцы с огромными пластмассовыми цветами в тон ему. Просто потому, что ей так захотелось. Кое-кто назвал бы их жуткими – они такими и были, – но в этом и был смысл! Шлепанцы были глупыми и безвкусными и, вероятно, намеревались развалиться еще до конца недели, ну и что? Она в отпуске! Джини наслаждалась жизнью, и если ей захотелось надеть дрянные шлепанцы и платье с разрезом почти до трусов, значит, она это сделает и будет наслаждаться каждой минутой.

Джини с благодарностью потягивала «Негрони», убаюканная легкими шлепающими звуками воды в бассейне рядом, получая удовольствие от запахов ужина, которые начали просачиваться из ресторана. Чуть раньше она посетила сеанс аромамассажа в СПА-салоне, и ее кожа все еще была мягкой и душистой. После массажа очаровательная массажистка уговорила ее принять участие в рекламной акции в парикмахерской отеля: стрижка и окрашивание за полцены. Джини так расслабилась во время массажа, что немедленно записалась в парикмахерскую на следующий день. «Полное преображение», – с возбуждением думала она, обдумывая, стоит ли сделать мелирование в медовых тонах, чтобы избавиться от всей этой седины. Джини выросла, считая тщеславие легкомыслием, но, возможно, она ошибалась. Это просто было весело! И почему бы не придать новой беззаботной Джини новый беззаботный облик?

«Еще один день в раю», – счастливо подумала она, возвращаясь к своей книге. В руке она держала коктейль, солнце еще не село, и она испытывала блаженную расслабленность. И что самое лучше, следующий день будет таким же, и следующий за ним – тоже. А дальше… кто знает?

– Папа, – начала Пола, когда они уселись друг напротив друга за пластиковым столом. Она предложила встретиться за ланчем в его любимом кафе. Оно принадлежало его бывшей коллеге-преподавателю. В кафе Гарри все называли Хазза[12] и добавляли еще одно яйцо к ежедневному завтраку. Но теперь, когда они оказались в кафе и у них за спиной шипела кофемашина, а в воздухе повис аромат жареного бекона, то, что Пола хотела сказать отцу, оказалось удивительно трудно произнести.

– Да, дорогая, – откликнулся он, разрезая гигантский кусок колбасы. – Все в порядке?

– Я только хотела узнать о Фрэнки, папа. – Она поковыряла вилкой запеченную фасоль в оранжевом соусе, слишком возбужденная предстоящим разговором, чтобы чувствовать голод. – Давала ли она о себе знать? И расскажи мне о том, что случилось с ее мамой.

Гарри отложил приборы.

– Ах вот оно что. – Улыбка исчезла с его лица. – Нет, Фрэнки не давала о себе знать, – признался он. – У нее должен быть мой адрес. Наша соседка Линн сказала, что она стучалась в наш дом в день праздника. Потом Линн подсказала ей, где нас найти, полагая, что она гостья. Но я не знаю, где она живет. Я даже не знаю ее фамилии, – добавил Гарри. – Кэти в то время носила фамилию Холлоуз, но она, судя по всему, вышла замуж и сменила ее. Или, разумеется, Фрэнки могла выйти замуж, и у нее теперь тоже другая фамилия. – Он наколол на вилку половинку жареного гриба. Вид у него был мрачный. – Я бы хотел встретиться с ней снова, по-настоящему, понимаешь? Чтобы твоя мама не дышала нам в затылок, прогоняя ее. Потому что она моя дочь.

– Ага, – отозвалась Пола, потягивая горячий чай и гадая, сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к тому, что ее отец говорит «моя дочь», но имеет в виду не ее.

– Я поискал ее в Интернете, как ты предложила, – продолжал Гарри. – Я напечатал «Фрэнки Холлоуз», но под этим именем не было никого, похожего на нее. – Он плеснул коричневого соуса на тарелку и обмакнул в него кусок колбасы. – Я заеду домой, чтобы поговорить с Линн. Вдруг она что-то знает, что поможет нам найти Фрэнки. Скорее всего, это холостой выстрел, но я не знаю, что еще предпринять.

– Зная Линн, легко предположить, что у нее где-то есть скрытая камера, – попыталась пошутить Пола. – Она сможет подсказать тебе номерной знак автомобиля Фрэнки, размер ее обуви, рост…

Гарри встревоженно посмотрел на нее.

– Ты же не против? – спросил он. – Я имею в виду не против, что я ее ищу. Просто она приложила столько усилий, чтобы меня разыскать, и все только для того, чтобы я… Не то чтобы я ее по-настоящему оттолкнул, но ты же понимаешь, это был не самый лучший момент для беседы. Поэтому…

– Я не против, – ответила Пола, и они оба замолчали. Они жевали и думали, что еще сказать. – А как выглядела Кэти в то время? – после паузы задала она следующий вопрос. – Как получилось, что ты и она?… – Пола не знала, как закончить фразу, поэтому не договорила. Отец сморщился, и его голос был хриплым, когда он наконец ответил.

– Кэти была веселая. Она работала в администрации школы во время летнего семестра. Этакая сорвиголова, необузданная. В то время я был не то чтобы недоволен своей жизнью, просто чувствовал какое-то беспокойство. У меня было ощущение, что я застрял, как будто мир вокруг меня стал очень маленьким. А Кэти, казалось, представляет что-то совершенно другое. Это был словно побег из реальности.

Пола закусила губу, пытаясь понять своего отца. Он всегда казался весьма довольным тем, что годами живет в одном и том же доме, счастливый внутри этого так называемого маленького мира. Очевидно, это было не так.

Когда она промолчала, Гарри посмотрел на нее. Ему явно было неловко.

– Прости, – пробормотал он после недолгого молчания, а потом его как будто осенило: – Ты же спрашиваешь не потому, что тебя об этом попросила мама?

– Нет, – успокоила его Пола. – Я с ней не говорила. И не потому, что не пыталась. Я даже не знаю, когда она вернется домой, а ты? То есть я посмотрела онлайн, рейсы есть каждое воскресенье, поэтому я надеюсь, что она вернется в следующие выходные, но… – Ее голос стих, когда Попа увидела, что отец пожал плечами.

– Я тоже не знаю, – сказал он, взгляд его был печальным. – Она никогда не даст мне забыть об этом, так? – добавил он, помолчав.

– Вероятно, нет, – согласилась Пола. – Но опять-таки… – Ее собственные оскорбленные чувства словно ремнем стягивали ей грудь. – Я не знаю, папа. Мне самой грустно из-за этого, – призналась она. – Понимаешь, я всегда смотрела на тебя и маму как на воплощение сказки. И жили они долго и счастливо. К этому стоило стремиться. А теперь…

Гарри вздрогнул, но продолжал смотреть на нее.

– Мне жаль, дорогая, – вздохнул он. – Поверь, мне очень и очень жаль. Я был эгоистичным молодым идиотом, мне нет оправданий. Но больше я такого никогда не делал. – Его голос прервался. – Потому что я люблю твою мать. Я боготворю эту женщину. Как только Кэти уехала из города, у меня как будто пелена с глаз упала. Я огляделся и понял, как мне повезло с твоей мамой и нашими детишками. Понял я и то, что мог потерять. «Чертов дурак, – подумал я тогда. – Ты просто глупец». – Он намазал маслом еще один тост и покачал головой. – Это научило меня ничего не принимать как должное. И с этого дня я посвятил себя Джини и семье, клянусь.

Пола кивнула, поверив отцу. Он был хорошим человеком, она это знала, и напоминание об этой истории как будто состарило его, придавило к земле. Он выглядел усталым и сдавшимся, на щеках появилась щетина, сорочка была испачкана чернилами. Иногда забываешь, что твои родители – тоже люди, особенно если до этого они прекрасно со всем справлялись.

– И что же теперь? – спросила Пола. – То есть мама предельно ясно выразилась насчет того, что не желает иметь ничего общего с Фрэнки. Как ты поступишь, если она появится опять, а мама снова выдвинет тебе ультиматум «или я, или она»? Кого ты выберешь?

Гарри окунул треугольный тост в яичницу и откусил кусочек.

– Я не собираюсь подчиняться каким-то ультиматумам, – ответил он жуя. – Разумеется, я выберу их обеих. И если твоя мать любила меня, она знает, что от меня нельзя такого требовать. Я не могу отвернуться от собственной дочери.

– Хорошо, – сказала Пола, вспомнив встревоженное лицо сводной сестры на видео. Она вспомнила и то, с какой силой ее потянуло к этой женщине. Эта женщина – моя сестра. Моя настоящая сестра. – Тогда я буду на твоей стороне, – пообещала она отцу. – Потому что я тоже хочу с ней встретиться, что бы мама ни говорила.

– Вжух! Ты летишь! Ты – птица! Ты – орел!

– Я лечу! – радостно отозвался Фергюс, когда качели взмыли в воздух. Крэйг отправился на встречу с коллегой по журналу, который хотел обсудить тему возможных статей, и Фрэнки повела Фергюса на игровую площадку. Им повезло: мальчик сумел занять любимые качели, даже ждать в очереди не пришлось.

– Выпрямляй ноги, когда летишь вверх, вот так, – напомнила ему Фрэнки и снова толкнула качели. – Вжух! Ты – ракета, взлетающая в космос. Ты долетишь до Марса!

– РАКЕТА! – с восторгом завопил Фергюс. – Сильнее, мамуля, сильнее!

Она снова подтолкнула качели.

– Вау! Ты – чайка, летящая над морем, готовая поймать рыбу! – воскликнула Фрэнки.

– Я – ПТЕРОДАКТИЛЬ! – ответил мальчик, расставляя руки в стороны, когда качели снова взлетели вверх. Они совсем недавно взяли в библиотеке книгу о динозаврах, и Фергюс просил читать на ночь только ее. Они оба быстро стали экспертами в этом вопросе.

– Держись крепче, птеродактиль, – предупредила Фрэнки, когда он покачнулся на сиденье и ударился грудью о защитные планки. Фрэнки остановила качели и приложила руку к его маленькому круглому животику. – Ох! Ты в порядке, малыш? Хочешь остановиться?

Фергюс заерзал на качелях, пытаясь раскачать их.

– Еще, мамуля. Не хочу останавливаться.

– Хорошо, – согласилась она. – Тогда приготовься, сейчас я качну тебя очень сильно. – Фрэнки схватилась за спинку сиденья и медленно толкнула качели. – Держись очень крепко, потому что сейчас это будет по-настоящему сильный толчок…

Фергюс завизжал от предвкушения и задрыгал ногами.

– Давай, мамуля, давай!

– Ты уверен, что готов? – поддразнила его Фрэнки. – Ты совершенно уверен?

– Что за очаровательный маленький мальчик!

Фрэнки едва не отпустила качели, настолько ее поразил этот женский голос. Всю неделю он преследовал ее в кошмарах, она все время слышала его. «Это мой сын! И я хочу его вернуть!»

– Джулия, – выдохнула она. Сердце билось у нее в горле, когда она развернулась и увидела ее. Возвращение злой ведьмы. Фрэнки сглотнула и продолжала раскачивать Фергюса, чтобы он не почувствовал ее панику. «О боже, о боже, – с тревогой думала она. – Как мне следует поступить? ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?»

– Мы снова встретились, – сказала Джулия, широко улыбаясь, как будто они были старыми друзьями. Неужели она шла за ними от самой квартиры? От этой мысли Фрэнки стало нехорошо. Как давно она наблюдает за ними? Или она увидела, как Фергюс ударился о качели, когда отпустил руки?

– Привет, – слабо откликнулась Фрэнки, ее сердце трепетало, словно умирающая бабочка.

– Судя по всему, вы получили мое письмо? – продолжала Джулия так, словно вела светскую беседу. Она была одета в обрезанные джинсы и ярко-розовую футболку, буйные кудрявые волосы убрала назад и завязала темно-синим шарфом. Она выглядела сияющей, истинное воплощение матери-земли. Золотистая кожа сияла здоровьем, улыбка обнажала белоснежные зубы.

– Да, – осторожно ответила Фрэнки. – Получили.

– Великолепно. – Джулия прислонилась к опоре качелей, как будто устраивалась за стойкой бара. – И что сказал Крэйг о его содержании?

«Что сказал Крэйг? Ничего такого, что можно было бы повторить на детской игровой площадке», – подумала Фрэнки.

– Он… он все еще обдумывает его, – нашлась она.

– Ага, – констатировала Джулия с непроницаемым выражением лица. – Что ж, ему нужно поторопиться и ответить, – продолжала она быстро и деловито. – Если он не прибегнет к посредничеству для решения этой проблемы, то очевидно, что у меня будут все основания для обращения в суд, чтобы определить место жительства ребенка. Просто предупреждаю!

От этих слов сердце Фрэнки словно покрылось льдом. Джулия определенно не тратила времени даром, разбираясь со своими правами и той процедурой, к которой нужно прибегнуть.

– Верно, – мрачно ответила Фрэнки.

Джулия снова сверкнула белозубой улыбкой.

– Ладно, у меня есть дела поважнее. Привет, Фергюс! – крикнула она, подходя ближе к качелям и помахивая рукой. – Помнишь меня?

«Разумеется, он тебя не помнит, – хотелось сказать Фрэнки. – Ты бросила его еще до того, как он начал садиться, не говоря уже о том, чтобы сформировать первые воспоминания. Помнить тебя? Он даже не знает о твоем существовании!»

Фергюс оживленно болтал ногами, не обращая внимания на Джулию.

– Быстрее, мамуля! – повелительно крикнул он. – Сделай ракету еще раз!

– Хорошо-о-о, – пропела Фрэнки. Может быть, если они с Фергюсом проигнорируют Джулию, она уйдет. – На этот раз до Луны. Ты готов? Ты крепко держишься?

– Он тебя так называет? – спросила Джулия, выгнув бровь. – Он думает, что ты его мама?

Фрэнки вздрогнула. Присутствие этой женщины казалось ей зловещим. Что Джулия вообще делает на игровой площадке? Если она думала, что можно манипулировать Фрэнки, чтобы та познакомила ее с Фергюсом на игровой площадке посреди детского визга и смеха, перевернув маленький мир мальчика с ног на голову, то она ошиблась.

– Да, – коротко ответила Фрэнки, толкая качели. «Да, он так меня называет. Потому что, с его точки зрения, я и есть его мама. Понятно?»

На лице Джулии отразилась какая-то эмоция, и она отошла на несколько шагов, чтобы Фергюс видел ее лучше.

– Эй, Фергюс, – льстиво заговорила она. – Привет, приятель. Я принесла тебе подарок.

Фрэнки заскрежетала зубами. О, в самом деле? Теперь ты собираешься его подкупить?

– Джулия, я не думаю, что сейчас подходящее время или…

Слово «подарок» привлекло внимание Фергюса.

– Мамуля, кто эта леди? – прервал он Фрэнки, пытаясь повернуться.

– Сиди спокойно, дорогой, и держись крепко, – тут же сказала Фрэнки, замедляя ход качелей, пока мальчик из них не вывалился. Фергюс очень любил подарки. В апреле был день его рождения, но несколько месяцев спустя ему все еще нравилось говорить о нем. Он часто просил снова показать ему открытки и рассматривал свои фото в праздничной шляпе, на которых он пробовал торт «Томас-Танк», испеченный Фрэнки.

– Это Джулия, – с опозданием отреагировала она на его вопрос. Фрэнки была в панике, когда вынула мальчика из качелей и они втроем отошли чуть в сторону, ближе к песочнице. Пожалуйста, пусть все пройдет нормально. Пожалуйста, не позволяй Джулии разрушить его мир одним неподходящим, необдуманным словом. Пожалуйста, не позволяй ей увести его. Фрэнки поняла, что смотрит по сторонам в надежде увидеть знакомых мам, кого-то, кто смог бы вызвать полицию, если Фрэнки придется броситься в погоню. «Если бы и Крэйг был тут, – в отчаянии подумала она. – Тогда по крайней мере у них было бы численное преимущество, они бы выступили единым фронтом!»

– Что ж, – сказала Джулия, опускаясь на корточки и улыбаясь Фергюсу во весь рот. Она поманила его пальцем. – Хочешь свой подарок? Подойди и поздоровайся со мной.

Мальчику эта идея явно не понравилась. Он прижался к ноге Фрэнки и сунул большой палец в рот. Он уставился в землю и покачал головой. Тогда Фрэнки тоже присела на корточки, обняла его маленькое теплое тельце. У тебя так просто не получится, дорогуша.

– Иногда он бывает застенчивым с людьми, которых не знает, – объяснила она.

Если Джулия и заметила подтекст, она предпочла не реагировать. Она сунула руку в большую холщовую сумку для покупок и вытащила подарок, завернутый в блестящую зеленую бумагу.

– Держи, – ласково произнесла она, протягивая сверток Фергюсу.

Но тот по-прежнему не двигался с места. Фрэнки погладила его кудрявые волосы и поймала себя на том, что рассматривает обувь Джулии, пытаясь оценить, как быстро та могла бы побежать, если схватит малыша. Золотые сандалии на высоких каблуках с очень тонкими ненадежными ремешками. Отлично. Вероятно, они в безопасности.

– Возьми, дорогой, я разрешаю, – сказала она ему. – Это подарок для тебя! – Фрэнки понизила голос до заговорщического шепота: – И не забудь сказать…

– …спасибо, – послушно закончил за нее Фергюс, сделал шаг вперед и взял подарок. Малыш поднял на нее глаза, спрашивая разрешения – да, давай, ты можешь его открыть, – и разорвал бумагу, в которой оказался… – Плюшевый мишка, – протянул он с явным разочарованием. У других детей его возраста комнаты полны мягких игрушек, но Фергюс никогда их не любил, предпочитая игрушки с колесами, которые он мог бы катать по полу, желательно сталкивая их друг с другом.

– Медвежонок, как мило, – вежливо сказала Фрэнки. – Что ж, нам уже пора идти, поэтому…

– Как ты его назовешь? И кстати, это медвежонок-девочка или медвежонок-мальчик? – спросила Джулия, которая определенно вознамерилась завести разговор с мальчиком. Она прижала палец к губам, как будто задумалась. – Знаешь какие-нибудь классные имена?

Фергюс с сомнением поднял одно плечо, и Фрэнки могла бы прочесть его мысли. Я не знаю. Почему она меня спрашивает? Это она его принесла. А я плюшевых медведей вообще не люблю!

«Так, пора это сворачивать», – подумала Фрэнки.

– Пожалуй, нам стоило бы назвать его… Ланчтайм! Потому что сейчас как раз время ланча. Не пора ли нам пойти домой?

Фергюс хихикнул, спасенный ее шуткой.

– Ланчтайм – это не имя, – строго сказал он, прижимаясь к Фрэнки.

– О, правда? Может быть, мы его назовем Сэндвич с Ветчиной? Или Клубничный Йогурт?

– Нет, мамуля! Это глупые имена.

Джулия, несомненно, обиделась, как будто к ее подарку отнеслись несерьезно. Но она снова надела на лицо самую широкую фальшивую улыбку и протянула руки к Фергюсу:

– Может быть, обнимемся перед тем, как ты уйдешь? Обнимашки? Хочешь обнимашки?

Фергюс закусил губу и снова посмотрел на Фрэнки. Иногда он вел себя так с тетей Линдси, родственницей Крэйга, которой всегда хотелось ущипнуть его за щечку, обнять, поцеловать, как будто он – домашний питомец.

– Если не хочешь, не надо, – успокоила его Фрэнки, по-прежнему обнимая его. У нее заболели бедра от того, что она так долго сидела на корточках, но она не обращала на это внимания. При необходимости она бы просидела так весь день.

– Подойди сюда, и я открою тебе секрет, – попыталась подманить мальчика Джулия. Она широко улыбалась, расширив и округлив глаза. – Хочешь узнать секрет?

Не-а. Фрэнки не хотела, чтобы Джулия открывала Фергюсу какие бы то ни было секреты. Нет уж, спасибо.

– Мы уходим. – Она решительно встала, взяла Фергюса за руку и резко развернула его. – Пока.

– О, а я думаю, что он все-таки хочет узнать секрет, – произнесла Джулия таким ужасным певучим голосом, что у Фрэнки заломило зубы. Она шла за ними следом, каблуки стучали по дорожке, от запаха ее парфюма Фрэнки чуть не вырвало. – Потому что это классный секрет!

– Джулия, прекрати, – предупредила Фрэнки, продолжая идти. Ее рука, которой она держала Фергюса, стала липкой, и она пожалела, что не взяла с собой прогулочную коляску. Она могла бы посадить в нее Фергюса и убежать. – Может быть, в другой раз. Прощай.

– А я все равно ему скажу. – Голос Джулии был сладким и тягучим. – Эй, Фергюс, ты никогда не угадаешь, что это такое. – Она фальшиво хохотнула, и Фрэнки захотелось кричать. – Это очень весело, потому что… потому что я твоя настоящая мамочка!

Глава тринадцатая

Элисон в кухне смешивала для себя джин с тоником. Несколько кубиков льда, сочный ломтик лайма, изогнутая палочка, чтобы все это смешать. Она задумчиво сделала глоток и добавила еще джина. Нет ничего хуже, чем джин-тоник без секса, – таким был ее девиз. Нет, такого девиза у нее не было, но, возможно, его следовало иметь.

Она вышла в сад, села на старую скамью и пошевелила голыми пальцами ног. Был теплый июльский вечер, и пионы на кустах цвели пышным цветом. Душистый горошек карабкался по вигваму из бамбука, белый, сиреневый и алый, и его нежный аромат долетал до Элисон. Чуть дальше требовал внимания декоративный лук, вытянувшийся, словно солдат на параде, и его круглые звездчатые головки насыщенного фиолетового цвета выделялись на фоне каменной стены. А роскошные розовые розы наполняли воздух ароматом. Элисон сделала большой глоток джина, вдохнула окружающую красоту и выдохнула. Ладно. Готова ли она к этому? Хватит ли ей смелости?

Утром она стригла семидесятипятилетнюю Мо Маршалл, мудрую и всегда жизнерадостную, и неожиданно призналась, что в последнее время она немного затосковала.

– Ага, вдовий зуд, вот что у тебя, – определила Мо, хитро хихикнув. В этот момент Элисон мыла ей голову и стояла у нее за спиной, радуясь, что клиентка не видит ошеломленного выражения на ее лице. – Ты хочешь вернуться в мир свиданий, девочка моя, повеселиться немного.

Вдовий зуд? Звучало отвратительно, словно название инфекции, передающейся половым путем. Но если верить Мо, то каждая вдова в какой-то момент его испытывала.

– Не отбивайся от этого чувства, прочувствуй его, – посоветовала она, подкрепляя свои слова покачиванием пальца, пока Элисон наносила ей на волосы кондиционер. – Если ты вообще меня слушаешь.

Элисон не была уверена, что ей хочется слушать то, что говорит Мо, но она твердо верила в первое правило ведения бизнеса: клиент всегда прав. Поэтому она постаралась издавать заинтересованные звуки, пока Мо рассказывала о плюсах и минусах различных сайтов знакомств, которые опробовала сама. Когда речь зашла о современных свиданиях, она снабдила Элисон кучей советов и рассказала несколько историй. Это не для меня, сказала себе Элисон, укорачивая волосы Мо и укладывая их феном. Я просто киваю и веду себя вежливо, только и всего. Но потом Мо закончила свою небольшую речь, взяла Элисон за руку и серьезно сказала:

– В конце дня нам всем нужна компания, верно? И еще немного смеха и объятий, чтобы подсластить вечера».

И эти слова отозвались в душе Элисон. Она поймала себя на том, что соглашается с Мо, она сама всего этого хотела. Но хватит ли ей смелости отправиться на их поиски?

Давай, девочка. По крайней мере, ты можешь просто посмотреть. Проверить, на что ты еще годишься, сказал голос Мо в голове Элисон. Она почти слышала ее смешок, разнесшийся по саду.

Элисон сделала глубокий вдох и включила ноутбук. Как назывался тот веб-сайт, о котором рассказывала Мо? «Седые и Одинокие», вот как. «Есть еще один, «Бабушки нарасхват», но я слышала о нем не самые хорошие отзывы», – посоветовала Мо, сморщив нос. Вот уж действительно «Бабушки нарасхват», подумала Элисон, подняв глаза к небу. И где во всем этом достоинство?

Значит, остаются «Седые и Одинокие». Только для того, чтобы заткнуть Мо, если не для чего-то другого.

– Итак. Начинаем, – сказала Элисон, почему-то взяла свой стакан с джином, подняла его и произнесла тост: – За тебя, Рич, где бы ты ни был. Никто никогда не сравнится с тобой, мой дорогой. Но давай все же посмотрим, кто тут у нас есть.

Потом она напечатала название сайта и, неожиданно почувствовав дрожь и головокружение, кликнула мышкой.

«Седые и Одинокие»… Вы никогда не будете слишком старыми! Заходите, вода замечательная, прочитала она на главной странице и фыркнула, потому что ни в малейшей степени не чувствовала себя «старой» и определенно не нуждалась, чтобы об этом ей сообщал вебсайт.

– Это твое первое предупреждение, – буркнула она. Еще немного этакой покровительственной чепухи, и она просто-напросто выключит эту глупую штуковину и уйдет в дом. Ее палец завис над иконкой в виде алого сердечка, предлагавшей: «Присоединяйся к нам!» Она глубоко вдохнула – «Пока не попробуешь, не выиграешь!» – напомнила ей Мо – и кликнула еще раз. На этом этапе она всего лишь проведет расследование, сказала она себе. Она просто посмотрит. Это ни в коем случае не обязывало ее к тому, чтобы сделать то, чего она не захочет.

На экране появилась форма для заполнения. Имя, возраст, пол, профессия, рост, цвет глаз…

Элисон снова фыркнула. Неужели людей действительно волнуют рост и цвет глаз потенциального партнера? Неужели зарегистрировавшиеся на сайте действительно уточняют, что хотят встретить высокую голубоглазую женщину или зеленоглазого мужчину маленького роста, как будто заказывают модель из каталога? Это казалось таким мелким и незначительным. Элисон понадеялась, что это не показатель того, какую клиентуру привлекают «Седые и Одинокие».

Меня интересуют мужчины____________________ женщины____________________ и те и другие____________________ (отметьте при необходимости)

Я ищу друга____________________ партнера ____________________ любовника____________________

родственную душу ____________________ (отметьте при необходимости)

– Бог ты мой, – с сомнением пробормотала Элисон. Определенно, отметить «родственную душу» было бы слишком оптимистичным и нереалистичным, так? И все же она напомнила себе, что оптимизм – это хорошо, отмечая этот пункт. Но следующие несколько вопросов ее озадачили:

Каким вы представляете идеальное первое свидание?

Пожалуйста, опишите человека, с которым вы в идеале хотели бы встретиться на этом сайте знакомств.

Пальцы Элисон застыли над клавиатурой, как у пианиста, готового начать концерт, но потерявшего вдохновение. В конце концов прошло уже более сорока лет после того, как она побывала на первом для нее свидании. Они с Ричем поели рыбы с жареной картошкой на берегу моря, а потом он проводил ее домой. Они робко держались за руки, и она гадала, попытается ли он поцеловать ее на прощание. Элисон представила себя в желтом хлопковом платье, которое она любила носить, когда ее талия была тонкой, а мир, казалось, был полон возможностей. У нее было такое ощущение, что все это происходило с другой женщиной.

«Ужин», – с сомнением напечатала она в ответ на первый вопрос, потом передумала, стерла напечатанное. Она сообразила, что ужин будет полон опасностей. А так как она очень остро реагировала на отсутствие манер за столом, не выносила тех, кто чавкает, разговаривает с набитым ртом, пробует вино с видом знатока, то ужин ожидаемо окажется провалом. Возможно, это не лучший вариант. Тогда кино? Театр? Ей хотя бы не придется много говорить, и риск катастрофы будет меньшим, если она скажет какую-нибудь глупость, рассудила Элисон. Но что, если ее кавалер окажется более культурным, чем она, и выберет что-нибудь высоколобое и сбивающее с толку? Она почувствует себя дурой, ей нечего будет сказать. А что, если кавалер окажется извращенцем, который воспользуется темнотой, чтобы потискать ее бедро или того хуже?

Прогулка летним днем, напечатала она наконец. Это, по крайней мере, звучало романтично, верно? Но что она наденет? Шорты и туристические ботинки? Не слишком сексуальный вид, даже если сделать макияж и прическу. И потом, что беспокоило еще сильнее, вдруг ей попадется настоящий сумасшедший, которых так много развелось в эти дни? Он может наброситься на нее в лесу, задушить на солнечном лугу или расчленить в ветрозащитной полосе. Много дней спустя ее найдут собачники. Вы только представьте лицо Робин, когда полиция явится к ней в дом, чтобы сообщить ужасную новость.

Нет. Никаких прогулок. Никакого ужина, кино или театра.

Выпивка в пабе и хороший разговор, в конце концов напечатала она и отправила этот вариант, прежде чем она начнет волноваться из-за того, насколько дешевым и неинтересным может показаться этот ответ. К черту, иначе она просидит на этом сайте всю ночь.

Так, следующий вопрос: человек, с которым ей в идеале хотелось бы встретиться. Элисон задумалась над этим, но мозг не выдавал ничего. Когда она впервые задумалась о возможности новых отношений, она просто представила какого-то мужчину, который будет сидеть с ней рядом и за компанию смотреть телевизор (и молчать в самых драматичных местах). Он мог бы спрашивать время от времени: «Как насчет чашечки чая, дорогуша?» Или: «Почему бы нам не поужинать в новом ресторане, который открылся в городе?» Или: «Почему бы вместе не прогуляться по антикварным лавочкам?» Возможно, этот идеальный мужчина мог бы иногда стричь для нее лужайку или разобраться с засором на кухне. Но как такое можно написать на сайте знакомств? Это не самое романтичное описание в мире. И вы только представьте, какие пойдут разговоры!

«Итак, что в первую очередь привлекло вас в Элисон?»

«О, это то, что она искала парня, который смог бы починить ей канализацию и поставить чайник на огонь. Она женщина моей мечты. Мог ли я устоять?»

О боже, ей придется вернуться к этому позже, решила Элисон. Возможно, после того, как она выпьет еще джина с тоником и почувствует прилив вдохновения. Теперь следующий вопрос:

Опишите себя несколькими предложениями. Что в вас лучшего?

Что в ней лучшего? На помощь! Она хорошо стригла волосы… У нее энциклопедические знания обо всех идущих сериалах… Она… Нет, это бесполезно. Определенно никто не рассчитывал на то, что будет так трудно написать о себе что-то хорошее.

Минутку… Она пропустила написанное в скобках под этим вопросом:

Если вы не знаете, что написать в этом пункте, попросите друга или близкого человека перечислить лучшие ваши черты. И не скромничайте!

Плечи Элисон поникли. Она могла бы спросить Робин, но ее дочь ухватится за то, что ее не любящая общаться мать решилась заглянуть в мир свиданий. Она уже слышала возглас Робин: «Наконец-то!» Дочь от нее потом не отстанет. Примется интересоваться, хихикая, словно это удачная шутка: Кто-то ответил? Идешь на свидание? Давай-ка посмотрим, что нам тут предлагают. О, милашка. Как насчет него?

Нет. Элисон похолодела от ужаса, представив такой сценарий, и это заставило ее передумать насчет «Седых и Одиноких». Она просто еще не была готова, вот и все. Мо будет ее поддразнивать и кудахтать, ну и пусть. Никому не нужно об этом знать. Иногда лучше всего оставаться в безопасности своей зоны комфорта, не так ли? А что, если эта зона комфорта иногда становится немного скучной? Ну и что, если у других людей более интересная жизнь? Элисон знала свое место, и оно было в этом доме, где она будет отлично справляться со всем одна, как делала это последние тридцать три года.

Элисон вернулась в дом, включила телевизор и уселась перед ним, постаравшись не обращать внимания на слабые уколы разочарования.

Робин все еще не узнала ничего о том, что случилось с работой Джона и почему его так бесцеремонно выгнали. Она несколько раз заговаривала о «сокращении штата», давая мужу возможность поправить ее, но по какой-то причине он предпочитал не говорить ей правды. Хуже того, Робин чувствовала, что Джон отдаляется от нее, по возможности старается не оставаться с ней наедине. Он даже ложился спать уже после того, как она заснет, и засиживался допоздна, предпочитая смотреть с отцом фильмы и политические программы. Ночью он тихонько проскальзывал в спальню, убедившись, что она спит.

Робин не знала, что делать, как начать разговор. Как сказать мужу: «Послушай, я знаю, что ты мне солгал. Я знаю, что тебя уволили», но при этом не выдать того, что она действовала за его спиной и звонила его бывшей секретарше? В таком сценарии ни один из них не будет выглядеть как честный, достойный доверия супруг. Но ситуация сводила ее с ума, особенно мучило то, что Джон не был откровенным с ней.

– Может быть, мы могли бы поговорить попозже сегодня вечером? – предложила она в пятницу, когда они вдвоем случайно оказались одни в кухне. Гарри увлеченно играл в бадминтон с внуками. «Вы вдвоем против меня, и это будет справедливо, потому что я собираюсь устроить вам тяжелую жизнь», – сказал он им. Робин отбивала стейки на ужин, когда Джон вошел в кухню и принялся открывать ящики по очереди.

– Что ты сказала? – рассеянно поинтересовался он, роясь в их содержимом. – Ради всего святого, что в этом доме творится с зарядками? – проворчал Джон, с грохотом задвигая все ящики разом, признавая свое поражение.

– Я спросила, могли бы мы поговорить сегодня вечером? Только ты и я, – повторила Робин. – Попросим Гарри посидеть с детьми и сходим куда-нибудь для разнообразия. Потому что, я думаю, нам нужно…

Джон прервал ее, не дав договорить.

– А я уже договорился встретиться со Стивеном. Прости, – сказал он, увидел зарядку в розетке рядом с чайником и подключил свой телефон, пробормотав: – Наконец-то.

И он поспешил присоединиться к Гарри и детям, чтобы восстановить равновесие сил. Казалось, на этом все и закончилось.

Но поздним вечером, спустя целый час после того, как Джон сменил сорочку и вышел из дома, благоухая пряным ароматом лосьона после бритья, в дверь постучали. Робин открыла ее и увидела Стивена. Но без Джона.

– О! – ошеломленно воскликнула она. – С Джоном все в порядке?

Стивен явно удивился ее вопросу.

– Э… ты меня спрашиваешь? – ответил он осторожно. – Я заглянул проведать папу, если он дома.

– Вот как. – Робин все еще держалась за дверь, пытаясь осознать происходящее. – Видишь ли, Джон сказал, что сегодня вечером встречается с тобой, поэтому…

На миг лицо Стивена исказила тревога, но потом оно снова стало спокойным. Он был адвокатом, привык соображать быстро и умел сохранять непроницаемое выражение лица.

– Гм, да, – сказал он, усмехнувшись и проводя рукой по своим темным волосам. – Джон в пабе с парой приятелей. Я просто подумал, что загляну к вам, спрошу, не хочет ли папа к нам присоединиться, только и всего. Папа дома?

– Понятно, – ответила Робин, ни капельки ему не поверив. Она знала, что братья Мортимер в молодости были сердцеедами, и они инстинктивно прикрывали друг друга, это было у них в крови. Они рассказывали ничего не подозревающим обожателям и обожательницам сказки, которые плели, чтобы защитить друг друга. И вот теперь, если только она не ошибается, это происходило с ней. «В самом деле, Стивен?» – хотелось ей спросить его напрямую. Но как она могла это сделать и не выглядеть при этом скандалисткой?

– Да, входи, Гарри в гостиной, – сумела она вымолвить после паузы.

Проводив деверя в дом, Робин ушла в кухню и спряталась там, чтобы не унижаться и не подслушать то, какой предлог Стивен придумал для отца (Не выдавай меня, ладно? Пароль – мама). Она крепко сжала кулаки, очень крепко, еще крепче, гадая, где Джон и что, черт возьми, происходит. Знали ли остальные члены семьи, что затевает ее муж? Жалеют ли ее Мортимеры, исключив из своих рядов и сплотившись против нее?

Нет. Это уже паранойя. Она делает поспешные, ни на чем не основанные выводы. Но она же почувствовала, что Джон отдаляется от нее, движется один в своем собственном направлении, даже не оглянувшись на нее, не позвав ее с собой. Вот так он ускользнул этим вечером из дома, придумав какую-то историю для прикрытия, практически сразу оказавшуюся шитой белыми нитками.

Робин вздрогнула, глядя на сад, где у ограды сгущались тени, а пустые качели раскачивались на ветру. Она вышла замуж за семью Мортимер и радовалась тому, что сможет компенсировать годы, проведенные в роли единственного ребенка, довольная тем, что станет частью этой большой дружелюбной семьи. Вот только… Как оказалось, одинокой себя можно чувствовать и среди толпы. Можно остаться за бортом, если другие решат тебя там оставить.

– Роб? – Стивен сунул голову в кухню, где она стояла у раковины, молчаливая, словно кукла. – Я ухожу. Папа все-таки остается дома, поэтому мне лучше вернуться к парням. Каковы шансы на то, что следующим, чтобы дать папе приют, буду я? – Он улыбался как ни в чем не бывало, но она видела по его улыбке, что ему неловко. Пожалуй, эта улыбка была даже виноватой, потому что было очевидно: Джон встречается с кем-то другим, а вовсе не ждет возвращения Стивена в пабе.

Робин кивнула, не улыбнувшись в ответ. У нее было такое ощущение, словно ее сердце треснуло. Стивен был замечательным деверем, всегда мог рассказать забавную историю, нежным и ироничным, а также отличным дядей для ее детей. Но теперь он был напряженным, ему было некомфортно, как будто Стивен не мог дождаться, когда сможет уйти. «Не впутывайте меня», – вот что говорило его тело. Робин сглотнула. В глубине души ей хотелось устроить ему перекрестный допрос, который он сам умел мастерски проводить. Что ему известно? Что происходит?

– Хорошего тебе вечера, – печально пожелала она наконец. – Передай от меня привет Эдди.

Стивен подошел к ней и импульсивно обнял. Робин вдохнула аромат его роскошного одеколона.

– Спасибо, дорогая, передам. Береги себя, ладно?

Он ушел, Робин закрыла за ним дверь, а в ее голове роились ужасные мысли. «Береги себя», – сказал он, как будто беспокоился о ней. Как будто ей следовало побеспокоиться о себе. Она поморщилась при мысли о том, что Стивен вернется к Эдди и расскажет о новой драме. «Я был в ужасе! – Она представила, как это говорит Стивен. – Что я должен был сказать? И какого черта Джон такое вытворяет, а?»

Металлический смех раздался в тишине дома. Это Гарри включил телевизор в гостиной. Знает ли Гарри о том, что Джон что-то затевает? А Пола? Робин не виделась с золовкой со дня празднования золотой свадьбы, что, если подумать, было странно. Обычно они регулярно встречались за кофе или болтали по телефону. Неужели Пола намеренно держит дистанцию? Робин разволновалась. В конце концов, Джон – брат Полы и Стивена. Она могла не сомневаться, на чьей стороне они будут.

Из гостиной снова донесся смех – ХАХАХАХА, – и Гарри тоже хохотнул. Сердце Робин быстро забилось от тревоги, стоило ей только подумать о том, может ли она с кем-то поговорить о происходящем. С мамой – нет. Робин всегда так восхищалась Мортимерами и говорила о том, как ей нравится быть частью их большой семьи. Признание в том, что эта семья теперь смыкает ряды против нее, стало бы для Робин потерей лица.

О том, из-за чего Джон потерял работу, в университете ей ничего нового уже не скажут. Они выстроят кирпичную стену конфиденциальности, если она попытается раздобыть еще какую-то информацию. Это означало, что ей сможет помочь только Бет Бродвуд, мама из школы, которая первой рассказала ей о том, что Джон потерял работу.

«О боже, – с тоской подумала Робин. – Это будет так унизительно. Мне придется обратиться к другой женщине, с которой я даже не близко знакома, чтобы вымолить у нее хоть какие-то сведения о моем муже. Ну не настолько же у меня отчаянное положение, чтобы опуститься до этого, верно?»

ХАХАХАХАХА, снова заорал телевизор, и Робин тяжело вздохнула в тихом коридоре.

Верно?

Глава четырнадцатая

Банни дошла до последней черты, вот в чем было дело. Она больше не могла это выносить. Именно так она сказала полицейским, когда они пришли к ней в больницу. Два офицера с суровыми лицами, женщина и мужчина, сидели на пластиковых стульях возле ее кровати и задавали вопрос за вопросом.

– Я только хотела, чтобы он перестал, – прорыдала Банни. Ее снова накрыла волна слез, когда она вспомнила, что произошло.

«Дойти до последней черты». Забавное выражение. В представлении Банни это была веревка серого цвета, которой привязывают животное на ферме, чтобы оно не бродило по окрестностям. И это было подходящее сравнение, потому что именно таким был ее брак с Марком Робертсом. Все под его контролем. Она – нервная овца, знавшая свое место, он – хозяин, который держал ее на привязи. Разумеется, поначалу он был очаровательным. «Они всегда такие, – сказала свирепая, но добрая женщина, адвокат, защищавшая ее в суде. – Когда они этого хотят, вот в чем дело».

Когда они только познакомились, Марк производил впечатление идеального мужчины: харизматичный и веселый, а еще красивый, с мускулистым телом и необыкновенными серыми глазами. Марк был членом местного совета и стал невероятно популярен в регионе после того, как добился пересмотра планов строительства шоссе, которое должно было пройти через лес и школьные спортивные площадки. В те времена Банни носила двенадцатый размер, была уверена в себе и счастлива, всегда над чем-нибудь смеялась.

– Какая милая пара, – говорили о них друзья. – Вы двое созданы друг для друга!

Банни тоже так думала, пока за две недели до свадьбы она не пролетела через всю комнату от удара Марка.

Старая история, старая, как мир, как любила петь ее племянница Хлоя, одержимая мультфильмами Диснея. Марк просил у нее прощения, уверял, что страшно виноват, пока Банни лежала на полу. Голова у нее пульсировала в том месте, где она ударилась о стену. Их глаза встретились в ужасный момент тишины: она была ошеломлена, Марк был в шоке. Казалось, даже комната затаила дыхание. Этого никогда больше не случится, заверил ее Марк, сжимая ее в объятиях. Сможет ли она простить его? Пожалуйста! Может ли она дать ему еще один шанс?

Они должны были пожениться через две недели, все было продумано, заказано, оплачено. Красивое платье цвета слоновой кости висело в гардеробе ее мамы, их подруга Рона планировала испечь необыкновенный торт с меренгами, авиабилеты на Сардинию на медовый месяц уже были распечатаны и хранились в надежном месте вместе с пачкой евро и паспортами. Он был местным героем, хорошим человеком, все так говорили!

Разумеется, ничто из этого не оправдывало того, что она осталась с человеком, который ее ударил, но все вместе определенно сделало свое дело, пока Марк смиренно умолял ее о прощении. Как бы там ни было, она, должно быть, была идиоткой, потому что сказала «да» и простила его. Да, она все еще хотела выйти за него замуж. Да, она даст ему еще один шанс.

Но потом это случилось снова. И еще раз. За год он практически исчерпал все свои шансы, и их обоих уже не так шокировала его склонность к насилию. К этому моменту Банни уже начала заедать стресс едой, загоняя себя в угол, и не знала, как из этого выбраться.

Это продолжалось. Банни становилась все толще и толще. И чем толще она становилась, тем яростнее становился Марк. А ей казалось, что внутри она становится все меньше и меньше, пока не превратилась в ничто, в каплю грязи на полу, не имеющую значения, жалкую и слабую. Она больше не смеялась. Ей трудно стало смотреть в красивое, очаровательное лицо Марка. Его мускулистое тело перестало быть объектом вожделения, она начала его бояться и сжималась в комок при каждом его резком движении.

– Я не хотела этого делать, – прерывисто сказала она офицерам полиции в больнице. Слезы текли по ее распухшим щекам и мочили повязку, державшую ее сломанную челюсть. Вот только – если бы она сказала правду – в тот черный, дикий, жаркий момент она хотела это сделать, когда он ударил ее в лицо с такой силой, что они оба услышали хруст кости и один из ее зубов, блестящий и окровавленный, упал на пол в кухне. Черт возьми, да, она хотела это сделать, потому что схватила кухонный нож с витой красной ручкой и вонзила Марку в бок. Нож назывался «Кухонный дьявол». Банни помнила, как позже подумала, что так можно было назвать и ее саму в тот момент. Кухонный банши, она оскорбляла его в ответ, а ее руки были запятнаны его алой кровью. Она не забыла тот прилив удовлетворения, который испытала при виде шока на лице Марка от того, что она сделала. Вот так. Посмотрим, как тебе это понравится.

– Он продолжал меня бить, – объяснила она полицейским. Голос ее звучал так тихо, что офицер, который записывал ее слова, вынужден был наклониться к ней. – Я подумала, что в этот раз он решил меня убить.

Но хотя бы это у него не вышло. Соседи, должно быть, услышали ее крики, потому что вызвали полицию. Хотя она ничего этого не помнила: ни поездку в «Скорой», ни его арест, ничего. Те шесть недель, которые она оставалась в больнице, ее латали и штопали, а она почти ничего не соображала из-за болеутоляющих, но, по крайней мере, он не мог причинить ей зла. Не мог ударить ее. Эти шесть недель прошли одна за другой, и все это время она думала, взвешивала и приняла несколько решений. Тем временем, пока Банни выздоравливала, вес начал постепенно уходить.

Потом был суд. Марка отправили в тюрьму за нанесение тяжких телесных повреждений, Банни вышла из суда свободной. Свободной от него, свободной, чтобы все начать сначала. Или она так думала. Вот только люди реагировали на нее странно. Местная пресса, всегда обожавшая Марка, как будто встала на его сторону, изображая ее психопаткой и намекая в комментариях, что это ее следовало бы отправить в тюрьму. Друзья с ней не общались, без сомнения, напуганные тем, что она стала размахивающим ножом маньяком из новостей. Даже ее собственная семья отвернулась от нее. Ее мать переживала из-за того, что думали соседи, и не хотела об этом говорить, а ее золовка зашла еще дальше. «Прости, – сказал брат Банни Стюарт, когда та вышла из больницы и накопила силы, чтобы заглянуть к ним, – но Соня не хочет, чтобы ты виделась с Хлоей. Мне очень жаль».

Другая женщина на ее месте от этого бы уже не оправилась. И, честно говоря, Банни приехала домой и долго плакала, сожалея о потере обожаемой девятилетней племянницы с ее блестящими черными волосами и веселым смехом. До этого момента Банни была для Хлои самой любящей тетушкой, всегда готовой вместе с ней устраивать чайные вечеринки для кукол, читать сказки и создавать конструкции из «Лего». У нее сохранилась открытка, которую Хлоя написала ей в один из дней рождения. «Дорогая тетя Рэйч, я люблю тебя», – было написано шаткими неуклюжими буквами. На открытке были изображены два улыбающихся спичечных человечка, держащиеся за руки («Это я и ты»).

В конце концов, когда Банни получила холодный душ со всех сторон, она почувствовала, как в ней неизвестно откуда появилось вызывающее неповиновение. Живший в ней ранее дух воина воскрес. Она не была плохим человеком, что бы они там ни думали. Она заслужила второй шанс… Поэтому Банни собрала свои жалкие пожитки, чтобы начать все сначала где-то в таком месте, где ее никто не знал. Она наугад ткнула в дорожную карту, и ее палец уперся в Йорк. Этот город был ничем не хуже любого другого.

Йорк был прекрасен, люди дружелюбны. Она оставила Рэйчел позади, стала Банни, вернув себе имя из более счастливых времен, нашла работу, за которую платили наличными – уборка, работа за стойкой бара, официантка, – и сняла крохотную квартирку. Она развелась с мужем и вернула девичью фамилию, затем устроилась на свою нынешнюю работу, которая ей очень нравилась, в «Грейнс-дели», маленьком кафе в городе, специализировавшемся на здоровых перекусах и салатах. К тому же она сбросила вес, так как начала заниматься зумбой и ходить на работу пешком. Она нашла способы не скатываться назад к старым привычкам заедать стресс. Медленно, но верно сила начала расцветать в ней, словно йоркширская роза.

А потом она встретила Дэйва. Банни бросилась ему на помощь на улице, но в конечном итоге это он ее спас, потому что был добрым, хорошим, и ему можно было доверять. Он вернул ей веру в любовь, которую, казалось, она утратила навсегда. В больнице, когда он лежал там с забинтованной головой и затуманенным лекарствами сознанием, он неправильно расслышал ее имя.

– Берни? – переспросил Дэйв тогда. – Это сокращенное от Бернадетты?

Она подмигнула ему и выгнула бровь.

– Берни – это действительно сокращенное от Бернадетты, – согласилась она, не поправляя его. – Но друзья называют меня Банни.

– Банни, – сонно произнес он и улыбнулся. – Привет, Банни. Ты часто сюда приходишь?

Позднее Дэйв представил ее членам своей семьи как Бернадетту, но она всегда восклицала:

– О, прошу вас, называйте меня Банни! Бернадетта звучит слишком сурово. А я совсем не суровый человек. – И почему-то она так и не сумела сказать: «Кстати, Дэйв, мое имя вовсе не Бернадетта. Я Рэйчел Робертс, но тебе, пожалуй, не стоит искать меня через гугл, если ты понимаешь, что я имею в виду». Было легче плыть по течению, окружить себя сказочным ореолом. Рэйчел Робертс была страшной трагедией и совершенно другим человеком.

Разумеется, имя и фамилию на банковских карточках и почтовых отправлениях было несколько сложнее объяснить. Но Банни устроила так, что самые важные письма она получала до востребования в почтовом отделении в городе, и время от времени заезжала и забирала их. Не то чтобы она лгала Дэйву. Скорее она не говорила всей правды и кое-что от него утаивала. Банни считала это самосохранением, и кто бы стал винить ее за это? Ведь ее уже один раз сделали куклой для битья, и для одной жизни этого более чем достаточно. Никогда больше она не позволит никому причинить ей такую боль. Никогда больше она не будет беспомощной, запуганной овцой на чужой привязи.

Поначалу все было прекрасно. Это было средство защитить нежную, пострадавшую часть ее существа от остального мира. Но потом она начала влюбляться в Дэйва и доверять ему. Она переехала в его дом, и они вместе провели отпуск. Когда его мама намекнула на то, что сыну пора сделать Банни предложение и придать их отношениям официальный статус, она почувствовала себя уже не так уверенно. Ведь она так много не рассказала ему о себе и своей жизни.

– Я замуж не тороплюсь, – поспешила сказать Банни накануне Дня святого Валентина, настолько ее пугала перспектива того, что Дэйв сделает предложение. В тот момент ей следовало бы сказать ему о том, что она уже была замужем, но что-то ее остановило. К чему портить их отношения, позволив прошлому просочиться и запятнать их? К чему ставить под угрозу второй шанс, который она с таким трудом создала для себя?

В те времена, когда Банни была подростком, в местной газете появилось объявление, приглашавшее девушек поработать продавщицами по субботам в магазине New Age. Она позвонила в магазин, чтобы узнать больше, но ее попросили назвать дату рождения.

– Менеджеру необходимо изучить ваш гороскоп, чтобы посмотреть, подходите ли вы нам, – сказали ей. После нескольких томительных минут ожидания вердикт был вынесен: – Простите, но нет. Мы не думаем, что вы подходите для этой работы.

– О, – ответила Банни, вернее, Рэйчел, сбитая с толку таким необычным подходом к подбору персонала. Она получила работу по субботам в супермаркете, где, к счастью, больше интересовались умением считать и дружелюбным отношением к клиентам, а не знаком зодиака. Но с тех пор тот резкий отказ без всяких объяснений не давал ей покоя. Банни порой гадала, что такого увидела менеджер в ее гороскопе, что так оттолкнуло ее. Неужели они по расположению звезд увидели, что однажды она сможет воткнуть нож в человека, чтобы спасти свою жизнь?

Банни восемнадцать месяцев старалась не думать о Марке Робертсе, но после кошмарной встречи с худеющими в Котсуолде он вернулся и не выходил у нее из головы, словно злобный дух. «Это правда, что вы ударили ножом своего мужа?» – снова и снова звучал голос того мужчины в голове у Банни, когда она завтракала с Дэйвом, когда складывала выстиранное белье, когда он готовил спагетти карбонара им на ужин, насвистывая и добавляя вина в соус. Она не заслужила такого милого бойфренда, думала она, прислушиваясь к его дыханию ночью в постели, когда он поворачивался во сне и с любовью обнимал ее. О, Дэйв. И когда-нибудь он узнает правду о ней – это обязательно случится, – и он будет так разочарован. Он в ужасе посмотрит на нее, раненный ее предательством, потрясенный ее двойной жизнью.

Достаточно одному подозрительному человеку из группы худеющих в Котсуолде, присутствовавшему на той встрече, подумать: Это было несколько странно. А что, если?… – и начать поиск в Интернете, и стены начнут рушиться. Банни с легкостью представила заголовки в таблоидах: «Постыдная тайна “Лучшей худеющей года”», «Бывшая толстуха жаждала мести», «Порезать овощи? Я бы лучше…».

«Ладно, успокойся. Не давай воли воображению», – сказала она себе, когда ее фантазии вышли из-под контроля. У нее было такое ощущение, будто ее везение вытекает у нее между пальцев. Как будто все скелеты в ее шкафу старались вырваться и нагнать ее, их кости стучали, словно кастаньеты. Как будто Рэйчел – бедная несчастная Рэйчел – снова появилась, когтями прорывая себе путь в новую хорошую жизнь Банни, нравилось той это или нет.

Она не хотела, чтобы так вышло. Ей было что терять – Дэйва и их дом, его семью, их друзей, нежные ростки счастья и надежду, которую она так заботливо лелеяла. И, наконец, чувство, что она там, где нужно, с правильными людьми. Она не могла выпустить все это из рук. Она не должна этого допустить!

«Вы нам не подходите», – сказала менеджер в магазине New Age много-много лет назад. Банни уже казалось, что она везде не подходит. Ее брак оказался неудачей. Она потерпела неудачу и как подружка Дэйва. И она даже начала набирать вес, потому что ела спагетти карбонара с винным соусом, хотя это был один из самых калорийных ужинов. Стоит ли ей выйти из игры, сорваться с места и уехать, пока все еще хорошо? Или рискнуть будущим шансом на счастье и открыть Дэйву свое настоящее «я», уродливое и постыдное, до того, как это сделает кто-то другой?

Понятно, что Крэйг взбесился, когда услышал о встрече с Джулией в парке. Он тут же позвонил ее адвокату и заявил, что она может засунуть свои предложения о посредничестве в одно место. А вот Фергюсу потребовалось чуть больше времени, чтобы отреагировать на то, что случилось.

Он всегда долго и тщательно обдумывал то, с чем ему приходилось сталкиваться, и порой казалось, что слышно, как работает его мозг. Он был разговорчивым малышом, сыпал вопросами и наблюдениями, но временами он оставлял свои тревоги при себе, и Фрэнки понятия не имела, о чем ребенок думает. «Какая смешная леди!» – жизнерадостно воскликнула Фрэнки, когда они шли домой из парка, но он ей не ответил, просто держал ее за руку и шел рядом, перепрыгивая через трещины в асфальте. Его голубые кроссовки казались особенно яркими на солнце. Уловил ли он странное напряжение, которое было между Фрэнки и Джулией? И как его мозг четырехлетнего мальчика воспринял финальную фразу Джулии – «Я твоя настоящая мамочка»? Стоит ли Фрэнки заговорить с ним об этом или сделать вид, что ничего подобного не было?

Только позднее этим вечером она увидела проявление его чувств. Крэйг купал Фергюса. Фрэнки раскладывала в его комоде чистые жилетки и футболки, когда увидела, что подаренный Джулией плюшевый мишка свирепо засунут головой вниз в коробке с игрушками.

– Бог ты мой! – воскликнула Фрэнки, когда Фергюс вышел из ванной в пижаме, со спутанными влажными волосами. – Мишка застрял. На помощь! Я не могу вылезти, – добавила она низким голосом, будто медведь и правда заговорил, подняла одну из лап и помахала ею в воздухе.

Фергюс рассмеялся, но лишь еще сильнее надавил на круглый зад медвежонка, засовывая того еще дальше в коробку.

– Он глупый, – зло сказал он и бросился на кровать, уткнувшись лицом в простыню. – Кто была эта леди? – спросил мальчик приглушенным голосом.

Ага, вот он, главный вопрос.

– Она… Твой папа был когда-то с ней знаком, – осторожно ответила Фрэнки, приглаживая его влажные кудряшки. Волосы мальчика были так похожи на волосы Джулии, что у Фрэнки защемило сердце. Она больше ничего не добавила, не зная, стоит ли ей рассказывать что-то еще или лучше сменить тему и обсудить историю на ночь, которую они будут читать. – Гм… – неуверенно произнесла она, – как бы там ни было…

Фрэнки слишком долго колебалась.

– Мне эта леди не нравится, – объявил Фергюс, уткнувшись лицом в одеяло. – Она сказала, что она моя мамочка. Но ведь это ты моя мамочка!

Ох, спасите! Вот оно, а Фрэнки понятия не имеет, как реагировать. Рассказать ему правду и разрушить его мир на сотни кусочков, сбивающих его с толку? Или обмануть его, оставив факты на потом? Фрэнки струсила, оказавшись в такой неразрешимой ситуации. Но разве не она сама создала ее, когда в самый первый раз позволила Фергюсу назвать ее мамулечкой? Она вспомнила вопросительно поднятые брови Джулии – Он так тебя называет? – и сделала глубокий вдох.

– Ну, ты определенно мой мальчик, – ответила она, чувствуя, как сильно бьется сердце. Правильные ли это слова? Или она только усугубляет положение? – Поэтому я совершенно уверена, что я твоя мамулечка. Ура! – Она жизнерадостно рассмеялась и пощекотала пятку Фергюса. – Потому что мне очень нравится быть твоей мамулечкой. Особенно… – она сделала театральную паузу, – когда ты разрешаешь мне выбрать историю на ночь. – Фрэнки легла рядом с мальчиком так, чтобы их лица оказались рядом, и заговорила тонким голоском: – О, пожалуйста, позволь мне сегодня выбрать историю. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, позволь мне выбрать!

Фергюс захихикал, потому что это была их привычная шутка.

– Нет, нет и нет, – сурово ответил он и заерзал, чтобы выбраться из постели. – Я выбираю историю. Потому что это МОЯ история, – сказал Фергюс, подбегая к книжному шкафу. – И я выбираю… вот ЭТУ!

Снова о динозаврах. Кто бы сомневался.

– Отличный выбор, – улыбнулась Фрэнки, когда он прыгнул обратно в кровать и устроился рядом с ней. Она крепко прижала его к себе и чмокнула в макушку. – Боже мой, я самая счастливая мамулечка на свете, – сказала она, кладя книгу на колени. – И знаешь почему?

– Почему? – спросил Фергюс, засовывая большой палец в рот.

– Потому что ты самый лучший мальчик на свете. А еще… – она пробежалась пальцами по его пухлой ножке, и он снова хихикнул в предвкушении, – а еще ты… – ее пальцы продолжали двигаться, – самый лучший мальчик для щекотки на всем белом свете!

Малыш взвизгнул, засмеялся, завертелся на одеяле. И Фрэнки не стала мешать веселью, хотя уже пришло время ложиться спать, а ей еще предстояло читать ему историю о динозаврах. Фрэнки знала, что заплатит за это десятью минутами позже, когда Фергюс слишком развеселится и не сможет заснуть. Но ей хотелось остановить этот миг, когда малыш весело хохотал.

Когда Фергюс наконец угомонился и заснул, они с Крэйгом вполголоса обсудили ситуацию. Инцидент на игровой площадке уже казался ночным кошмаром, но Фрэнки никак не могла выбросить из головы широкую, почти маньяческую улыбку Джулии, ее угрозы, озвученные дружелюбным голосом. Ей было не по себе. Фрэнки бы хотелось, чтобы Крэйг не действовал так импульсивно, не звонил адвокату Джулии и не советовал ей засунуть предложение о посредничестве в одно место. Фрэнки уже поняла, что Джулия не собирается проявлять слабость.

– Мы должны относиться к ней серьезно, – предупредила она Крэйга. – Она не скроется в тумане только потому, что мы не желаем ее видеть. И Фергюс задает мне трудные вопросы… Я не знаю, что ему отвечать. – Она сглотнула, потому что боялась этого момента. – Может быть, он достаточно взрослый, чтобы понять, что у него две разные мамочки? – жалобно спросила Фрэнки. – Может быть, нам просто… нужно поговорить? А потом сделать все, что в наших силах, чтобы его успокоить?

Крэйг покачал головой.

– Это слишком сложно для Фергюса, – ответил он, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Подростком он был участником группы, игравшей в стиле гранж, и до сих пор использовал в качестве ударных подручные предметы, если о чем-то серьезно думал. – Как только мы расскажем ему о Джулии, нам придется впустить ее в его жизнь. Поверь мне, мы не хотим, чтобы это произошло.

– Но… – У Фрэнки были противоречивые ощущения. Было ли правильным полностью исключить Джулию из жизни Фергюса только потому, что Крэйг ненавидел свою бывшую? Действует ли он в интересах своего сына или исключительно из мести? В конце концов, он когда-то любил Джулию. Она не могла быть настолько плохой. Или могла? – Понимаешь, я не думаю, что суд откажет ей в праве видеться с ним, – решилась сказать она. – То есть я хочу сказать, хорошо ли для Фергюса совсем с ней не встречаться?

– Да! – крикнул Крэйг. – Потому что она ужасная мать. У нас есть доказательства, веские доказательства того, что она была дерьмовой матерью. Ведь она его так рано бросила и полностью исчезла с радаров. Мы не можем вот так просто, по желанию, включать и выключать родительские обязанности.

– Я знаю, но…

– Почему ты на ее стороне? – На лице Крэйга появилось обвиняющее выражение. – Ты ее не знаешь! С ней будут проблемы. Я собираюсь добиться судебного приказа о защите личности, чтобы лишить ее возможности оказываться рядом с ним или с нами.

Фрэнки замялась, сомневаясь в том, что такой приказ вообще возможен. Сомневалась она и в том, что это будет в интересах Фергюса. Вот станет он подростком и выяснит, что у него где-то есть настоящая, биологическая мать, и им придется сказать ему, что это они по суду запретили Джулии видеться с ним. Ей самой было достаточно странно услышать о Гарри Мортимере, но у нее хотя бы был выбор, она могла поехать и встретиться с ним. Если они откажут в этом Фергюсу, то он может в конце концов их возненавидеть.

– Ты не сможешь избавить Джулию от желания быть в его жизни, – тихо сказала Фрэнки, – ведь она его родила. Так нельзя.

По глазам Крэйга было видно, что он не согласен.

– Ну это мы еще посмотрим, – ответил он.

Глава пятнадцатая

– Боже мой, как вы напряжены, – сказала массажистка, упираясь костяшками пальцев в лопатки Полы. – Постарайтесь расслабиться. Позвольте себе размякнуть. Глубокий выдох и…

Это было утро воскресенья, и Пола лежала на массажном столе среди полотенец, умащенная маслом с ароматом розмарина, как роскошная розовая ножка ягненка. Напряженная ножка ягненка. Честно сказать, она чувствовала себя такой же расслабленной и размякшей, как бревно. Ее подруга Ники устроила девичник в СПА в честь своего дня рождения, но, как оказалось, Пола не смогла «отпустить себя», несмотря на уговоры массажистки.

– …и вдох… – Руки массажистки резво работали. У Полы было такое ощущение, будто женщина упирается локтями в ее напряженные плечи. – И выдох. До конца выдыхайте. Вот так. Сбросьте давление. Сбросьте напряжение.

«Я тебе сейчас устрою давление и напряжение, если ты сию минуту не заткнешься», – захотелось сказать Поле. Она понадеялась, что эти сорок пять минут процедуры «Чудо для спины, шеи и плеч» пройдут в тишине, чтобы она смогла немного отдохнуть и перестать беспокоиться о родителях, но ее надежды явно не оправдались. Может быть, сделать вид, что она заснула? Всхрапнуть тихонько? Вместо этого она глубоко вздохнула, и это как будто доставило удовольствие массажистке.

– Хорошо. Просто замечательно. Вот так намного лучше, – приговаривала она нежно, водя намазанными маслом руками вверх и вниз по спине Полы.

«Если бы только все было так просто», – подумала Пола. Ее лицо было прижато к обложенному полотенцами отверстию в массажном столе. Потому что в реальном мире по-прежнему не было ни слова от мамы, если не считать вежливых ответов персонала отеля. Пола и Гарри надеялись, что Джини, возможно, прилетит с Мадейры в этот понедельник, и родители могли бы помириться, но… Что ж, Пола бы точно не поставила на это свой дом, если на то пошло.

Когда видишь, как пятидесятилетний счастливый брак твоих родителей рушится на глазах, невозможно не задуматься о собственных отношениях с мужем. Может ли нечто подобное произойти с ней и Мэттом? Достаточно ли они сильны, чтобы выдержать испытание стрессом? Она любила Мэтта всем сердцем и была уверена, что это чувство взаимно. Но они оба работали, у них были сыновья-подростки, да и повседневные дела не давали покоя, и у Полы появилось ощущение, что у них с Мэттом недостаточно времени друг для друга. Они принимали друг друга как должное, барахтались неделя за неделей, не останавливаясь по пути, чтобы оценить их брак. Когда, к примеру, они ходили куда-нибудь вдвоем? Когда ей в последний раз приходило в голову сделать что-нибудь романтичное, спонтанное? Если не уделять отношениям достаточно внимания, то они могут оказаться на обочине. А что, если Мэтт чувствует, что попал в ловушку слишком маленького мира, как это случилось с Гарри?

– Ну вот, вы опять напряжены, – недовольно сказала массажистка. – Расслабьтесь. Расслабьтесь!

Позже, после того как массажистка закончила сеанс, звякнув двумя крошечными молитвенными колокольчиками (это-то зачем, а?), Пола натянула обратно купальный костюм, облачилась в махровый халат, предоставленный салоном, надела шлепанцы, и, шаркая ногами, вышла в тускло освещенный зал, чтобы встретиться с подругами за ланчем. Пола, Ники, Эмма и Флисс вместе учились в средней школе. Пришли и две сестры Ники, Эми и Луиза, поэтому за столиком их было шестеро. Все они побывали на массаже, поэтому двигались медленно даже чуть и заторможенно, когда принялись за ланч.

То ли от массажа «Чудо», то ли от бокала вина, выпитого по настоянию Ники за едой, то ли от того, что Ники и ее сестры, одинаково манерные, с рыжими локонами, выглядели такими похожими друг на друга, Пола совершенно расслабилась. И что-то заставило ее рассказать подругам семейные новости.

– Знаете, я на прошлой неделе выяснила, что у меня есть сестра, – выпалила она, воспользовавшись паузой в разговоре. – Сводная сестра. И никто из нас не знал о ее существовании, даже мой папа.

Это точно привлекло внимание ее блаженствовавших подруг. Их взгляды сразу стали осмысленными.

– Вот это да! – воскликнула Ники, от изумления расплескав вино.

– Поразительно! – Эми хлопнула в ладоши.

– Боже мой!

– Она здесь живет?

Подруги радовались за нее, возбужденно болтали. Новая сестра!

– Как замечательно, расскажи нам обо всем!

– Ну… – И тут Поле стало стыдно, во-первых, оттого, что она вообще об этом рассказала, а во-вторых, и рассказывать было особенно нечего. – К сожалению, мы снова ее, можно сказать, потеряли. Она появилась на празднике мамы и папы, а потом исчезла, и мы не знаем, как найти ее. Честно говоря, мы практически ничего о ней не знаем.

Потеряли? Исчезла? Драма! Интрига! Пола поняла, что ее ослепили их восхищение и удивление, их жадные расспросы. Ей пришло в голову, что впервые кто-то положительно отреагировал на существование Фрэнки. Это перестало быть грязным секретом, раной, нанесенной коллективу Мортимеров. Пола начала объяснять, как плохо это восприняла ее мама, как вся семья была потрясена этой новостью и как ее отец уперся в стену, пытаясь отыскать Фрэнки.

– Боже мой! Так волнующе! Настоящая тайна! Ты должна найти ее. Обязательно есть какой-то способ, – наперебой тараторили подруги, забыв о ланче.

– А фото у тебя есть? – спросила Эмма. На ее лбу все еще оставались похожие на крапивницу следы от полотенца, к которому она прижималась, лежа на массажном столе.

– Она похожа на меня, – ответила Пола, описывая, как на видео на заднем плане ошибочно приняла Фрэнки за себя. – Вообще, – добавила она, опуская руку в карман халата и вынимая телефон, – я могу вам ее показать. – Она нажала несколько кнопок. – Смотрите. – Она передала телефон Ники.

– Ого! – Все сгрудились вокруг Ники, вглядываясь в маленький экран и комментируя. Боже, да, она действительно похожа на Полу. И да, можно с уверенностью сказать, что они определенно сестры. Какой сюрприз! Какой бонус!

– Я знаю! – отозвалась Пола, чувствуя себя подавленной их энтузиазмом и возбуждением. – Это так странно! Я же выросла с тремя братьями.

– Подожди минутку, – сказала Флисс, внимательнее вглядываясь в изображение, и нахмурилась. – Я ее уже где-то видела. – Ее лоб сморщился, пока она рассматривала изображение. Она чуть повернула телефон, чтобы лучше рассмотреть фото, и задумчиво кивнула: – Да. Точно. Теперь дайте мне подумать. Где же я ее раньше видела?

– Подумай, Флисс, – взмолилась Ники. – Где ты могла ее видеть?

Все еще хмурясь, та покачала головой.

– Никак не могу вспомнить, – с досадой сказала она, и все заворчали. – Но у меня хорошая память на лица, – добавила Флисс. – И я говорю вам: я точно ее видела. Я обязательно вспомню.

– Я как раз ухожу. Мы встречаемся с Дэйвом, чтобы поиграть в гольф. Я вернусь во второй половине дня, если только мы не зайдем в паб, чтобы выпить пива, – сказал Джон после ланча в воскресенье на полпути к двери.

– Хорошо, – без выражения ответила Робин. Но он как будто не заметил ни отсутствия энтузиазма в ее голосе, ни того, что она не попросила его передать привет Дэйву, как обычно. Он вышел из дома, сунул клюшки для гольфа в багажник, как будто этого было достаточно, чтобы всех убедить, задним ходом выехал с подъездной дорожки и скрылся из глаз. «Вот опять, – подумала Робин. – Отправился играть в гольф с Дэйвом. Ну да, как же. Интересно, Дэйв-то знает об этом? Или он, как и Стивен, невольно разрушит алиби Джона, явившись в наш дом, не предупрежденный братом?»

Ну и черт с ним. Если Джон хочет изворачиваться, то и черт с ним. Она с этим справится. После того вечера, когда Робин узнала, что муж солгал ей про встречу со Стивеном, она установила на свой телефон приложение и связала его с телефоном Джона. Он понятия не имел о том, что его жена в любое время, как только пожелает, может открыть приложение и узнать, где он. Вот и теперь, к примеру, Джон, что достаточно забавно, направлялся вовсе не в сторону поля для гольфа, если верить маленькой карте на экране телефона Робин. Он ехал в противоположном направлении, по Фулфорд-роуд в сторону центра города.

– Гарри, вы не присмотрите за детьми некоторое время? Я только выскочу в супермаркет! – крикнула она свекру. В эту игру могут играть двое, Джон, подумала она, хватая ключи от машины. – Дети, слушайтесь дедушку, договорились? Если будут проблемы, отправляйте мне сообщение. Я ненадолго.

Робин испытывала непривычное возбуждение, заводя мотор и глядя на карту, чтобы отслеживать движение Джона. Следуй за этой машиной! «Ну, пожалуй, «возбуждение» – неподходящее слово», – поправила она себя. Следить за собственным мужем, который ей лгал, в надежде поймать его, это скорее игра на нервах, а не возбуждение. Действительно ли она хочет узнать секреты Джона?

«Не особенно», – ответила сама себе Робин, с мрачным видом выезжая из их тупика. Но она достигла той точки, когда больше не могла не знать. Ей так отчаянно хотелось, чтобы ее подозрения оказались ложными, что слежка за мужем начала казаться приемлемой, а не странной или гадкой. Она была вынуждена так поступить. Наверняка есть веское основание для увиливаний Джона, так ведь? Совершенно нормальная, правдоподобная причина. И она выяснит это, проследив за мужем, чтобы потом с облегчением выдохнуть, раскритиковать себя за то, что она позволила разыграться воображению, и вернуться домой. Таков был план. Кто знает, возможно, они когда-нибудь еще посмеются над этим!

Если верить экрану, Джон продолжал двигаться к городу. Приложение обещало тайну – Те, за кем вы следите, никогда не узнают, что вы можете их видеть! – и напоминало ей о детской игре в кошки-мышки. Он оставил машину на парковке на Пил-стрит. Робин увидела это и несколько раз объехала квартал, дожидаясь, пока муж выйдет с парковки, чтобы припарковаться самой. «Я иду по твоему следу, Джон. Я у тебя за спиной».

Значок на карте продолжал двигаться, но уже медленнее, по Пикадилли по направлению к главному торговому кварталу. Робин увидела это. Оставив машину на парковке на безопасном расстоянии от автомобиля мужа, она побежала трусцой, чтобы не отстать от него. Он шел вдоль реки и попал в толпу воскресных покупателей. «Джон, куда ты идешь?» – хотелось ей спросить его, когда он двинулся по боковым улицам. Потом маркер снова остановился, на этот раз у Стоунгейт. Может быть, он зашел в магазин? Она торопливо пошла в ту сторону. В кафе? В паб? Покупал ли он что-то ей в подарок, чтобы удивить? Или наконец пошел на собеседование?

Адреналин бушевал у Робин в крови, пока она шла по улице. Она вспомнила, как в детстве играла в «Спрячь наперсток»: те, кто знал, где лежит наперсток, подсказывали, насколько ты далеко или близко от спрятанного наперстка. Теплее… Теплее… Холодно. Очень холодно! Ага… Снова становится теплее. Тепло. Горячо! Очень горячо! Очень-очень горячо!

Эти слова звучали у нее в голове, по мере того как она подходила все ближе и ближе. Теплее. Еще теплее! Маркер ободряюще мигал, оставаясь на одном месте. Горячее. Горячо! Она почти дошла, от Джона ее отделяло одно здание. От предвкушения Робин едва могла дышать. Чем он занят? Что он делает?

Следующим зданием было «Плант-кафе», трендовое вегетарианское бистро, обычно полное студентов и молодежи. Определенно не то место, где Джон «Мясоед» Мортимер обычно проводил время. Но и не то место, куда он мог бы прийти на собеседование. «Очень-очень горячо», – мрачно подумала Робин. Вот он, момент прозрения! Она все еще хочет узнать?

Так, ладно, глубокий вдох. Она достаточно далеко зашла и просто обязана, по крайней мере, посмотреть, сказала она себе и осторожно подошла к окну, чтобы заглянуть внутрь.

Черт, вот же он, садится за столик, и Робин поспешно отпрянула, чтобы муж ее не увидел. «Хорошо уже то, что он сидит ко мне спиной», – подумала она, снова заглядывая в окно. А напротив Джона…

Ее сердце как будто остановилось, с губ сорвался тревожный возглас. О, ну зачем она сюда приехала? Зачем она посмотрела? Ведь все это время она знала, что может обнаружить, разве не так? Разумеется, он не пошел на собеседование днем в воскресенье. Разумеется, он не покупал ей неожиданные подарки!

– Ты просто абсолютное дерьмо, – пробормотала Робин сквозь зубы, сжав кулаки.

Потому что напротив Джона за столиком кафе сидела девушка. Вернее, молодая женщина. Женщина с кожей цвета сливок, длинной рыжевато-красной косой и пирсингом в носу. «Должно быть, она вполовину моложе Джона», – подумала Робин, не веря своим глазам, когда женщина рассмеялась в ответ на что-то, сказанное Джоном, а потом нагнулась через стол, чтобы поцеловать его.

Робин мгновенно отвернулась – не смотри, не смотри – и, ничего не видя вокруг, пошла в другом направлении, втягивая ртом воздух. От всплеска адреналина ее затошнило. Все ее худшие подозрения подтвердились.

Какая банальность! Какое старое, протухшее, безвкусное клише, но ей так больно. «Ох, Джон», – подумала она в отчаянии, и ее сердце разлетелось на крошечные, объятые ужасом кусочки. – Скажи мне, что это не одна из твоих студенток. Скажи мне, что тебя уволили не из-за нее!»

Робин бросилась бежать по направлению к парковке, хрипло дыша. Джон нагло сказал ей, что играет в гольф с Дэйвом. А на самом деле он сидел в кафе с другой женщиной, среди бела дня, и все его видели. Он солгал в тот раз, солгал и теперь. Какие еще секреты он от нее скрывает?

Глава шестнадцатая

Сказать, что Элисон нервничала в воскресенье вечером, – это ничего не сказать. Впервые за… долгие месяцы, даже годы она выходила из дома в воскресенье вечером, не забыв про макияж и высокие каблуки, вместо того чтобы устроиться на привычном месте на диване перед телевизором с закусками под рукой. Когда Элисон подошла к «Старому колоколу», она внезапно почувствовала прилив сожалений, вспомнив о группе друзей из Интернета, которые будут смотреть сериал «Катастрофа» без нее.

«Это не в духе Элисон – пропускать сериал», – подумают они. – Она больна? Все ли с ней в порядке? Элисон, ты здесь?» Так они будут в тревоге печатать.

«Нет, я не перед телевизором», – подумала она и снова занервничала. Она была в реальном мире и входила в паб. Элисон немного спотыкалась в туфлях на высоких каблуках, которые она редко надевала, гадая, не слишком ли сильно она накрасилась, не выглядит ли слишком старой, слишком жирной, слишком старомодно одетой. При этом она пыталась казаться уверенной, но открытой для общения. Веселый человек, но не маньяк. Такое сочетание вообще возможно?

Она все-таки не смогла устоять перед сайтом знакомств «Седые и Одинокие» и после первой неудавшейся попытки все же зарегистрировалась на нем. Да, она «выставила себя там», как любила повторять Робин, открыла почтовый ящик для целой орды потенциальных воздыхателей, пораженная тем, какой разнообразный выбор может предложить человечество. В этот вечер ей предстояло встретиться с тем, кто показался ей лучшим из всех. Бизнесмена из Лидса звали Колум Макрэ, ему было шестьдесят семь лет, если верить его краткой биографии.

Я ищу веселую, уверенную в себе леди, которая любит смеяться. Так он написал в своем объявлении, и, прочитав его, Элисон подумала: «Да, это я». Но теперь она чувствовала, что не соответствует описанию по всем пунктам. На работе или дома она, возможно, веселая, уверенная в себе и всегда готова посмеяться. Но в этом пабе, полном незнакомых людей, она чувствовала себя испуганной и неуверенной, как будто ей нечего больше было сказать о себе. Она же просто нагло лжет! Явилась в паб, чтобы обманывать! Может быть, ей стоит развернуться и отправиться домой? Может быть, ее тяга к тихой, спокойной жизни все это время была правильной?

Судя по объявлению, он был милым, этот Колум Макрэ, даже если он, судя по фото и подозрениям Элисон, красил волосы. По крайней мере, он не был слишком категоричен в своих требованиях в отличие от многих других мужчин на сайте с их смехотворно конкретными требованиями. Я ищу леди в возрасте от 62 до 65 лет, ростом не выше 5 футов 8 дюймов[13], стройную (максимум 12-й размер), хорошо сложенную, молодо выглядящую, привлекательную, финансово независимую, не прибегавшую к пластической хирургии, – написал один чаровник. «Уму непостижимо, люди говорят, что романтика умерла», – подумала тогда Элисон уничижительно, сразу отбрасывая этого претендента.

Подойдя к бару, она огляделась в предвкушении, гадая, узнает ли она Колума среди посетителей паба. Они с ним обменялись несколькими сообщениями, чтобы договориться о встрече и о приметах, по которым они узнают друг друга. На мне будет темно-зеленое платье с фиолетовой брошью, написала Элисон после некоторых раздумий. (Она надеялась, что оно подойдет. В любом случае что еще может надеть женщина в шестьдесят с хвостиком?)

Темно-синяя рубашка и вельветовые брюки, мгновенно ответил он, явно не подверженный похожей гардеробной панике. Или, возможно, он был одним из невероятно уверенных в себе людей, которым все равно, что на них надето. (Или он был старым хрычом, покупавшим одежду по каталогу. О боже!)

Вечер выдался прохладный – такое разочарование для июля, все на это жаловались, – но Элисон все равно вспотела, пока продолжала осматривать паб в поисках мужчины, подходившего под описание. Нет. Никого похожего. Он вообще собирается появиться? Она уже забыла, как страшно ходить на первое свидание, какой уязвимой можно себя почувствовать. «Ладно, не важно, – подумала она, пытаясь поймать взгляд барменши. – Я уже пришла, в самом худшем случае я выпью чего-нибудь, только и всего».

У бара было многолюдно, одна барменша не справлялась с потоком посетителей. По какой-то причине Элисон вспомнила самое первое свидание в своей жизни. В субботу вечером она отправилась в кино с Томом Нэйлором. Ей тогда было шестнадцать лет. Она чуть не покраснела, вспомнив, как они обнимались в темноте. («Боже, да! Том Нэйлор с его веснушками, вихром и очаровательными лопоухими ушами. Но целовался он хорошо».) Элисон закусила губу, гадая, будут ли они обниматься с Колумом и как она будет себя при этом чувствовать, если такое случится. Как быстро в наши дни должна двигаться дальше женщина в шестьдесят с хвостиком?

– Элис, это ты? Прости, я опоздал, – раздался у нее за спиной громыхающий голос, и она подпрыгнула от неожиданности, так далеко унесли ее воспоминания. Она обернулась и увидела краснолицего коротышку, чьи волосы были ужасно покрашены и подстрижены, как она и боялась, глядя на его фото, а из-за внушительного живота пуговицы в нижней части рубашки были готовы разлететься в стороны, как маленькие пули. «Добро пожаловать в клуб седых и одиноких», – подумала она, стараясь не выглядеть испуганной.

– Элисон, – вежливо поправила она его, когда мужчина наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку. – А ты, должно быть, Колум. – В ней копилось разочарование. Колум Макрэ мог оказаться самым веселым, самым добрым, самым лучшим человеком в мире, но по первым впечатлениям он ей совершенно не понравился.

– Верно! – со смехом ответил он, опершись локтем о стойку бара. – Ну что, тебя уже обслужили? Что тебе взять? Как по мне, так этот вечер заслуживает джин-тоника. Что скажешь? Ты любишь джин, да?

– Джин-тоник – отличная идея, – слабым голосом ответила Элисон. Ну что ж. Она сделает усилие, сказала Элисон себе. Они выпьют и поболтают, и с этого момента она от подобного откажется. «Я попыталась, ничего не получилось», – сможет она сказать Робин в следующий раз, когда та начнет докапываться. А пока ей оставалось только надеяться, что никто не увидит ее с Колумом в этом баре и не сделает неверных выводов. Почему-то Элисон представилось, что в бар войдет Джини Мортимер с этим ее жалостливым выражением на лице. «Должно быть, это непросто, Элисон, когда не можешь найти себе привлекательного бойфренда».

– Замечательно! Великолепно! – воскликнул Колум, прерывая ее размышления. – Два джин-тоника, пожалуйста. Прошу прощения! Я попросил два джин-тоника!

Молодая барменша с выкрашенными в черный цвет волосами, собранными в неряшливый крохотный «конский хвост» («При таких впалых щеках ей бы куда больше пошла очень короткая стрижка», – не могла не подумать Элисон), уже обслуживала другого посетителя, поэтому наградила Колума убийственным взглядом.

– Ага, через минуту, – отозвалась она, закатив глаза.

– Ох уж эта молодежь! Ужасное обслуживание в наши дни. Когда мы были молодыми, люди гордились своей работой, верно, Элис? Не говоря уже о том, что они гордились и своей внешностью. Куда катится мир, а? У меня есть внучка, Оливия. Ей шестнадцать, и глупая девчонка пошла и проколола себе пупок. Если спросите меня, то это отвратительно и просто неправильно. «Это никому не нужно», – сказал я ей, но она меня не слушает. А у тебя уже есть внуки, Элис?

– Меня зовут Элисон, – повторила она. – И да, внуки у меня есть, девочка и мальчик.

– Великолепно! Они помогают нам оставаться молодыми, так? У меня внуков шесть. У нас с женой трое детей, и все они тоже родили детей. Честное слово, все это возвращает тебя назад… Первый шаг, первое слово, первый зуб. Правда, Оливия, самая старшая, та самая, с проколотым пупком, только что сдала эти свои… Как они называются теперь? Ну что с моей памятью, а? Порой я имени своего не помню…

– GCSE?[14] – с надеждой подсказала Элисон и улыбнулась агрессивной барменше, которая появилась перед ними. – О, привет. Нам, пожалуйста…

– Нам, пожалуйста, два джина с тоником, моя милая леди, – перебил ее Колум. – Со льдом и лимоном, если можно. Ха! GCSE, точно. Да, так вот она только что… – Он нахмурился, вид у него сделался озадаченный. – О чем я говорил?

– Не могу сказать точно, – ответила Элисон. – Сразу о нескольких вещах.

– Правда? Вроде да. Моя Несси – Ванесса, моя жена, упокой Господи ее душу, – обычно говорила мне: «Сначала одна тема, потом другая, Колум. Когда я с тобой разговариваю, у меня такое чувство, будто у меня сразу шесть разных собеседников!» – Колум застенчиво пожал плечами и достал из кармана бумажник, так как барменша со стуком опустила на стойку перед ними заказанную выпивку и пробормотала цену. «Так, значит, он вдовец», – отметила для себя Элисон, гадая, не заговорил ли он, случайно, свою жену до смерти.

– Позвольте, я заплачу! – восторженно воскликнул Колум, выуживая из бумажника купюру и расплачиваясь за джин-тоник. – Что ж, не найти ли нам местечко за столиком? Не приземлиться ли, так сказать, и не пуститься ли в долгие разговоры?

«Он тоже нервничает», – поняла Элисон, пока он болтал без умолку, проходя между столиками паба, пока не нашел тот, который объявил идеальным местом. И, как бы странно это ни звучало, осознание, что он тоже нервничал, придало Элисон уверенности в себе. В конце концов, она же парикмахер и умеет сделать так, чтобы человек почувствовал себя комфортно.

– Расскажи мне о себе, – мягко предложила она, когда они уселись за столик и могла вот-вот повиснуть первая пауза. – Ты работаешь?

– Мне все еще нужно заниматься моим бизнесом, – ответил Колум. – У меня фабрика по производству твида, она принадлежит семье уже несколько поколений. Хотя с недавних пор я несколько сбавил обороты, передал часть ответственности сыну после… – Его голос неожиданно прервался, он облизнул губы, на его лице появилось затравленное выражение. – Ну, моя Несси умерла, и я… – Он с трудом сглотнул.

«Боже мой, – подумала Элисон. – Он же не расплачется, нет?» Ей стало неловко за свои недавние плохие мысли.

– Я… – Колум вытащил носовой платок и высморкался. Его глаза подозрительно повлажнели. – Прошу прощения. Я не собираюсь… – Она заметила, что он все еще носил обручальное кольцо. Готов ли он встречаться с кем-то другим? – Я не слишком хорошо справляюсь, – наконец признался он.

– Ох, Колум, – сочувственно произнесла Элисон, заметив, как он стиснул зубы, пытаясь взять себя в руки. – Прости. Это так тяжело, когда…

– Она была для меня всем, – хрипло сказал Колум, вцепившись в носовой платок и стараясь справиться с эмоциями. – Всем, Элис.

Элисон похлопала его по руке, не поправляя на этот раз.

– Как давно это случилось? – ласково спросила она. – Если ты не против, что я спрашиваю.

– Два месяца назад. – Она видела, как он заново переживает свою боль, бедняга. Он был в отчаянии от того, что остался один. Колоссальным усилием он вернулся в настоящее и откашлялся. – Я буду говорить прямо, Элис. Я чувствую себя чертовски одиноким. Я так по ней тоскую. И я подумал, что свидание с другой леди, возможно, меня немного приободрит, но… – Колум опустил голову. – Ну так вот. Без обид, дорогая, ты очень милая, но… но дело в том, что ты не она.

– Нет, – согласилась Элисон. – Я не она. – Она вспомнила, как себя чувствовала после смерти Рича. Она была вся как открытая рана. Спустя два месяца Элисон едва существовала, не говоря уже о том, чтобы ходить на свидания с другими мужчинами.

– И, возможно, мне все еще нужна она.

– Да. Думаю, что так оно, вероятно, и есть. – Элисон отпила джин-тоник, чувствуя прилив абсурдного облегчения. Он ею не заинтересовался. И это было очень хорошо, потому что и он ее совершенно не заинтересовал. «С паникой покончено, – подумала она. – Это свидание ни к чему не приведет. Если мне немного повезет, то я, возможно, еще успею на последние двадцать минут сериала “Трагедия”».

Тем временем на Мадейре субботний вечер у Джини проходил совершенно иначе. Она провела день на экскурсии в Фуншал, любовалась старинными улицами, вымощенными булыжником, Ботаническим садом и собором. В поездке она обзавелась новыми подругами – Пэтси и Кейт. Обе женщины были из Ланкастера, обе в разводе и снова «на ярмарке невест», как выразилась Пэтси, вскинув бровь. После экскурсии они, разодетые в пух и прах, встретились перед ужином, чтобы выпить по коктейлю. Вечер был, как всегда, прекрасен, в теплом воздухе разливался сладкий аромат желтых цветов бругмансии. Джини надела новые длинные серьги, которые купила в Фуншале, и ярко-розовое платье. Она загорела, чувствовала себя в отличной форме благодаря плаванию и только-только перестала удивляться, видя свое отражение в зеркале. Стилист из парикмахерской отеля сделал ей новую «рваную» стрижку с ярким серебристым мелированием, из-за чего ее лицо как будто помолодело.

Возможно, под влиянием всего этого Джини игриво помахала рукой Луису, красивому бармену, когда он прошел мимо них.

– Луис, присоединяйся. Выпей с нами! – крикнула она ему.

– Ого, она любит молоденьких, – сказала Пэтси и подмигнула Кейт.

– Я бы не выпускала его из постели, – одобрительно ответила Кейт. – Привет, дорогой. Как тебя зовут? – спросила она, когда Луис подошел к их столику.

Парень шутливо поклонился им.

– Дамы, я к вашим услугам. – Его темные глаза блестели, когда он рассматривал женщин. «Луис действительно великолепен, – подумала Джини, глупо улыбаясь ему. – Он правда такой».

– Луис, это мои подруги, Пэтси и Кейт, – представила она их. – И мы были бы рады, если бы ты составил нам компанию сегодня вечером. Мы можем тебя угостить?

– Поверьте, я польщен, – ответил Луис на сексуальном ломаном английском. Потом придал лицу печальное выражение. – Но я на работе. Боюсь, я не могу пить. Во всяком случае пока.

– Пока? – повторила Пэтси, подняв бровь. – Думаю, это значит, что он выпьет с нами позже, девочки. В какое время ты заканчиваешь, дорогуша?

– Не раньше одиннадцати, – сказал Луис, поглядев на часы, и вздохнул – ахх! – так как до одиннадцати было еще далеко. Он наклонился, чтобы собрать их пустые бокалы, и Джини уловила аромат его лосьона после бритья, сильный, пряный и мужественный. Черт возьми, как же хорошо от него пахнет…

– Могу я что-то еще принести вам, дамы? – спросил Луис, собрав бокалы.

– Ну, не сейчас, но, возможно, позже, – услышала Джини собственный смелый ответ. Выпендрилась, чтобы произвести впечатление на новых подруг, как сказала бы ее сестра Барбара – с презрением, несомненно. Джини подалась вперед, пытаясь придать взгляду страстность. – Может быть, я встречусь здесь с тобой в одиннадцать.

Парень улыбнулся, и она увидела, что у него на щеке появилась ямочка. Джини просто развлекалась и всего лишь шутила, потому что Луис был слишком молод для нее и слишком красив. Но тут он поднял бровь, определенно с намеком.

– Значит, в одиннадцать, – подтвердил красавец бармен.

Подруги посмотрели на его ягодицы, когда он уходил, а потом захихикали.

– Джини, проказница, – еле выговорила Пэтси. – А я-то думала, что ты тоже милая, хорошо воспитанная девочка!

– Ты на самом деле собираешься с ним встретиться? – поинтересовалась Кейт. – Так, Джини? Нет, ты только посмотри на нее, Пэтс, она действительно собирается это сделать. Ну и правильно, детка! Это пойдет тебе на пользу! Почему бы не повеселиться в отпуске?

– То, что происходит в отпуске, остается в отпуске, – заметила Пэтси, постукивая себя по носу и подмигивая Джини. – Я права или как?

Джини никогда не изменяла мужу, и ей уже стало не по себе от того, что она затеяла. Она всего лишь собиралась выпить с парнем, но ее новые подруги вели себя так, словно Джини намеревалась избавиться от осторожности и… ну, и от одежды.

– Это всего лишь выпивка! – возмущенно воскликнула она, чем вызвала новый приступ хохота Кейт и Пэтси.

– Да-да, конечно. Разумеется. «Выпивка», – со значением сказала Кейт, обозначив кавычки пальцами. – Нам всем время от времени нравится добрая старая «выпивка», разве не так?

– О да. Долгая неторопливая «выпивка» с сексуальным молодым человеком, с этим не поспоришь, – рассмеявшись, подтвердила Пэтси.

– Нет, в самом деле, что вы придумали! – залепетала Джини. – Идемте ужинать. Посмотрим, может, мы сможем и для вас найти парочку симпатичных парней, раз уж мы об этом заговорили.

«Ничего не будет, – сказала она себе, пока они шли к ресторану, все еще смеясь. – Разумеется, ничего не будет. Смешно даже думать об этом. Я жена и мать, я бабушка, ради всего святого!»

Но даже если эти мысли вертелись у нее в голове, вместе с тем она чувствовала новую, какую-то девчачью беззаботность. В ней забурлило дикое озорство, взявшееся неизвестно откуда. Она была очень далеко от дома, на красивом острове. Был теплый летний вечер, и бриз принес ощущение возможности, которой можно было воспользоваться. Если бы Джини этого захотела. «То, что происходит в отпуске, остается в отпуске», – сказала Пэтси. И если бы что-то действительно произошло… Что ж, никому и не нужно знать об этом, верно?

– Здравствуйте, меня зовут Гарри Мортимер. Насколько мне известно, моя жена Джини Мортимер последние две недели живет в вашем отеле. Да, именно так. Я звоню, чтобы спросить… Ну, я хочу спросить, выехала ли она сегодня. Это на тот случай, если ей захочется, чтобы ее встретили в аэропорту.

Это было в воскресенье утром, и Гарри приехал в дом Полы, откуда он теперь и звонил в отель на Мадейре. Он слишком нервничал, чтобы сидеть на месте, поэтому мерил шагами кухню. Гарри нахмурился, слушая ответ. Забытая чашка кофе остывала на столе.

– Она не спускалась к завтраку сегодня утром? Значит ли это, что она уже уехала? – Он с надеждой посмотрел на дочь с видом человека, который почти ощутил возвращение к нормальной жизни. Пола знала, что ее отцу, прожившему неделю у Дэйва, потом неделю у Джона, не терпелось вернуться к привычной рутине, в которой рядом с ним есть Джини. Гарри был человеком привычки, ему нравилось, когда все было на своем месте. Включая его жену.

– Ах, вот что. Она не выписалась из отеля. – Гарри сник. – В котором часу она должна была бы это сделать? В десять часов. – Он и Пола одновременно посмотрели на часы на стене, на которых было четверть одиннадцатого. Пола вздохнула, зная, что разницы во времени нет, и почувствовала, как ее надежды отступают, словно отлив. Прошло уже ровно две недели с тех пор, как ее мать улетела в приступе ужасного гнева, и они все еще не услышали от нее ни слова. Если Джини еще не выписалась из отеля, то ее возвращение в этот день было маловероятным.

– Понятно, – с трудом выговорил Гарри. – Благодарю вас. Тогда, пожалуйста, передайте ей, что Гарри звонил снова. Да, она знает номер. До свидания.

– Ох, папа. – Пола ощутила собственную беспомощность, когда он повесил трубку. – Я не знаю, что сказать. Может быть, она проспала или…

– Нет, – отрезал Гарри. В его глазах была боль. Он разочарованно вздохнул и опустился на стул. – Этот парень сказал мне, что она даже не бронировала билет на обратный рейс. Ты же знаешь, насколько упряма твоя мать. Попомни мои слова, она еще долго будет дуться.

У Полы было ужасное чувство, что отец прав, но она постаралась его разубедить.

– Мама вернется, – неуверенно сказала Пола. – Она должна вернуться! Одно дело – упрямство, но ей придется взглянуть в глаза реальной жизни и все-таки сесть в самолет, чтобы вернуться домой. – Во всяком случае, девушка на это надеялась. Стена молчания, которой себя окружила мать, уже ощущалась как холодная война. Что творится в ее голове?

– Не понимаю, что она пытается доказать, кроме своего умения продлевать плохое настроение, – продолжал Гарри. – И ради чего? Я попросил прощения, и я не могу изменить прошлое и сделать так, чтобы Фрэнки исчезла. – Он мрачно посмотрел в окно. – Тем более что она больше на связь не выходила, если ты хотела спросить об этом. Ну что за чушь, в самом деле, что за собачья чушь.

Оскар, такса Полы, как будто почувствовал горе в голосе Гарри. Пес подошел к нему и лизнул руку в знак поддержки. Пола наблюдала, как отец возится с собакой, думая, как ему хотелось бы свою собственную. У них с Джини всегда жили спрингеры, подвижные, жизнерадостные, любящие. Но их последний пес, Чарли, умер сразу после Рождества, и они приняли тяжелое решение не заводить больше собак. У Гарри были проблемы со спиной, у Джини воспалялся седалищный нерв, и они оба немного устали.

Пола попыталась поставить себя на место матери, изо всех сил стараясь представить, что она могла чувствовать к этому моменту в своем добровольном изгнании на Мадейре. Если бы это были они с мужем, каким бы она увидела решение проблемы? Пола поняла, что она, по крайней мере, ждала бы большого, романтического, спасающего репутацию жеста.

– Знаешь, папа, я думаю, что тебе надо лететь туда, – сказала она после некоторого молчания. – Попробуй все наладить с ней лично. Мама расстроена, она злится. Ты же знаешь, какая она. Гордая. Возможно, слишком гордая, чтобы вернуться домой, не зная, к чему она возвращается. – Пола похлопала его по руке. Ей было жаль отца. – Давай я схожу за ноутбуком, чтобы мы могли посмотреть рейсы? Узнаем, когда ты сможешь вылететь.

Гарри кивнул. Вид у него был смирившийся.

– Думаю, да, – согласился он. – Если это поможет вернуть ее домой, тогда да. Давай этим займемся. А пока… – Гарри почесал затылок с унылым видом. – Должен признать, что Джон и Робин от меня уже устали. Ты могла бы приютить своего отца на несколько ночей, а?

Глава семнадцатая

В два часа дня в понедельник обычная суета ланча осталась позади, и Банни вышла на улицу, чтобы глотнуть немного свежего воздуха в надежде, что у нее в голове прояснится. После катастрофы во время выступления в Глостершире у нее появилось ощущение, будто ее самообладание ежедневно разрушается. Яркие воспоминания о мужчине, который кричал из зала, всплывали без предупреждения, когда она обслуживала посетителей. Банни сразу становилась рассеянной и забывчивой, путала заказы или случайно обсчитывала клиентов.

– У тебя все в порядке? – спросила ее Жасмин, менеджер, услышав, как один посетитель пожаловался на то, что Банни принесла не ту еду, а другой на то, что она неправильно дала ему сдачу. Банни покраснела до корней волос и поспешила извиниться. Но она знала, что ей придется взять себя в руки, если не хочет оказаться у менеджера на плохом счету.

Выйдя на улицу, Банни прошла мимо соблазнительной витрины пекарни, намеренно не глядя на сосиски в пышном тесте, пироги, разрезанные на квадратные кусочки, и пирожные с кремом. Сбросив вес, Банни разработала стратегию по отношению к еде: она представляла огромный кусок жира, а потом представляла, что у сосиски в тесте, кекса или брауни вкус жира. Это срабатывало, и Банни чаще всего проходила мимо. И в этот раз она решительно направилась к Музейным садам, крепко держа в руках салат навынос, который персонал мог бесплатно есть на ланч.

Музейные сады были ее любимым местом, куда она ходила в перерыве, с их скамейками над рекой, развалинами средневекового аббатства и цветочными клумбами. Но в этот день ее телефон зазвонил еще до того, как она дошла до садов, и Банни остановилась на улице, чтобы ответить. На экране было написано, что это Маргарет из SlimmerYou, и Банни приготовилась давать отпор. После выступления в Глостершире она поклялась, что будет отказываться от любых рекламных выступлений. Но Банни знала, что Маргарет будет ее обхаживать и упрашивать. В этот раз ей придется проявить твердость и стоять на своем.

– Привет, Маргарет, – сказала она. – Как поживаешь?

– Ну, честно говоря, я несколько обеспокоена, – ответила Маргарет, даже не удосужившись поздороваться. – Судя по всему, на прошлой неделе на твоей лекции произошел небольшой инцидент. Надеюсь, ты в порядке.

Ах, вот оно что. Информация дошла до главного офиса. Ситуация принимала другой оборот. Банни сглотнула, размышляя, может ли она говорить с Маргарет откровенно. Они встречались лишь раз. Маргарет было за пятьдесят, и она была из числа «командиров», но Банни нравились ее прямолинейность и практичность.

– У меня все отлично, – ответила она, помолчав. – Я в полном порядке.

– Инцидент был неприятный, – продолжала Маргарет. – Ты хочешь что-нибудь мне сказать?

– Гм… – Банни замялась. Порой, когда хранишь свою тайну, ни с кем ею не делясь, она становится больше и ужаснее с каждым днем. Понятно, что она не могла рассказать Дэйву о том, что произошло в деревне Котсуолд на прошлой неделе, так как это означало бы, что ей придется рассказать ему эту ужасную историю. Но, возможно, Маргарет как женщина ее поймет, если Банни все объяснит. – Дело в том… – начала она, и тут ее прорвало. – Мой муж был абьюзером, – тихо сказала она, обходя магазин и сворачивая в переулок, чтобы ее никто не услышал. – Однажды он избил меня. Очень сильно избил. И я… я защитила себя.

– Ты пырнула его ножом, верно? – Маргарет всегда была деловой, но от того, как она задала этот вопрос, у Банни перехватило дыхание.

– Ну… да, – подтвердила Банни, помолчав немного. – Это была самозащита. И я…

– Я понимаю, – сказала Маргарет. Понятно, что, задавая вопрос, она уже знала на него ответ, но в ее голосе было столько осуждения, как будто ее худшие страхи насчет Банни только что подтвердились. – Тот мужчина в аудитории на прошлой неделе узнал тебя и, как я слышала, сообщил об этом всем присутствующим. Позволь добавить, что в зале было сто пятьдесят два человека, если верить нашему организатору Сэлли.

– Да, – смиренно ответила Банни, обхватывая себя руками. Она прислонилась к кирпичной стене здания, в нос ей била вонь от стоящего неподалеку мусорного бака. Воздух был сырым, теплым и зловонным, Банни вдруг затрясло.

– Понятно. Что ж, прости мне мою прямоту, но это не та реклама, которая нужна нашему бренду, – заявила Маргарет. Ее голос теперь звучал очень холодно. Она злилась на Банни. – Тебе следовало рассказать нам об этих… об этих обстоятельствах, когда ты победила. Именно на такой случай. Боюсь, в сложившейся ситуации SlimmerYou больше не хочет, чтобы ты в будущем представляла компанию или участвовала в какой-либо рекламе бренда. Мы немедленно расторгаем с тобой контракт.

Банни ахнула.

– Но, Маргарет, я…

– Прошу прощения, ничего изменить нельзя, – последовал ответ. – Жаль, что нам приходится расставаться на такой ноте, но моя работа заключается в том, чтобы защищать наш бренд. Дай мне знать, если мы должны компенсировать тебе какие-то дополнительные расходы… Если таковых нет, то пока.

Банни захотелось закричать, ударить кулаком в стену, но Маргарет закончила разговор. Это было так несправедливо! И дело было не в том, что Маргарет отстранила ее от выступлений. Банни и сама не хотела больше этих глупых лекций; она покончила с дурацкими лекциями! Дело было в том, что эта женщина встала на сторону ее бывшего мужа, как сделала это пресса в Глостершире и – давайте смотреть правде в глаза – ее собственная семья. Родственники даже не делали попыток навестить ее, пока Банни жила в Йорке. Пусть Маргарет из старшего поколения и не слишком чувствительна, но после разговора с ней у Банни осталось ощущение, что она виновата в случившемся.

От несправедливости происходящего слезы жгли ей глаза. Что, неужели ей следовало позволить Марку забить ее до смерти прямо там, на полу в кухне? Она не должна была защищаться? Некоторые люди определенно думали именно так. Ее золовка с поджатыми губами, запретившая ей видеться с ее племянницей Хлоей. А теперь и Маргарет наказывала Банни, выкидывая из рекламной кампании программы похудения, напуганная тем, что их бренд запятнает ассоциация с Банни. Где понимание? Где женская солидарность?

Подавив рыдание, Банни попыталась взять эмоции под контроль. Она вспомнила, что через полчаса ей нужно вернуться на работу. Посетителям кафе едва ли захочется смотреть на ее заплаканное лицо и красные глаза. Но силы покинули ее, сила воли в том числе, поэтому Банни поплелась к пекарне, которая как будто магнитом притягивала ее, не в силах сопротивляться искушению. И да, она купила себе на ланч теплую сосиску в тесте и рассыпчатое шотландское песочное печенье. Именно так поступала Рэйчел в плохие дни, когда настроение у нее падало, когда она чувствовала себя слабой. Кого заботят калории? Какой смысл держать форму, когда прошлое догоняет тебя и похлопывает по плечу?

Вернувшись в маленькую комнату для персонала над кафе, Банни начала поглощать нарушающий диету ланч, от души наслаждаясь каждым проглоченным куском. Угощение из пекарни помогло ей почувствовать себя в миллион раз лучше, чем мог бы помочь контейнер с киноа и тертой морковкой. Так в прошлом ей помогала гигантская пицца с сыром и огромные куски молочного шоколада. Осознания этого оказалось достаточно, чтобы Банни тут же прекратила есть. Ее глаза расширились.

Неужели это еще один признак того, что ее жизнь ускользает от нее? Слабая сила воли. Желание съесть что-нибудь вкусное, только бы продержаться до конца дня. Все это было до ужаса знакомым. «Я не должна позволить этой воронке снова увлечь меня на дно, – подумала Банни, смахивая крошки печенья с юбки и сминая пустой бумажный пакет. – Я не должна. Потому что я стала сильнее, не так ли?»

– Банни? Ты здесь? Внизу опять много посетителей, – услышала она голос Жасмин.

– Иду, – откликнулась Банни, выбрасывая скомканный пакет в мусорную корзину. «Больше никакой выпечки, – сурово сказала она себе. – И никаких слез на людях. Рэйчел больше нет, и слава богу». Банни совершенно не собиралась впускать ее обратно.

Глава восемнадцатая

Тем временем на Мадейре Джини затаилась в своем номере. Был вечер понедельника, прошло уже почти сорок восемь часов после инцидента с Луисом, а она практически не вставала с постели. Она даже не была уверена в том, что когда-нибудь снова захочет предъявить себя миру. Потому что она выставила себя полной дурой.

Задним числом она понимала, что ей вообще не следовало бы пить тот последний коктейль в субботу вечером. Или все то игристое вино за ужином, или несколько порций ликера после него. Она так ликовала от перспективы продлить отпуск еще на неделю – или, возможно, даже дольше! – что просто не смогла сказать «нет». После ужина они нашли место в баре «Голливуд», где пианист играл джазовые версии мелодий из мюзиклов, и Джини, подбадриваемая Пэтси и Кейт, выпила еще один коктейль. Это было что-то отвратительное и обжигающее, с кусочками апельсина и вишнями в глазури. И после этого напитка она оказалась вдребезги пьяной. Раскрепощенной. Потеряла контроль.

Она смутно помнила, как уселась за фортепьяно, когда пианист отправился на отдых, и крикнула: «Есть какие-нибудь пожелания?» – а потом сыграла спотыкающуюся версию «Копакабаны». И, возможно, еще и несколько песен Нила Даймонда. Теперь все это было как в тумане, но у нее было четкое ощущение того, что она еще и пела.

Ох, Джини, говорила она себе с того времени голосом разочарованной двоюродной бабушки, о чем ты только думала?

А Джини думала, что она молода. Думала, что она молодая, свободная, озорная и наслаждается жизнью. Она на Мадейре, далеко от Гарри (лжеца! изменника! предателя!), далеко от детей, соседей и подруг. Многие мили отделяли ее от тех, кто мог бы осудить ее, посмотреть неодобрительно или остановить ее.

Когда пианист вернулся, Джини освободила место за фортепьяно, рассмеялась и поклонилась публике, но тут появился Луис, и остатки робости покинули ее.

– Вот он! Пришел мой красавчик! – крикнула она, поспешно возвращаясь за столик к своим подругам и кокетливо похлопывая по сиденью рядом с ней. – Немедленно неси сюда свою соблазнительную задницу.

Понятно, что при воспоминании об этом ей захотелось свернуться калачиком под одеялом и ближайшие сотню лет – а лучше никогда – из-под него не вылезать.

Луис, разумеется, был, как всегда, очарователен.

– Как я могу отказать? – ответил он и сел. – Мне сегодня повезло, да?

– О да, – сказала Джини, смело кладя руку ему на бедро. (Ужас.) – Сегодняшний вечер – твое везение, сладкий мой. – (Двойной ужас.)

Она выловила из бокала вишню в глазури и показала ее Луису.

– Хочешь попробовать мою вишню? – спросила она, а потом взяла ягоду зубами и придвинулась ближе к Луису. (Смертельный ужас.)

– Джини, ты просто нечто! – выкрикнула Пэтси, когда Луис наклонился к Джини и осторожно откусил половинку вишни, легко коснувшись губами ее губ. Боже, как же удивительно от него пахло. Джини потребовалась вся ее сдержанность до последней унции, чтобы не обхватить ладонями его лицо и не прижаться к Луису губами со всей страстью.

– Вот это да! Вам пора уединиться! – рассмеявшись, сказала Кейт и зааплодировала, когда Луис с улыбкой отстранился от Джини и соблазнительно поиграл с ягодой языком.

– Восхитительно, – заявил он, облизывая губы под одобрительные возгласы женщин.

Следующий отрезок времени помнился Джини еще более смутно. В какой-то момент Пэтси и Кейт, должно быть, ушли – она этого не помнила, – и они с Луисом остались одни. Джини никогда в жизни не соблазняла мужчину, даже Гарри. Она всегда чувствовала себя слишком чопорной и респектабельной для таких вещей, да и полосатая пижама Гарри из магазина «Маркс и Спенсер» не особо возбуждала.

Но в тот вечер Джини чувствовала себя иначе. Она чувствовала себя женственной, привлекательной и уверенной в себе, ярко одетая, с новой прической и макияжем. Это была новая смелая Джини, которая говорила всему «да» вместо того, чтобы сказать: «Вероятно, мне не следовало бы». Именно эта Джини взяла Луиса за руку и сказала:

– Хочешь подняться в мой номер и пропустить по стаканчику спиртного на ночь?

Вспоминая это, Джини уже сомневалась в том, что Луис достаточно хорошо знал английский, чтобы понять последние слова, но подтекст он определенно уловил.

– Вы уверены? – спросил он, будучи настоящим джентльменом.

– О, я совершенно уверена, – ответила Джини и, покачиваясь, встала.

Ох, Джини, Джини, Джини, Джини. Она едва помнила, как поднялась в свой номер – набросилась ли она на него в лифте, пытаясь поцеловать его? – но каким-то образом они добрались до седьмого этажа, и она открыла дверь. Горничная, как обычно, уже разобрала постель и задвинула шторы на окнах.

– Ну вот мы и пришли. – Джини пыталась быть соблазнительной, опускаясь на кровать. Она снова похлопала по месту рядом с собой. – Луис?

Он сел, и Джини взяла его за руку.

– Ты очень красивый, – заплетающимся языком произнесла она. – Ты намного красивее Гарри. – Черт! Ей не следовало бы упоминать Гарри. Почему вообще она думает о Гарри в такой момент?

– Ты тоже красивая, – ответил Луис, улыбаясь. – Хотя мне, пожалуй, следовало бы сейчас уйти. Уже поздно и…

– Брось, – запротестовала Джини, не желая, чтобы он уходил. – Наверное, я не в твоем вкусе, но… – Она резко замолчала, ощутив, как заурчало в животе. Джини почувствовала привкус желчи, к горлу подступила тошнота. Боже, нет! – Прости, я оставлю тебя на минуту, – выпалила она, сорвалась с кровати и бросилась в маленькую, безупречно чистую ванную.

Джини едва успела закрыть за собой дверь. Ее вырвало в унитаз. Вышло все: ужин, коктейли и даже кусочки вишни.

После нового приступа рвоты она почувствовала, как налились кровью глаза. «Фу», – обморочно подумала она, задыхаясь и опуская голову на сиденье унитаза. От нескольких приступов сухой рвоты у нее заболело горло. Голова Джини кружилась, но желудок наконец успокоился. «Лучше в себе не держать», – услышала она слова своей матери в голове и сплюнула в унитаз. Она была готова расплакаться, ее трясло, она чувствовала слабость.

Промокнув рот туалетной бумагой, она смыла отвратительно пахнувшую массу и поднялась на дрожащих ногах. Джини вцепилась в край раковины и слезящимися глазами уставилась на свое отражение. Это было как удар в лицо. Вы только посмотрите на нее! Посмотрите на эту женщину с размазавшимися мерцающими тенями, с дурацкой «рваной» стрижкой, которая, скажем правду, ей совершенно не шла. Что же до кошмарного розового платья, распутно спустившегося с одного плеча и выставлявшего напоказ сморщенную старую кожу. Как она не заметила, насколько у нее жалкий вид? Овца, одетая как ягненок, вот кто она.

Слеза покатилась по ее щеке, увлекая за собой черную полоску туши.

– Ты старая дура, – обратилась она к себе и сразу же отвернулась, потому что просто не могла больше выносить собственного жалкого отражения.

В дверь тихонько постучали.

– Джини, с тобой все в порядке?

Слышал ли Луис, как ее рвало? Вероятно. Изо рта у нее, должно быть, воняло. Она прополоскала рот, дрожа от смущения.

– Извини… – сумела пробормотать она. – Я… Я плохо себя чувствую.

Ее сыновья, когда были подростками и кто-то из них напивался, называли это состояние облегченным. Они даже заключили пари, кто из них будет обниматься с унитазом вечером в пятницу и субботу. В какой-то момент Джон даже начал вести «Таблицу проблевки». Что бы они сказали, если бы увидели мать в таком состоянии, пьяную и растрепанную, отчаянно пытающуюся избавиться от вкуса рвоты во рту, пока молодой бармен ждет ее на кровати? Они пришли бы в ужас. Им было бы за нее стыдно. «Боже, мама, представила она слова Джона, в какую игру ты играешь?»

– Я могу помочь? – спросил Луис через дверь. – Или ты хочешь, чтобы я ушел?

Сдерживаясь, чтобы не зарыдать в голос, Джини зажмурилась, но у нее мгновенно закружилась голова, и ей пришлось открыть глаза, пока не вернулась тошнота.

– Думаю, тебе лучше уйти, – слабо сказала она. – Мне так жаль. Мне действительно очень жаль.

Эти слова были обращены и к Гарри, хотя он и не мог ее слышать. Не мог он и подозревать о том, что задумала вытворить его кошмарная жена за его спиной. Джини опустилась на пол и сидела на холодных керамических плитках, прислонившись к ванне, пока не услышала, как Луис попрощался и сказал, что надеется, что утром она почувствует себя лучше.

Потом, когда Джини была точно уверена, что он ушел, она проползла через комнату, вскарабкалась на кровать и уснула.

Накануне она чувствовала себя плохо. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, как Джини почувствовала себя утром, когда проснулась замерзшая, с похмельем и с мучительными обрывочными воспоминаниями о вчерашнем вечере… Ну, это был совершенно новый уровень ужасного. Она как будто оказалась на дне мусорного ведра с картофельными очистками, вонючими пакетами из-под рыбы и отвратительной жижей.

Во рту у Джини пересохло, вкус был омерзительный. В висках пульсировало. И горло, и желудок болели после рвоты. Но хуже физического недомогания было чувство горячего и ужасного стыда, придавившее Джини, словно скала. Она привела Луиса к себе в номер, собираясь соблазнить его, набросилась на него, словно похотливая старая коза. Вместо того чтобы быть благовоспитанной и тактичной, она выставила себя на посмешище. Луис, вероятно, уже рассказал обо всем персоналу бара, и они наверняка хорошенько над ней посмеялись. Бедная британская бабушка, пить не умеет, думает, что она пантера, ага, как же!

И если бы ее не вырвало… Если бы она не испортила их предстоящую ночь страсти, что тогда? Неужели она дошла бы до конца, действительно переспала бы с парнем, который годится ей во внуки?

Да. Она была уверена, что ответ на последний вопрос – да. Она приехала на Мадейру в ярости, выяснив, что Гарри изменил ей много лет назад. Ну и кто из них лучше? Несмотря на его роман в прошлом, несмотря на его новую дочь, Джини не могла представить, что Гарри напьется почти до потери сознания и приведет двадцатилетнюю барменшу в свой гостиничный номер. В ее голове зазвучал похоронный марш, когда Джини подумала, насколько она лицемерна.

По щеке Джини скатилась слеза. Ей захотелось немедленно оказаться дома, надеть фартук и испечь пирог с рыбой, который так любит Гарри. Ей захотелось обрывать отцветшие розы в саду, заказывать по каталогу луковичные растения на осень. Печь пироги с внуками, слушать их веселые истории и позволять им облизывать ложку, когда они думают, что она их не видит. Ей захотелось поехать на один день в Скарборо с Гарри и держаться за руки, гуляя по променаду. Позвонить Поле или кому-то из сыновей. Джини так отчаянно по ним скучала. Почему вообще она решила, что длительное пребывание на курорте в одиночестве было хорошей идеей?

Воскресенье прошло очень тихо. Она провела в кровати весь день, заказала еду в номер и избегала окружающих. Ей невыносима была мысль о многозначительных взглядах не только сотрудников отеля, но и других постояльцев, которые видели ее в субботу вечером в ресторане и баре, когда она играла «Копакабану». «А теперь все хором!»

Даже в понедельник она не была уверена, что готова встретиться с жизнью за пределами ее четырех стен. Как она переживет свои выкрутасы в субботу вечером? Но могла ли она отправиться домой и посмотреть в глаза своей семье?

– Пола, привет. Это Флисс. Послушай, я не могу долго болтать, потому что я все еще приучаю Рори к горшку, и если забыть о нем хотя бы на несколько минут, он в любой момент напрудит лужу. Но я позвонила вот зачем. Я вспомнила.

– Ты вспомнила? – неуверенно переспросила Пола. Она как раз осматривала дом и взглядом извинилась перед владельцем, прежде чем тактично отойти в сторону на безупречной дизайнерской кухне. (Дом уже ей понравился. Ей очень хотелось продать этот дом с большим садом и великолепными викторианскими желобками, потому что а) она знала, что может оценить его по достоинству; и б) одних только комиссионных хватило бы, чтобы вся семья могла отправиться на горнолыжный курорт на Рождество.) – Что ты вспомнила? – шепотом спросила она.

– Где я видела ту женщину, – возбужденно сказала Флисс, – твою сводную сестру. Я видела ее в статье, в газете «Гардиан», кажется. В субботнем выпуске была большая статья несколько месяцев назад. Уверена, что это она. Рори! – неожиданно воскликнула она, явно запаниковав. – Мне нужно идти.

– Хорошо, пришли мне ссылку на почту, – только и успела сказать Пола, и Флисс отключилась. Мерзавка! И ради продавца, который наверняка подслушивал, она произнесла в трубку: – Они хотят предложить один и два? Что ж, надо посмотреть, сможем ли мы поднять до одного и четырех. Этот дом заслуживает лучшей цены. Я знаю, что мы можем ее получить. – Убрав телефон обратно в сумку, она повернулась к клиенту, сияя улыбкой. – Прошу прощения! На чем мы остановились? Вы сказали, эта мебель – в стиле шейкер? Она великолепна, мне нравится то, что вы здесь сделали. Вы заберете эти светильники с собой или оставите? Что ж, позвольте мне кое-что записать.

Включить все свое обаяние и болтать с потенциальным клиентом никогда не было для Полы проблемой, особенно когда она оказывалась в таком красивом доме, как этот. У нее был свой метод: она доставляла удовольствие владельцу, отмечая крошечные штрихи, не скупилась на комплименты и видела потенциал в любом недоиспользованном месте. Но под прикрытием улыбки, позитива и очарования ее мозг уже работал словно заведенный, повторяя то, что ей только что сказала Флисс. Фрэнки была в «Гардиан»? Неужели ее сводная сестра знаменита? Или дело в чем-то другом? Это было слишком интригующе, чтобы пытаться выразить словами!

Только спустя примерно сорок минут, когда Пола вернулась в свою машину, насладившись тщательным осмотром собственности и предложив цену за дом, она смогла еще раз проверить телефон. В папке «Входящие», Пола увидела ссылку на статью предыдущего года, которую нашла Флисс. Под заголовком «Любовь на рабочем месте» были собраны три разные истории о парах, которые познакомились на работе. И там была история Фрэнки!

Пола взвизгнула и увеличила фото, на котором Фрэнки прижималась к улыбающемуся мужчине. Он тоже показался Поле знакомым. И тут она вспомнила. Неужели это в самом деле он? Да, это был он – Крэйг Джейкобс, тот самый автор колонки «Папа дома»!

– О боже! – воскликнула Пола, читая текст. Как оказалось, Фрэнки была его партнершей и иллюстратором колонки. Как же эта колонка нравилась Поле! Она читала ее каждое воскресенье! И оформление ей тоже нравилось: рисунки были полными юмора, яркими и привлекали внимание. Так их нарисовала Фрэнки? Удивительно! Ее сестра – художница!

Пола неожиданно вспомнила, что ее машина все еще стоит на подъездной дорожке дома потенциального клиента, и быстро завела мотор, чтобы уехать. «Какая удача!» – подумала она с ликованием. И благодаря колонке Крэйга она уже многое узнала о Фрэнки. У них ведь мальчик? Очень умненький, если судить по тому, что о нем писал отец. Малыш перенес несколько серьезных операций и справился с проблемами со здоровьем. Да, именно так. Они, кажется, жили в Лондоне и вместе идиллически работали за кухонным столом или в каком-то еще романтическом месте, где они каждую неделю с наслаждением создавали очаровательные тексты и рисунки.

О боже! Это так волнующе! И Пола была ее родственницей. Ну не странно ли это? Кто бы мог подумать? Теперь ей оставалось только надеяться, что Фрэнки все еще заинтересована в том, чтобы познакомиться с йоркширской частью ее семьи. Потому что теперь у Полы появилась возможность связаться с сестрой, и она определенно собиралась ею воспользоваться.

Глава девятнадцатая

– Чаю?

– С удовольствием, – ответила Робин, сидя на элегантном сером диване Бет Бродвуд и сложив руки на коленях. Это был вторник, вторая половина дня, и Робин поддалась собственному отчаянному любопытству. Мы можем поговорить? Такое сообщение она отправила Бет, найдя ее телефон в списке членов родительского комитета, который некоторое время назад составила одна из матерей. «Какого черта, – мрачно подумала Робин. – Да, это будет унизительно, но я уже миновала точку невозврата, после которой не страшно потерять лицо. И потом, прежде чем решусь напрямую поговорить с мужем, мне нужно получить факты. Нужно знать, насколько сильно мне следует на него сердиться».

Сидя в кресле – дымчато-розовом, с пуговицами на спинке, – Бет наклонилась, чтобы налить чай. Повсюду были фотографии ее красивых дочерей с их аккуратными косичками и широкими улыбками. На большом черно-белом свадебном снимке Бет и ее жених смотрели друг на друга с бесконечным обожанием. «Судя по всему, у Бет – идеальная жизнь», – с тоской подумала Робин, не в силах не сравнивать это с теперешним хаосом в ее собственной жизни.

– Итак, – любезно начала Бет, передавая ей чашку с блюдцем, – как дела?

Робин размешала чай, ее пальцы, держащие ложку, дрожали. Вот оно.

– Дела могли бы быть и лучше, – ответила Робин сдавленным голосом. Она попыталась улыбнуться, но, вероятно, улыбка была больше похожа на гримасу. Робин глубоко вдохнула. Выдохнула. – Послушай, Бет, я надеюсь, ты не будешь возражать. Мне нужно кое о чем спросить тебя. Я перейду прямо к сути. Что ты знаешь об увольнении Джона из университета?

Бет побледнела, услышав настолько прямой вопрос.

– Ну… – осторожно заговорила она, и пауза чуть затянулась.

– Все в порядке, ты можешь мне сказать, – заверила ее Робин. – Я знаю, что это нечто ужасное. Я знаю, что он тайком встречается с другой женщиной. Очень молодой женщиной, возможно даже студенткой. Но я не знаю деталей. – Она скрипнула зубами, ей была очень неприятна эта ситуация. Однажды они с Бет вместе оказались за прилавком на школьной рождественской ярмарке, порой перебрасывались парой слов на университетских мероприятиях или на школьной площадке, но не больше. До этого момента. – Мне очень неловко тебя расспрашивать. И прости, если я ставлю тебя в неудобное положение или подставляю тебя, – продолжила Робин. – Но Джон… – Она сглотнула и опустила глаза. – Он все время лгал мне насчет этого, и я просто хочу услышать правду. Какой бы ужасной она ни была.

Бет кивнула с серьезным видом. Она была высокой, довольно крупной, а каштановые волосы средней длины собирала на затылке. В свое время она наверняка была старостой, капитаном команды, отличной спортсменкой. Возможно, даже все сразу. Но по крайней мере, она была достаточно доброй, чтобы не добивать лежачего, поэтому не стала делать вид, будто не понимает, о чем говорит Робин.

– Ладно. Насколько я знаю, этим летом был скандал со списыванием на экзаменах у второго курса, – медленно заговорила Бет, и Робин навострила уши, вспомнив, что она и сама об этом слышала. – Студентов, заподозренных в списывании, опросили, и они намекнули на Джона. Якобы именно он передал копии экзаменационных заданий одной из студенток последнего курса, и та продала их остальным студентам.

Та-да-да-дам. Этого Робин не ожидала. Надо отдать ему должное, муж умел ее удивить.

– О боже, – хрипло прошептала она, стискивая руки.

– Студентка, о которой идет речь, – очень привлекательная молодая женщина по имени Наоми Эллис, – продолжала Бет, с опаской глядя на Робин, как будто ей очень не хотелось рассказывать дальше. А Робин тем временем мучила себя, вспоминая женщину, которую видела с Джоном в кафе, ее длинные медные волосы, нос с пирсингом, кожу цвета сливок. Была ли это Наоми? – Эта девушка пожаловалась администрации университета на то, что… хмм… что Джон соблазнил ее, пообещав экзаменационные задания, если она переспит с ним. Прости, – с несчастным видом добавила Бет, видя отчаяние на лице Робин. – Мне продолжать?

Робин молча кивнула. «Надо выслушать все до конца, – подумала она. – Услышать весь этот ужас».

– Потом, еще до конца семестра, в кампусе появился ее отец. Он угрожал Джону, утверждал, что его дочерью воспользовались, и потребовал, чтобы ей разрешили продолжить учебу, – продолжала Бет с виноватым выражением лица.

Робин обхватила голову руками. Великолепно. Настоящая мыльная опера, разыгранная на публике. Она могла представить, как поползли слухи по коридорам и аудиториям. Ты слышал? О боже, вы слышали? Понятно, почему Габриель повела себя так странно.

– Так что история довольно некрасивая, – сказала Бет. И это было еще мягко сказано. – Джону не продлили контракт, как ты знаешь, и, насколько я могу сказать, ситуация с Наоми с точки зрения университета продолжается. – Гм. Понятно, что все это конфиденциально. Мне, вероятно, не следовало тебе все это рассказывать, но…

– Все в порядке. Я не собираюсь об этом распространяться, – уныло ответила Робин. Джон изменяет ей. Джон соблазнил студентку. Джон постыдно изгнан. Джону угрожал некий разгневанный отец. Она не знала, что из этого хуже. Вся сага была чудовищна, с самого начала и до конца.

– Прости, – повторила Бет, прикусывая губу. – Это все, что я знаю, честное слово. – Повисло печальное молчание, они обе смотрели в свои чашки с чаем, без сомнения, желая оказаться отсюда подальше. – Как ты? – спросила она, помолчав. – То есть я уверена, что неважно, но… Могу я чем-то помочь? Что-то сделать для тебя? Если хочешь поговорить, то я умею слушать.

Робин не была уверена, что кто-то может ей помочь в этот момент, если этот кто-то не изобрел способ повернуть время вспять.

– Может быть, ты сможешь убить моего мужа вместо меня, – постаралась пошутить она, но слова получились гневными и горькими. Робин застонала и встряхнула головой. – Спасибо за прямоту. Но, полагаю, дальше мне надо разбираться самой. Так или иначе.

Бет кивнула:

– Хорошо, но я здесь, если тебе что-то понадобится. – Ее серые глаза смотрели искренне и сочувствующе. – И кстати, я отлично владею лопатой. Если ты действительно решишься на убийство и потребуется выкопать вручную неглубокую могилу или что-то в этом роде…

Из груди Робин вырвался звук, похожий на смех, но он был ближе к рыданию. Она залпом выпила очень вкусный чай, высморкалась и попыталась взять себя в руки.

– Спасибо, Бет, – сумела сказать она. – Никогда не знаешь, но, возможно, мне придется поймать тебя на слове.

Разговор с Бет прокручивался в голове Робин следующие несколько часов – пока она забирала детей из школы, пока готовила ужин, пока каким-то образом выполняла все свои обязанности, пока дети мылись и ложились спать. Она изо всех сил старалась вести себя совершенно нормально, но внутри была контужена этой битвой. Робин словно оцепенела от того, что все это происходило в мире Джона и он намеренно держал ее на расстоянии столько времени. Ее муж, мужчина, которого она любила, вел мерзкую двойную жизнь без проблеска чувства вины. Она так горько разочаровалась в нем. Так обманулась. Как пара может оправиться от этого? И возможно ли это?

К девяти часам вечера дети уже были в постели, посудомоечная машина отмывала тарелки после ужина, а Джон, с влажными после душа волосами, раскинулся на диване. Он принял душ после пробежки. (А была ли это действительно пробежка? На такой мысли поймала себя Робин, уже считавшая все слова мужа ложью). Она посмотрела на свое бледное лицо в зеркале в спальне, чуть подкрасила губы и расчесала волосы, желая, чтобы вид у нее был не настолько испуганный. Смешно, не правда ли, прихорашиваться перед откровенным разговором с мужем, но эти мелочи были для нее словно доспехи. «Я заслуживаю большего, – напомнила она своему отражению. – Я заслуживаю лучшего. Он не может так со мной обращаться, это не должно сойти ему с рук».

– Бокал вина? – предложила она мужу, спустившись в гостиную, где Джон по-прежнему с впечатляющим апломбом играл привычную роль мужа.

– С удовольствием, – ответил он, вытягивая ноги.

«Я тоже выпью», – мрачно подумала Робин, наливая холодное совиньон блан в два бокала и одним глотком отпивая половину своего. Выпить для храбрости – самое то. Она долила вина в свой бокал, у нее внутри все свело. Если сказанное Бет – правда, то разрушен весь их образ жизни. Но она больше не могла оставлять без внимания очевидные факты. Да и кто бы смог?

– Я тут подумала, – начала Робин, входя в гостиную и усаживаясь в кресло напротив мужа. – Ты ничего не хочешь рассказать мне, Джон? Не хочешь облегчить душу?

Он чему-то смеялся, глядя в телефон.

– Боже, ты видела это на Фейсбуке? Видео с танцующей собакой? Папе понравится. – Он взял бокал у нее из руки. – Спасибо. Прости, что ты говорила?

Робин скрипнула зубами. Во второй раз произнести эти слова почему-то оказалось труднее.

– Я спросила, не хочешь ли ты что-то мне рассказать. – И тут ее голос дрогнул. – И если наш брак хоть что-то для тебя значит, то в этот раз ты просто обязан сказать мне правду.

Джон перестал смеяться, на лице появилось обеспокоенное выражение.

– Что ты имеешь в виду?

Она выдержала его взгляд.

– Не вынуждай меня говорить за тебя, – сказала Робин. – Я о том, что тебя уволили с работы, о твоей измене, об этой Наоми… – Тут вся боль, неловкость и тревога взяли над ней верх, и она заговорила громче: – Что, черт подери, с тобой происходит? Почему я должна была это услышать от другого человека? Как, по-твоему, я должна была себя чувствовать после этого?

Джон сглотнул, заерзал на диване.

– Ну…

– Ты думал, я ни о чем не узнаю? Ты надеялся, что тебе это сойдет с рук? – Робин продолжала сыпать вопросами, а муж сидел перед ней, его лицо ничего не выражало, и это ее встревожило. Она подумала о детях наверху, их прекрасных детях, мирно сопящих в своих кроватях. Ей стало больно оттого, что приходится спрашивать о таких вещах, что Джон поставил их в такое опасное положение. Почему он разжег этот костер у всех на виду? – Джон! Поговори со мной! – воскликнула она, не в силах выносить его молчание. – Что происходит?

Он стиснул руки на коленях, его плечи поникли.

– Я… – наконец заговорил Джон, уставившись в пол. – Дело в том, что я люблю ее. Прости, но дело обстоит именно так. Я люблю ее.

Робин, ожидавшей извинений и обещания, что Джон все исправит, показалось, что ее ударили под дых.

– Что?

– Я люблю ее, – снова пробормотал он, не поднимая глаз от ковра, как будто тот содержал ответы на все вопросы, а не скрывал пятно от красного вина и капли воска от рождественских свечей.

Робин не могла поверить тому, что слышала.

– Джон, она в два раза моложе тебя! – Любовь? Он это серьезно? – Она практически ребенок. Ты уверен, что это не кризис среднего возраста, не…

– Я никогда не испытывал ничего подобного, – ответил он, и ему явно было все равно, что эти слова разобьют сердце Робин. – И она чувствует то же самое. Мы собираемся сбежать. Мы хотим быть вместе.

Нет, он, должно быть, шутит.

– Она использует тебя! – сказала Робин мужу. Шок превратился в изумление. – Как ты этого не видишь? Она использовала тебя, чтобы сдать экзамен, а теперь она использует тебя как оправдание. Джон, это не любовь. Это безумие! – Робин смотрела на него во все глаза, желая, чтобы он увидел свет, понял, каким идиотом выглядит. – Подожди минуту. Я думала, что это из-за нее тебя уволили. Это она рассказывала басни и впутала тебя. Это не назовешь преданностью, не так ли? Как ты можешь говорить, что любишь ее после этого?

Джон пожал плечами:

– Прости, Робин. Мне следовало сказать тебе раньше, но… Сердцу не прикажешь. И это я придумал, чтобы она все свалила на меня.

– Это была твоя идея? – Робин моргнула, пытаясь осознать сказанное. Он в самом деле ради этой женщины отказался от всего: от семьи, от карьеры? – Она вскружила тебе голову, Джон, только и всего. Тебе льстит, что эта девушка обратила на тебя внимание. Это называется влюбленностью, сильной влюбленностью. И я тебя понимаю, я ее видела, она великолепна…

– Что ты хочешь сказать? Где ты ее видела? – Он встряхнул головой. – И откуда ты обо всем узнала?

Робин фыркнула.

– Откуда я узнала, не имеет значения, – отрезала она. – Имеет значение то, что это все продолжается, а ты даже не подумал рассказать обо всем мне, твоей жене! Вместо этого ты продолжаешь отношения с этим… подростком…

– Ей двадцать два.

– О, двадцать два! Ну да, конечно, солидный возраст. Боже, Джон, ты себя слышишь? Неужели ты не понимаешь, как это выглядит? – Она покачала головой, в ней нарастал гнев, но муж только пожал плечами, явно нетронутый ее словами.

– Ты должна знать, что мы решили вместе уехать в Эдинбург на лето. Я собирался сказать тебе, – быстро добавил Джон, видя, что у Робин приоткрылся рот от удивления. – У нее там друзья. Они сказали, что приютят нас, пока мы не найдем жилье.

– Джон, прекрати. – Робин подняла руку. У него что, помутился рассудок? – Прекрати говорить… эти безумные слова. Ты не можешь просто… А как же дети? Ты как будто забыл о них. Ты серьезно мне говоришь, что собираешься бросить их…

– Мы любим друг друга, – снова сказал он с простотой пьяного или безумного, не желающего слушать разумные доводы.

– Она водит тебя за нос, вот на что это больше похоже! – выкрикнула Робин, все еще не пришедшая в себя от того оборота, который принял разговор. Любовь? Побег? Эдинбург? Он ведь не серьезно, так? Не мог же Джон искренне считать это хорошей идеей – уехать с двадцатидвухлетней пассией в Эдинбург? Жить у каких-то ее приятелей – это же все равно что вернуться в студенческие годы: индийские покрывала, скрывающие старую облезлую мебель, очередь в душ по утрам, ссоры из-за того, что кто-то допил молоко. Робин покачала головой, пытаясь переварить такую картину, но это оказалось невозможно. – Думаю, ты совершаешь большую ошибку, – дрожащим голосом сказала она.

Джон будто не слышал ее.

– Прости, – снова повторил он. – Все случилось так быстро, я пытался выбрать подходящий момент, чтобы сказать тебе, но…

– Знаешь, не существует подходящего момента, чтобы сказать твоей жене, что тебя выгнали с работы, что у тебя роман со студенткой и что ты оставляешь ее и детей, чтобы отправиться в другой город и свить там любовное гнездышко. Это странно. Но ты, должно быть, думал, что и это будет легко. – Ее сарказм неожиданно дал дорогу гневу, кипящей ярости от того, что Джон смог так поступить, сломать все из-за собственного глупого эгоизма, а о ней вспомнил только потом. – И твои братья об этом знают, как я полагаю, – добавила Робин, вспомнив его лживое алиби. Ее щеки вспыхнули от осознания собственного унижения. – Значит, все остальные уже знают? Повеселились за моей спиной? Боже, Джон! – Ее голос перешел в крик. – Брось! Ты действительно считаешь это хорошей идеей? Ты серьезно? Искренне?

Какое-то время он сидел молча, и в Робин проснулась робкая надежда, что он наконец пришел в себя, поймет свою ошибку и извинится. Но муж поднялся с дивана.

– Прости, – в очередной раз повторил он. – Вижу, что ты расстроена. Но я знаю, что чувствую. Мне дали шанс на что-то удивительное с Наоми. Я не сумасшедший, чтобы от такого отказываться.

Приоткрыв рот, Робин молчала. У нее как будто закончились слова, не осталось больше аргументов.

– Поэтому я просто уйду, ладно? – сказал Джон с некоторой опаской. – А через неделю или около того мы сможем поговорить. Решим, что будем делать с детьми и со всем остальным.

«О, теперь он заговорил о детях. Теперь, когда он готов уйти, он думает о детях, – кипела Робин. – Как он смеет обращаться с ними – и со мной – как с чем-то второстепенным? Как он смеет?»

– Я больше не могу это слушать. – Ее голос дрожал. – Иди, продолжай обманываться и проживай эту твою маленькую фантазию в Эдинбурге. Но сделай мне одолжение: не приползай обратно, когда все твои розовые мечты разобьются о реальность. – Робин смотрела на мужа, ненавидя его, но все же отчаянно надеясь, что он передумает.

Но Джон не передумал. Он бросил на нее короткий скорбный взгляд, поднял руки, как будто говоря: «Ладно, ладно, успокойся!» – и вышел из комнаты. Пока она сидела в гостиной, словно громом пораженная, до нее донесся звук закрывшейся входной двери, и Робин поняла, что он ушел из дома.

«Он вернется, – с яростью сказала себе Робин, когда услышала, как заурчал мотор его машины. – Разумеется, вернется. Это его дом и семья, тут его место!»

В приступе паники ее сердце бешено застучало. «А что, если он не вернется?» – в страхе подумала она. Что, если он действительно не вернется, что, если он искренне говорил все эти ужасные слова, что, если их браку пришел конец? Она задышала неглубоко и часто, у нее разболелась голова от кошмарных вопросов. «Это в самом деле конец? Как я объясню все детям? Как я вообще справлюсь?»

«Мама, как бы ты поступила?» – думала Фрэнки тем вечером, отмывая посуду после ужина. Девушку охватила тревога. Они с Крэйгом побывали у своего адвоката, и тот настоятельно рекомендовал посредничество как первый шаг. Крэйг решительно заявил, что его не устроит ни одно из предложений Джулии и что он скорее отправится прямиком в суд, чтобы урегулировать все вопросы. Фрэнки была с ним не согласна, но чувствовала себя беспомощной, так как ее мнение ничего не значило.

Ее мама всегда блестяще решала сложные проблемы, с болью в сердце вспомнила Фрэнки. Она внимательно слушала, взвешивала все, а потом что-то предлагала и давала совет. Разумеется, у Фрэнки были друзья, с которыми она могла бы поговорить о ситуации с Джулией. Но теперь они были и друзьями Крэйга, и поделиться с ними своими мыслями было бы предательством по отношению к нему. У нее был отчим, Гэрет, но он теперь жил в Испании, и когда она ему звонила, он всегда оказывался в каком-нибудь баре и на заднем фоне вопил спортивный канал. И потом, обычно его советы были из серии: «Выше голову, дорогуша, все будет в порядке». Это подбадривало, но не помогало.

В этом минус маленькой семьи, рассуждала про себя Фрэнки, ополаскивая кастрюлю, мало людей, к которым можно обратиться в случае кризиса. «Ты же всегда хотела брата или сестру, верно?» Так написала мама в своем последнем письме, и Фрэнки снова виновато подумала о своем папе, Гарри Мортимере, троих братьях и сестре, которые, должно быть, теперь ее ненавидели. Из-за неожиданного появления Джулии она так и не смогла написать отцу письмо. «О, привет вам всем, семья Мортимер. Я – Фрэнки. Боже, это же просто кошмар, когда кто-то появляется на семейном торжестве без предупреждения и баламутит воду, правда? Простите, ребята. Кстати, не дадите ли мне совет?»

Отскребая пригоревший сырный соус по краям блюда из-под лазаньи, она думала о Джулии, Фергюсе, Крэйге и о том невозможно запутанном клубке, в котором они, судя по всему, оказались. Что бы сказала об этом ее мама, будь она жива? У Фрэнки было сильное ощущение, что она бы прежде всего более сочувственно отнеслась к Джулии. Кэти всегда была на стороне женщин. Когда Фрэнки росла, ее подружки постоянным потоком шли к ним в дом ради чая и сочувствия, а иногда, в особо трудные времена, и ночлега. Если бы Кэти была жива, она бы ни за что не определила Джулию на роль главного злодея в этой истории, в этом Фрэнки не сомневалась. Она бы чувствовала сострадание, а не страх. «Бедняжка, – Фрэнки как будто услышала голос матери, – похоже, ей пришлось нелегко. Почему Крэйг считает, что должен наказать ее за это? Почему он не может дать ей передышку?»

«В самом деле, почему?» – подумала Фрэнки, кладя блюдо на сушилку обратной стороной вверх. В ее положении мама, пожалуй, могла бы за спиной у Крэйга позвонить Джулии, попыталась бы во всем разобраться «между женщинами». И Кэти наверняка бы уговорила Джулию и придумала план, который всех устраивает, а потом они бы открыли бутылочку вина и выпили за будущее. Но Фрэнки не была такой смелой, как ее мама. Или была?

Фрэнки домыла последнюю кастрюлю, ополоснула салатницу, продолжая размышлять. Она слышала истерическое хихиканье Фергюса из ванной, где его купал Крэйг, и чувствовала нежность к ним обоим. Она вспомнила одну из первых колонок, написанных Крэйгом о Фергюсе. По сути, это было письмо любви, письмо-обещание. «Я никогда не предам тебя, сын, – написал он. – Я сражаюсь на твоей стороне, и будь что будет».

И Фрэнки понимала, что именно поэтому он, словно кобра, раздувал капюшон, стоило только упомянуть имя Джулии. Все дело было в его глубоко укоренившемся инстинкте защищать своего ребенка, обеспечивать его безопасность. Что бы ни случилось дальше, о чем бы они ни договорились с Джулией, им нужно было помнить, что это касается Фергюса, маленького жизнерадостного человечка, которого они все обожали. Иными словами, ими должна двигать любовь, а не чувство мести или соперничества. Но сможет ли она заставить Крэйга увидеть это до того, как они начнут обмениваться оскорблениями в суде и сделают все в сотню раз хуже? Или Крэйг слишком ослеплен своими убеждениями, чтобы ее услышать?

Глава двадцатая

Любовь на рабочем месте

Крэйг Джейкобс, 41 год, и Фрэнки Карлайл, 34 года, – замечательная пара, которая стоит за успешной колонкой «Папа дома», настоящей сказкой «о том, что было потом», захватившей сердца читателей. Крэйг и Фрэнки живут в Западном Лондоне вместе с Фергюсом, маленьким сыном Крэйга, и звездой колонки. Так как же началась их история?

Фрэнки: Как художник-фрилансер, я редко встречаюсь с писателями, чьи работы я иллюстрирую, но в случае с Крэйгом у меня с первых же абзацев возникло ощущение, будто я его знаю. В его работе есть что-то такое честное, он так остроумно и трогательно пишет, что я очень быстро почувствовала за текстом настоящего человека и поняла, что отчаянно жду новую колонку. Как и вся остальная страна, я следила за их с Фергюсом жизнью, желала им сил, радовалась каждому их достижению и сопереживала каждому поражению. На рождественской вечеринке в газете я не удержалась и подошла к Крэйгу. Я думаю, что моя откровенность ничем не отличалась от обычной фразы: «Я такая большая поклонница твоей работы». Насколько я понимаю сейчас, он не раз это слышал. Но как только я представилась и мы разговорились, оказалось, что и он поклонник моей работы. И…

Гарри заморгал, как будто он больше не мог читать текст на экране айпада Полы.

– И это действительно она? – еле слышно спросил он. Его глаза были полны слез. – Это та самая Фрэнки?

– Ну, это ты мне скажи, – ответила Пола. – То есть я хочу сказать, я же видела только ее фото. Ты один видел ее вживую.

Они сидели на парковке аэропорта. Чемодан Гарри лежал на заднем сиденье автомобиля Полы, распечатанный посадочный талон и паспорт – в пластиковой папке у его ног. Гарри Мортимер наконец-то был готов сесть на самолет, летевший на Мадейру, и, честно говоря, момент он выбрал самый подходящий для его многострадальной дочери. Пола очень любила отца, но, как выяснилось, он оказался не самым легким из гостей. Ему не приходило в голову, к примеру, отправить посуду в посудомойку или убрать за собой, пока пару дней назад чаша терпения Полы не переполнилась.

– Неудивительно, что мама все продлевает отпуск! – резко бросила она, придя домой после долгого рабочего дня и обнаружив бардак в доме. Чистое мокрое белье весь день пролежало в стиральной машине, потому что Гарри не пришло в голову его развесить. – Папа, если ты хочешь помириться с мамой, ты бы мог не гадить в доме.

Они очень быстро помирились. Пола быстро вспыхивала и так же быстро остывала, поэтому она почти сразу же извинилась перед отцом. Он тоже смиренно извинился за свои домашние промахи. Но Пола все равно была настолько выбита из колеи, что забыла показать ему статью в «Гардиан», где шла речь о Фрэнки. Вспомнила она об этом только теперь. Так как они приехали в аэропорт заранее и у них было время до регистрации на рейс, Пола спохватилась и открыла статью на своем айпаде, чтобы показать ему.

– Боже мой! – Гарри, закусив губу, нервно рассмеялся. – Это так странно. Читать о собственной дочери на сайте. Впервые увидеть ее уже взрослой женщиной. И успешной. – Он отчаянно моргал, чувства переполняли его.

– Я понимаю, – ответила Пола. – Я поискала ее в гугле, оказывается, она рисует не только иллюстрации, но и открытки, и они очень хороши. Она талантливая. – Надо надеяться, не слишком талантливая, чтобы не захотеть знаться с провинциальным риелтором Полой. Так она подумала накануне вечером, пока просматривала онлайн портфолио Фрэнки. Насколько ужасно то, что она почувствовала крохотные уколы зависти, едва ощутимое ощущение комплекса неполноценности? – Судя по всему, она унаследовала дар от своей мамы, – пошутила Пола, слегка подталкивая Гарри локтем, чтобы разрядить обстановку. Наградой ей стала слабая улыбка отца. Пола замялась, но все же добавила:

– Полагаю, главный вопрос теперь такой: ты хочешь, чтобы я попыталась с ней связаться, пока ты будешь в отъезде? То есть… Я бы этого хотела, но мама предельно ясно обозначила свои чувства. Я не хочу ничего предпринимать, если ты предпочитаешь не двигаться в этом направлении.

Гарри все еще смотрел на фото Фрэнки. Она выглядела счастливой и красивой, как будто жизнь была добра к ней все эти годы. И если она отлично обходилась без Мортимеров, то зачем они ей теперь? Наверняка у Фрэнки достаточно родных и двоюродных братьев и сестер и других родственников. Возможно, все они высоко летают, как и она сама.

– Мне бы очень хотелось снова ее увидеть, – признался Гарри. – И не волнуйся насчет мамы. На этом фронте я со всем разберусь. – Он бросил взгляд на часы. – Мне пора. – Гарри вернул айпад дочери, бросив последний долгий взгляд на фото младшей дочери. – Спасибо тебе, моя дорогая, – сказал Гарри. – Спасибо за то, что нашла ее. И за понимание. – Его глаза по-прежнему были влажными, он тепло улыбнулся Поле. – Еще один ребенок – это очень волнующе, но ей-богу, я рад, что у меня уже есть такая дочка, как ты. Ну разве мне не повезло?

В тот вечер, примерно в то же время, когда самолет Гарри коснулся земли в Фунхале – не без тряски, – Элисон, тоже преисполненная надежд и одновременно мучимая дурными предчувствиями, отправилась в собственное путешествие мимо поля для гольфа, по берегу реки Нидд в Нэрсборо[15]. Несмотря на неудачное предыдущее свидание, она решила дать сайту «Седые и Одинокие» еще один шанс, только бы доказать, что она не пасует перед трудностями. Поэтому теперь Элисон вела машину, подпевая Глену Кэмпбеллу и направляясь к парковке. Вскоре она нашла свободное место и бросила последний критический взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида. Было ли это лицо женщины, готовой потерять голову и завоевать сердце нового мужчины?

Что ж, волосы выглядели хорошо – блестящие и упругие после мытья и укладки феном. Не забыла она и о любимом лаке для волос, который, по мнению Элисон, пах почти так же приятно, как и духи. Ее макияж выглядел все таким же свежим. Ради такого случая она решилась воспользоваться карандашом для контура губ, чтобы помада не затекла в морщинки вокруг рта. Веки Элисон блестели от теней цвета замороженной карамели, красиво подчеркивающих ее ореховые глаза. Неплохо, короче говоря.

И хорошо, что Элисон приехала на автомобиле, а не на автобусе. Значит, она могла позволить себе только маленький бокал вина, чтобы держать нервы в узде. Но это означало еще и то, что она могла быстро сбежать при необходимости. Поэтому Элисон была полностью готова. Ей оставалось только выбраться из машины и пойти навстречу любви, которую послал ей сайт «Седые и Одинокие». Хотелось надеяться, что через несколько минут в ее глазах зажгутся сердечки, как в мультфильме.

Мужчину, с которым она шла на свидание, звали Эластер Кирк. Шестьдесят два года (он был моложе предыдущего кандидата!), хирург-ветеринар на пенсии. И если ей хоть немного повезет, то он окажется интересным, забавным и красивым, и тогда вечер пролетит быстро. (Эластер и Элисон, их имена даже красиво звучат вместе. Она уже запланировала пошутить, чтобы разрядить обстановку, сказав: «Можешь называть меня Эл», – как в песне Пола Саймона. Хорошо бы он понял шутку и счел ее остроумной, а не странной. Гм. Возможно, все-таки не стоит так шутить.)

Элисон вышла из машины, поправила платье. Даже если Эластер Кирк не окажется Тем Самым, она надеялась, что ей, по крайней мере, не придется пожалеть о пропущенной любимой телевикторине. Второй раз будет удачным?

Он ждал ее за столиком в пабе с бокалом красного вина, сразу же заметил ее, встал и немного покачнулся. Первые впечатления: довольно привлекательный, высокий, стройный, с аккуратно подстриженными волосами. «Он явно внимателен, пунктуален и дружелюбен», – подумала Элисон, идя к нему через зал и нервно улыбаясь. На первый взгляд все было хорошо. Но когда они познакомились и он отправился к бару, чтобы принести ей выпить, она заметила, что он принес с собой несколько набитых полиэтиленовых пакетов. Они стояли у основания стола. Он что, ходил за покупками перед свиданием с ней? Элисон нахмурилась и тайком заглянула в пакеты. Один был полон одежды. Второй был набит консервными банками с едой, а в третьем лежали разнообразные предметы: старые кроссовки, книга, папка с бумагами и… Неужели зубная щетка?

«Нет, это не шопинг», – подумала Элисон, закусив губу. Она была сбита с толку. Эластер как будто принес с собой все свои пожитки. Она посмотрела в сторону бара, где он о чем-то болтал с барменшей. Мужчина был очарователен, но есть ли у него жилье? Неужели он надеялся напроситься к ней на ночлег, когда вечер закончится?

– Прошу прощения за пакеты! – жизнерадостно воскликнул Эластер, вернувшись с бокалом вина для Элисон. Вероятно, он заметил, что она удивленно на них смотрит. У него была грамотная речь, хорошие манеры. Он был чисто выбрит, хорошо одет: красивая полосатая рубашка и темные брюки. На манжетах поблескивали запонки. – Я в данный момент временно из одного дома выехал, в другой еще не въехал, поэтому живу у друзей. Я понимаю, что из-за этого выгляжу как бродяга, но это временная неудача. Я пока еще не совсем опустился, ха!

– А! – Элисон вежливо улыбнулась. – Это, должно быть, неприятно. И когда же вы сможете въехать в ваш новый дом?

– Это довольно длинная история, – ответил Эластер, усаживаясь напротив нее, – и, к сожалению, скучная. Если кратко, то во всем виновата бывшая жена! – Он громко расхохотался, но смех был неискренним. Элисон услышала тревожный звонок в голове. Боже. Дома нет, ведет войну с бывшей женой… Определенно первое впечатление может быть обманчивым, но у нее было ясное ощущение того, что перед ней еще один мужчина, который пока не готов ходить на свидания. Слишком много багажа в его жизни. Нет, она не имела в виду три полных полиэтиленовых пакета, сваленных у его ног. (Ну правда, почему эти мужчины не могут выждать лет тридцать, как она? При таком раскладе она прождет еще тридцать лет, прежде чем встретит хоть кого-то мало-мальски подходящего.)

«По крайней мере, еда должна быть хорошей», – утешила себя Элисон, изучая меню. Что же выбрать – морского окуня или креветки с чесночным соусом? Стейк? О, у мужчины за соседним столиком такой сочный бургер. Хотя, когда ешь бургер, можно перепачкаться. Элисон не хотелось вымазать пальцы кетчупом и поставить себя в неловкое положение. Нет, никаких бургеров.

– Это ваш телефон звонит? – спросил Эластер.

– Что, простите? – спросила Элисон, углубившись в свои мысли. – Да, это мой телефон! Спасибо. – Она протянула руку и вытащила телефон из сумки. Звонила Робин. Виновато улыбнувшись, Элисон перевела звонок на голосовую почту. Ей не хотелось, чтобы дочь знала, чем она занята. «Ты на свидании? Круто! – представила Элисон реакцию Робин. От энтузиазма у нее бы еще и дыхание перехватило. – Как все проходит? Он симпатичный? Сделай тайком фото и пришли мне!»

Эластер наблюдал, как она отложила телефон.

– Мне знакомо это выражение лица, – прокомментировал он. – Я понял – это твой бывший звонит. Моя бывшая тоже всегда выбирает самый неподходящий момент.

Ага, вот оно. Он снова упомянул свою бывшую. «Давай, дорогуша, бери стул, садись, если ты собираешься быть с нами весь вечер», – подумала Элисон.

– Увы, мой бывший умер, – сказала она, возвращаясь к меню. – Это случилось давно, – быстро добавила Элисон на тот случай, если он почувствовал себя неловко. Людям всегда кажется, что они должны извиниться, когда ты говоришь им, что твоя вторая половина мертва. И у них становится такое печальное, встревоженное лицо. Понятно, что они гадают, не расплачешься ли ты.

Эластер кивнул.

– Я бы хотел, чтобы моя бывшая умерла, – только и пробормотал он. И это была самая бесчувственная и злобная реакция из всех, с которыми пришлось столкнуться Элисон за все эти годы после смерти Рича. А она-то еще беспокоилась о том, что Эластеру будет неловко!

Ее телефон снова зазвонил. И это опять была Робин. Хотя Элисон не так часто ходила на свидания, даже она знала, что отвечать во время них на звонок – проявление плохих манер. Но мужчина, сидевший напротив нее, пока что и сам не придерживался этикета свиданий. Вероятно, он даже не заметит, если она ответит дочери. И потом, Робин не стала бы звонить дважды без повода. Возможно, что-то случилось. В кои-то веки дочь обратилась с проблемой к ней, а не к Мортимерам, а Элисон ее игнорирует!

– Прошу прощения, – извинилась она. – Это моя дочь. Мне нужно ответить… Привет, дорогая, – сказала Элисон, отвечая на звонок. – Все в порядке?

– О, наконец-то! У тебя все в порядке с городским телефоном? Я все звонила и звонила, но ты не подошла к телефону. Я уже начала волноваться. Ты где? – Робин говорила очень напряженно, визгливым голосом, слова лились торопливым потоком.

– Я в порядке… Но я не дома, – объяснила Элисон, слегка отворачиваясь от Эластера. – А с тобой что? Ты как будто чем-то расстроена.

– Я… О боже, мама. Ты не поверишь. Последнее время Джон вел себя очень странно, и вчера вечером я набралась храбрости и спросила его об этом… – Элисон прижала телефон к уху, потому что Робин расплакалась, ее речь прерывалась всхлипываниями.

– Помедленнее, дорогая. Переведи дух и скажи мне еще раз. – Элисон встревожилась. Робин даже в детстве была очень сдержанной, никаких истерик и мелодрам. Повзрослев, она не изменилась. Элисон даже вспомнить не могла, когда ее дочь в последний раз плакала.

– Он… он ушел от меня. Сбежал со студенткой в… – Робин икнула, – в Эдинбург. Говорит, что влюбился! Мама, я чувствую себя такой униженной. Он меня предал. Я все думала, что он шутит, но Джон действительно ушел. И ей двадцать два!

Элисон не верила своим ушам.

– Боже мой! – воскликнула она, прикрывая рот рукой. – Не могу в это поверить. Какой удар! – Она посмотрела на Эластера. Ей было неловко, но она не могла оставить Робин в беде. – Послушай, я сейчас к тебе приеду, хорошо? Никуда не уходи, я уже еду. – Элисон закончила разговор, собираясь извиниться и все объяснить, но Эластер явно слушал ее разговор, потому что у него на лице появилось гневное выражение.

– Как? – возмущенно воскликнул он. – Ты уходишь? Я только что купил тебе выпить! И это стоило мне три фунта!

Элисон не была грубиянкой, но случай был из рук вон выходящий.

– Мне правда очень жаль, – сказала она, вставая, – но у моей дочери… Ну, у нее случилось нечто ужасное, и я ей нужна. Поэтому…

– Отлично, просто замечательно, черт подери, – прорычал Эластер. Было что-то такое в том, как быстро сменилось его настроение, что ошеломило Элисон. Нет, не так. Ей немедленно захотелось уйти как можно быстрее, может быть, даже убежать и сесть в свою машину.

– Прошу прощения, – повторила она, отступая от столика, с тревогой замечая, как его пальцы сжались в кулаки. Элисон пошарила в сумочке и шлепнула на стол несколько монет. – В любом случае рада была с вами познакомиться. – На самом деле, конечно, нет. – Удачи вам с домом.

Элисон направилась к выходу, быстро оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, что он не пошел за ней. К счастью, нет. «Ему было бы непросто это сделать со всеми этими его пакетами», – подумала она. Тем не менее, выйдя из бара, она перешла на бег и через несколько минут, раскрасневшись и запыхавшись, уже стояла возле своей машины. Никогда еще она не испытывала такого облегчения, сев за руль, заперев двери и заводя мотор. Ясно, дорога к романтике начиналась не здесь.

Черт возьми! Еще один холостой выстрел! На этот раз ей попался лишенный всякого очарования неудачник. Вполне вероятно, он уже звонит в «Седые и Одинокие», чтобы пожаловаться на Элисон и потребовать, чтобы ее профиль заблокировали за то, что она напрасно потратила его время. Что ж, чему быть, того не миновать, подумала Элисон, нажимая на газ и направляясь к своей несчастной рыдающей дочери. Она все равно удалит свой аккаунт на этом сайте после двух таких неудачных свиданий. С этого момента с романтикой покончено, бесповоротно. Куда лучше быть одной, чем тратить время на болванов.

И потом, Робин тоже, похоже, покончила с романтикой, покончила с этим ее неверным мужем и в этот момент нуждается в матери. Поэтому Элисон не собирается больше кокетничать с этими идиотами-мужчинами. Потому что Робин для нее на первом месте и всегда будет.

Случаю было угодно, чтобы в тот вечер Джини уже спустилась в вестибюль отеля, когда туда вошел Гарри. После нескольких спокойных дней, когда она почти не выходила из номера, Джини ждала у стойки, чтобы сообщить менеджеру Бернардо, что собирается покинуть Мадейру воскресным рейсом. «Наконец пришло время вернуться домой, – решила Джини, – и столкнуться с проблемой лицом к лицу. Проткнуть пузырь и, поджав хвост, вернуться к реальной жизни». Если Бернардо когда-нибудь закончит говорить по телефону, конечно. Он поднял руку, давая понять, что видит ее, и состроил виноватую гримасу, как будто говоря «одну минуту». Но он явно не торопился закончить разговор.

Джини прислонилась к прохладной мраморной стойке, слушая вежливый голос Бернардо, звяканье колокольчика в лифте, когда тот останавливался на первом этаже, и лепет воды в фонтане у нее за спиной. Она подумала об ужине. Пожалуй, ей хватит смелости спуститься вечером в ресторан, вместо того чтобы опять прятаться в номере. Она обменяется короткой улыбкой с Луисом, чтобы показать, что инцидент в прошлом и она не намерена его повторять, а потом насладится едой, глядя на закат и зная, что начался обратный отсчет дней до ее отъезда.

Все это вертелось у нее в голове, пока она стояла и ждала. Джини не смогла бы сказать, что заставило ее обернуться именно в тот момент. Возможно, это было какое-то шестое чувство, от которого волоски на ее шее сзади встали дыбом. Но она все же обернулась и увидела Гарри, входящего в отель.

У нее перехватило дыхание, она дважды моргнула, не ожидая увидеть его в отеле. На мгновение ей даже показалось, что Гарри с его чемоданом на колесиках и с довольно потрепанной панамой на голове – всего лишь мираж. В жарких странах ему нравилось носить панаму, и Джини всегда подшучивала над ним. Но нет, это действительно был он, все такой же высокий, с прямой спиной. Он огляделся, сориентировался и направился к стойке. К Джини.

– Гарри! – радостно воскликнула она, бросаясь ему навстречу. Ее туфли клацали по мраморному полу. – О, Гарри!

Он увидел ее, и тревога на его лице сменилась сначала облегчением, а потом улыбкой.

– Привет тебе, незнакомка! – воскликнул он, его руки крепко обхватили Джини. У нее в горле встал комок. – Джини, – прошептал Гарри, он был так же взволнован, как и она. Еще ни разу за пятьдесят лет они не расставались так надолго, и только теперь она поняла, как скучала по нему. – Прости меня, – прошептал Гарри.

– И ты прости меня, – ответила Джини прерывающимся голосом. Сможет ли она когда-нибудь сказать ему, насколько она сожалеет? Джини прижалась лицом к его хлопковой рубашке, вдохнула знакомый аромат его одеколона и почувствовала себя одновременно невыносимо счастливой, печальной и измученной. Что за странные это были недели. Какой неожиданный поворот совершила ее жизнь в день праздника и потом, в аэропорту. Дорога увела ее от Гарри, оставила в одиночестве на жарком солнце и подтолкнула к неприятностям.

– Прости меня, – повторила Джини, высвобождаясь из его объятий и делая шаг назад. Сцена в аэропорту, когда она запретила мужу лететь с ней, теперь казалась странным ожившим сном. Джини стала другим человеком, это не она накричала на Гарри и ушла от него, не обернувшись. – Я слишком бурно отреагировала, не знала, как справиться с новостью.

– А я предал тебя, – сказал Гарри, беря ее за руку. – Я предал тебя и не был хорошим мужем. У тебя есть полное право сердиться на меня. Надеюсь, со временем ты сможешь меня простить.

Джини не могла оторвать глаз от его лица. Его доброго, горячо любимого ею лица. В ее голове промчались картинки: все хорошие времена, которые они делили, все счастливые моменты. Когда он завел роман на стороне, Гарри не был хорошим мужем, но в последнее время и она не была хорошей женой. Как Джини могла теперь не простить его, когда узнала, насколько легко поддаться искушению? Простил бы Гарри когда-нибудь ее, узнай о том, что она едва не натворила?

– Мы с этим справимся, – решительно сказала она, чувствуя, как сильно бьется сердце. – Вместе мы это переживем. – «Мы оба совершили ошибки», – подумала Джини, снова бросаясь к нему в объятия. Но теперь она знала так же твердо, как знала свое имя, что ее место – рядом с Гарри.

– Да, мы справимся, – подтвердил он.

Джини подвела его к стойке администратора, где Бернардо наконец закончил телефонный разговор и выжидающе смотрел на нее.

– Бернардо, это мой муж, Гарри, – представила Джини. Два ее мира соединились. – Может ли он остаться со мной до… – Она оглянулась на мужа. – Скажем, до воскресенья? – спросила Джини, почти застенчиво предлагая это. – Я подумала, что мы могли бы вернуться домой в воскресенье.

Гарри кивнул и снова сжал ее руку.

– Отлично, – сказал он. – Мы вернемся домой в воскресенье.

Лицо Бернардо расплылось в улыбке.

– Ну разумеется! – с восторгом воскликнул он. – Мы будем рады, если вы двое останетесь в нашем отеле. Может быть, вы хотите, чтобы я забронировал для вас столик на вечер?

Джини почувствовала, как ее собственная улыбка на мгновение померкла, как только она представила, что Луис увидит их с мужем и, возможно, даже многозначительно посмотрит на нее, презрительно вздернет бровь или, хуже того, пренебрежительно усмехнется. «Что ж, если он так поступит, то мне придется иметь дело с последствиями, – подумала Джини. – Придется заплатить за свою глупость. Сама постелила, сама и спи, как говорила моя мать. И я буду спать. С Гарри, а не с Луисом».

– Да, пожалуйста, – ответила она. – Столик на двоих – это было бы прекрасно.

Глава двадцать первая

В пятницу, в середине дня, Фрэнки и Крэйг шли по улице, направляясь к детскому саду Фергюса. Ему уже исполнилось четыре года, и в сентябре мальчику предстояло отправиться в местный дошкольный класс. Это был последний день в детском саду для него и его сверстников, поэтому было решено устроить праздник и пригласить родителей. Персонал насмешливо-иронически называл это «выпускным». Дети утром сделали веселые колпачки из цветной бумаги, чтобы надеть их, когда придут родители. У Фрэнки уже наворачивались слезы на глаза, стоило ей это представить. Она будет ужасно скучать по этим свободным часам по утрам, когда Фергюс играл, пел песни со своими друзьями и от души веселился. Следующая остановка – школа, где его оденут в форму, как и всех остальных детей, где ему придется неподвижно сидеть и внимательно слушать и где игра станет всего лишь частью обучающего набора, которым учитель пользуется для галочки.

Фрэнки поняла, что шмыгает носом, когда они свернули за угол и прошли последние несколько шагов по направлению к церковному залу, где располагался детский сад.

– Я так разволновалась! – воскликнула она, нервно смеясь и прикладывая руку к сердцу. – Не могу поверить, что эта глава его жизни вот-вот закончится. Не уверена, что я к этому готова. – Фрэнки так полюбила персонал группы – они все были добры с малышами, как настоящие матери, – и других мам. Ей придется приспосабливаться к новому миру дошкольного класса почти так же, как и Фергюсу.

Крэйг не успел ответить – его телефон зазвонил.

– Ого! Мне лучше ответить, – сказал он, глядя на экран. – Это Ллойд.

В эту минуту имя ничего не значило для Фрэнки, она слишком погрузилась в свои переживания. Ллойд? Ах да, это же их адвокат. Она сморщила нос, настроение у нее мгновенно упало. С их первой встречи ей было не по себе, поскольку Крэйг потребовал, чтобы на Джулию спустили всех собак. Чем ответит им Джулия?

– Привет! Да, отлично, спасибо, – произнес Крэйг, когда они подошли к забору, окружавшему маленький двор перед зданием. На плитах двора краской были нарисованы «классики», на маленькой клумбе посадили подсолнухи и душистый горошек. Под разноцветным навесом стояли разнообразные трехколесные велосипеды и самокаты. – Вы шутите! – воскликнул Крэйг и резко остановился. На его щеке задергался мускул. – Это же смехотворно. Какого черта?

Э-э-эх. Фрэнки застыла на месте, ее сердце упало. Адвокат явно не сказал ничего хорошего. Что бы ни придумала Джулия, ее выстрел попал в цель.

– Привет, Фрэнки! – раздался голос у нее за спиной. Она повернулась и увидела Пиппу и Айлин, двух знакомых мам. Они направлялись к ним. У обеих покраснели глаза и они пытались улыбаться дрожащими губами. – Большой день. Надеюсь, ты не забыла бумажные носовые платки! – сказала Пиппа, делая вид, будто промокает глаза.

– Я захватила целую упаковку, – призналась Фрэнки, похлопывая по своей сумке. И в это мгновение Крэйг резко сказал:

– Мне, если честно, все равно, как она себя чувствует. Меня это совершенно не волнует. Да. Хорошо, она может подать на меня в суд. Я переживу.

Пиппа и Айлин повернулись, удивленные сердитым голосом Крэйга, и посмотрели на него. Они не знали, что и думать, поскольку всегда видели папу Фергюса исключительно очаровательным и дружелюбным.

– Драма на работе, – пояснила Фрэнки со смехом, легко соврав. Ее щеки горели от стыда, и ей от всей души хотелось, чтобы Пиппа и Айлин побыстрее ушли, пока Крэйг ничего больше не сказал. Он же продолжал хмуриться, ничего не замечая вокруг.

– Встретимся с вами в зале, – тактично сказала Айлин, и они с Пиппой ушли.

– Да, все верно. Вы могли бы переслать мне переписку на имейл, чтобы я мог ее прочесть? – продолжал разговор Крэйг. Он вцепился в железную пику забора так, словно хотел вырвать ее из земли и вонзить в сердце Джулии. Его взгляд упал на Фрэнки, терпеливо ожидавшую его, потом он моргнул так, будто успел забыть о ней, о Фергюсе и «выпускном» в детском саду. – Послушайте, мне нужно идти, но я позвоню вам позже. Спасибо. Да, хорошо. – Он закончил разговор. – Никогда не догадаешься, что придумала эта сука.

– Это может подождать? – взмолилась Фрэнки, увидев на пороге Мари, руководительницу детского сада. Она широко улыбнулась и призывно помахала им рукой.

– Мы начинаем! – крикнула она.

– Идем! – крикнула в ответ Фрэнки, взяла Крэйга за руку и развернула его к лестнице, ведущей в здание. – Давай просто насладимся последним…

– Она хочет, чтобы я перестал писать мою колонку, – выпалил Крэйг. Его лицо было гневным, он как будто не слышал Фрэнки.

– …днем в детском саду. Что?

– Она говорит, что это может повредить Фергюсу в будущем. Говорит, что неправильно выставлять его напоказ, это вмешательство в жизнь ребенка, и это нечестно, что из-за этого Фергюса могут впоследствии дразнить и обижать в школе…

– Нет!

– Джулия называет это – и ее адвокат тоже – примером моего плохого исполнения родительских обязанностей, недостатком уважения к личной жизни ребенка. Нет, ну какого черта! – Они уже вошли в здание, и Крэйг сердито ударил кулаком по стене. Мари, которая шла на несколько шагов впереди них, в тревоге обернулась.

– Простите, – торопливо извинилась Фрэнки. – Простите, Мари. Мы только что получили очень неприятное известие. – У нее кружилась голова от подлой контратаки Джулии, от серьезности удара. Занеся меч над колонкой Крэйга «Папа дома», она не только угрожала разрушить его карьеру на самом пике, но и наносила удар по их финансам, поскольку колонка была самым крупным источником дохода для них обоих. К тому же она поставила под сомнение способность Крэйга выполнять отцовские обязанности и обвинила его в том, что он ставит под угрозу будущее Фергюса… И это было особенно низко. Настоящий удар в сердце.

– О господи! – воскликнула Мари, пухленькая и добрая бабушка семи внуков, яркая шатенка в испачканных краской джинсах. – Я могу вам чем-то помочь? Вам нужно уйти?

– Нет, все в порядке, – твердо ответила Фрэнки, пытаясь улыбаться и выглядеть нормальной. Она не позволит Джулии испортить последний день Фергюса в детском саду. – Мы не хотим пропустить праздник. Ведь правда, Крэйг?

– Правда, – ответил он. По его щеке бегал желвак, все тело как будто искрило от напряжения. Никаких сомнений, Джулия поднимала ставки. «Вы не хотите говорить об этом как разумные взрослые люди? Вы хотите вытащить меня в суд? Отлично, – такими представляла Фрэнки мысли Джулии. – Ну я вам устрою. Следите за мной».

Пытаясь отделаться от этих мыслей, Фрэнки взяла Крэйга за руку, и они следом за Мари вошли через двойные двери в главный зал. Дети сидели по-турецки на полу, образуя большой круг, все в цветных колпачках и с сияющими улыбками. В воздухе ощущалось всеобщее волнение. Фрэнки захлестнули эмоции, когда она увидела Фергюса в ярко-оранжевом колпачке. Он махал им рукой и выглядел таким гордым и счастливым. У нее перехватило горло, когда она обвела взглядом яркие рисунки на стене, непривычно пустой игрушечный дом, коробки с игрушками и музыкальные инструменты, убранные на лето. Время пребывания Фергюса здесь, его принадлежности к этому детскому саду почти закончилось. Оно приближалось к концу, как и счастливая, беззаботная семейная жизнь, которой она еще недавно наслаждалась с ним и с Крэйгом. Все менялось, и Фрэнки не могла это контролировать.

Вместе с другими родителями они сели на поставленные рядами вдоль стены маленькие стульчики, и Фрэнки незаметно для окружающих помахала и подмигнула Фергюсу. «Мне этого должно хватить на тысячу слов», – полушутя сказал Крэйг, когда они выходили из квартиры. Это была его коронная фраза, общая для всех журналистов. Они всегда искали историю. Первый зуб Фергюса? Колонка. Первые шаги? Колонка. Первые слова, забавные привычки, комические недоразумения – все было напечатано, сохранено в памяти компьютера и выложено в Интернете.

Каждая колонка писалась с любовью, это несомненно, но время от времени Фрэнки тревожило, что в будущем Фергюсу, возможно, не понравится такое детство. Колючий подросток Фергюс, к примеру, может не оценить тот факт, что история его приучения к горшку записана для потомков онлайн, делая его мишенью для насмешек сверстников. А ищущий работу выпускник вуза Фергюс едва ли будет в восторге от перспективы того, что потенциальный работодатель, набрав его имя в строке поиска, прочтет историю о том, как он устроил истерику в магазине, валяясь по полу, или о его краткой одержимости грудями посторонних женщин (он обязательно комментировал увиденное с видом знатока: «У этой тети БОЛЬШИЕ сиськи. БОЛЬШИЕ!»).

Фрэнки периодически рассказывала о своих тревогах Крэйгу. Он признавал, что лучше было бы дать сыну псевдоним, а не использовать его настоящее, довольно необычное имя. «Но это же ничем не хуже того, что выкладывают на Фейсбук другие родители, разве нет? – возражал он. – Все так делают, это жизнь».

Но теперь появилась Джулия и лицемерно подняла свое зеркало морали, чтобы пролить свет на колонку Крэйга и поставить ее под вопрос в интересах Фергюса. И сделала она это более громко и более публично, чем когда бы то ни было пыталась Фрэнки. Может быть, она в чем-то лучше Фрэнки? Не следовало ли ей более настойчиво пытаться добиться того же самого?

– Всем здравствуйте! Добро пожаловать на праздник наших выпускников, – сказала Каймоа, заместительница Мари. – Итак, дети, мы готовы? – спросила она, хлопая в ладоши. Каймоа сидела на маленьком деревянном табурете и сделала вид, будто ее с него сдувает, когда раздался хор веселых детских голосов. – Замечательно! Родители, мы готовы?

– Да! – крикнула Фрэнки вместе с остальными родителями. Крэйг промолчал, он читал что-то в телефоне, недовольно бурча себе под нос. Судя по всему, это была переписка, присланная Ллойдом. Фрэнки толкнула его локтем, не желая, чтобы Фергюс остался без внимания. – Крэйг! – прошипела она.

Дети запели прощальную песню. Их нежные тонкие голоса очаровательно звучали в такт мелодии, и Фрэнки вынула из кармана носовой платок, так как слезы застилали ей глаза. Вы только посмотрите, Фергюс забыл слова, улыбаясь во весь рот им обоим. Оранжевый бумажный колпак был щегольски надвинут на его кудри. После песни детям предстояло получить «аттестаты» и книги на память от персонала, а потом их ждал пикник-ланч с сэндвичами с сыром, хрустящим картофелем и яблоками. Потом они попрощаются с персоналом и навсегда уйдут из детского сада.

Фрэнки всегда плохо справлялась с переменами. В шесть лет она улеглась на пол, рыдая и цепляясь за ковер, когда они с мамой переезжали в другой дом. Ее пришлось буквально тащить через порог. В одиннадцать лет она три недели отказывалась разговаривать с Гэретом, когда мама начала с ним встречаться, настолько ее выбивало из колеи любое изменение в ее жизни. Став взрослой, Фрэнки никак не могла расстаться с ношеной одеждой, если она напоминала ей о счастливых днях, даже если она больше никогда не собиралась ее носить. То же самое относилось к старым альбомам с набросками, любимым (сломанным) карандашам, потускневшим украшениям матери…

Она попыталась сосредоточиться на песне, чтобы по-настоящему проживать этот момент, но мысли разбегались в разные стороны. Фрэнки не любила перемены, но этим летом она сталкивалась с ними снова и снова. Один сюрприз следовал за другим. Перемены продолжали направлять ее по новым дорогам, по которым ей не хотелось идти, и Фрэнки против своей воли оказывалась в ситуациях, которых она хотела бы избежать, выталкивая ее из комфортной уютной жизни и оставляя в сомнениях и неуверенности. Катастрофическая встреча с Мортимерами, сражение с Джулией заставили ее задуматься о том, что с ней будет к тому времени, когда осень окрасит листья деревьев. Когда ее жизнь снова станет нормальной?

Тем временем Робин лежала на диване и смотрела в потолок. Ее жизнь тоже перестала быть нормальной. У нее был выходной, и на этот случай у нее всегда имелся список минимум из десяти дел, требовавших ее внимания. Но в этот раз у нее просто не было сил для уборки, похода в супермаркет или стирки постельного белья. Ей хотелось только лежать, и пусть мир обойдется без нее.

Уйдя из дома два дня назад, Джон так и не дал о себе знать. Похоже, отправился в Эдинбург со своей юной подружкой в поисках новой жизни, полной удовольствий. «Папа уехал в отпуск», – сумела она жизнерадостно сообщить детям за завтраком на следующее утро. На что Сэм нахмурился и спросил: «Без нас?» И Дейзи тут же добавила: «Но это нечестно!» Они оба так сильно обиделись и рассердились, что Робин могла бы посмеяться над их возмущением. Если бы только она не была готова расплакаться.

Предполагалось, что в августе они вчетвером должны были поехать на неделю в Португалию. Билеты на самолет и вилла были давно забронированы. Справится ли к этому времени Джон с кризисом среднего возраста и вернется ли он смиренно домой, чтобы вымолить прощение? Эта мысль тревожила Робин. Но захочется ли ей плескаться вместе с ним в бассейне с лазурной водой после его ошеломляющего, сбивающего с ног предательства? Или она отправится в отпуск с детьми, а четвертое кресло в самолете останется пустым? Робин представила, что ей придется быть веселой и беззаботной, найти виллу, самой вести машину, а потом нести ответственность за все: безопасность, еду, экскурсии, развлечения. Она представила пустые вечера, когда она останется одна после того, как дети лягут спать. Робин будет пить местное розовое вино, сгонять москитов с ног, слушая, как семьи на соседних виллах смеются и развлекаются. Отпуск? В этот момент он больше походил на наказание, чем на неделю наслаждения.

Робин перевернулась, чтобы занять более удобное положение на диване, и попыталась уговорить себя встать и пойти на кухню приготовить ланч. Дух был бодр – и голоден в придачу, – но плоть слаба. Слишком слаба, чтобы встать с дивана, нарезать хлеб, хотя ее желудок жалобно урчал последние двадцать минут. Поголодать казалось более легким решением. Поголодать или дождаться, пока мама придет с работы и что-нибудь ей приготовит. В этом было нечто трагичное, но именно такой стала ее жизнь. Из-за разбитого сердца Робин снова превратилась в беспомощного ребенка, в девочку, которой хочется, чтобы мама все наладила.

В среду вечером Элисон ответила на ее отчаянный звонок и быстро приехала. По какой-то причине она была очень нарядно одета, но Робин была так расстроена, что даже не спросила почему. С тех пор мама заботилась о ней. Она выслушала всю унизительную историю, потом налила дочери бокал вина, наполнила для нее горячую ванну и весь остаток вечера пыталась ее подбодрить.

– Ты с этим справишься, – сказала Элисон, вручая дочери чистую пижаму. – Ты сильнее, чем думаешь, – сказала она, подогревая молоко, чтобы сделать горячий шоколад. – Мы из тех, кто выживает, ты и я, – добавила Элисон, когда они обе сидели на диване и Робин, порозовевшая после ванны, потягивала горячий шоколад, как послушная маленькая девочка.

Но Робин не ощущала своей принадлежности к касте выживших. Она чувствовала себя так, будто ее сбросили с большой высоты и она лежит на земле, разбитая, сломанная, оглушенная болью от предательства Джона. Она бы никогда ему не изменила, а он вот так просто взял и ушел. Бросил Робин ради другой женщины вполовину моложе ее. Она все время ошеломленно думала: это происходит на самом деле. Это не сон и не фильм, который она смотрит, это ее жизнь. И что же ей теперь делать?

Элисон осталась и в четверг вечером, приготовила на ужин свой знаменитый пастуший пирог, прочитала Дейзи сказку на ночь и научила Сэма нескольким карточным фокусам. Утром в пятницу она ушла на работу, пообещав вернуться вечером и привезти продукты на выходные.

– Ты не обязана это делать, мама, – слабо запротестовала Робин, чувствуя, что должна хоть немного посопротивляться, хотя бы ради собственной гордости. (Но сопротивляться не слишком активно, чтобы мама не перестала предлагать ей помощь.)

– Я знаю, что не обязана, – ответила ей Элисон. – Но я этого хочу. Напиши мне, если захочешь что-нибудь особенное. И не вздумай заниматься домашней работой. Я смогу все переделать за выходные.

Спасибо Господу за мам, которые приходят на помощь, когда корабли идут ко дну. Тем более что после ухода Джона Элисон осталась последней родственницей Робин. «Без мужа Мортимеры могли уже выдавить меня из их тесного круга, аннулировать мое членство в их клане», – в отчаянии подумала она. В конце концов, она не просто вышла замуж за Джона, она вышла замуж за всю семью, но теперь она мучила себя, представляя, что родственники мужа откажутся от нее, вычеркнут из списка приглашенных на чайные вечеринки у Джини, вырежут ее изображение из общих фото. От этого у нее болело сердце. Потеря Джона означала потерю очень многого.

Пола прочитала сообщение – Любовь в воздухе! – и улыбнулась, глядя на прикрепленное фото. Это было селфи ее родителей, прижавшихся друг к другу плечами, улыбающихся в объектив, держа в руках коктейльные зонтики. Лицо матери приобрело густой оттенок красного дерева, нос отца слегка порозовел. Степень загара рассказывала историю их разлуки. Но они, по крайней мере, улыбались, подумала Пола, и им снова комфортно в обществе друг друга. Наслаждаемся нашим вторым медовым месяцем – лучше поздно, чем никогда! Таким было второе сообщение Гарри, к которому были добавлены несколько смайликов с поднятым большим пальцем. Мы вернемся в воскресенье.

Она переслала эти сообщения братьям на тот случай, если они еще не получили хорошие новости, потом посмотрела на реку. Солнце засверкало золотом на волнах, один из туристических теплоходиков проплыл под мостом Лендал. У Полы был перерыв на ланч, и ей удалось занять скамейку у воды. Ей нужно было более уединенное место, чем офис, чтобы совершить личный звонок. Глупо, но у нее беспокойно забилось сердце, когда она достала листок бумаги, на котором записала номер телефона. Констанция Олбрайт, агент художников, так было написано на сайте. Был там и список иллюстраторов, художников и скульпторов, которых она представляла. В их числе была Фрэнки с мини-портфолио и биографией: смелые юмористические работы и детали успеха. Поздравительные открытки. Животные из зоопарка на ярком фоне. Несколько иллюстрированных книжек для детей и колонка в газете, которую она вела вместе с Крэйгом уже почти четыре года. На сайте была и красивая черно-белая фотография Фрэнки. Ее сняли вполоборота, и она смотрела через плечо с полуулыбкой, как будто говорившей «я тебя вижу». Она выглядела дружелюбной и веселой, подумала Пола, глядя на снимок сводной сестры: теплый взгляд, восхитительные пухлые губы, которые, казалось, были готовы расплыться в улыбке в любую минуту. Иными словами, Фрэнки выглядела как сестра, о которой Пола всегда мечтала.

– Говорит Констанция Олбрайт, чем я могу вам помочь? – раздался голос в телефонной трубке, когда Пола наконец собралась с духом и набрала номер.

– Здравствуйте. Гм. У меня несколько странная просьба, – призналась она, – но причина моего звонка – одна из ваших художниц, Фрэнки Карлайл.

– Вот как? Хотите сделать заказ, так?

– Не совсем, – ответила Пола. – Это личное дело. Я хотела узнать, могу ли я с ней связаться напрямую. Может быть, вы дадите мне адрес ее электронной почты или…

– Нет, боюсь, что нет. – Констанции Олбрайт эта просьба явно не понравилась, и, по мнению Полы, это было справедливо. Агент должен защищать приватность своих клиентов. – Я не могу распространять личные данные. Если вы скажете мне, как можно с вами связаться, то я смогу передать все ей, но…

– Да, простите, – поспешила сказать Пола, прерывая собеседницу, чтобы ее не приняли за сумасшедшую или за преследовательницу. – Понимаете, ситуация немного странная. Я… я сестра Фрэнки. Но она даже не знает о моем существовании, поэтому… – Пола замолчала, чувствуя, что она говорит что-то не то.

– У Фрэнки нет сестры, – резко ответила Констанция. С каждым мгновением она становилась все подозрительнее. – Боюсь, я сейчас очень занята. Если вы хотите прислать электронное письмо, будьте добры направить его на официальный адрес агентства, он есть на сайте.

– Подождите, – выпалила Пола, чувствуя, что Констанция вот-вот повесит трубку. – Я знаю, что это звучит странно, и вы можете мне не верить. Но по крайней мере, могли бы вы передать ей от меня сообщение? Скажите, что это Пола из Йорка, дочь Гарри Мортимера, и что мне хотелось бы связаться с ней. Если у вас есть поблизости ручка, я продиктую вам номер моего телефона.

Даже по гмм в исполнении Констанции, пока та записывала телефон Полы, было понятно, что она ни на секунду не поверила странной собеседнице. Но Пола не отступала. Передаст Констанция сообщение или нет, Пола хотя бы попыталась. Она протянула руку сестре через разделяющее их расстояние.

– Благодарю вас, – сказала Пола и повесила трубку, гадая, не отправилось ли уже ее сообщение вместе с номером телефона в ближайшую корзину для мусора.

Через несколько секунд ее телефон пискнул, оповещая о двух новых сообщениях, и Пола едва не выронила его, так ей хотелось увидеть сообщение от Фрэнки («О боже! Пола! Ты действительно та, о ком я думаю?»). Но это пришли всего лишь сообщения от Дэйва и Стивена, одно за другим. Они увидели фото родителей. «Отлично. Мило».

И ничего от Джона. Хотя он никогда не любил сообщения. Пола решила, что отправит фото Робин, но тут телефон зазвонил, и она снова задрожала. Увы, это был всего лишь рабочий звонок. Новый клиент хотел оценить дом.

– Никаких проблем, – сказала Пола, переключаясь в рабочий режим. Она оживилась, услышав престижный адрес дома. – С удовольствием возьмусь за дело. Позвольте мне только свериться с моим расписанием…

Глава двадцать вторая

Если последние несколько дней дались Робин очень тяжело, то выходные и вовсе стали воплощением обреченности и отчаяния. Обычно по выходным они с Джоном либо общались с остальными Мортимерами, либо ходили на спортивные соревнования детей, либо развлекались как-то еще. К сожалению, веселья в расписании дня Робин не было, и к тому же календарь оказался непривычно пустым. Семестр практически подходил к концу, оставалась всего одна неделя, все спортивные клубы закрылись на лето. Поэтому Робин не могла отвлечься на крикетный матч Сэма или на занятия танцами Дейзи, чтобы время прошло быстрее.

– Итак, чем ты собираешься заняться? – поинтересовалась Элисон после завтрака, поставив на стол свою сумку с парикмахерскими инструментами и проверяя их наличие. Она предупредила, что ей надо выйти из дома через двадцать минут, чтобы сотворить чудо на голове невесты в Харрогите, и она очень боялась забыть что-то из инструментов. – Термобигуди, – бормотала она себе под нос, – щипцы, зажимы, веточки… Дейзи, ты играла с моими веточками для украшения волос?

Это было совершенно по-детски, но Робин чувствовала, что злится: мама уходит, когда она все еще не пришла в себя, когда впереди совершенно пустой день.

– Не знаю, – ответила Робин на вопрос матери. Она все еще была в пижаме и халате и выглядела неопрятно по сравнению с накрашенной и причесанной матерью. И от этого Робин стало только хуже. – Мне ничего не нужно делать. Мортимеры, судя по всему, меня игнорируют, – добавила она и заметила, как плаксиво это прозвучало. Но Робин не могла перестать жалеть себя. – Ты не поверишь, но никто из них со мной не связался, чтобы узнать, все ли у меня в порядке. То есть… Они сплотились против меня. Как будто отвергли меня за один вечер.

– Робин, перестань! – сурово одернула ее Элисон, все еще копаясь в сумке. – Разумеется, они этого не сделали. Дай им шанс. Да и знают ли они о… Вот спасибо! – сказала она Дейзи, появившейся в эту минуту. В ее волосах сверкали искусственные драгоценные камни из бабушкиной коллекции. – Ах ты, обезьянка! – Элисон погрозила ей пальцем и принялась вынимать украшения из волос внучки.

Робин дождалась, когда Дейзи выйдет из кухни, и продолжила жаловаться:

– На следующей неделе у Льюка, старшего сына Полы, день рождения. Но никто не говорил мне о чайной вечеринке. Думаю, меня просто не пригласили. Вычеркнули из списка гостей. Бросили, словно горячий кирпич!

– Робин! – Элисон застегнула «молнию» на сумке и выпрямилась, положив ладони на кухонный стол. Взгляд у нее был строгий. – Послушай меня. У тебя есть два способа с этим справиться: ты можешь жалеть себя, обвинять других людей, можешь злиться и обижаться…

– Очаровательно! – Боже, это совершенно не помогало.

– Или ты можешь засучить рукава и заняться своей жизнью. Ты можешь сказать: «Ладно, со мной это случилось, но я не собираюсь складывать лапки, потерпев поражение. Я не собираюсь покоряться». Я знаю, что это трудно. Поверь мне, я помню, каково это. Но остаться одной – еще не конец света. Рассматривай это как благоприятную возможность, как начало, а не конец. Не забывай – как только дети узнают, что произошло, они будут рассчитывать на тебя, чтобы вы втроем с этим справились. Поэтому…

– Хорошо! Хорошо! – воскликнула Робин, закатывая глаза. Не забывай! Как будто она могла забыть! Когда она была в ужасе от того, что ей предстояло рассказать Сэму и Дейзи правду! – Незачем читать мне лекцию. – Или ее мать пытается сделать так, чтобы она почувствовала себя еще хуже?

– Когда умер твой отец, у меня не было выбора, – продолжала Элисон, не собираясь отступать от темы. – Я не могла это контролировать. Больше всего мне хотелось лежать в постели и плакать всю оставшуюся жизнь. Но мне нужно было продолжать жить ради нас с тобой. Тогда как…

– Да, но папа не мог не умереть, – подчеркнула Робин. – В отличие от Джона он не ушел от тебя намеренно.

Ее мать на мгновение застыла, потом поджала губы и повесила сумку на плечо.

– Только я хочу сказать, что ты не должна сдаваться. – Ее голос звучал тихо, на лице появилось оскорбленное выражение. – Это твой шанс снова пойти за своей мечтой, задуматься о жизни, которую хочешь ты, а не жить в тени мужа.

Хватит с нее нотаций. Внутри Робин поднимала голову злоба, говоря вместо нее.

– И это говоришь ты? Ты же до сих пор не осмелилась жить дальше, – ядовито выпалила она, не успев остановить себя. – Ты никуда не выходишь, у тебя нет личной жизни, ты слишком испугана, чтобы начать новые отношения, если в них не надо кого-то стричь и расспрашивать о проведенном отпуске. А как начет твоего отпуска? Как насчет твоей мечты? Нечего читать мне проповедь, когда ты сама настолько труслива, что не можешь попробовать что-то новое!

Высказав все эти ужасные мысли, Робин тут же поняла: она готова отдать что угодно, только бы вернуть свои слова назад. В кухне повисла опасная тишина. Элисон выглядела так, словно ей влепили пощечину. Она хотела сказать что-то в свою защиту, но тут же развернулась на месте.

– Мне нужно идти, – произнесла Элисон напряженным, каким-то чужим голосом.

Робин почувствовала себя так, словно только что поступила как худшая дочь на свете.

– Мама, прости меня. – Она пошла следом за Элисон, которая быстро шагала к входной двери. – Я не хотела… Мама!

Но та уже вышла из дома и маршировала к своей машине, высоко подняв голову. Робин осталась стоять на пороге, кутаясь в халат. Она понимала, что поступила жестоко и несправедливо. Мама была для нее опорой, она успокаивала и поддерживала Робин в самые трудные периоды. «И вот как ты меня отблагодарила, – как будто говорила Элисон на языке тела, она была напряжена, ей было больно. Она громко хлопнула дверцей машины и выехала с подъездной дорожки. – Стоило беспокоиться?»

Робин с тихим щелчком закрыла дверь. Ей было стыдно, она чувствовала себя виноватой и подлой. Увидев свое отражение в зеркале в прихожей – непричесанные после сна волосы, лицо, ставшее землистым оттого, что последние сутки она не выходила из дома, пятна от кофе на воротнике пижамы, – она захотела тут же отвернуться от зеркала, но заставила себя внимательно рассмотреть отражение.

«Так, – подумала она, разглядывая себя. – Все настолько плохо, насколько ты позволила. Это дно. С этого момента есть только путь наверх. Для начала тебе надо подняться по лестнице и принять душ, ты, старая вонючая неряха. Потом ты сможешь подумать о том, как ты собираешься извиняться».

– Ты в порядке, мам? – Сэм смотрел на нее сверху, перегнувшись через перила. Она же не произнесла все это вслух, нет?

– Все отлично, милый, – заверила его Робин с дрожащей улыбкой. – Я собираюсь принять душ и одеться, а потом мы придумаем что-нибудь веселое на сегодня для тебя, меня и Дейзи, идет?

– Вышел новый фильм по комиксам «Марвел», – мгновенно отозвался он, широко улыбнувшись. – Мы могли бы пойти и вместе его посмотреть.

– С попкорном! – добавила Дейзи с надеждой, появляясь рядом с братом. Слух у нее был как у летучей мыши, особенно если речь шла о возможных развлечениях.

«Кино и попкорн», – подумала Робин, поднимаясь по лестнице к ним. В темноте, пока супергерои будут сражаться друг с другом на большом экране среди взрывов и спецэффектов, у нее будет по меньшей мере девяносто минут, в которые дети не станут задавать трудных вопросов о том, когда вернется Джон.

– По-моему, отличный план, – сказала Робин и обрадовалась, услышав в ответ дружное «ура!».

Вот так. В конце концов день, возможно, все-таки будет спасен. И, возможно, она сможет купить в городе что-нибудь симпатичное для мамы, чтобы подкрепить свои извинения. Робин вошла в ванную, чувствуя позитивный подъем, когда Сэм сказал:

– Ой, нет, подожди.

– Что?

– Я только что вспомнил. Папа говорил, что тоже хочет посмотреть этот фильм, – ответил мальчик. – Может, нам стоит подождать его возвращения?

– Когда он уже вернется? – спросила Дейзи.

Снова поднялась волна неуверенности, грозившая утянуть Робин за собой. Она скрипнула зубами, гадая, сколько еще сможет отделываться расплывчатыми ответами.

– Давайте все же сходим и посмотрим фильм, – сумела произнести Робин и с улыбкой на губах повернулась к детям. Она надеялась, что эта улыбка не слишком фальшивая. – Если он… Когда папа вернется, мы сможем посмотреть фильм еще раз, если он захочет!

– ДА! – выкрикнула Дейзи, победно вскидывая кулак. Сэма, казалось, ее ответ не убедил. Он прищурился, глядя на Робин с сомнением. «Он не купился», – в панике подумала она. Сын понимал: что-то происходит. В конце концов он найдет возможность остаться с ней наедине, чтобы задать вопросы, на которые Робин придется найти честные ответы, не разбив ему при этом сердце окончательно.

Но не сейчас. Ей надо принять душ, справиться с острой болью после разговора с матерью, придумать, что и как сказать сыну. Она закрылась в ванной, включила воду в душе, понимая, что это всего лишь отсрочка.

В последнее время Банни рассматривала географические карты. Уэльс. Корнуолл. Шотландия. Она прокручивала их на экране своего телефона, увеличивая центры городов и их окрестности, размышляя: «Этот? Здесь? Или здесь?» Она ждала какого-то импульса внутри, какого-то сигнала или хорошего предзнаменования, доброго предчувствия, чего угодно, что подсказало бы ей следующий шаг. Банни даже подумывала о Лондоне с его лабиринтом дорог, районов и общин. В Лондоне каждый может все начать сначала, ведь так?

В Йорке у нее не сложилось, это было ясно. После криков того ужасного мужчины в Глостершире она чувствовала себя так, будто срок ее пребывания истек. Банни пряталась за своей ложью, пряталась за Дэйвом, используя все, что угодно, как щит, чтобы защитить себя. Это напоминало ей уроки истории в школе, когда она представляла деревянные крепости и давние битвы, взрывы, запах пороха, крики умирающих. И вот она скорчилась за своим щитом, который становится все тоньше, в воздухе стоит густой, горячий, отвратительный запах серы, грязи и металла. Она слишком испугана, чтобы хоть кому-то показать свое истинное «я».

С каждым днем она чувствовала, будто новая жизнь, которую она создала для себя в Йорке, став Банни, могла вот-вот рухнуть. Она начала тайком есть сладкое, пряча батончики в ящике с нижним бельем или в сумочке. Банни пропустила два последних занятия в спортзале, сославшись на то, что простудилась и плохо себя чувствует. Ей становилось все сложнее сопротивляться искушению, проходить мимо магазинчиков, торговавших жареной картошкой, чтобы не заглянуть в них и не купить пакетик горячих соленых ломтиков. Не могла она отказать себе и в том, чтобы до отвала наесться сыра, пока готовила.

«Уходи, Рэйчел. Уходи, бесхребетная, слабая Рэйчел. Ты не можешь вернуться».

Она не могла так жить. Интуитивно Банни понимала, что ей следовало обо всем рассказать Дэйву с самого начала. Сказать ему: «Это я. Будь со мной или уходи. Вот во что ты ввязываешься, если хочешь быть со мной. Вот что тебе следует знать».

Но теперь было поздно заводить этот разговор. Сказать Дэйву правду теперь, потому что она боится разоблачения, было слабостью, все стало бы только хуже. Поэтому Банни решила, что просто ускользнет от него: напишет короткую записку с извинениями, сядет в машину и уедет. Начнет сначала. Попробует на этот раз все сделать правильно. Дэйв утром узнал новости о Джоне, и это занимало все его мысли. Он достаточно скоро придет в себя после ее ухода.

В любом случае Дэйв заслуживал лучшего. Он был в таком восторге, когда его родители разобрались со всеми разногласиями и собирались вернуться с Мадейры, закончив свой второй медовый месяц! Он верил в настоящую любовь, и будет правильно, если он найдет женщину без заморочек, которая сможет дать ему все, что он хочет от жизни, женщину без багажа, без допросов в полиции и без бывшего мужа, сидевшего в тюрьме.

Итак, в воскресенье, когда Дэйв отправился в аэропорт встречать родителей после второго медового месяца, Банни в последний раз оглядела тихий дом, обреченно глубоко вздохнула и решила действовать. Ей особо нечего было собирать: одна-две спортивные сумки с одеждой, несколько украшений, открытка от Хлои, косметика и туалетные принадлежности. Картонного двойника она брать не будет, решила Банни, с пренебрежением сложила фигуру пополам, отнесла вниз и запихнула в контейнер для мусора, предназначенного для переработки.

«Дэйв, ты самый прекрасный мужчина в мире и лучшее из того, что случилось со мной», – написала она на листке бумаги, чувствуя, как слезы подступают к глазам при мысли о том, что он вернется в опустевший дом.

«Но правда в том, что ты слишком хорош для меня. И если бы ты знал, что я сделала, ты бы, вероятно, тоже так подумал. В мире точно есть женщина, идеально подходящая тебе. Женщина, которая будет тебя достойна. Надеюсь, ты был со мной счастлив. Но теперь я уезжаю, и ты больше меня не увидишь. Мне жаль, что я огорчаю тебя. С любовью…»

Она начала писать букву «Б» в слове Банни, но почувствовала, что это будет последней ложью, когда она пыталась быть честной. Она подумала было написать «я», но такой вариант ей тоже не понравился. Хватило бы поцелуя, но ее мозг слишком устал, чтобы и дальше обдумывать детали.

Положив сумки в машину, Банни опустила ключи в почтовый ящик, услышала, как они упали на коврик у двери, и застыла, парализованная сомнениями и раздумьями. Правильно ли она поступает? Не поздно ли еще передумать? О, ну что за жалкое зрелище, она даже сбежать нормально не может. Банни развернулась на каблуках и села в машину. Начался дождь. Ну и куда она поедет? У нее даже плана не было. Это была самая необдуманная попытка бегства на свете. Она безнадежна! Банни всегда была безнадежна во всем.

Она поехала по направлению к кольцевой дороге. Дворники смахивали капли дождя с ветрового стекла. По щекам Банни текли слезы. Она внезапно решила, что поедет на север и посмотрит, где ей остановиться. Было лето, а это значит, что в гостиницах и барах каждого большого города или туристического места хватало работы. Работы с оплатой наличными, где не потребуется рекомендация, где будет достаточно шумно и суетливо, чтобы ей не задавали слишком много сложных вопросов. А если работа окажется скучной и монотонной, а жилье, которое удастся снять, будет мрачным и неуютным, то ей придется с этим смириться, потому что это только ее вина, и ничего другого она не заслужила.

«О боже!» – подумала Банни, неожиданно впадая в отчаяние из-за неподъемной задачи: ей придется опять все начать сначала, когда она чувствует себя никчемной. Сможет ли она это сделать? Стоит ли вообще пытаться?»

Когда она доехала до кольцевой дороги, дождь уже лил как из ведра. Капли барабанили по крыше автомобиля, бились о лобовое стекло, на дороге появились большие лужи. Банни все еще плакала, слезы струились по ее щекам, хотя она и пыталась смахивать их рукавом. А потом из-за мокрой дороги или из-за того, что она потеряла концентрацию, а возможно, из-за того, что она сдалась и Банни стало все равно, машина заскользила, и ее вынесло на встречную полосу. Раздался тревожный гудок, и Банни увидела, как на нее несется другой автомобиль. Машины отчаянно сигналили. Дождь барабанил по крыше. Банни вцепилась в руль, нажала на тормоз и услышала собственный крик страха.

Наступила темнота.

Глава двадцать третья

«Итак, я снова здесь», – подумала Пола, идя через парковку ко входу в терминал. Попытка номер два, стоит скрестить пальцы на удачу, хотя в этот раз она почти не сомневалась, что Джини все-таки прилетит в сопровождении Гарри. Они прислали ей сообщения утром, что зарегистрировались на рейс и держат путь домой. Пола была не из тех, кто искушает судьбу, но, судя по всему, родители преодолели размолвку, и девушка собиралась оставить позади тревожные события последних недель. Не то чтобы сага действительно закончилась, учитывая, что ситуация с Фрэнки так и не разрешилась, но всему свое время, не так ли?

Аэропорт бурлил. Люди стояли в очередях к стойкам регистрации, а персонал с затравленным видом пытался справляться с работой. В зоне прилета Пола увидела Дэйва. Он смотрел на информационное табло, держа в руке стакан с кофе.

– Привет, – поздоровалась она, подходя к брату и обнимая его. – Давно не виделись. Как поживаешь? Надо нам иногда выбираться в паб. У меня такое чувство, будто я давным-давно с тобой по-настоящему не разговаривала.

– Согласен, у меня такие же ощущения, – сказал Дэйв. – Но ты же наверняка слышала о Джоне, правда? Не уверен, что в ближайшем будущем он появится на наших семейных сборищах. Судя по всему, он для нас потерян.

– Джон? Ты о чем? – спросила Пола. Кстати, она так и не получила от него ответа на свое сообщение. – Что случилось?

Круглое, похожее на луну, розовое лицо Дэйва приобрело страдальческое выражение, когда он рассказывал Поле новости.

– Фу, это было ужасно. Как-то вечером Стивен зашел к ним, чтобы повидаться с Джоном, но того не было дома. Оказалось, что Джон сказал Робин, будто встречается с ним, со Стивеном. Робин была сбита с толку, и Стивену пришлось придумывать какое-то оправдание, просто на тот случай, если Джон готовил для Робин сюрприз или что-то еще…

– Я так понимаю, это не было сюрпризом для Робин, – констатировала Пола, чувствуя, как упало сердце. – Или… было, но неприятным.

– Именно. Потому что, когда Стивен наконец поговорил с Джоном вчера вечером по телефону, тот сказал, что влюбился в свою студентку – ей двадцать два, представляешь, – и они вместе уехали в Эдинбург!

– В Эдинбург? Какого черта?… – Пола в ужасе уставилась на брата. – И ей двадцать два? Ты шутишь.

– Господи, хотел бы я, чтобы это было шуткой. Этим утром Стивен сел в поезд и отправился в Эдинбург. Надеется вразумить Джона. Уговорить его вернуться домой и напомнить ему об ответственности, которую он несет перед своей семьей.

– И извиниться перед его несчастной женой, – добавила Пола, ошеломленная этой новостью. Она вспомнила нежное, застенчивое лицо Робин и почувствовала острое чувство вины за то, что не нашла времени позвонить ей в последние дни. Робин была так предана Джону! Она готова была целовать землю, по которой он ходил. Должно быть, за прошедшую неделю весь ее мир рухнул. – Черт возьми, Дэйв, я не могу в это поверить. – Она покачала головой. – Что за бес в него вселился?

– Поди знай, – мрачно ответил Дэйв. – Ужасно, правда? – Он скорчил гримасу. – Сначала папа, теперь Джон. Как будто этим летом семья разваливается на части.

– Не говори так, – резко ответила Пола. Ей была ненавистна мысль о том, что семья распадается. Она всегда этого боялась! – Смотри, их самолет приземлился. – Пола увидела, что на ближайшем экране обновилась информация. – Думаю, сегодня не стоит говорить маме и папе о Джоне, согласен? Мы можем приберечь эту новость хотя бы до того момента, когда они распакуют вещи.

– Определенно, – согласился Дэйв. – Мама взбесится. Нам точно стоит увезти ее из аэропорта и только потом выкладывать новости, иначе она следующим же рейсом улетит в Эдинбург и оторвет Джону яйца.

Пола фыркнула.

– Думаю, ты прав. Кстати, – добавила она, вспомнив о своем недавнем открытии, – хочешь увидеть еще несколько фото нашей загадочной сестры? – Девушка порылась в сумке, нашла свой планшет и включила его. – Я ведь тебе не говорила, что моя подруга Флисс узнала ее? И я нашла способ с ней связаться. – Она рассказала брату о том, как нашла Фрэнки, показала ее сайт и некоторые из ее работ. – Я оставила сообщение у ее агента, но пока она со мной не связалась. Надеюсь, мы не отпугнули Фрэнки тогда на празднике. Она замечательная, как мне кажется.

– Отличные работы, правда? – оценил Дэйв, просматривая рисунки Фрэнки. – Живет в Лондоне с журналистом… Боже, она будет разочарована, когда выяснит, насколько мы все скучные, – пошутил он.

– Говори за себя! – парировала Пола, делая вид, что возмущена, и они оба рассмеялись. Но смех показался ей неискренним. Этим летом семья разваливается на части. Так сказал Дэйв. Ее родители едва не разошлись, Джон ушел из семьи, и она, вторая по старшинству, чувствовала, что ответственность за воссоединение семьи лежит на ней. Пола надеялась, что не ухудшит ситуацию, пытаясь связаться со сводной сестрой.

Через несколько минут девушка подняла глаза и увидела маму и папу, выходящих из дверей зоны прилета. Они были загорелыми, смеялись и – да! – держались за руки.

– О, смотри, вот они! Как быстро! – воскликнула она, пряча свой айпад обратно в сумку и чувствуя облегчение при виде родителей.

– Мы здесь! – крикнул Дэйв, размахивая рукой над головой.

– Ты только посмотри, как загорела мама! – воскликнула Пола. – А прическа-то! – добавила она, понизив голос. Пола заметила, что с маминой прической что-то не так, когда отец прислал ей их селфи, но масштабы изменений стали очевидны только теперь. Можно ли сказать, что стрижка просто кошмарная? Мама явно переживала какой-то собственный кризис, или нет?

Пола быстренько натянула улыбку, когда родители их заметили.

– Привет! – крикнула она. – Добро пожаловать домой!

– Дорогая! – Джини поспешила к дочери и крепко обняла ее. У нее был новый парфюм, незнакомый Поле. Одета мать была в розовый топ и обрезанные светлые брюки, подчеркивавшие ее загар. На мгновение девушке показалось, что она обнимает чужую женщину. Но это была Джини, извинявшаяся за то, что не отвечала на звонки дочери все это время.

– Ох, мама! – Пола принялась уверять ее, что это не имело значения, и ничего страшного не произошло. – Ты хорошо провела время? – спросила Пола, пытаясь сменить тему на более веселую. – Это был твой самый долгий отпуск!

На лице Джини появилось сконфуженное выражение, но она все же сумела улыбнуться.

– Было неплохо, – сказала она, – пожалуй, даже замечательно. И стало еще лучше, когда твой отец внезапно приехал.

– Добро пожаловать домой, папа, – сказал Дэйв, обнимая отца. – Ты хорошо выглядишь. Помочь тебе с багажом?

– Спасибо, сын, – ответил Гарри. – У нас были изнурительные несколько дней.

– Рад это слышать. – Дэйв улыбнулся. – Подожди, – сказал он, когда зазвонил его телефон. – Я только отвечу на звонок.

– Мам, если хочешь, я могу что-нибудь понести, – предложила Пола. – Вот это да! Ты опустошила дьюти-фри?

– Не смогла устоять перед искушением и не купить что-нибудь для ребятишек, – призналась Джини, открывая пакет и показывая шоколадки, набор для научных экспериментов, крутые наушники. – Где-то там еще твои любимые духи плюс…

– Что? – сказал в телефон Дэйв с таким ужасом, что они все посмотрели на него. – Господи! С ней все в порядке?

У Полы появилось дурное предчувствие, когда она увидела, как побледнел брат.

– Нет, ее зовут Бернадетта. – Он провел рукой по лицу. Уголки его губ опустились. Дэйв тяжело прислонился к колонне. – Сокращенно Банни… Это точно она? Какой номер на машине? – Его плечи поникли. – Правильно. Да. Это она.

– Что происходит? – с тревогой спросила Джини у дочери. – С ним все в порядке?

– Не знаю, – ответила Пола, всматриваясь в лицо брата. Его взгляд стал стеклянным, словно ему говорили что-то ужасное. Она почувствовала, как у нее самой от тревоги свело желудок.

– Да, – сказал Дэйв, с трудом сглатывая и кивая. Он явно забыл о том, что родные смотрят на него во все глаза. – Хорошо. Я сейчас же приеду. О боже! Да, спасибо. – Он повесил трубку. Выглядел Дэйв ошеломленным и как будто больным. – Я должен ехать. Это была полиция. Банни… Она попала в аварию.

Как только Дэйв ушел – он почти бежал, так спешил, – Пола и ее родители побрели на парковку. Все подавленно молчали. Дэйв смог сказать им только, что Банни в больнице после автокатастрофы, больше никаких деталей, но и это было достаточно серьезно. Пола погрузила чемоданы в багажник своей машины. Она волновалась и за жизнерадостную, улыбчивую Банни, и за беднягу Дэйва, который был так в нее влюблен. Еще один кризис в семье!

«Когда это закончится?» – думала она, вцепившись в руль, пока везла родителей домой. Что еще на них свалится? Как никогда сильным было ощущение, что именно она должна взять дело в свои руки и все уладить, быть рядом с теми, кто в ней нуждался. Длительное отсутствие Джини показало ей, как много мама делала для семьи. Именно она была клеем, державшим их вместе. С этого момента Пола решила взять на себя часть этой ответственности хотя бы для того, чтобы дать маме небольшую передышку.

– Ну вот и приехали, – сказала она, паркуясь возле дома родителей. – Послушайте, не волнуйтесь о Дэйве и Банни, ладно? Я буду держать ситуацию под контролем и сообщать любые новости. Вы сейчас распаковывайте вещи и отдыхайте. Чайку попейте. Ой, мне надо было купить вам молока…

– Не нужно, – ответил Гарри, вытаскивая чемоданы из багажника. – Я еще до отъезда купил немного продуктов. И прошелся по дому с пылесосом. Что? – Он рассмеялся, увидев, с каким удивлением смотрят на него жена и дочь. – Что такого, если мужчина хочет позаботиться о своей жене и о своем доме?

– Ничего плохого. – Пола моргнула от такого неожиданного поворота событий. Понятно, она была слишком резка с отцом, когда упрекала его за то, что тот не убирал за собой, пока жил у нее. И она говорила, что отец совершенно не думает о Джини, но… Что ж, непредвиденный исход дела.

Гарри подмигнул Поле.

– Наша дочь наставила меня на путь истинный, – объяснил он Джини. – И теперь я буду больше делать по дому. Вы еще увидите. Возможно, я даже приготовлю омлет с сыром к чаю.

– Вот это да, – удивилась Пола, неуверенная в том, что до этого отец разбил хотя бы одно яйцо. – А ты уверен насчет этого, папа?

– Твой Льюк дал мне несколько советов, – ответил он. – Этот парень – отличный кулинар, правда? Я с дороги отправил ему сообщение и попросил подсказать, что сможет приготовить даже такой старик, как я, и он прислал мне рецепт. «Это не только женская работа, дед», – написал он мне. И поставил меня на место.

– Никогда бы не подумала, – едва слышно произнесла Джини, улыбаясь Поле. Та в ответ подняла бровь в комическом удивлении. – Судя по всему, я теперь должница твоего Льюка. Передай ему, что я очень скоро заеду и вручу ему очень хороший подарок, который привезла из отпуска. Договорились? – Она обняла дочь и поцеловала ее в щеку. – Ох, как же я скучала по тебе, дорогая моя. Как приятно вернуться. И спасибо тебе за все. Что бы я без тебя делала?

Пола проводила родителей в дом и вернулась в машину, улыбаясь при мысли о том, что ее собственный сын оказался сторонником равноправия женщин и просветил деда на этот счет. Возможно, они с Мэттом были не такими плохими родителями, как сами считали. Она уже собралась ехать домой, чтобы рассказать своим, как изменился Гарри, но вспомнила о Джоне, и улыбка сползла с ее лица. О боже, еще одна драма, с которой ей надо разобраться. Повинуясь порыву, Пола достала телефон и отправила ему сообщение: «Только что услышала о твоем жалком кризисе среднего возраста. Черт подери, Джон!! Возьми себя в руки и возвращайся домой. П.»

Он, разумеется, разозлится, получив подобное послание от младшей сестры. Джон всегда считал, что знает ответы на все вопросы, но Пола без раздумий нажала на «Отправить». Потому что она тоже рассердилась и потому что брат это заслужил, будем честны. Потом она нашла в телефоне номер Робин и нажала «Позвонить».

– Привет! Это я, Пола. Я только что узнала о Джоне, – сказала она, когда невестка сняла трубку. И только в этот момент до нее дошло – слишком поздно, разумеется, – что Робин может оказаться из числа тех людей, кто предпочитает стоически терпеть, что их бросили, кто не оценит желание другого человека позвонить и обсудить ситуацию. Но слова уже сорвались с губ Полы, и вернуть их уже не было возможности. – Боже, Робин! Каким же он оказался придурком. Мне стыдно за то, что я сестра абсолютного идиота. Как ты? Дети в порядке? Тебе нужна компания или…

Она услышала, как Робин шмыгнула носом, и поморщилась при мысли о том, что сделала только хуже.

– Ты в порядке? Или я не вовремя позвонила? Если ты не хочешь об этом говорить, я пойму. Просто хотела посочувствовать тебе, проверить, как ты. – Пола закусила губу. – Но если ты предпочитаешь поговорить об этом в другое время…

– Нет. – Робин как будто захлебнулась этим словом, и Пола услышала, как она снова шмыгнула носом и высморкалась. – Прости. Я… я отлично справляюсь, – сказала она, отрицая очевидное, но голос ее дрожал. – Нет, я не справляюсь, – все-таки призналась Робин. – Совсем не справляюсь. Но спасибо тебе. Спасибо, что позвонила.

– Ох, Робин. – Пола откинулась на спинку сиденья. – Я бы раньше позвонила, но узнала обо всем только сегодня, Дэйв рассказал мне. Джон просто дурак, честное слово. Не могу в это поверить. – «Пожалуй, пора прекращать ругать Джона», – с запозданием подумала Пола. Она не была уверена в правильности такого подхода, особенно если Робин надеялась на то, что они снова будут вместе. – Послушай, если хочешь, чтобы я заехала или помогла с детьми, чтобы тебя выслушали, просто поболтать или выпить вина…

Голос Робин дрожал, когда она заговорила снова, будто девушка собиралась заплакать.

– Я так рада, что ты позвонила… Я думала… Я волновалась… – Ее голос становился все слабее с каждым словом. – Волновалась, что я перестану быть частью семьи.

Пола даже рот приоткрыла.

– Робин, нет! Разумеется, ты часть семьи. Так просто ты от нас не избавишься. – Робин была в отчаянии от мысли, что она больше не член семьи Мортимер. Поле даже в голову не приходило, что они могут ее бросить только потому, что это сделал Джон. – Дорогая, ты действительно об этом беспокоилась? – продолжала она. – Пожалуйста, не надо. Мы все считаем тебя замечательной, а Джон – просто придурок, раз бросил тебя. Клянусь. Мама с папой еще ничего не знают, они только что вернулись с Мадейры. Но Дэйв в ужасе, а Стивен отправился сегодня в Эдинбург, чтобы вразумить Джона. По словам Дэйва, Стивен ужасно переживает из-за того, что лгал тебе в глаза в тот день. Он понятия не имел о том, что происходит, когда пришел к вам домой, а ты сказала, что Джон отправился с ним в бар… Стивен решил, что Джон планирует сделать тебе сюрприз, и не хотел все испортить, поэтому…

Она услышала рыдание Робин.

– Милая моя, мне так жаль. Правда, – печально сказала Пола.

– Спасибо, – всхлипнула Робин. – Спасибо за то, что позвонила и сказала мне все это. Для меня твои слова много значат. Я не сумела пока рассказать обо всем детям и не знаю, как объяснить им все, но… но я рада, что никто меня не винит или…

– Винить тебя? Ни в коем случае. Разумеется, мы тебя не виним. – Винить Робин, этого еще не хватало! Пола обвиняла в происходящем только одного человека, и точно не свою невестку. – Послушай меня, – сказала она, решив сменить тему. – У нас тут еще кое-что случилось. Как полноправный член семьи, ты должна об этом знать. Примерно час назад Дэйву позвонили и сообщили, что Банни попала в аварию и теперь она в больнице. Я пока не знаю подробностей. Обязательно буду держать тебя в курсе. Возможно, мы с тобой могли бы ее навестить. Мы должны держаться вместе, верно?

– О боже! – ошеломленно воскликнула Робин. – Надеюсь, с ней все в порядке. Да, держи меня в курсе. И давай ее навестим. Бедная Банни.

– Да. Звучало все плохо. Я думала, Дэйв потеряет сознание, он так побледнел, когда говорил по телефону. Ладно, – спохватилась Пола, обратив внимание на время. – Мне пора ехать. Я напишу тебе, как только у меня будут новости, и тогда мы договоримся. Идет? А ты пока позаботься о себе. Поколоти кулаками подушки или еще что-нибудь. На крайний случай можешь разрезать садовыми ножницами любимую рубашку Джона.

– Не искушай меня, – попросила Робин, в последний раз шмыгнув носом. – Спасибо, Пола.

– Всегда пожалуйста, – ответила она, заводя мотор.

– Банни! Ты слышишь меня, любимая? Банни, это я, Дэйв.

Банни казалось, что она плывет в плотной темноте, не видя, куда направляется. Откуда-то сверху доносился голос. Она его узнала, но не могла ухватиться за него.

– Ты в больнице, дорогая. Я здесь, рядом с тобой. С тобой все будет в порядке. Банни?

Горло у нее сильно саднило, как будто она долго кричала. Она кричала? Все казалось расплывчатым, неясным. В голове у нее стучало, все тело болело, но как будто во сне. Как будто все было нереальным. Так было ли это реальностью на самом деле?

– Полиция сказала, что ты была около Скелтона, ехала на север. В багажнике лежали сумки с вещами. Куда ты ехала, любовь моя? На какую-нибудь конференцию по похудению? Только ты не говорила мне, что тебя куда-то пригласили. Банни?

Она сумела приоткрыть глаза и увидела Дэйва, который с тревогой смотрел на нее. Вокруг него все было очень белым, белым и сияющим. Банни моргнула, сбитая с толку. Она заметила, что волосы у Дэйва мокрые, и вспомнила, что идет дождь. Капли разбивались о лобовое стекло, барабанили по крыше. Она была за рулем, точно. Ехала на машине сквозь дождь. Но где она теперь?

– Привет, – тихонько сказал Дэйв, наклоняясь ближе. От него пахло кофе, глаза покраснели, как будто он плакал. – Любимая, я так беспокоился.

– Дэйв, – прохрипела Банни, туман в ее голове немного рассеялся. Она вспомнила, что ушла от него, и ее охватило чувство вины. Она собрала сумки, написала записку, бросила ключи в почтовый ящик на входной двери. Но… что произошло? Как он ее нашел? Все кружилось в ее памяти, все расплывалось и ускользало, как только Банни пыталась сосредоточиться. Это был сон или что-то еще?

– Ты в больнице, ты попала в аварию, – объяснил Дэйв. Его лицо то становилось четким, то расплывалось, и от этого у Банни кружилась голова. – Слава богу, кости целы, но врачи считают, что у тебя сотрясение мозга. – Он улыбнулся. – Чего ты только не наговорила, пока была без сознания. «Я не хотела его убивать», – бормотала ты несколько минут назад. Должно быть, ты здорово ударилась головой, – добавил он, нежно сжимая ее пальцы. – Кстати, другой водитель в полном порядке. Машины повреждены, но ты никого не убила. – Дэйв нежно провел пальцем по ее щеке, а потом игриво поднял бровь. – Если только в твоем прошлом нет ничего такого, о чем ты хочешь мне рассказать…

Из глаз Банни потекли слезы, когда эти слова разрезали ее сознание, словно маленькие ножи. Если только в ее прошлом нет ничего такого, о чем она хочет ему рассказать. Боже! С чего ей начать? Она могла бы рассмеяться, если бы ситуация не была настолько ужасной. Если бы он только знал…

– Эй, ну что ты, все в порядке, – мягко сказал Дэйв.

Банни попыталась покачать головой, но это движение причинило боль.

– Не в порядке, – простонала она. – Нет.

– Я понимаю, что это может показаться немного странным, Банни, но…

Из ее горла вырвалось рыдание.

– Это даже не мое имя! – воскликнула она, закрывая глаза, чтобы больше не смотреть на него. В голове у нее застучало сильнее, и она вдруг все вспомнила: ее машина скользит по дороге, темно-синяя «Тойота» летит навстречу, она кричит от ужаса, потом удар, и ее отбрасывает назад. Но, по словам Дэйва, она никого не убила. Итак, она не сумела убить уже двух человек. Пожалуй, у нее собирается коллекция.

Помолчав, Дэйв снова заговорил.

– Полиция сказала кое-что о твоем имени. – В его голосе слышалось беспокойство. – Твоя машина зарегистрирована на другого человека. На Рэйчел, кажется. Но…

Все ее тщательно скрываемые секреты раскрывались.

– Посмотри на меня, – прорыдала она, уткнувшись лицом в подушку, понимая, что ее раскрыли и уже слишком поздно. – Я Рэйчел Робертс из Дэнфорт-Кросс. Поищи меня в гугле, и тогда ты все узнаешь. Вернее… – Банни уже захлебывалась рыданиями. – Вернее, тогда ты не захочешь больше ничего знать.

– Банни! То есть Рэйчел. Разумеется, я хочу знать. Что ты имеешь в виду?

Она осмелилась снова открыть глаза, но замешательства на лице Дэйва хватило, чтобы это разбило ей сердце.

– Просто найди меня в гугле, когда вернешься домой, – печально сказала она. – Я пойму, если… если ты оставишь меня, когда узнаешь правду.

– Я никогда тебя не оставлю! – воскликнул Дэйв. – Я тебя люблю! – Он снова сжал ее пальцы. – Послушай, у тебя был шок, ты ударилась головой и теперь сама не своя. Перестань волноваться о… Что бы это ни было, мы со всем разберемся, хорошо? Мы вместе со всем разберемся.

У Банни больше не осталось сил, чтобы говорить. Слезы тихо катились по ее лицу и падали на мокрую наволочку. Ей очень хотелось, чтобы его слова оказались правдой. Но в то же время она понимала, что, возможно, видит Дэйва в последний раз.

Раздался звук шагов, потом шорох отодвигаемой занавески, и Банни почувствовала аромат легкого цветочного парфюма.

– Как тут у нас дела? Мне показалось, что я слышала голоса, – сказала женщина. «Медсестра», – догадалась Банни. Ее разум все еще был затуманен. – Вы просыпаетесь, дорогая? Рэйчел? Ее ведь так зовут, верно?

– Да, – помолчав, ответил Дэйв. – Это ее имя. Гм. – Банни услышала, что он встает. – Я ухожу. Она немного расстроена, – добавил он негромко, обращаясь к медсестре. Потом он нежно потрепал Банни по руке и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. – Не беспокойся, – обратился он к ней. – Все будет в порядке, обещаю.

Банни вздохнула, когда он ушел, и медсестра начала застегивать на ее руке манжету тонометра. «Ох, Дэйв, – подумала Банни печально. – Хороший, добрый, любящий Дэвид Мортимер. Неужели ему никто никогда не говорил, что не следует давать обещания, которых ты не сможешь сдержать?»

Глава двадцать четвертая

Папа дома. Мамочка возвращается.

История на ночь! Один из самых сладостных моментов родительского дня: ваш ребенок сонный, он вымыт и одет в пижаму, вы уютно устроились на диване с книгой, чтобы вместе рассматривать картинки. Плюс – давайте скажем откровенно – это радостное предвкушение освобождения, осознание того, что вы почти закончили родительское дежурство и в холодильнике вас ждет бутылочка вина и вы откроете ее сразу, как только погасите свет.

– Почему мачеха всегда плохая? – спросил Фергюс вчера вечером. Мы взяли в библиотеке книгу сказок и в последнее время часто ее читаем. И он прав. Мачеха в сказках всегда пугающая, мстительная, а то и вовсе готова на убийство. Бойтесь мачехи с ее отравленным яблоком и волшебным зеркалом! А еще она отправит вас в лесную глушь с лесником, чтобы тот убил вас!

– Это очень хороший вопрос, – ответил я. Вы по себе знаете, что именно так отвечает каждый родитель, пытаясь выиграть время и найти достойный ответ. А потом я застрял. Почему… Иногда в реальной жизни мачехи оказываются героинями, которые спешат прийти на помощь и все наладить, разве нет? Если вы спросите меня, то, по-моему, бояться надо матерей.

Тут вы начнете возмущаться и думать: простите, я мать, и я ни в коем случае не собираюсь никого убивать или пугать. Но я думаю только об одной матери. О биологической матери Фергюса. Да, читатели, она вернулась. Под грохот грома и звуки музыки из фильма ужасов, возможно, со своим волшебным зеркалом, она вернулась в нашу жизнь. Счастливое воссоединение? Не совсем. Оказывается, как и многие сказочные злодейки, она твердо намерена все изменить к худшему.

– Ну, что скажешь? – нетерпеливо спросил Крэйг.

Глядя на экран его ноутбука, Фрэнки моргнула. Она прочла только половину страницы и не была уверена, что хочет читать дальше, догадываясь, что худшее впереди.

– Это же шутка, верно? – слабым голосом спросила она. «Это должно было быть шуткой», – подумала она, ища подтверждение своим мыслям в выражении лица Крэйга. Обычно его колонка представляла собой теплые и забавные наблюдения из семейной жизни, от которых у читателей поднималось настроение. Мстительные и ядовитые нападки никогда не были свойственны его статьям.

Но Крэйг как будто удивился ее вопросу.

– Э-э… Нет, – ответил он. – Это не шутка.

– Но ты не можешь… Ты же не хочешь, чтобы это напечатали. – Фрэнки было неловко, она боялась, что именно таковы намерения Крэйга. – То есть… Это все равно, что демонстрировать свое грязное белье на публике. Ты так не считаешь?

– Именно это я и делаю, – сказал Крэйг с явным удовольствием.

– Учитывая тот факт, что Джулия уже выразила свое отрицательное отношение к тому, что ты ведешь эту колонку…

– Тогда моя колонка – ясная и определенная фига тому, чего она хочет, – ответил Крэйг. – Да. Так и было задумано.

Фрэнки вздохнула.

– Крэйг, я думаю, нет нужды так остро на это реагировать, – начала она, но тут в комнату влетел Фергюс, державший в каждой руке по пластмассовому динозавру. Он схватил рукавицу-прихватку с батареи, обернул ее вокруг шеи, словно шарф, и тут же убежал. Было утро понедельника, их первого дня без детского сада. До сентября им некуда будет водить Фергюса. Через пятнадцать минут он неминуемо заявил бы, что ему скучно и нечем заняться. Так что за это время Фрэнки нужно было убедить Крэйга отказаться от откровенно враждебной позиции.

– Я не думаю, что Вики это понравится, – добавила она, упомянув имя его редактора в качестве поддержки. – Да и читателям тоже. Пожалуйста, Крэйг. Напиши что-нибудь милое. Не используй свою колонку как средство для разжигания вражды.

Ее телефон зазвонил как раз в тот момент, когда в комнату снова вбежал Фергюс, все еще с прихваткой на шее, театрально шлепнулся на пол и объявил:

– Мне скучно.

– Папа с тобой поиграет, – сказала ему Фрэнки. Она увидела на экране имя своего агента и почувствовала укол вины за то, что не работает. – Привет, Констанция, – поздоровалась Фрэнки, выходя из комнаты, пока ее никто не успел остановить. Если Констанция звонила, чтобы узнать, как продвигаются наброски драконов, то Фрэнки придется солгать. А потом сидеть за ними всю ночь, чтобы наверстать. – Как твои дела? Как прошли выходные?

– У меня все в полном порядке, дорогая, – ответила Констанция. Она, пожалуй, была самой гламурной персоной из тех, кого доводилось встречать Фрэнки. У нее были очень коротко подстриженные серебристо-седые волосы. Ей нравилось кутаться в бархатную пашмину цвета драгоценных камней и носить броские колье. Тех, кто по какой-то причине не обратил внимания на ее вкус в одежде, не мог не привлечь ее громкий хрустальный голос и привычку говорить то, что она думала, не заботясь, хотят люди это услышать или нет. – Послушай, я тебе звоню, потому что в пятницу у меня был очень странный звонок, – продолжала Констанция в своем обычном театральном стиле. – Возможно, какая-то сумасшедшая, мы достаточно часто с ними сталкиваемся, но я подумала, что все-таки тебе расскажу.

– Давай, – сказала Фрэнки, входя в их с Крэйгом спальню и закрывая дверь. Начало было интригующим. Однажды мужчина очень просил ее нарисовать его голым («Типа, со вкусом!» – сказал он, как будто это что-то меняло). А еще одна женщина хотела, чтобы Фрэнки нарисовала ее собаку, помесь шотландской овчарки с борзой, и в довершение всего выяснилось, что это не живая собака, а чучело с совершенно жуткими стеклянными глазами, которые как будто следили за ней. – Я готова. Говори.

– Как я уже сказала, – начала Констанция, – возможно, к этому стоит отнестись критически. Или вообще об этом не думать. Но я чувствую себя обязанной передать тебе сообщение, так как женщина говорила очень искренне. Ее зовут – так, сейчас – Пола Брент, она назвалась дочерью Гарри Мортимера. И сказала, что она… – Констанция хохотнула. – В общем, дорогая, эта девушка настаивала на том, что она твоя сестра.

– О боже… – У Фрэнки по всему телу побежали мурашки. Дочь Гарри Мортимера. Моя сестра.

– Я знаю. Ты не беспокойся, я ей сказала: у Фрэнки нет никакой сестры, но…

– Нет, подожди, Констанция. Дело в том, что у меня есть сестра, – сказала Фрэнки, взяв себя в руки. – Судя по всему, она у меня действительно есть.

– В самом деле? – Редкий случай, ее словоохотливая агент потеряла дар речи. – О боже! Но ты сказала «судя по всему», и это значит…

– Я только недавно об этом узнала. Это был сюрприз, – сухо объяснила Фрэнки. – Но она позвонила… О, я так рада это слышать. Она оставила номер телефона или другой контакт?

– Да, она оставила телефон, я его записала. Какое счастье, что я его сразу не выбросила! – воскликнула Констанция. – Честно говоря, я именно это и хотела сделать, потому что подумала, это какой-то глупый розыгрыш… Куда я его положила? Ага, вот он. У тебя есть ручка?

– Да, – ответила Фрэнки, хватая с туалетного столика карандаш для подводки век и старый конверт, который она использовала как закладку. – Я готова.

Записывая номер, она чувствовала, как ее наполняет восторженное предвкушение. Из-за всего этого беспокойства, вызванного неожиданным появлением Джулии, Фрэнки была настроена весьма пессимистично по отношению к отцу и своему появлению на празднике в Йорке. Она сочла все произошедшее ошибкой, путем, по которому не следовало идти, и постаралась вообще забыть об этом эпизоде. Но появилась Пола, ее сводная сестра, которая каким-то образом вышла на Констанцию и хочет пообщаться с Фрэнки. Означало ли это, что Гарри, ее отец, тоже настроен на общение? Было ли это оливковой ветвью, протянутой Мортимерами, началом чего-то нового?

Она попыталась справиться с чувствами. Возможно, эта Пола позвонила, чтобы сказать ей: держись подальше от моего отца, тебе в нашей семье не рады. Но если бы это было так, стала бы она звонить Констанции и представляться сестрой Фрэнки? Нет. Точно нет.

– Ноль… Четыре… – Констанция закончила диктовать номер.

Фрэнки ощутила комок в горле, записывая эти цифры. Она чувствовала себя счастливой и взволнованной, даже ошеломленной.

– Спасибо! – поблагодарила она Констанцию, глядя на цифры на бумаге и окружая имя Пола витиеватой рамкой. Начало совершенно нового разговора. «Ты ведь всегда хотела брата или сестру, верно?» – услышала она в голове голос матери. О да, она хотела. Очень хотела. – Спасибо тебе большое.

– Пожалуйста, – ответила Констанция. – Должна сказать, что я заинтригована. При следующей встрече ты просто обязана мне все рассказать. А пока… Как поживают драконы?

Ага. Фрэнки следовало это предвидеть. Несмотря на ошеломляющие новости, ее агент не упустит случая проверить, как продвигается работа.

– Хм… Драконы множатся. Я тебе кое-что покажу. – «Но только после того, как придумаю, что сказать моей сестре», – подумала Фрэнки, повесив трубку и ослепительно улыбаясь своему отражению в зеркале.

– Скоро мы с тобой поговорим, Пола, – пообещала она в тишине, пытаясь усмирить искрившее в ней волнение. «Из этого может ничего не получиться, – сурово напомнила она себе. – Это может быть закрытая, а не открытая дверь. Но все может сложиться замечательно. По-настоящему приятные родственные отношения». – Будем надеяться на лучшее, – пробормотала она, скрестив пальцы на удачу, и отправилась поделиться новостью с Крэйгом.

Тем временем в Харрогите, в безупречно чистой кухне новой клиентки Элисон подстригала кончики ее мокрых волос. Лезвия ножниц поблескивали в солнечном свете. Был теплый летний день, и ее клиентка Молли сварила ей восхитительный кофе с молоком, взбитый по всем правилам, но Элисон все равно было не по себе, из-за этого она не могла сосредоточиться на работе. Элисон не разговаривала с Робин с тех пор, как дочь вспылила в субботу утром. Поэтому Элисон решила отвлечься и заняться делами: сначала, сразу после разговора с Робин, сделала клиентке свадебную прическу, а потом устроила дома генеральную уборку. Вечером того дня она просидела перед телевизором пять часов подряд, просматривая все программы, которые пропустила, пока была у дочери. Но ей никак не удавалось сосредоточиться, такая досада. Сколько бы Элисон ни пыталась, она не могла не думать о выражении лица Робин, когда та обрушила на мать все эти жестокие слова, как будто не испытывала к ней ничего, кроме презрения.

«И это говоришь ты? Ты ни разу не осмелилась что-то сделать, – злобно-насмешливо сказала Робин, сердито указывая на мать пальцем. Лицо дочери исказилось от презрения. – И это говоришь ты? Ты никуда не выходишь, у тебя нет личной жизни, ты слишком испугана, чтобы искать каких-либо отношений. Нечего читать мне проповедь, когда ты сама настолько труслива, что не можешь попробовать что-то новое!»

Эти фразы задели Элисон за живое, впились в нее, словно колючки, которые невозможно было вытащить. Собственная дочь назвала ее трусихой, презрительно насмехалась над ней, как будто Элисон была ничтожеством. Ей было больно. Очень больно. У нее насыщенная жизнь, есть работа и друзья, любящие телепередачи так же, как она. И она совсем недавно побывала на двух ужасных свиданиях! Робин просто ничего не понимает!

Да, разумеется, дочь прислала сообщения с извинениями на голосовую почту Элисон, прислала и текстовые сообщения, прося прощения и уверяя, что она совсем не это имела в виду. В конце концов Элисон осточертел постоянный писк телефона, и она отправила в ответ короткое сообщение: «Все в порядке, не беспокойся». Но все было не в порядке, и они обе знали это. Дочь перешла черту. Удар был нанесен. И как бы Робин ни хотелось взять свои слова назад, они были сказаны, и ничего уже нельзя было изменить.

Хуже всего было то, что Элисон узнала себя в этом уродливом описании. Какой бы неприятной ни была мысль о том, что она трусиха, в глубине души Элисон понимала, что дочь права. И осознание этого не выходило у нее из головы все выходные, вторгалось в ее мысли, словно обезумевшая осенняя муха, даже когда Элисон пыталась отвлечься, наводя порядок в сарае или погрузившись в просмотр фильма. «Моя дочь считает меня трусихой, – печально думала она. – И я действительно трусиха».

Но, как бы там ни было, наступил новый день и вместе с ним новая неделя, и вот Элисон уже стрижет Молли. Этой клиентке под шестьдесят, она очень мило выглядит в темно-синей блузке с принтом в виде чаек. В кухне у нее сверкающий линолеум в клетку и модная кофемашина. Меньше всего на свете Элисон хотелось распространять на окружающих свое мрачное настроение, особенно на новую клиентку, ведь ей хотелось произвести на нее благоприятное впечатление. Но разве Элисон сказала Молли хоть слово за последние пять минут? Нет. Уныние поглотило ее и слишком надолго, Элисон нужно было пробудить присущую ей жизнерадостность.

– У вас на этой неделе какое-нибудь приятное событие? – непринужденно спросила Элисон, проверяя, одинаково ли подстрижены пряди по обе стороны лица. Пожалуй, слева чуть-чуть короче, чем справа.

– Ну… – Она увидела, как изменилось выражение лица клиентки. – Если честно, эта неделя у меня немного странная, – продолжила Молли, морща нос. – Отчасти именно поэтому я решила сделать стрижку, понимаете, чтобы немного поднять настроение. Приближается годовщина смерти моего сына, поэтому…

– О боже! – Элисон пронзило сочувствие к женщине. Ее пальцы нерешительно застыли у затылка Молли. – Мне очень жаль. Какой ужас! – Элисон никак не могла решить, укоротить прядь или нет.

– Это случилось восемь лет назад, – сказала Молли ровным голосом. – Менингит. Ему было всего двадцать шесть. Самый милый парень на свете. Только вышел на новую работу в Лидсе. У него все было: красивая подружка, замечательная маленькая квартирка.

– Жизнь иногда бывает такой жестокой. – Элисон проверяла длину прядей. Щелк, щелк, щелк.

– Дело в том, – продолжала Молли, пока мягкие пучки волос падали на пол вокруг нее, – что на следующей неделе со мной все будет в порядке, я это знаю. Настолько в порядке, насколько это возможно. Я справилась с горем, примирилась с тем, что сын ушел. Но одну неделю в году меня всегда накрывает. Я чувствую себя уязвимой. – Молли печально вздохнула. – Простите меня, дорогая. Вы же не хотите слушать мое нытье, правда? Держу пари, вы уже пожалели, что спросили!

– Все в порядке, не нужно извиняться, – ответила Элисон. Неожиданно у нее в горле встал ком. Она сочувствовала клиентке, вспоминая, как страдала после смерти мужа. Инстинкт подсказывал ей, что следует найти более приятную тему для разговора. Но в голове Элисон до сих пор слышала голос дочери, упрекающей ее в трусости. И она вдруг выпалила:

– Я знаю, о чем вы говорите. – Элисон сглотнула, чувствуя, как румянец заливает ей щеки, пока слова срывались с языка. – Я тоже всегда сама не своя в начале марта. В это время умер мой муж. После его смерти прошло намного больше времени, чем после смерти вашего сына, но каждый год все повторяется. Я переворачиваю страницу в календаре, и меня снова накрывает боль потери.

– Тяжело терять близких, – согласилась Молли. – Хотя мы знаем, что ничто не длится вечно, легче от этого не становится. – Она замолчала, поскольку Элисон встала перед ней, чтобы еще раз проверить длину прядей. – Ваш муж долго болел или умер внезапно? Правда, это ничего не меняет.

– Он… – Элисон почувствовала, что замыкается в себе, как это бывало всегда, стоило заговорить о Риче. Все эти годы она практически не говорила о нем и уж тем более никому не признавалась, что случилось на самом деле. Ни один человек в Йоркшире не знал, что Рич покончил с собой, настолько Элисон боялась, как бы Робин не узнала правду. – Ну… – Она продолжила стричь. – Это было внезапно. Совершенно внезапно. Он…

Элисон замолчала, и Молли протянула руку и успокаивающе похлопала ее по плечу.

– Все в порядке, – сказала она. – Вы не обязаны мне говорить, если не хотите. Забудьте, что я спросила.

В обычной ситуации Элисон, разумеется, с благодарностью ухватилась бы за такую возможность. Она бы, помолчав, промямлила что-то вроде: «Я не люблю говорить об этом». Люди не настаивали на обсуждении и тактично меняли тему. Но в этот раз по какой-то причине – из-за доброты Молли или из-за обвинений Робин, которые никак не выбросить из головы, – Элисон почувствовала, как будто отворились запертые двери.

– Если честно, это было самоубийство, – услышала она свой собственный голос. – Совершенно неожиданно. Я так и не смогла прийти в себя.

– Ох, Элисон! – Молли прижала руку к губам. – Простите меня. Наверно, это было ужасно.

– Да, так и есть. Я нашла его утром и… – Элисон замолчала, запоздало вспомнив, что Молли ее телефон дала Тина, а она еще та сплетница. Они были подругами. И если Тина узнает о несчастье Элисон, это мгновенно разлетится по всему городу. – Пожалуйста, не говорите никому, – со страхом взмолилась она. – Даже дочь не знает, как именно умер ее отец. Мне бы не хотелось, чтобы об этом болтали.

– Господи, конечно же, я никому не скажу, – сказала Молли. – Я обещаю, вы можете мне доверять.

– Здесь никто ничего не знает. Я никогда раньше об этом не говорила. Не знаю, почему я вдруг начала изливать перед вами душу, хотя мы с вами только познакомились. – Руки Элисон, державшие ножницы, задрожали, и ей пришлось сделать глубокий вдох и отпить немного кофе, чтобы взять себя в руки. – Простите, – смущенно извинилась она. Что эта женщина о ней подумает?

– Все нормально, – снова заверила ее Молли. – Такое иногда не сразу выбирается на поверхность. Я не плакала две недели после смерти Скотта. Я одеревенела. Потом женщина-курьер принесла цветы, и меня как прорвало. Бедняжка, она была в ужасе от того, что какая-то сумасшедшая разрыдалась перед ней. Мне от этого стало гораздо легче, но сомневаюсь, что могу сказать то же самое о ней.

– Можете немного нагнуть голову вперед? – попросила Элисон. – Возможно, мне еще тогда следовало с этим разобраться, но… Но я пыталась наладить нашу жизнь и защитить дочь, и просто продолжать жить казалось мне лучшим способом справиться с ситуацией.

– Главное – жить дальше, – согласилась Молли. – Но это хорошо, если вы сейчас смогли рассказать о том, что случилось, пусть даже всего лишь мне. Я могу дать вам телефон психотерапевта, к которому хожу сама, если хотите. Я поняла, что это действительно помогает. Просто выговориться перед человеком, который сидит и слушает, не судит меня и не говорит, чтобы я взяла себя в руки. Честно сказать, это было огромным облегчением.

В прошлом Элисон с большим сомнением относилась к сеансам психотерапии. Она была из того поколения, которое предпочитало бороться с трудностями и продолжать жить вместо того, чтобы давать волю эмоциям. Элисон готова была сказать: «Нет, спасибо, все будет нормально, помощь не нужна». Но в порядке ли она? Возможно, ей станет лучше, если она расскажет о трагедии в тихом кабинете психотерапевта. Наконец произнести это вслух, выложить все детали, которые столько лет давили на нее, словно тяжелое, мокрое одеяло. Еще лучше, если кто-то скажет ей в ответ: «В этом не было вашей вины». Ведь именно это ей хотелось услышать.

– Спасибо, – сказала Элисон, помолчав. «Возможно, это Вселенная говорит мне, что старые способы справляться с ситуацией больше не работают», – подумала она. Это был знак, что ей пора перестать быть такой трусихой. Ведь в этом ее обвинила Робин? Возможно, эта новая мудрая клиентка предлагала средство победить старых демонов и снова навести порядок в жизни. – Мне это нужно, – услышала она свой собственный голос, выстригая аккуратную линию на белой шее Молли. – Я попробую.

Глава двадцать пятая

– Тук, тук, тук, к тебе гости, – сказала Пола, отодвигая занавеску и проскальзывая к кровати Банни. – Как ты себя чувствуешь?

– Мы принесли тебе журналы и шоколад, – добавила Робин, входя следом за Полой и аккуратно ставя пакет у подножия кровати. Она постаралась не морщиться при виде разбитого лица невестки, но вид у бедняги был ужасный.

– Привет, – тихо прохрипела Банни. Ее голова была перевязана, на одной щеке красовался хирургический пластырь, глаза заплыли и покраснели, на подбородке ссадина. Обычно Банни выглядела роскошно: с тщательно уложенными белокурыми волосами и красивым макияжем. Теперь на ее ресницах были остатки туши, волосы спутались. Она напоминала сломанную куклу, неподвижно лежавшую под белой простыней, натянутой почти до подбородка. – Спасибо.

– Бедняжка, какой кошмар, – сказала Пола и села на пластиковый стул у кровати. – Мама и папа передают тебе привет. Они вернулись домой и, судя по всему, пока даже ни разу не поссорились. Так что, думаю, у Мортимеров снова все хорошо – постучу по дереву. Но хватит о них. Как ты?

– А Дэйв… Он здесь? – спросила Банни.

– Гм… Нет, – ответила Робин, оглядываясь, словно он мог появиться из-за занавески. – Я хочу сказать, что Дэйв с нами не приехал, но, наверное, уже едет сюда, – добавила она, увидев, как исказилось лицо Банни.

– Вчера вечером он всем нам прислал сообщения с отчетом о том, как ты себя чувствуешь, – добавила Пола. – Дэйв сообщил об аварии твоему боссу в кафе, поэтому не волнуйся на этот счет. Долго тебе здесь лежать?

– Точно не знаю. – Банни произнесла это так равнодушно, словно ей было все равно. – Дэйв… что-нибудь еще сказал?

– Только то, что был у тебя и что чувствуешь ты себя ужасно, но могло быть и хуже, – сообщила Пола. – Он сегодня к тебе заезжал?

– Нет, – ответила Банни, и Робин с изумлением увидела, что в ее глазах появились слезы. – И я не знаю, приедет ли он.

– Уверена, что приедет! – воскликнула Пола. – Дэйв обычно заканчивает в половине шестого, верно? Мы приехали так рано только потому, что мой клиент в последнюю минуту отменил встречу в четыре часа и мой босс разрешил мне не возвращаться в офис. Льюк присматривает за детьми Робин, поэтому мы решили заехать.

Банни моргнула, ошеломленная валом информации, которую на одном дыхании обрушила на нее Пола.

– Спасибо, – безразлично ответила она.

– Поразительно, из пятнадцатилетнего парня можно веревки вить, когда приближается день его рождения, – пошутила Пола. – Кстати, праздничное чаепитие по этому поводу на этот раз состоится у нас дома. В воскресенье, в три часа. С этого момента мама согласилась передать ответственность за праздничные чаепития мне. Поэтому я постараюсь превратить первый праздник в конфетку. Разумеется, все приглашены, – сказала она, бросив многозначительный взгляд на Робин. – Можете не переживать, я не все буду готовить сама, так что никто не отравится. Мама, как всегда, испечет фирменный большой пирог. Мэтт заявил, что сможет приготовить сосиски в тесте. Джо отвечает за сконы, да и сам Льюк отлично готовит. Ему не терпится продемонстрировать свое умение. Моя задача – купить все ингредиенты, а потом вымыть посуду. У тебя есть стимул побыстрее поправиться, – обратилась она к Банни.

Та ничего не ответила, только одинокая слеза скатилась на подушку.

– Эй, ну что ты, не плачь, – мягко сказала Робин, доставая бумажный носовой платок из коробки на тумбочке у кровати. – Тебе скоро станет лучше.

Банни шмыгнула носом.

– Я, наверное, не смогу прийти на вечеринку, – мрачно объявила она. – Потому что Дэйв… – Ее слова прервало рыдание. Пола и Робин тревожно переглянулись.

– Что натворил Дэйв? – спросила Пола. – Говори как есть! Чертовы мои братцы, один хуже другого. Мне нужно с ним поговорить? Вычеркнуть его из списка гостей на Рождество и все такое?

– Может быть, позвать медсестру? – предложила Робин, гадая, не связаны ли слезы Банни с болью от травм. – Хочешь воды?

Но Банни печально покачала головой, отметая все предложения. Пола и Робин почувствовали себя совершенно бесполезными. «Должно быть, это все из-за сотрясения мозга», – подумала Робин, закусывая губу и надеясь, что Банни не стало хуже от их визита.

– Простите, – наконец пробормотала Банни, прижимая платок сначала к одному глазу, потом к другому. – Мне… мне жаль. Вы передадите ему это? Вы скажете ему, что мне очень жаль?

– Да, конечно, – сказала Пола, ничего не понимая. – Не волнуйся, я уверена, что ты не сделала ничего плохого.

Банни вздрогнула, ее глаза потемнели, в них появилось затравленное выражение.

– Но я сделала, – таким же невыразительным голосом опровергла она утверждение Полы. А потом Банни отвернулась от них и больше не произнесла ни слова.

«Жизнь может так быстро измениться», – размышляла Робин, когда везла Сэма и Дейзи домой, забрав их из дома Полы. Когда она видела Банни в последний раз, та была жизнерадостной, любящей повеселиться и потанцевать. И вот теперь она лежит на больничной кровати и не может перестать плакать. Одно неудачное вращение передних колес ее автомобиля, и дух Банни оказался сломлен, поврежден так же сильно, как и капот ее машины.

– Надеюсь, с ней все будет в порядке, – озабоченно сказала Пола, когда они вышли из больницы. – Ты же слышала все эти страшные истории о последствиях травмы головы? Банни как будто в каком-то своем мире.

– Должно быть, это все из-за шока, – предположила Робин, хотя она тоже была обеспокоена состоянием Банни. – Они наверняка держат ее на сильных обезболивающих, а эти лекарства могут излишне усиливать эмоции. Хотя меня удивили все эти разговоры о Дэйве. Я всегда думала, что они крепко держатся друг за друга. – «Как мы с Джоном, – тоскливо подумала Робин. – А это доказывает, как мало мы знаем о чужих отношениях».

– Я тоже удивилась. Но Банни это явно волновало. – Пола обняла Робин на прощание. – Как ты сама, кстати? Прости, у нас не было возможности поговорить о тебе. Держишься?

– Из последних сил, – мрачно ответила Робин, которой выходные и первый рабочий день дались с огромным трудом. Вечером в субботу к ней заехал Стивен, принес ей большой букет цветов и всячески выражал сочувствие. В Эдинбурге он сделал все, что мог, но Джон был по-прежнему твердо убежден в том, что любит свою студентку. «Прости, дорогая. – Стивен обнял Робин. – Могу сказать только одно – он тебя не заслуживает». Она была так тронута его добротой, что едва не разрыдалась у него на плече.

– Что ж, ты знаешь, я на твоей стороне, – сказала ей Пола. – Поэтому держись и звони мне в любое время, когда тебе захочется поболтать. И мы же скоро увидимся, да? На чаепитии в честь дня рождения Льюка?

– Ага. Спасибо, мы приедем, – ответила Робин.

Женщины попрощались, и Робин поехала домой с особой осторожностью, помня о том, что случилось с Банни. Она ехала медленнее, чем разрешало ограничение скорости, периодически поглядывая в зеркала заднего вида. Никогда не знаешь, когда может произойти авария, машину занесет или муж уйдет к другой. Как бы ты ни пыталась сохранить свой мир в безопасности, всегда может что-то произойти и разбить твой мир вдребезги. Когда Робин припарковала машину и открыла детям дверь дома, ей пришло в голову, что самое главное – взять максимум из того, что уже есть, и не позволять плохим чувствам отравить отношения с любимыми людьми.

Поэтому, как только Робин поставила в духовку две пиццы из супермаркета (Она скоро снова начнет готовить, честно! На следующей неделе обязательно), и набрала номер матери, казалось, уже в сотый раз. Если Элисон уже тошнит от ее звонков, так тому и быть, но Робин была преисполнена решимости помириться с матерью. Не надеясь, что мама все-таки ответит, она подготовила для голосовой почты речь о том, как важна семья, как она ценит Элисон и как виновата в том, что наговорила в субботу. Поэтому ее очень удивило, когда после третьего гудка она услышала в трубке голос матери:

– Привет, дорогая.

– Мама, привет! – поздоровалась Робин. Все запланированное красноречие мгновенно покинуло ее. – Как ты?

– Я нормально, – ответила Элисон. – Ты сама как?

– Я в порядке. Мама, послушай, я звоню, чтобы сказать, что не хочу ссориться с тобой. И мне искренне жаль. Ты в субботу дала мне правильный совет, и ты была добра ко мне. Мне не следовало говорить с тобой подобным образом.

– Я тоже не хочу с тобой ссориться, – сказала Элисон. – Но я много думала. То, что ты мне сказала… Мне трудно было принять твои слова. Они меня задели. Но, возможно, это произошло потому, что в них была частичка правды. И, возможно, мне нужно было это услышать. – Элисон едва слышно вздохнула. – Порой надо принять лекарство, каким бы горьким оно ни было, так ведь?

– Мне все равно не стоило огорчать тебя, – печально ответила Робин. – Я могла бы сказать это иначе, а не обрушивать все это на тебя.

– Это правда, – согласилась Элисон. – Но дело в том, что ты говорила от души. Ты права, я действительно была трусихой. Я не слишком хорошо справилась с моими чувствами и не была смелой. Возможно, мне требовался пинок, чтобы понять это. Поговорив с тобой и с моей сегодняшней клиенткой, я приняла решение. Я сделаю все, что только смогу, чтобы измениться.

– Ты не обязана меняться! – воскликнула Робин, чувствуя себя еще более виноватой. Она много раз желала, чтобы ее мама вышла из зоны комфорта, но не хотела, чтобы это произошло подобным образом. Ведь Робин практически вытолкнула ее оттуда. – Если ты этого не хочешь!

Повисла пауза, во время которой Робин вытащила из холодильника пакет с салатом и автоматически разложила листья по четырем тарелкам. И только потом вспомнила, что Джон с ними больше не ужинает. Когда она к этому привыкнет?

– Думаю, я хочу измениться, – снова зазвучал в трубке негромкий голос Элисон. – Я хочу выбраться… и попытаться еще раз снова сказать «да» чему-то новому, вместо того чтобы все время говорить «нет». – Она коротко рассмеялась. – Хочешь – верь, хочешь – нет, но, когда ты мне позвонила в прошлую среду, я была не дома, а на свидании. Так что еще не все потеряно, знаешь ли.

– Мама! – Робин не могла поверить в услышанное. У нее не нашлось слов, и она молчала целых две секунды. А потом посыпались вопросы: – Все прошло хорошо? Он тебе понравился? – Потом, осознав все, она воскликнула: – О боже! И я прервала твое свидание! Прости меня. И ты уехала?

– Да, черт подери, я уехала, и еще никогда в жизни я не была так рада, что у меня появился повод уйти, – призналась Элисон. – Честно говоря, он был ужасен. Совершенно ужасен. Я побывала на двух свиданиях, и оба оказались кошмарными. Судя по всему, всех хороших парней расхватали несколько десятилетий назад.

Два свидания! Мама оказалась темной лошадкой.

– Что ж, ты же знаешь, как говорят: Бог любит троицу, – Робин попыталась ее подбодрить. – Держу пари, в следующий раз ты встретишь настоящего принца.

– Гм, я не уверена, что следующий раз будет, – ответила Элисон. – Ладно, не важно. Это просто новый опыт.

– Тогда пока забудь о мужчинах, – сказала Робин. – И позволь мне сводить тебя куда-нибудь вечером, в кино или в кафе. Мы можем делать все, что ты захочешь. Это моя благодарность тебе за то, что ты спасла меня на прошлой неделе, за то, что ты была такой доброй и милой, когда я в тебе нуждалась.

– Ну вот еще, – проворчала Элисон, но она явно была довольна и в кои-то веки не стала возражать. – Это будет очень приятно. Спасибо.

– Пожалуйста. – Робин порадовалась тому, что они обе как будто вернулись к обычным отношениям. – Мне тоже придется быть храброй, – продолжала она, глядя на четвертую тарелку, которую по привычке поставила на стол, потом убрала салатные листья обратно в пакет и вернула тарелку на полку. – Мне нужно начинать жить снова, без Джона, разобраться с собой, как ты однажды сказала. Я должна привыкнуть к тому, что он может не вернуться, что в обозримом будущем нас будет только трое. Поэтому, может быть, нам стоит договориться о том, что мы обе постараемся, так или иначе, начать все с чистого листа. Договорились?

– Я согласна, – ответила Элисон, и ее голос звучал намного жизнерадостнее. – А теперь хватит пустой болтовни, вот-вот начнется моя любимая программа… Я шучу! На самом деле я собираюсь сегодня вечером не включать телевизор. Налью себе бокал вина и составлю план. Рождается новая смелая Элисон Тримэйн! Что насчет тебя?

– Я в деле, – сказала Робин. – Новая независимая Робин Мортимер тоже ждет момента, чтобы выйти из укрытия, я уверена. И мы с тобой скоро встретимся, чтобы сравнить, как продвигаются дела и насколько мы с тобой непобедимы, идет? – Она посмотрела через стекло в духовку и увидела, что сыр на пицце пузырится и начал темнеть. Отлично. – Мне пора, мама. Я люблю тебя.

– Пока, дорогая. Спасибо, что позвонила. Я тоже тебя люблю.

План действий. Робин думала о нем, разрезая пиццу на куски и зовя детей, чтобы те спустились вниз и вымыли руки. Дальнейшие шаги, которые надо обдумать; решения, которые нужно принять. Она могла бы прощупать почву на факультете, где работала раньше, освежить свое резюме, проверить, какую работу она может получить. Мысль о том, чтобы самой командовать, все контролировать, пугала и одновременно волновала.

«Больше не нужно сидеть и ждать, когда Джон придет домой. Больше не нужно, чтобы меня кто-то спасал», – твердо сказала Робин самой себе. Она – Робин Мортимер, и она вполне способна спасти себя.

Банни лежала на больничной кровати. И к ней все время возвращались воспоминания о том, как она была в таком же состоянии. Тогда Марк Робертс вырубил ее одним ударом и постарался переломать ей все кости. В тот раз она была счастлива оставаться в безопасности в больнице, где он не мог до нее добраться. Тогда Банни находилась под действием обезболивающих и то погружалась в беспамятство, то выныривала из него, благодарная за то, что о ней заботятся. Но теперь она чувствовала себя как в тюрьме. Она попала в ловушку собственного невезения и мучилась, гадая, простит ли ее Дэйв когда-нибудь за обман. Если бы все сложилось иначе, она уже была бы в новом городе и приспосабливалась к своей новой жизни. К сожалению, ей придется оставаться тут и держать ответ за свое прошлое.

Ей было так неловко, когда днем к ней пришли Пола и Робин. Они были встревожены, говорили хорошие слова, а Банни едва могла смотреть им в глаза. Что именно им известно? Что им рассказал Дэйв? Он ее ненавидит? А они? Одурманенная лекарствами, слишком испуганная, чтобы спросить напрямую, она попыталась прочесть между строк, но у нее ничего не получилось. Насколько она смогла понять, Дэйв ничего не сказал сестре о секретах Банни. Поэтому она ничего не знала о его чувствах.

Было уже шесть часов, и отделение наполнялось посетителями. Банни слышала, что к ее соседкам, отделенным от нее занавесками, пришли гости. Они суетились, приносили чашки с чаем, обменивались новостями. Женщина справа – кажется, ее звали Элси – рассказывала о запеканке из мяса с картофелем, которой их кормили на ланч. Она обращалась к мужчине, которому явно было неинтересно это слушать. Соседка справа что-то быстро и оживленно говорила на языке, похожем на польский. К ней, кажется, пришла подруга. Банни приходилось все это слушать, потому что Дэйв так и не пришел. Неужели он решил таким образом наказать ее, лишив своего общества и оставив в одиночестве? Накануне вечером он, должно быть, поехал домой, вбил ее имя в гугл-поиск, как она ему посоветовала, и все узнал. Выяснив, что Банни натворила, Дэйв не захотел больше ее знать, как она и предсказывала. Это было ужасно. Да, она сама попыталась уехать от Дэйва, написав в записке, что он заслуживает лучшего, а она его недостойна. Но тот факт, что Дэйв как будто с ней согласился, проглотить оказалось намного тяжелее.

Когда Дэйв попрощался с ней накануне вечером, она несколько часов держала телефон под рукой, ожидая сообщения или звонка, который сообщил бы о его реакции. Но он не позвонил и не написал. Телефон Банни молчал. Утром она проснулась и сразу потянулась за ним. Оказалось, что телефон разрядился, а зарядить его возможности не было. Она даже не могла отправить Дэйву сообщение со словом «привет», чтобы прощупать почву. Банни передала ему короткое сообщение через Полу, но пока ей оставалось только ждать, когда Дэйв выйдет на связь. Если он вообще этого захочет.

– Горошек они выложили прямо из банки. И он тоже был отвратительный! – возмущалась Элси. – Я сказала медсестре: «Я такое не ем. Вы должны мне заплатить, чтобы я это съела!»

(Это было правдой. Банни слышала ее категорический отказ собственными ушами. Все отделение слышало.)

– Боже милостивый! – сказал ее посетитель. Казалось, к этому моменту он от скуки уже впал в коматозное состояние.

Элси продолжила описывать отвратительный пудинг с патокой («Заварной крем был совсем как вода, и я не преувеличиваю!»). Банни тем временем попыталась вспомнить, где могло быть зарядное устройство от ее телефона. В последний раз она видела его в багажнике собственной машины. Она сунула его в одну из набитых вещами сумок. Интересно, что с ним стало, как, кстати, и с остальными вещами, и, собственно, с автомобилем. Когда ее привезли в отделение «Скорой помощи», один из парамедиков принес ее сумочку. И это было все ее имущество на данный момент. Если Дэйв на нее разозлился, мог ли он уничтожить все ее остальные вещи? Выбросить все в ближайший мусорный бак? Да и смогла бы она попросить принести свои вещи и косметичку, если он не захочет иметь с ней дела? Машина разбита, на счете едва ли сотня фунтов. Далеко ей не уехать. Что она будет делать?

– Так, дорогая, как у вас дела? – спросила в этот момент медсестра, отдергивая занавеску и подходя к постели Банни с аппаратом для измерения давления. – Как вы сегодня себя чувствуете?

У меня разбито сердце, и мне не к кому обратиться.

– Все еще немного странно, – призналась Банни, садясь в кровати.

– Все мы такие, дорогая, – ответила медсестра. Ей было лет сорок, она была широкоплечая и веснушчатая, ее рыжий «конский хвост» закачался, когда она нагнулась к Банни, чтобы надеть ей на руку манжету. – Но у вас, по крайней мере, есть для этого причина. Вы же ударились головой. Как вы справляетесь с болью?

– Все нормально, – сказала Банни, потому что, несмотря на тупую пульсацию в висках, это было наименьшей из ее тревог. – По телефону обо мне никто не справлялся, мне ничего не передавали? – спросила она.

– Справлялся о вас? Насколько я знаю, нет, но я только заступила на смену. Я могу выяснить, как только закончу измерять вам давление. – Она накачала воздух в манжету и посмотрела на цифры. – Уже лучше, – констатировала медсестра и быстро оглядела Банни. – И румянец появился. Это тоже хороший знак. – Женщина что-то записала в блокнот и улыбнулась. – Вы скоро выйдете отсюда, не волнуйтесь.

Банни попыталась улыбнуться в ответ, но ей не хватило смелости сказать, что волнует ее как раз выписка из больницы и необходимость принять решение, что ей делать дальше.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Все, я ухожу… Ой! – Медсестра отступила назад, потому что кто-то вошел. – Прошу прощения! – Она обошла посетителя и вышла.

– Дэйв! – воскликнула Банни, ослабев от облегчения. Он подошел к кровати, одну штанину все еще удерживал велосипедный зажим. Волосы были взъерошены. Так бывало каждый вечер, когда он возвращался домой и снимал велосипедный шлем. Банни затрепетала при виде него, у нее отлегло от сердца и даже, пожалуй, появилась надежда. – Ты вернулся.

– Разумеется, я вернулся. – В его голосе прозвучало удивление. – Так легко тебе от меня не отделаться. – Дэйв сел рядом с Банни и взял ее руки в свои. – Как ты сегодня? Ты уже не выглядишь такой слабой, как вчера вечером.

Банни моргнула, сбитая с толку. Дэйв прочел о ней или нет? Вел он себя так, будто ничего не произошло.

– Я в порядке, – осторожно ответила она. Это трюк какой-то? – Ты… ты знаешь? – выпалила Банни, не в силах дольше сдерживаться. – Я хотела сказать, ты знаешь о том, что я сделала? Ты прочел информацию обо мне, как я тебе сказала?

Дэйв кивнул. Его лицо на мгновение стало бесстрастным. Потом он повернулся к ней, его глаза смотрели печально.

– Жаль, что ты раньше не рассказала мне обо всем. О твоем настоящем имени и обо всем остальном. Я всем говорил, что тебя зовут Бернадетта. Я почувствовал себя дураком, когда мне вчера позвонили из полиции и сказали, что твое имя Рэйчел. Почему ты не сказала мне правду?

Банни подумала о том, как представила историю местная пресса, с каким ужасом отреагировала ее семья, как Маргарет не терпелось избавиться от нее. Поначалу было легче просто похоронить Рэйчел где-то в глубине ее существа, все скрывать и делать вид, что она – другой человек.

– Мне просто не хотелось, чтобы ты это знал, – ответила она. – Я не хотела тебя отпугнуть. Мне не хотелось, чтобы ты вздрагивал каждый раз, когда я беру нож, чтобы порезать овощи. Или чтобы ты усомнился во мне, или посмотрел на меня по-другому. – Банни почувствовала, как в уголках глаз снова собираются слезы. – Я просто пыталась оставить прошлое позади и начать сначала. И когда ты неправильно услышал мое имя в первый раз… – Она закусила губу. – Послушай, мы только познакомились. Я не знала, что влюблюсь в тебя и мы будем жить вместе. А через некоторое время было уже слишком сложно вернуться назад и назвать свое настоящее имя. Вот и все, прости. Я боялась все разрушить. – Короткий печальный смешок вырвался из ее горла. – Как оказалось, мне все-таки это удалось.

Повисло молчание, прерываемое только громким голосом Элси слева.

– Ну, ты же знаешь, как работает мой кишечник, – произнесла она сурово.

– Да, дорогая, – ответил ее посетитель безо всякого энтузиазма. – Да, я знаю.

Дэйв был все еще настолько взволнован, что не обращал внимания на разговор с другой стороны занавески.

– Но ты же не сделала ничего такого, чего тебе следовало бы стыдиться, – ошеломленно сказал он. – Муж набросился на тебя, и ты защищалась. На твоем месте так поступил бы каждый. То, что ты сделала, было самообороной, разве нет?

– Да, – ответила Банни. – Хотя… – Она вздохнула, чувствуя, как усиливается головная боль. – Дэйв, я должна быть честной с тобой. К тому моменту я уже ненавидела его, – тихо добавила она.

– Меня это не удивляет. Я, черт подери, его тоже ненавижу, – страстно сказал Дэйв. – Честно говоря, я собираюсь выяснить, в какой тюрьме он сейчас находится, и…

На соседних кроватях неожиданно стало очень тихо. Банни коснулась руки Дэйва, чтобы заставить его замолчать. Она понимала, что их активно подслушивают.

– Тсс! Пожалуй, здесь не самое уединенное место, чтобы такое обсуждать.

Он взял ее руку обеими руками.

– Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти, – негромко сказал Дэйв. – Ситуация была абсолютно кошмарная. И я понимаю, почему тебе захотелось начать сначала. Но ты можешь поговорить со мной, любимая. Обо всем на свете. Я на твоей стороне. И всегда буду.

Банни была настолько уверена в том, что Дэйв ее отвергнет, как отвергли все остальные, что его спокойное, доброе отношение ей было трудно осознать.

– Ты на моей стороне, – повторила она, гадая, правильно ли она все поняла.

– Да! На сто процентов. – Дэйв покачал головой, как будто удивляясь тому, что его слова нуждаются в подтверждении. – Банни, когда я приехал домой, увидел оставленную тобой записку и понял, что ты действительно планировала уйти вот так, не оставив адреса… Я был опустошен тем, что ты могла так поступить. Одна мысль о том, чтобы потерять тебя вот так, что ты просто исчезнешь и я не смогу тебя найти… – Он на мгновение крепко сжал губы, его лицо стало печальным. – Не знаю, что бы я сделал. Я был бы разбит. Я говорю правду.

– Прости, – прохрипела Банни, чувствуя ком в горле. Ее решение уехать казалось самым добрым поступком на тот момент, но теперь она понимала, насколько это было жестоко.

– Я почти обрадовался, что ты не смогла далеко уехать. Нет, не обрадовался, – поправил себя Дэйв. – Я испытал облегчение, что ты не ушла совсем. – Он с мольбой посмотрел на нее. – Пожалуйста, никогда больше не поступай так со мной. Я бы не вынес, если бы ты просто взяла и ушла. Я не говорю, что ты обязана навсегда остаться со мной – хотя я очень надеюсь, что ты этого захочешь, – но, по крайней мере, предупреди меня, когда ты в следующий раз решишь меня бросить.

Это было сказано в шутливой манере, но Банни знала, что он говорит серьезно.

– Я обещаю, – ответила она, и в этот момент к ним заглянула медсестра.

– Телефонные звонки! – воскликнула она. – Вы спрашивали меня, звонил ли вам кто-нибудь. Я только что обнаружила, что для вас записаны сообщения, но вам их никто не передал. Мне очень жаль.

– Ты не получила мои сообщения? – спросил Дэйв, и Банни покачала головой.

– Вот они. Шесть сообщений от Дэйва Мортимера, – сказала медсестра.

Банни ахнула, и Дэйв сказал медсестре:

– Это я. На твоем телефоне должно быть еще пять или шесть сообщений, – добавил он, обращаясь к Банни.

– Мой телефон полностью разрядился, – объяснила она.

– Боже правый! – ахнула медсестра. – Тогда я приношу извинения вам обоим. Кто-то из утренней смены записал сообщения, потом на эту папку положили сверху другую папку и… Как бы там ни было, теперь вы все сказали друг другу. Оставляю вас в покое.

Когда занавеска снова закрылась, Дэйв посмотрел на Банни.

– Должно быть, ты столько всего надумала, – сказал он.

– Да, – ответила Банни. – Я думала, что ты больше не хочешь меня видеть.

– Что ж, в этом ты ошиблась, – твердо ответил он. – Я хочу быть с тобой. И я люблю тебя так же сильно, как и раньше. Вот так.

Возможно, Банни так странно чувствовала себя из-за очень сильных обезболивающих, но ей показалось, будто твердый гранитный ком внутри ее стал сначала мягким, потом жидким и наконец вытек из нее. В ней зародилась надежда.

– Ты в самом деле… – начала было Банни, но тут Дэйв встал со стула, опустился на колено рядом с ее кроватью.

– Банни, также известная как Рэйчел…

– Дэйв! – пискнула она, не в силах поверить в то, что происходит.

– Сделаешь ли ты меня самым счастливым мужчиной в Йоркшире и окажешь мне честь стать моей женой?

– Дэйв! – снова воскликнула Банни. – Ты… ты серьезно?

– О боже! Ты только послушай, Дерек, – услышала она приглушенный голос Элси за занавеской.

– Я еще никогда не был таким серьезным, – ответил Дэйв. – Ты выйдешь за меня замуж?

Слезы снова заблестели в глазах Банни, но на этот раз это были слезы счастья.

– Да, – сумела вымолвить она. – О да!

– Ты это слышал? Она сказала «да»! – громко воскликнула Элси, ни капельки не стесняясь, но Банни уже было все равно. Ее не волновало ничего, кроме Дэйва, который нагнулся к ней и поцеловал так нежно, с такой любовью, что ей хотелось, чтобы этот поцелуй длился вечно.

Глава двадцать шестая

У Полы выдался хороший день. Она только что показала одной заинтересованной паре совершенно очаровательный особняк в двух шагах от Йоркского собора и была уверена, что в течение сорока восьми часов они придут на второй просмотр или, возможно, предложат свою цену. Особняк был редкостью для Йорка – в георгианском стиле, красиво отреставрированный. Сюда можно сразу въезжать. Ключи все еще позвякивали у нее в кармане (она собиралась отвезти их в офис на следующий день), когда Пола шла следом за официанткой в белой форме и за своей матерью вниз по лестнице в нижний зал ресторана «У Бетти», где они с Джини договорились выпить чаю и пообщаться. Да, она снова сбежала с работы на час раньше. И нет, она не испытывала ни малейших угрызений совести.

– Я не могу поверить, что твой брат оказался на такое способен, – сказала Джини после того, как они сделали заказ, уютно устроившись за столиком на двоих в окружении деревянных панелей и мягко сияющих настенных ламп. Их посадили рядом с шумной семьей с тремя маленькими детьми. Они только что побывали в музее викингов и настаивали на том, чтобы не снимать шлемы за столом. – Это я о Джоне, разумеется. Стыд и позор! Каков наглец! Позвонить мне из Эдинбурга и объявить, что он влюблен в эту… эту девушку! «Ради всего святого, – сказала я ему, – возьми себя в руки и прекрати вести себя как законченный кретин!»

– Ты ему так сказала? – уточнила Пола, стараясь не захихикать при мысли о том, что мать устроила Джону одну из своих легендарных головомоек по телефону. Даже когда тебе уже сорок, трудно не испытывать удовлетворение, когда родители отчитывают твоего брата, особенно если этот самый брат всегда был самопровозглашенным Золотым мальчиком. Пола сразу вспомнила своих сыновей. Каждый из них всегда радовался, когда другой попадал в неприятности. «А я хорошо себя вел, мама?» – обязательно раздавался торжествующий вопль. Поле очень хотелось тоже так завопить, но она сумела сдержаться.

– Да, именно так я ему и сказала. Хуже того, я успела выпить шерри, поэтому дала волю эмоциям. Во что, с его точки зрения, он играет, а? Грязный старик, вот кто он такой, крутит роман с молоденькой девушкой! Это отвратительно! – Вдруг губы Джини задрожали. – Как он смеет портить жизнь моим внукам? Безусловно, он мой сын, мой первенец, и, разумеется, я люблю его всего, до последней клеточки. Но так поступить, так себя вести… Мы с отцом его так не воспитывали. «Мне за тебя стыдно, – сказала я Джону. – Ты не тот сын, каким я тебя считала».

Джини выглядела очень расстроенной, и Пола почувствовала себя неловко из-за того, что так глупо фыркнула от смеха.

– Печально, – согласилась она. – Дело даже не в том, что эта девушка так молода, а в том, что Джон смог так обойтись с Робин и детьми. Что это за игры?

– Бедная Робин! – воскликнула Джини. – Не знаю, как мне поступить, заехать к ней или нет. Вдруг Робин не хочет больше иметь ничего общего с нашей семьей.

– Думаю, она хочет, – ответила Пола. – Уверена, она оценит, если ты к ней заглянешь. Более того, Робин и сама волновалась, что мы от нее отвернемся или что-то в этом роде. Бросим ее, как это сделал Джон.

– Она так сказала? – Джини пришла в ужас. – Откуда такие мысли? О! Спасибо, – поблагодарила она официантку, которая принесла им поднос с чаем. – Красота! Боже, как же я скучала по чаю, пока была в отъезде. Чай за границей – это совсем не то. Он не так хорош.

Они принялись разливать чай по чашкам и разбавлять молоком, когда Пола решилась задать главный вопрос.

– Как у вас дела с папой? – спросила она, снимая миндаль с верхушки скона «Толстый плут» и отправляя орех в рот. – Каково тебе было вернуться к нормальной жизни? Ты говорила, что он несколько раз помыл посуду и даже приготовил омлет с сыром.

Джини улыбнулась краешком губ, намазывая сливочным маслом булочку.

– Вчера утром Гарри даже принес мне завтрак в постель, – ответила она. – Честно говоря, не знаю, что ты ему сказала, но он стал очень много помогать по дому. Что же до наших отношений… Мы над ними работаем. Мы поговорили, – Джини замялась, как будто была не в силах произнести эти слова, – о его романе на стороне и об этой женщине, которая называет себя его дочерью…

– Я почти уверена, что она и есть его дочь, мама, – мягко сказала Пола.

– И мы просто пытаемся это принять. Гарри может бесконечно повторять, как ему жаль, но в конце концов это надоедает. Поэтому я сказала «ладно», и «не важно», и все в этом духе. Но дело в том, Пола…

Дети за соседним столиком принялись лупить друг друга по шлемам пластмассовыми мечами, и Поле пришлось нагнуться к матери, чтобы услышать.

– Да?

– Дело в том… – повторила Джини, внезапно закрывая лицо рукой, как будто ей стало стыдно. – Ты будешь считать меня ужасной женщиной, но я и сама не слишком хорошо вела себя в отпуске.

– Прекратите немедленно, – прошипела женщина за соседним столиком, отобрала мечи у детей и спрятала, чтобы они их не достали. (Поле всегда нравилось видеть в общественных местах непослушных детей и вышедших из себя родителей. После такого она всегда выше оценивала собственные материнские способности или их отсутствие.) И тут до нее дошел смысл слов матери.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Пола. – Что ты сделала? – продолжила она, не получив ответа. – Мама?

Джини вздохнула.

– Я хорошенько повеселилась, назовем это так, – призналась она, потягивая чай. – Возможно… – Ее рука дрожала, когда она ставила чашку на блюдце. – Возможно, веселья было слишком много.

Вот это да. Поле не понравились слова матери. Только бы мама не решила признаться в том, что занималась безудержным сексом по всей Мадейре.

– Ты сказала «слишком много веселья», – осторожно начала Пола, мысли у нее путались. – Ты же не… Мама, ты же не завела роман сама, нет?

После ужасного для Полы молчания Джини медленно покачала головой.

– Нет. Но я хотела это сделать, – проговорила она чуть слышно. – И я могла бы это сделать, если бы… – для Джини этот разговор был мучительным, – если бы мужчина не оказался джентльменом.

– Мама! – Пола чувствовала и тревогу, и любопытство. – Но ты же ничего не сделала, так что…

– Я слишком много выпила, вела себя как глупая школьница, сделала дурацкую прическу, которая мне совершенно не идет, – подавленно сказала Джини, щелкнув пальцами по кончикам волос.

– Ну и что? Ты была в отпуске! Дай себе передышку! – воскликнула Пола. – А волосы отрастут, если ты не в восторге от стрижки. – Она уже была готова заговорщически нагнуться к матери и спросить, горячим ли был упомянутый джентльмен, как сделала бы с подругой, но вспомнила трагическое выражение на лице отца в последние недели. Поэтому вместо этого она сказала:

– Я так понимаю, папа об этом не знает.

Джини побледнела, несмотря на загар.

– Боже, нет, и я не собираюсь ничего ему говорить. Я просто хотела облегчить душу, признаться в моей испорченности. Надеюсь, ты не против. Честно говоря, ничего не произошло, если не считать того, что я выставила себя дурой. Вела себя как глупая старуха.

– Никакая ты не глупая старуха, – возразила Пола. – Послушай, мы все совершали безрассудные поступки, о которых сожалеем. Просто мы все – люди. – Теперь ей стало жаль маму, у которой дрожали губы. – Не волнуйся, – сказала она, похлопывая Джини по руке. – Ты же знаешь, что я умею хранить секреты.

– Спасибо, дорогая. Как бы там ни было, теперь я больше не могу сердиться на твоего отца. – Джини вздохнула. – Ведь теперь я знаю, что такое искушение. И поддаться ему легче, чем ты думаешь. – Она состроила виноватую гримасу и отщипнула маленький кусочек булочки, словно настоящая кающаяся жена. Но долго это не продлилось. Глаза Джини заблестели, и образ кающейся жены испарился. – Это было так весело, флиртовать с красивым мужчиной, – призналась она, наклоняясь к дочери. – Хотя я и флиртовала-то чуть-чуть.

– Мама!

– Я чувствовала себя проказницей, потому что никогда ничего подобного не делала! И я снова почувствовала себя женщиной. Очень дерзкой. Боже мой, я была другим человеком, вот что я тебе скажу.

– Мама! – снова воскликнула Пола, едва не подавившись сконом. – Прошу тебя! Я не уверена, что хочу это слышать. – Дерзкая, ну надо же. Что в нее вселилось?

– Прости, – сказала Джини, хотя она явно ни о чем не жалела. – Не беспокойся, отныне я буду флиртовать только с твоим отцом. Но… Ты считаешь меня ужасной? И если так, как, по-твоему, ты сможешь меня простить за это?

Пола посмотрела на свою мать с загаром цвета красного дерева и с очень короткой стрижкой и улыбнулась.

– Ты не ужасная, – заверила она Джини. – С моей точки зрения, прощать нечего. – Пола приложила палец к губам. – Держу рот на замке.

Разговор перешел на более веселые темы. Ближе к вечеру Банни должна была выйти из больницы, и, что еще лучше, они с Дэйвом собирались весной пожениться.

– Свадьба! Ну разве это не прекрасно? – воскликнула Джини, в восторге хлопая в ладоши.

Потом они обсудили подробности чаепития в честь дня рождения Льюка, до которого оставалось два дня, и то, уверена ли Пола, что готова в этот раз принять гостей в своем доме. (Да, Пола была уверена. Ее мама многие годы была замечательным капитаном корабля «Мортимеры», но теперь пришла очередь Полы встать к штурвалу.)

Разговор о празднике напомнил Поле, что она так и не купила подарок Льюку. Вот что значило работать в центре города, когда все магазины под боком. Она воспринимала их как само собой разумеющееся и всегда в панике покупала подарки в последний день перед Рождеством или днем рождения.

Но в этот раз ей повезло. Когда они с матерью расстались, напившись чаю и наевшись сконов, на телефон Полы пришло сообщение от Мэтта. Это было фото, на котором он позировал с электрогитарой в музыкальном магазине. «Подойдет для подарка?» – гласила подпись.

Пола улыбнулась. Муж иногда просто читал ее мысли. «Классно!» – напечатала она в ответ. Но так как слова матери о флирте все еще крутились у нее в голове и ее накрыло теплое чувство к Мэтту, она тут же отправила еще одно сообщение: «Идея для подарка тоже неплоха» – и добавила подмигивающий смайлик.

В следующую секунду ее телефон зазвонил.

– Так я ее покупаю? То есть… Это нам немного не по средствам, но Льюку гитара понравится, – сказал Мэтт. А потом глуповато добавил: – И мне она очень нравится. Сыграл в магазине отрывок из песни Stairway To Heaven, думаю, продавец был впечатлен.

– Я удивлена, что он не попросил тебя войти в состав его музыкальной группы. – Пола закатила глаза. Ключи от дома, который она показывала клиентам, звякали в ее кармане при каждом шаге. Неожиданно ей в голову пришла совершенно сумасшедшая идея. Возможно, не только ее мама может быть дерзкой. – Значит, ты тоже в городе, – задумчиво произнесла она, вспомнив толстый мягкий ковер в гостиной роскошного особняка в георгианском стиле. – А ты хотел бы заняться кое-чем не слишком пристойным?

– С тобой всегда, – сразу ответил Мэтт. – О чем мы говорим?

– Ты купи гитару, – сказала Пола, зная, как легко его отвлечь, – а потом встретишься со мной. – Она продиктовала мужу адрес особняка, ее пальцы обхватили ключи в кармане. Ну и кто теперь ужасный? За такое ее могли бы уволить, узнай кто об этом. Ну и черт с ним. Иногда стоит нарушить правила, чтобы немного повеселиться.

Мэтт присвистнул.

– Пола Брент, – сказал он, – я думал, что не дождусь этого дня. Ты хочешь, чтобы я спел тебе серенаду в пустом роскошном доме. Ты об этом говоришь?

– Я имею в виду кое-что куда более непристойное, – ответила она, понизила голос и заговорила с придыханием: – Поторопись. Я буду ждать.

Потом Пола ускорила шаг, чувствуя себя отчаянно смелой. О боже! Неужели она действительно собирается сделать это? Да, именно так.

Не успела она убрать телефон обратно в сумочку, как он снова зазвонил.

– Только не говори мне, что ты пошел и купил гитару еще и себе, – со смехом сказала Пола, решив, что это перезвонил Мэтт.

Повисла пауза, а потом в трубке зазвучал незнакомый голос:

– Простите… Это телефон Полы?

Тьфу ты, это, вероятно, клиент, а она выставила себя дурой. Не слишком профессионально.

– Это вы меня простите. Да, это я. – Она попыталась придать голосу серьезность и деловитость.

– Привет, Пола, – сказала женщина. – Это Фрэнки.

Глава двадцать седьмая

– О, Фрэнки, привет! – раздался голос Полы с сильным северным акцентом, он звучал очень взволнованно. – Боже, прости, что я так ответила по телефону. Я думала, что это звонит мой муж, потерявший рассудок в музыкальном магазине. Но это ты! Здравствуй! Прости за болтовню! Я никак не могу остановиться!

Фрэнки рассмешил поток слов, вливавшийся ей в ухо. Крэйг поил Фергюса чаем в кухне, а она воспользовалась этим, чтобы ускользнуть в спальню с телефоном.

– Все в порядке, – сказала она, внезапно оробев, когда связь была установлена. – Я понимаю, что мой звонок для тебя как снег на голову. Я не помешала?

– Ну… – последовал ответ. – Знаешь, Фрэнки, я сейчас кое-куда иду, поэтому буду разговаривать на ходу. Прости, если услышишь мое тяжелое дыхание, я не самый спортивный человек в мире. Итак, ты получила мое сообщение. Огромное спасибо, что ты позвонила. У твоего агента я вызвала сильное подозрение, она, должно быть, приняла меня за сумасшедшую.

– Констанция была несколько удивлена, – со смехом подтвердила Фрэнки. В голосе Полы было что-то теплое и дружелюбное, и это мгновенно успокоило разыгравшиеся нервы Фрэнки. – Как ты сумела меня разыскать? Я пыталась написать письмо Гарри, представиться должным образом, но не смогла подобрать слова. Я не поверила своим ушам, когда Констанция сказала, что ты звонила.

– Я нашла тебя на видео, которое сняли на вечеринке, – объяснила Пола. Фрэнки слышала шум машин на заднем плане, потом писк светофора на пешеходном переходе. – Знаешь, мы с тобой очень похожи внешне! Я увидела тебя на экране и подумала, что это я. Потом показала видео моей подруге, и она вспомнила, что видела статью о тебе в газете. Затем я провела небольшое расследование и нашла номер твоего агента. – Теперь Пола вдруг засмущалась. – Надеюсь, ты не против того, что я тебя буквально преследовала. Поначалу я не понимала, какие чувства вызвало у меня твое появление. Но как только я тебя увидела, то как будто узнала себя и страшно разволновалась. У меня три брата и ни одной сестры. Не было до этого момента.

– У меня тоже никогда не было сестры, – сказала Фрэнки. – Или брата, если на то пошло.

– Что ж, теперь у тебя три больших и прегадких брата, невезучая ты моя, – пошутила Пола, и они обе рассмеялись. – Нет, большую часть времени они нормальные. Послушай, мне придется закончить разговор. Я должна встретиться с мужем и… – По какой-то причине она не договорила.

– Не переживай, – быстро сказала Фрэнки. – Мы сможем подольше поговорить в другой раз. И встретиться! Или ты не хочешь?

– Очень хочу, – ответила Пола. – Ты не поверишь, но мне сорок два и я никогда не бывала в Лондоне. Не то чтобы я напрашивалась к тебе в гости или что-то в этом духе, – торопливо добавила она.

– Я всегда буду рада видеть тебя в нашем доме. Послушай, я понимаю, что ты должна идти, но перед тем как мы попрощаемся, я хочу спросить. Надеюсь, я не создала слишком большие проблемы для твоей семьи? Поверь, этого в моих намерениях не было. Я понятия не имела, что вы празднуете годовщину свадьбы твоих родителей, иначе я бы никогда не ввалилась к вам подобным образом. Они… Все в порядке?

– Хм… – повисло молчание. – Не стану лгать, это был шок, – последовал честный ответ. – Для всех нас. Но я только что встречалась с мамой, чтобы обменяться последними новостями, и могу сказать, что она начинает привыкать к этой мысли.

– Хорошо. – Фрэнки с облегчением вздохнула. – А твой папа? Как он себя чувствует? – У нее перехватило дыхание, пока она ждала ответа.

– Он доволен на сто процентов, – успокоила ее Пола. – Если не считать того, что мама пригрозила уйти от него, и всего остального. Но даже тогда он говорил мне, что хочет встретиться с тобой и что твоя мама была замечательной. Понятно, что моей маме он об этом не говорил, но… Это долгая история. Мы тебя приняли. И не переживай из-за того, что ты появилась так неожиданно. Я не уверена, что письмо было бы лучше. Ты смелая, и это хорошо!

– Спасибо, – поблагодарила Фрэнки. У нее было такое ощущение, будто с ее плеч сняли тяжелый груз. – Это действительно…

Но Пола уже смеялась.

– Вот и он, – сказала она. – Мой муж, я имею в виду. Он почти бежит по дороге с этой его огромной коробкой… Ну что за болван, честное слово. Послушай, мне пора. Так чертовски приятно с тобой говорить! Просто уже опаздываю, правда. И мы скоро еще поговорим, да?

– Да, – согласилась Фрэнки. – Мне тоже очень приятно с тобой разговаривать. До свидания, Пола.

Она закончила звонок, легла на кровать и с сияющей улыбкой уставилась в потолок. О боже! Какой чудесный разговор. Чистая победа! У нее есть сестра, с которой они похожи, милая, веселая и дружелюбная. У нее есть папа, который хочет с ней встретиться и который до сих пор так тепло говорит о ее маме. А еще у нее есть три брата. Целая новая семья, которая просто у нее появилась. Возможно, мама была права, написав обо всем в письме. И может быть, несмотря на все ее страхи, Фрэнки не упустила свой шанс с Мортимерами.

В эту секунду дверь распахнулась, и в комнату вбежал Фергюс, рот которого был измазан томатным соусом.

– Я ел берскетти, – объявил он со счастливым видом. Мальчик так называл спагетти, и Фрэнки это казалось очень милым.

– Я вижу, – рассмеялась она. – Нет, только не на кровать с такой грязной мордашкой, томатный мальчик. Давай пойдем и умоем тебя. – Фрэнки спрыгнула с постели, подхватила Фергюса и закружила. – Мир – замечательное место, правда? – Она вдруг почувствовала себя невероятно счастливой.

– Да, мамулечка, – согласился он. Когда она остановилась, малыш попросил: – Еще! Еще!

Весь вечер слова Полы музыкой звучали в голове Фрэнки, и даже на следующее утро она чувствовала уверенность в походке и новое позитивное отношение к наступившему дню. «Ты смелая», – сказала Пола тепло – даже с восхищением! – и каждый раз, когда Фрэнки об этом думала, она ощущала, как между ней и ее матерью тихонько пульсирует генетическая связь. Кэти всегда была смелой, она всегда боролась за то, во что верила, и не сомневалась, что нужно поступать правильно, даже если тебе страшно. Возможно, Фрэнки была больше похожа на маму, чем она смела надеяться.

Глупо получать такое удовольствие от случайного комплимента незнакомого человека, правда? Но иногда этого достаточно, чтобы настроение стало отличным на весь день. Потому что Фрэнки не только сделала над собой усилие и сварила вкуснейшую овсянку для всей семьи, но и решила разобраться с горой мусора, который следовало сдать на переработку, но о нем забывали вот уже несколько недель.

– Фергюс, иди сюда и помоги мне с бумагой, – позвала она, вытаскивая плетеную корзину, прятавшуюся за подлокотником дивана. Они бросали в нее старые газеты, письма и другую ненужную бумагу. Она даже не рассердилась, когда в приступе озорства мальчик запустил обе руки в корзину и подбросил кучу бумаги в воздух с криком:

– Снег идет!

Возможно, это была уловка судьбы, маленький тест для ее только что обретенной смелости, но случилось то, что случилось. Когда Фрэнки поднимала старые счета, конверты и листки бумаги, теперь разбросанные по ковру, ее взгляд упал на какие-то написанные от руки цифры, написанные от руки на одном из листков. Она поняла, что смотрит на телефон Джулии, который та оставила в тот раз, когда впервые появилась в их квартире. Крэйг, должно быть, отправил листок в корзину. «Нам ЭТО не нужно».

Совпадение? Или вмешательство судьбы? Кто бы мог такое предположить, но Фрэнки поймала себя на том, что задумчиво убирает листок с телефоном в задний карман своей джинсовой юбки. Просто на всякий случай.

Незримое присутствие Джулии ощущалось ежедневно. Несмотря на протесты Фрэнки, Крэйг все-таки отправил ту переполненную ядом колонку редактору. Вики тут же позвонила ему. Она была встревожена.

– Ты же понимаешь, что мы не можем это опубликовать, – сказала она тогда. – Крэйг, твоя бывшая – реальный человек, мы не хотим получить судебный иск.

Катастрофы удалось избежать, слава богу, и Крэйг написал новую очаровательную колонку о том, как они с Фергюсом вместе пекли печенье и как Фергюс не захотел есть паровоз из теста, который сам же и сделал. А потом они смотрели, как этот паровоз на протяжении нескольких недель покрывается плесенью, в надежде, что он станет таким же голубым, как Томас-Танк. Но Фрэнки знала, что все эти отвратительные слова никуда не исчезли и Крэйг держит их в себе. Если они не были опубликованы в этот раз, то вполне вероятно, что он выкрикнет их в лицо Джулии в зале суда. И в этом тоже нет ничего хорошего.

«Свяжись со мной, когда захочешь обсудить это как взрослый». Джулия сказала это, явившись к ним в квартиру. Но с тех пор никто не вел себя как взрослый. Они как подростки пытались сравнять счет и обзывали друг друга. «Крэйг не хочет говорить со своей бывшей, но, возможно, я бы могла», – подумала Фрэнки, вспомнив номер телефона в кармане. Если ей хватит смелости. Хватит ли?

– Пойду отнесу мусор на переработку! – крикнула она Крэйгу, заполнив предоставленный муниципалитетом пакет. Фергюс ей не слишком помогал. Повинуясь порыву, она схватила и свой телефон. Стоит ли звонить? Не сделает ли хуже? Фрэнки обдумывала это, пока тащила мешок вниз к мусорному контейнеру на первом этаже. Она чувствовала, что Крэйг отодвинул ее в сторону в ситуации с Джулией, не советовался с ней, ни разу не спросил ее мнения. Но в своем положении стороннего наблюдателя Фрэнки не могла не думать, что ее партнер только все портит.

Фрэнки выбросила мусор, потом постояла на солнышке, пытаясь решить, как поступить. «К черту все», – решила она. Накануне разговор с Полой прошел так хорошо. Он доказал, что когда женщины вместе берутся за дело, они могут со всем разобраться. И прежде чем она успела снова передумать, она отошла подальше от вонючих баков, уселась на низкую кирпичную ограду и набрала номер Джулии. «Ты смелая, – напомнила себе Фрэнки слова Полы. – И это хорошо!»

– Алло? – услышала она после третьего гудка.

Происходящее было безумно похоже на звонок Поле, честное слово. Сердце Фрэнки билось у нее в горле, ладони внезапно вспотели. Она надеялась, что поступает правильно.

– Джулия, это Фрэнки, – вежливо сказала она. – Я вот что подумала… Может быть, нам с тобой встретиться и поговорить?

Джулия хмыкнула.

– Интересно, – с удивлением протянула она. – Я так понимаю, Крэйг об этом не знает?

– Э… Нет, – призналась Фрэнки.

– Еще лучше. О-о-о, звучит здорово. Даже его подружка против него. Не повезло тебе, Крэйг!

Фрэнки скрипнула зубами. Как этой женщине удается говорить такие ужасные вещи так легко?

– Это не… – начала она, но Джулия ее перебила:

– Я просто тебя дразню. Да, конечно, мы можем встретиться. Ты хороший полицейский, я так понимаю, собираешься предложить мне конфету, пока он, как плохой полицейский, рычит и ворчит?

Фрэнки снова поморщилась от того, как жалко это прозвучало. Хотя, по сути, так оно и было. Она предполагала, что Джулия ее дразнит, но Фергюс был слишком опасной темой, чтобы шутить.

– Послушай, я только хочу поговорить… – начала она, но Джулия опять перебила:

– Я знаю. Просто шучу. Ну, по крайней мере, я так думаю. Итак, где мы встретимся? Я бы пригласила тебя к себе, но я живу с подругой в Хайбери. Настоящая дыра, и это еще мягко сказано. Но, может быть, нам встретиться где-нибудь на Аппер-стрит? Если ты платишь, конечно. Чтобы выпить латте в одном из этих мест, человеку нужно почку продать.

Ей показалось, или Джулия действительно говорила как маньяк? Фрэнки встревоженно думала, во что она впуталась.

– Ладно, – согласилась она, стараясь сохранять хладнокровие. – Как насчет кафе «У Барни» в полдень?

– Встретимся там, – сказала Джулия.

Щелкнув, телефон умолк, и Фрэнки сунула его обратно в карман. У нее в животе поселилось неприятное ощущение, но вместе с ним появилась отчаянная надежда, что она не облажалась.

– Мне нужно встретиться с Констанцией, – соврала она Крэйгу, вернувшись в квартиру. – Мне скоро выходить, если ты не против. Я только немного подкрашусь и надену другой топ.

Сердце у нее громко стучало, но Крэйг только кивнул с отсутствующим видом. Фрэнки перебрала вешалки в шкафу, выбирая, что надеть. Лгать Крэйгу, встречаться с Джулией без его ведома… Она играла с огнем и знала это. Но иногда ты просто обязана рисковать, так?

«Молодец», – прозвучал голос Кэти у нее в голове, когда Фрэнки надела блузку с коротким рукавом и с принтом в виде яблок, а потом сбрызнула духами шею и запястья. «Я делаю это ради Фергюса», – твердо сказала она себе, идя по солнечным улицам к подземному переходу. Именно поэтому она была преисполнена решимости ничего не испортить.

Но, выйдя из метро на станции «Хайбери» и «Ислингтон», она едва не повернула назад, идя к кафе «У Барни». Собственное поведение вдруг показалось ей совершенным безумием. Она действовала тайком, за спиной у Крэйга.

Она рисковала своими отношениями не только с ним, но и с Фергюсом. Она подставила себя под огонь, и почему? Только потому, что сводная сестра, с которой она никогда не встречалась, вскользь назвала ее смелой? Неужели она до того впечатлительная, что мнение другого человека смогло заставить ее действовать настолько опрометчиво?

О боже! После таких рассуждений ей захотелось остановиться посреди тротуара, поднять руки и сказать: «Минутку. Какого черта?»

Но какой-то инстинкт гнал Фрэнки вперед, пока она не толкнула дверь в кафе и не огляделась по сторонам. Адреналин бушевал в ее крови. «Бей или беги, бей или беги…» Но Джулии еще не было. Фрэнки выдохнула и подошла к стойке.

Кафе было мрачноватым, с темными стенами, украшенными лишь постерами с обложками классических альбомов, но при этом уютным благодаря старым потертым диванам и разномастным креслам. Мужчина за стойкой был одет в рабочий комбинезон, на его носу сидели модные очки, и он читал «Сборник пьес Брехта», взгромоздившись на трехногий табурет. Фрэнки показалось, что он испытал раздражение, когда она заказала чай «Эрл Грей».

Взяв кружку, она уселась в уголке, чувствуя, как с каждой минутой ее волнение нарастает. Пять минут первого. Десять минут первого. Джулия вообще придет? Или это окажется ее очередной игрой? Но в четверть первого она наконец впорхнула в кафе, заказала латте и небрежно указала большим пальцем на Фрэнки со словами:

– Она заплатит.

«И это ее способ командовать войсками», – недовольно подумала Фрэнки, доставая кошелек.

– Что ж, это приятный сюрприз, – растягивая слова, сказала Джулия, усаживаясь за столик Фрэнки. Ей каким-то образом удалось произнести это так, будто она имела в виду прямо противоположное. Она накрасила губы темно-красной помадой, уложила кудрявые волосы в тугой пучок. Одета она была в длинную черную юбку с лямками, белый топ-стретч с короткими рукавами. Завершали образ золотые кроссовки. – Тайные встречи, а? Так, так, так. Интересная динамика отношений между тобой и моим бывшим. Что ты еще вытворяешь без его ведома?

Фрэнки проигнорировала издевку.

– Я только хотела встретиться с тобой, поговорить как женщина с женщиной, – заговорила она, стараясь сохранять невозмутимость. – Но больше всего на свете мне хочется заверить тебя, что Фергюс был окружен любовью, пока рос.

– Мой Фергюс, ты хочешь сказать, – вставила Джулия, помахивая пальцем. – Мой сын.

– Твой сын, – согласилась Фрэнки. – Он очень счастливый ребенок, его энтузиазм и любовь к жизни не знают границ. Он растет таким замечательным мальчиком.

– Ага, – раздраженно буркнула Джулия, как будто Фрэнки говорила ей то, что она давно знала. Она надорвала два пакетика с сахаром и высыпала содержимое в свой кофе. – И?

– Крэйг был отличным отцом, – продолжала Фрэнки, хотя чувствовала, что нервы у нее начинают сдавать. – И я старалась изо всех сил, чтобы сделать каждый день добрым для Фергюса, научить его чему-то, помочь ему, развеселить его, когда он грустит.

– Верно. – Джулия посмотрела на нее поверх кружки. – И ты говоришь мне это… Зачем? Чтобы мне стало стыдно за то, что меня не было рядом? Или меня должна переполнять благодарность?

«Боже, – подумала Фрэнки, не понимая, на какие кнопки нажимать, чувствуя, что по коже у нее бегут мурашки. – Нет, вы только посмотрите на нее! Она сидит тут и ухмыляется, когда я просто пытаюсь улучшить ситуацию, открыть новый, более цивилизованный канал коммуникации».

– Я говорю это потому, что очень люблю этого мальчика, – спокойно ответила она. – И потому что хочу для него лучшего.

– Верно, – снова сказала Джулия. Ее ноздри раздулись, когда она сердито выдохнула, взгляд стал тяжелым. – А теперь, насколько я понимаю, ты собираешься сказать мне, что лучше всего для Фергюса оставаться там, где он сейчас, с дорогим, преданным Крэйгом и доброй, любящей Фрэнки и…

– Нет, – перебила ее Фрэнки, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на то что Джулия явно пыталась вывести ее из себя. – Я не собиралась этого говорить. Я думаю, что Фергюсу следовало бы видеться с тобой. Разумеется, следовало бы. Ты его мама.

– Тебе незачем говорить мне это, милая, – сказала Джулия, но Фрэнки поняла, что такого она не ожидала. – Так что ты предлагаешь? – спросила она, помолчав.

Ну вот, они добрались до главного.

– Мне было бы интересно услышать, каким ты видишь идеальный выход из ситуации, – медленно ответила Фрэнки. – Я спрашиваю искренне. Чего бы ты хотела? Когда ты первый раз появилась в квартире, на что ты надеялась?

Джулия была ошеломлена тем, что ее об этом спросили, но секунду спустя ее глаза снова сузились, как будто она подозревала, что Фрэнки устроила для нее какую-то ловушку.

– Разумеется, я надеялась получить Фергюса обратно, – осторожно ответила она. – Забрать моего сына.

– Ты хочешь, чтобы он все время жил с тобой, так? – уточнила Фрэнки. – Этого будет добиваться твой адвокат?

И снова этот недоверчивый взгляд искоса.

– Конечно. Он жил у Крэйга четыре года, я даже не заходила. Все должно быть по-честному.

Она не думала о Фергюсе как о самостоятельном человеке, это было главным, сообразила Фрэнки. Для Джулии мальчик оставался предметом, который следовало отобрать. Объектом сделки.

– Знаешь, его приняли в начальную школу Святой Елены, – осторожно сказала Фрэнки. – Это за углом от нас. Он начинает учиться в сентябре.

– Святой Елены? Это что, какая-то религиозная школа? – Джулия покачала головой. – Ни в коем случае. Мой ребенок не будет воспитываться религиозным.

– Это не религиозная школа, – мягко возразила Фрэнки. – Это обычная государственная начальная школа, куда идут все его друзья. Она отличная.

– Ага, ладно, – сказала Джулия, и Фрэнки поняла, что Джулия даже не думала о школе для Фергюса или о том, как вообще он будет учиться. – Я могла бы что-то придумать.

– У тебя есть спальня для него? – продолжала Фрэнки таким же мягким тоном, вспомнив слова Джулии о том, что она живет с подругой в какой-то дыре. – Ты сможешь работать так, чтобы присматривать за Фергюсом, возить его к врачу и делать все остальное? Он все еще нуждается в обследованиях, если ты не знала, учитывая то, какие проблемы со здоровьем были у него в раннем детстве. Где ты работаешь?

Джулия нахмурилась, поняв, к чему клонит Фрэнки.

– Послушай, если ты пытаешься доказать, что я недостойная мать только потому, что сейчас у меня нет работы или дома…

– Я не пытаюсь, – быстро сказала Фрэнки, – честное слово, не пытаюсь. Но суд оценит твои обстоятельства и…

– Они могут отправляться к чертям, потому что он остается моим сыном и ничто не может сравниться с материнской любовью. Ничто. – Джулия разозлилась, и Фрэнки поняла, что, если не будет осторожна, она убежит из кафе, и этот разговор будет закончен. – И это не я описываю все подробности жизни Фергюса в национальной газете на потеху всему миру. Это не я плюю на его личную жизнь каждую чертову неделю!

«Туше́», – подумала Фрэнки, опуская глаза.

– Я знаю, что он твой сын. Я никогда этого не отрицала, – помолчав, мягко сказала она, стараясь разрядить обстановку. – Клянусь, я не пытаюсь тебя обидеть. Просто… Надо о многом подумать. Фергюс – такой замечательный ребенок, и тебе, разумеется, следует быть частью его жизни. Вы должны начать выстраивать отношения. Но это очень серьезный вопрос. Суд выберет то, что для него лучше, оценит, насколько обустроен его быт и насколько он счастлив сейчас, и…

– Мне это по фигу. – Джулия со скрежетом отодвинула кресло и встала. – Мне это по фигу.

«У меня ничего не вышло», – в отчаянии подумала Фрэнки.

– У него до сих пор бывают сильные истерики, – выпалила она. – Его обувь стоит целое состояние. Он мочится в постель, если ему снятся кошмары.

– Понятно, ты пытаешься отпугнуть меня от моего ребенка. Очень мило. Очаровательно. – Джулия с высокомерным видом направилась к выходу. И Фрэнки ничего не могла поделать.

– Я просто хочу, чтобы ты об этом знала! – крикнула она вслед Джулии, и некоторые посетители уставились на них. – Это не так легко! Иногда это самое лучшее, что есть на свете, но временами это тяжелый труд!

Джулия развернулась к ней, буравя ее взглядом.

– Да пошла ты. Он – мой ребенок.

Теперь все смотрели на них. Парень в комбинезоне за стойкой даже заложил страницу в книге, чтобы ничего не пропустить, когда Джулия вылетела из кафе. Дверь за ней с грохотом захлопнулась. Фрэнки закрыла руками горячее покрасневшее лицо. Ей захотелось повернуть время вспять, чтобы ничего этого не случилось.

Черт. Она все испортила. Она в миллион раз ухудшила ситуацию не только для себя, но и для Крэйга с Фергюсом. Теперь Джулия может начать еще отчаяннее бороться за Фергюса, и Фрэнки перестанет быть мамой. От этой мысли ее затошнило. Кровь стучала у нее в ушах, на нее нахлынуло отчаяние. Как она могла быть такой глупой, такой импульсивной? Как она могла рискнуть всем самым дорогим для нее?

Глава двадцать восьмая

– Виктория? Это Робин Мортимер. Как поживаешь? – Робин решила, что надо действовать. После ободряющего разговора с мамой она нашла телефон своего бывшего босса, неподражаемого профессора Виктории Томлинсон, родившейся в Сиднее, но перебравшейся в Йоркшир. Воспользовавшись затишьем во время перерыва на ланч в школе, Робин набрала номер Виктории.

– Робин Мортимер! Рада слышать тебя, дорогая. Благодарю, я отлично, лежу в шезлонге в Тоскане. Как ты?

– О! Ты в отпуске? Прости меня, пожалуйста. Это подождет до твоего возвращения, – залепетала Робин, не желая рассердить единственного человека, с которым ей нужны были хорошие отношения. Она дошла до края игровой площадки, чтобы ее никто не слышал, и погрозила пальцем девочкам из десятого класса, направившимся в ту же сторону с пачками сигарет в руках. В пятницу учебный год заканчивался, и у Робин было такое ощущение, будто вся школа, дети и персонал в одинаковой мере, устремились к финишной черте, с радостью отбросив все правила и установки.

– Глупости! Я просто лежу тут и превращаюсь в грецкий орех и по цвету, и по количеству морщин. Ха! – сказала Виктория. «Судя по всему, она пропустила парочку коктейлей», – подумала Робин. Но, может быть, виной всему было только отпускное настроение. – Как у тебя дела? Вы в порядке?

– Ну… – Виктория была не из тех, кого можно обмануть как с результатом лабораторных исследований или оценками студентов, так и с делами сердечными. – Честно говоря, нет, – откровенно ответила Робин, прислонившись к ограде из сетки и делая вид, что высматривает нарушающих правила подростков. – Давай просто скажем, что могло бы быть и лучше. Джон и я… Ты, должно быть, слышала. Он сбежал в Шотландию со своей бывшей студенткой. И это… – Она попыталась приличными словами закончить предложение, пока не вспомнила, с кем она разговаривает. – Я в полном дерьме.

– Ох, подруга. Я кое-что слышала об этой ситуации. Ну что за мудак, а? Какой ублюдок!

– Да, – согласилась Робин. – Но я позвонила не для того, чтобы говорить о нем. Я позвонила, чтобы…

– Ты помнишь, я сама через это прошла? Дерьмовый муж изменил мне, а потом был ужасный, самый долгий развод в истории? – Виктория фыркнула.

Робин что-то такое смутно помнила. Когда она только начала работать на факультете, она слышала историю о том, как Виктория пришла в одну из лабораторий и разбила кучу пробирок. Робин считала, что это один из факультетских мифов, но теперь, когда Виктория упомянула о разводе, она подумала, что эти истории, возможно, связаны.

– Мрачные времена, – с чувством произнесла Робин.

– Вот именно. Но, пожалуйста, скажи мне, что ты ему отомстила. Ты же отомстила, правда? Это единственное удовольствие во всем этом тухлом вонючем деле.

– Гм… Ну… – Робин не хотелось выглядеть бесхребетной личностью, которая тупо принимает ужасное поведение мужа как свою судьбу, хотя пока она именно так себя и вела. – Не совсем.

– Я бывшему мужу посылала по почте конверт с яичницей-болтуньей каждый день в течение месяца, потому что знала, что запах яиц вызывает у него рвоту, – продолжала Виктория, присвистнув при воспоминании об этом. – Разумеется, он был вне себя от злости. О, он был просто в бешенстве, но разве меня это остановило? Ни в коем случае. Ладно, хватит об этом. С тех пор он потерял почти все волосы – ха! – а я теперь в браке с самой божественной женщиной на планете, так что мы квиты.

Робин услышала смех на заднем плане и догадалась, что самая божественная женщина на планете, должно быть, лежит в соседнем шезлонге.

– Это хорошо, – сказала она. – На мой взгляд, это счастливый финал. Я позвонила, чтобы… Честно говоря, это может подождать до твоего возвращения, но…

– Ты позвонила, чтобы узнать, нет ли для тебя работы в университете? – догадалась Виктория. – О, я была бы рада вернуть тебя в команду! Позволь мне подумать… Что ж, Альфонсо только что взял отпуск на год, поэтому вакансия есть. Потом одна из сотрудниц уйдет в декрет, так что… Отлично! Надо подумать, за какие ниточки я смогу потянуть, когда вернусь в университет.

– Ого! – взволнованно воскликнула Робин. Она едва смела надеяться, но, судя по всему, у нее будет возможность вернуться. – Спасибо, это было бы замечательно. Я могу освежить резюме и прислать его или…

– Тебе незачем освежать резюме, я помню, какая ты талантливая и замечательная, – сказала Виктория. – Послушай, я вернусь в августе. Почему бы нам не встретиться и не обсудить, что мы обе хотели бы от нашего договора? Я уверена, что у нас все получится. Класс! Я буду рада твоему возвращению. Только не забудь про яичницу-болтунью. Это будет ключевой частью твоего собеседования. Ты расскажешь мне, как страшно ты отомстила этому козлу. Поняла?

Робин рассмеялась. Виктория определенно перебрала со спиртным. Она надеялась, что ее бывший босс вспомнит их разговор о работе, когда протрезвеет.

– У меня, к сожалению, нет адреса их нового любовного гнездышка, поэтому вариант с яичницей отменяется, – ответила Робин и тут же строго погрозила пальцем ученице девятого класса и жестом показала, что той надо вернуть юбку в нормальное положение. Девятиклассница подвернула ее так, что бедная юбка стала похожа на пояс. – Но я что-нибудь придумаю, – добавила она, не желая, чтобы Виктория сочла ее слабачкой.

– Настоятельно рекомендую придумать. А теперь хорошего тебе лета. Чао!

– Пока. – Робин положила трубку. Несколько секунд она восхищалась тем, что во Вселенной, возможно, все еще есть местечко, где она своя, где ее уважают и называют потрясающей. Где ей не придется следить за тем, чтобы ученики вели себя прилично и не курили, где ей не надо делать выговоры по поводу длины юбки или слишком яркого макияжа. А пока… – Саша Хиггинботэм, будь добра, верни юбке приличную длину, пожалуйста, – велела она, направляясь обратно к зданию школы. Звонок уже звал всех на занятия.

* * *

Позже, закончив работу, Робин шла за Сэмом и Дейзи в школу, готовясь к следующему решительному шагу. Она собиралась рассказать детям правду о том, где на самом деле Джон. Переговоры с Викторией – если вообще можно было назвать их болтовню переговорами – прошли замечательно и доставили ей удовольствие. Робин подозревала, что предстоящий разговор будет намного тяжелее. Одной только мысли о том, как будут поражены дети, о том, как их маленькие личики вопросительно уставятся на нее, пока они будут пытаться понять, почему – почему? – их папа так поступил, было достаточно, чтобы расколоть ее сердце ровно напополам. Что вообще можно сказать в подобной ситуации? Есть ли такие слова, которые могли бы хоть как-то смягчить удар для двух детей, одиннадцати и девяти лет? Робин подозревала, что нет.

Когда она входила в ворота школы, ее телефон зазвонил. Робин вздрогнула, потому что на экране высветился офисный телефон Джона. Он что, вернулся на работу? Как давно он в городе? Ее сначало бросило в жар, затем в холод, но она нажала на кнопку.

– Алло?

– Робин? Это Габи с восемнадцатого факультета.

– О. – Робин снова сникла. Разумеется, это не Джон. Он живет своей жизнью в Эдинбурге и, вероятно, даже ни разу не вспомнил о ней или о работе после своего отъезда. – Привет. Все в порядке? – спохватилась она. Возможно, звонок был как-то связан с увольнением Джона.

– Да, – ответила Габи. – Позавчера мы получили сообщение от Джона с его новым почтовым адресом, чтобы ему можно было пересылать корреспонденцию, – продолжала она. – А мне только что позвонила профессор Томлинсон и попросила срочно передать этот адрес тебе. Что-то насчет… – С каждой секундой сомнение в ее голосе слышалось все более отчетливо. – Должно быть, я неправильно записала, но… Насчет яичницы-болтуньи?

Робин фыркнула от смеха, сложив два и два. Ну, Виктория…

– Спасибо, – сумела она выговорить. – Не беспокойся, ты все правильно записала. Если можешь, пришли мне, пожалуйста, его адрес на электронную почту. Ведь у тебя есть мой имейл, да? Отлично. Спасибо большое.

Дойдя до игровой площадки, она снова фыркнула от смеха, представив лицо Джона, если бы она действительно отправила ему конверт с яичницей-болтуньей. Очень соблазнительная мысль.

– Привет! Как дела? – Робин не заметила Бет Бродвуд, поравнявшуюся с ней. – Позволь сказать тебе, что сейчас ты больше похожа на себя. Как ты?

Робин все еще смеялась.

– Знаю, что это может прозвучать по-детски, – сказала она, – но мне только что прислали новый адрес Джона. И вот я думаю… Если бы ты была роскошной двадцатидвухлетней девушкой, которая живет с мужчиной намного старше, от чего бы ты пришла в наибольший ужас, если бы это прислали ему по почте?

Бет ответила не сразу, и на мгновение Робин показалось, что та ее не поняла. Но тут Бет озорно приподняла бровь.

– Памперсы для взрослых? – предположила она. – Мазь от геморроя?

– Средство от облысения? – добавила Робин, едва сдерживаясь от смеха.

– Отличный повод повеселиться. – Бет захихикала. – Есть где разгуляться. Было бы так ужасно, если бы кто-то подписал его на рекламную рассылку – ну, я не знаю – пансионатов для пожилых или слуховых аппаратов…

Робин расхохоталась.

– Или сообщил его контакты местным свидетелям Иеговы, сказав, что он хочет спастись…

– Да, и нуждается в немедленном крещении, – не унималась Бет. – Это будет настоящий позор.

Они обе разразились смехом.

– Возможности бесконечны, – резюмировала Робин, развеселившись впервые за долгое время.

– Осталось только решиться, – с усмешкой согласилась Бет. – Ладно, держи меня в курсе, – добавила она, когда из школы начали выходить дети. – Слушай, давай в каникулы сходим как-нибудь выпить. И ты мне все об этом расскажешь.

– С радостью, – ответила Робин, чувствуя прилив радости. С каждым разговором Бет нравилась ей все больше и больше. Не слишком ли смело было бы сказать, что она, возможно, только что обрела новую подругу?

Но к ней уже бежали, улыбаясь, Сэм и Дейзи, и Робин ощутила тревогу. Ведь она собиралась взорвать их счастливый мир ужасающей правдой. «Но я их не предаю», – подумала Робин, сев на корточки, чтобы обнять детей. Вокруг нее было столько замечательных женщин, которые помогут ей пережить эту пытку, – мама и Пола, Виктория и Бет. И она сделает все, чтобы ее дети тоже прошли через это испытание вместе с ней самым наилучшим образом.

– Элисон? Это ты?

Элисон, положившая руку на дверцу своей машины, обернулась на голос. Она заезжала к Робин после работы, чтобы повидаться, но осталась на ужин, поскольку дочь только что рассказала о Джоне детям, и эмоции были на пике. Сэм грустно молчал, Дейзи расплакалась. Невозможно было от них уехать, честно говоря, несмотря на уверения Робин, что она справится.

– Джини! – Элисон заморгала от удивления, когда увидела приближавшуюся к ней свекровь Робин. Та только что припарковала машину и шла к дому с пакетом из дьюти-фри в руке. Джини была очень загорелой, но что она сделала с волосами? Кто-то очень плохо подстриг Джини, и стрижка ей совершенно не шла. – Привет, давненько не виделись, – вежливо добавила Элисон, чувствуя себя лицемерной лгуньей. – Как поживаешь?

– Все хорошо, но… – Джини состроила гримасу. – Боже, я так расстроена из-за того, что случилось с Джоном и Робин, да и ты, я уверена, тоже. Не могу в это поверить. – Она покачала головой. – Слов не нахожу.

– Понимаю, – сухо ответила Элисон. «Неловкая ситуация, – подумала она, когда Джини остановилась рядом с ней. – Робин – моя дочь, с которой ужасно обошелся сын Джини, и этого не изменить. Если Джини осмелится защищать Джона или выставит все так, будто во всем виновата Робин, то…»

– Бедная Робин, как она? – спросила Джини, прерывая размышления Элисон. – Честно говоря, я могла бы свернуть Джону шею, правда, могла бы. Никогда еще я не была так разочарована в ком-то из моих детей. Я чувствую себя совершенно ужасно из-за того, что случилось. А меня к тому же даже в стране не было, когда это случилось.

Джини действительно переживала. И выглядела ужасно из-за новой стрижки.

– Робин справляется, – настороженно ответила Элисон, гадая, не передаст ли Джини этот разговор Джону. – Делает все, что может. Она только что рассказала обо всем Сэму и Дейзи, и они очень расстроились.

– Боже мой! – Неужели это слезы в глазах Джини? – Бедняжки мои дорогие. Я привезла им подарки из отпуска, но потребуется гораздо больше, чем это, верно? Благослови их Господь!

– Уверена, они будут рады отвлечься. И очень рады видеть тебя, – сказала Элисон, немного смягчившись по отношению к Джини. Только бы человек хорошо относился к ее внукам, остальное, в конце концов, не важно. И она знала, как тепло Робин относится к Джини. У нее отлегло от сердца, когда она поняла, что Мортимеры как будто на стороне Робин, несмотря на все страхи дочери. – Как твой отпуск, кстати? – добавила она, заметив пролетавший над ними самолет. – Ты хорошо провела время?

– Ну… – К удивлению Элисон, Джини выглядела непривычно робкой. И даже смущенной. – Да, хорошо, но, вероятно, еще лучше, что я вернулась домой, – загадочно ответила она, понизив голос, поскольку мимо них проезжал на велосипеде один из соседей Робин. – Вернулась домой и веду себя в соответствии с возрастом.

Элисон даже не сразу нашлась что сказать. Боже, и это Джини Мортимер – такая уязвимая? Элисон даже припомнить не могла, чтобы ей доводилось видеть Джини настолько неуверенной в себе.

– Возраст – это всего лишь цифры, – по-доброму напомнила ей Элисон. Это она говорила всем своим сомневавшимся и неуверенным в себе клиенткам. – Кто хочет вести себя в соответствии с возрастом? Точно не я.

Джини печально улыбнулась, и ее лицо тут же просияло. Она явно что-то придумала.

– О, Элисон, мне кое-что пришло в голову. Ты же отличный парикмахер, верно? Не могла бы ты оказать мне огромную услугу и сделать хоть что-то с этим ужасом у меня на голове? – Она потянула себя за прядь волос. – Вот что я имею в виду, когда говорю о поступках в соответствии с возрастом… В отеле я записалась на полное преображение, решив, что я молоденькая цыпочка… – Джини закатила глаза. – Но, оказывается, я всего лишь овца.

– Ты не овца! – воскликнула Элисон. Она терпеть не могла это слово и то, как оно заставляло женщин себя чувствовать. – И, разумеется, я могу изменить тебе прическу. Позволь мне заглянуть в календарь и посмотреть, когда я свободна.

– Спасибо, – поблагодарила Джини, когда Элисон достала свой блокнот с записями и начала его листать. – Мне слишком стыдно идти в салон, куда я обычно хожу, они точно будут меня ругать. Я просто сбитая с толку дура.

– Брось, мы все совершаем глупости, – сказала Элисон. «Бог ты мой, значит, эта женщина тоже может ошибаться», – ошеломленно подумала она. Раньше, когда бы она ни видела Джини, та либо накрывала на стол, либо разливала чай. Воплощение идеальной хозяйки, она всегда правила балом. И поэтому Элисон считала ее не то чтобы врагом, но определенно кем-то лучшим, чем она сама, кем-то, живущим богатой и полной жизнью, не такой, как у Элисон. Она вызывала зависть.

А на самом деле Джини была всего лишь женщиной, которая обожала своих внуков, переживала из-за плохого поведения сына. И еще ее плохо подстригли. Иными словами, обычная женщина.

– Хочешь, пока буду тебя стричь, я тебе расскажу о моих кошмарных свиданиях вслепую? Это тебя развеселит, – пообещала Элисон. – И мы посмотрим, кто из нас дура. Смотри, как насчет утра вторника? Я найду для тебя время.

– Утро вторника – это идеально, – с благодарностью ответила Джини. – Свидания вслепую, значит? Как интересно! Спасенная прическа и хорошие истории. Пожалуй, я уже не вернусь в прежний салон.

Элисон улыбнулась ей, думая о том, что она совершенно неправильно воспринимала эту женщину. Абсолютно неправильно.

– Отличная новость, – сказала она неожиданно для самой себя. – Получишь весомую скидку как член семьи.

Семья, повторила она про себя, когда Джини улыбнулась в ответ, и они договорились о времени. Как будто распахнулась дверь и Элисон только что вошла в нее.

Глава двадцать девятая

Едва Фрэнки переступила порог квартиры после катастрофической встречи с Джулией, Крэйг вышел в коридор и странным, напряженным голосом спросил, где она была. И Фрэнки мгновенно поняла, что он видит ее насквозь и точно знает, где она была.

Слава богу, ей навстречу бросился Фергюс, радостно приветствуя обычным «Мамулечка!» и обхватывая ее ноги. Фрэнки наклонилась к нему и выгадала несколько коротких мгновений, возясь с ним. Ее сердце громко стучало, пока она думала, как лучше ответить Крэйгу, чтобы не спровоцировать приступ ярости. Вообще ей казалось, что она уже несколько недель ходит вокруг него на цыпочках, только бы он не срывался на нее. «Вел ли он так с себя с Джулией?» – думала Фрэнки, снимая обувь и позволяя волосам скрыть ее лицо, пока она боролась со своими мыслями. Ей хотелось, чтобы вернулся прежний Крэйг. Расслабленный, легкий в общении мужчина, который давал ей ощущение счастья, а не доводил до отчаяния.

– Привет, – спокойно сказала она, выпрямляясь. Фергюс крепко вцепился в ее руку и пытался рассказать ей о голубе, которого видел из окна. Фрэнки посмотрела прямо в глаза Крэйгу и заметила, какое напряженное у него лицо. О боже! Джулия рассказала ему, поняла она, и сердце у нее упало. – У вас тут все в порядке?

– Я спросил тебя, где ты была, – повторил Крэйг, – потому что я получил очень странное сообщение, пока ты отсутствовала. – Он вытащил телефон из заднего кармана и прочел вслух:

– «Отправляешь свою подружку на встречу со мной, потому что сам слишком напуган? Трус!» – Он посмотрел на Фрэнки. Незачем было говорить что-то еще.

– Я… – Под его пристальным взглядом Фрэнки будто онемела. («Чертова Джулия, – сердито подумала она. – Ну почему она делает все, чтобы вызвать к себе антипатию? Даже когда я пыталась помочь».) – Я подумала, что это хорошая идея, – едва слышно ответила она после недолгого молчания.

– Ты подумала, что это хорошая идея. – Крэйг скрестил руки на груди. На его лице было холодное выражение. И у Фрэнки мгновенно включился механизм самозащиты.

– Да, это так, – с горячностью ответила Фрэнки. – Потому что, отказываясь говорить с ней и не соглашаясь на помощь посредника, ты довел Джулию до этого. Ты заставил ее обороняться. Это тебе следовало бы пойти и поговорить с ней лицом к лицу, а не мне. И тебе следовало бы это сделать с самого начала!

Фергюс прижался к ее ноге и уткнулся в нее лицом.

– Мамулечка, – жалобно сказал он.

– Ты ее не знаешь, – бросил Крэйг.

– Только это я от тебя и слышу! Поэтому я захотела увидеть ее, потому что у нее есть право быть выслушанной. Потому что она, в конце концов, его… – Фрэнки вдруг осознала, что Фергюс рядом, что он прижимается к ее бедру и повторяет:

– Мамулечка, мамуля!

Она нагнулась и подхватила его на руки.

– Сейчас неподходящий момент, – сказала Фрэнки, держа малыша на руках. – Да, мой дорогой, все в порядке, – успокоила она его.

– Тебе не следовало ходить на встречу, – упрекнул ее Крэйг. Он как будто не услышал Фрэнки. – Я этим занимаюсь, я знаю, что делаю. И я не нуждаюсь…

– Но, Крэйг, твоя манера «этим заниматься» означает раздражать ее и настраивать против нас, – парировала Фрэнки. – Я уже не говорю о том, что ты отодвигаешь меня в сторону при каждой возможности, отказываешься что-либо со мной обсуждать. И от этого я чувствую себя так, словно мое мнение и мой вклад ничего не значат и не имеют значения. – Она свирепо посмотрела на него. – С меня хватит!

Фергюс громко заплакал, вероятно, от изумления, потому что Фрэнки никогда не повышала голос. Она погладила его по волосам и успокаивающе похлопала по спине.

– Все в порядке, малыш. Никто на тебя не сердится. Давай-ка пойдем в гостиную и достанем твои кубики, – сказала она, пока Крэйг снова не набросился на нее и не усугубил ситуацию.

Спустя несколько минут он пришел в гостиную, где Фрэнки высыпала из коробки на ковер деревянные кубики для строительства и вместе с Фергюсом разбирала их. Спокойствие было восстановлено.

– Я поняла одно, – начала она, складывая зеленые кубики в кучку. – Думаю, Джулия даже отдаленно не готова к тому, что предполагает материнство, и ничего толком не продумала. Но я считаю, что у нее есть право на то, чтобы ее воспринимали всерьез, и право начать сначала с… – Она кивком указала на Фергюса, не желая, чтобы он понял, что является предметом разговора. – И у него есть на это право. Ради него нам нужно сделать так, чтобы эти отношения были хорошими. Если в будущем он узнает, что ты лишил его этой возможности, он никогда тебе этого не простит.

Это была самая длинная речь Фрэнки на тему Джулии. Но на Фергюса этот поток слов не произвел никакого впечатления. Его куда больше заботило то, что его отец стоит и ничего не делает, хотя мог бы помочь с чем-то важным.

– Мне нужны красные кубики, папочка, – тоном повелителя сказал он.

Крэйг опустился рядом с ними на колени и начал послушно выбирать красные кубики.

– Прости, – хрипло извинился он спустя какое-то время.

– Мамулечка из-за тебя стала грустная, – обвиняюще произнес Фергюс еще до того, как Фрэнки успела ответить. Мальчик прислонился к ней и похлопывал ее по колену пухлой ручонкой, глядя на Крэйга с крайним неодобрением. – А потом я стал грустный.

У Фрэнки затрепетало сердце от любви к ее преданному чувствительному мальчику, выражение лица которого говорило: «Всегда надо поддерживать мамулечку». Ее настолько переполняли чувства, что она больше не могла сказать ни слова.

– Прости, приятель, – сокрушенно сказал Крэйг и подвинул сыну кучку красных кубиков в знак извинения. – Больше никто не будет кричать.

– Что ж, хорошо! – Фергюс произнес это так по-взрослому, что Фрэнки с трудом удержалась от смеха. Потом он сосредоточенно нахмурился, строя башню из красных кубиков. – Теперь голубые, – приказал он, и Фрэнки с Крэйгом оба принялись выбирать нужные кубики.

– Голубые сейчас будут, – заверила его Фрэнки.

Остаток дня они поддерживали хрупкое перемирие, были вежливы друг с другом в присутствии Фергюса, но Фрэнки чувствовала напряжение между ними, воздух как будто звенел от невысказанных слов. Никогда раньше она так не возражала Крэйгу, никогда не выговаривала ему за его поведение. Разумеется, отчасти это было связано с тем, что в прошлом они всегда ладили и ей не приходилось отстаивать свое мнение и спорить с ним. Их мнения не совпадали по мелочам: какой фильм посмотреть на «Нетфликс», чья очередь мыть посуду. Из-за этого и спорить особо не хотелось. Но, высунув голову из-за бруствера на этот раз, дав ясно понять, что ее чувства противоположны его чувствам, Фрэнки не могла не думать о том, как дальше будут складываться их отношения. Одно она знала наверняка – к прошлому уже не вернуться. Бутылку откупорили, джинн давно вылетел на свободу.

Крэйг выглядел задумчивым и озабоченным. Остаток дня он не включал свой ноутбук и ушел с Фергюсом гулять. Вернулись они с полной сумкой книг с картинками из библиотеки, бутылкой дорогого на вид мерло и вкусной едой на ужин. Фрэнки тем временем воспользовалась их отсутствием и попыталась поработать, но сосредоточиться не смогла. Казалось, они оба играли привычные роли, но теперь все выглядело неестественным и вымученным.

Когда они поужинали и Фергюс уже уснул, Крэйг повернулся к Фрэнки и спросил:

– Бокал вина? – По его тону было понятно, что это всего лишь преамбула к серьезному разговору.

– Давай, – ответила она, пытаясь сохранять спокойствие. «Ну вот, начинается», – подумала Фрэнки, слыша, как он возится в кухне. В любую минуту она могла получить откровенную реакцию на свою критику. И на этот раз под рукой не будет Фергюса, который сыграл бы роль громоотвода. У Фрэнки появилось ужасное чувство, что Крэйг опять упрется и откажется смотреть на ситуацию под любым другим углом, кроме своего собственного.

Крэйг вернулся в гостиную, сел рядом с Фрэнки на диван и поставил бокалы на столик перед ними. Уже по тому, как он сидел – подавшись вперед, руки опущены между колен, – она видела, что он напряжен. Потом он искоса посмотрел на нее и выдал:

– Я думаю отказаться от ведения колонки.

– Ой! – Фрэнки опешила. Зарезать курицу, несущую золотые яйца? Этого она не ожидала. – Серьезно?

Он кивнул.

– Фергюс в сентябре идет в школу. Пожалуй, подходящее время, чтобы закончить. – Крэйг повертел бокал с вином, и свет от люстры заиграл на темно-красных волнах. – Я думал об этом несколько дней, – признался он. – Ты уже поднимала эту тему, да и наша подруга Джулия совсем недавно высказалась на этот счет. – Крэйг тяжело вздохнул, глядя в бокал. – Мне неприятно такое говорить, но, вероятно, вы обе правы. – Он снова покосился на Фрэнки. – Как ты думаешь? То есть я хочу сказать, ты ведь тоже имеешь доход с моей колонки. Я знаю, что у тебя еще есть кое-какая работа, но…

Ему незачем было расшифровывать, что значит «но». Но… это твой самый крупный источник дохода. Но… это гарантированный заработок каждую неделю. Но… это был наш совместный проект в течение нескольких лет, а теперь заканчивается целая эпоха. «По крайней мере, он поинтересовался моим мнением», – осознала Фрэнки.

– Я тоже думаю, что сейчас подходящий момент, – ответила она, тщательно подбирая слова. – Мне бы не хотелось, чтобы Фергюс нервничал, если учителя или родители одноклассников узнают его имя и сложат два и два. Нам все равно надо было в какой-то момент подвести черту. – Фрэнки замялась, вспомнив колкость Джулии на тему колонки. Она назвала ее еженедельным циничным упражнением по зарабатыванию денег за счет Фергюса. Фрэнки надеялась, что изменившееся мнение Крэйга будет воспринято как признание того, что к Джулии прислушались. – В любом случае у меня остаются мои драконы, а ты придумаешь другие темы для статей, – продолжала она, пытаясь его ободрить. – Мы справимся. Мы из тех пони, у которых не один трюк в запасе, верно?

Крэйг кивнул.

– Вот именно, – согласился он.

Они оба робко потягивали вино, хотя оно было восхитительно фруктовым и его следовало бы пить большими глотками. Потом Крэйг заговорил снова:

– Послушай, ты раньше говорила, что я отодвигаю тебя в сторону и не слушаю тебя… Прости меня, я понимаю, почему ты так себя чувствовала. Я пер вперед, как бульдозер. – Он опустил голову. – Не слишком хорошо я с этим справился, да? Паника и разрушение – такой была моя стратегия, если подумать.

Фрэнки сумела улыбнуться краешком губ.

– Я бы не сказала, что ты был дипломатом, – ответила она и глубоко вздохнула. – Но я понимаю, почему ты так себя повел. Я тоже не хочу потерять Фергюса. Потому что тогда я перестану быть мамой. А мне нравится быть его мамой. Мне невыносима мысль о том, что его у меня заберут. – Голос девушки опасно задрожал, но она постаралась взять себя в руки. – Ты навсегда останешься папой Фергюса, но для меня… Но для меня все иначе. – Фрэнки резко замолчала, не желая заводить разговор об общих детях теперь, потому что они никогда раньше не обсуждали этот вопрос. Если у них когда-нибудь будет ребенок – она очень на это надеялась, – то родиться он должен от любви, а не как реакция на появление кошмарной бывшей подруги Крэйга.

– Как бы там ни было, – снова заговорила Фрэнки, вертя в пальцах ножку бокала и пытаясь взять себя в руки, – я вижу твое отношение к Джулии и понимаю, что внутри у тебя кипят обида и гнев. И это справедливо. Я бы, вероятно, на твоем месте отреагировала так же. Но мы не можем просто отгородиться от нее и надеяться, что она уйдет. Потому что Джулия настроена серьезно.

Крэйг удрученно кивнул.

– Дело в том, что я не хотел разрушать волшебство, – признался он. – Мне не хотелось, чтобы Фергюс узнал такие факты. Я думал, это будет слишком тяжело для него, собьет его с толку. Но ты права, нельзя вечно скрывать все от него. Мы можем честно объяснить ему ситуацию, но так, чтобы он не изменил своего отношения к тебе.

– Надеюсь, – сказала Фрэнки.

– Что же касается Джулии… – Крэйг снова вздохнул. – Знаешь, будь у меня выбор, я бы предпочел, чтобы она никогда не возвращалась. Но я понимаю, что у Фергюса образовалась бы дыра в жизни, пусть даже пока он этого не осознает. Поэтому, думаю, мы с ней поговорим, как ты и предлагала. Вернемся к плану А, сядем с ней за стол переговоров, посмотрим, сможем ли о чем-нибудь договориться.

– Если мы будем очень осторожно приучать к ней Фергюса, станем сами руководить процессом, будем всегда рядом с ним и станем двигаться вперед постепенно, то я уверена, что в долгосрочной перспективе всем будет хорошо, – сказала Фрэнки. Она рискнула посмотреть на Крэйга и увидела, что тот кивнул. Он наконец начал рассматривать ситуацию рационально, а не сквозь призму гнева. – Когда я сегодня разговаривала с Джулией, я попыталась показать ей реальную картину ухода за ребенком – практическую сторону, трудности – не для того, чтобы напугать ее, а для того, чтобы просветить. – Теперь наступила ее очередь вздыхать. – Хотя дело кончилось тем, что я ее разозлила, потому что она выбежала из кафе, не желая меня слушать.

Фрэнки поморщилась, ожидая, что Крэйг опять примется ругать ее за то, что она сделала. Но он сказал:

– Она тяжелый человек. – И они как будто снова оказались на одной стороне.

– Да, – согласилась Фрэнки, вспомнив враждебность Джулии, ее издевки, то, как она ушла, как только разговор принял неприятный для нее оборот.

Крэйг взял Фрэнки за руку:

– Прости, что набросился на тебя. Ты последний человек, с кем бы я хотел поссориться.

– Аналогично, – ответила она. – Давай пройдем через это вместе. Больше никаких секретов.

– И больше никаких попыток отодвинуть тебя в сторону. – Крэйг сжал ее пальцы. Они снова были равными, были союзниками.

– Договорились, – ответила Фрэнки, сжимая его пальцы в ответ.

Глава тридцатая

Прошло несколько недель, и душные, влажные ночи и грозы июля уступили место солнечному, приятному золотистому августу. После разговора с дочерью Элисон не стала тратить времени даром и принялась за дело. Первое и самое пугающее, что она сделала, – записалась на прием к психотерапевту, которого ей порекомендовала Молли. Она не знала, радоваться или пугаться, когда ей сказали, что появилось свободное место на следующей неделе.

Сев в поезд до Лидса, чтобы попасть на прием, Элисон проделала весь путь до кабинета психотерапевта, располагавшегося над салоном красоты рядом с рынком Киркгейт. Ее провели в светлое, комфортное помещение. Женщина средних лет со спокойным голосом и сочувствующим взглядом представилась как Эмили, а потом просто сказала:

– Итак, Элисон, расскажите мне немного о том, почему вы здесь.

И в следующую минуту Элисон поймала себя на том, что рассказывает всю трагическую историю смерти Рича, ничего не утаивая. Слезы капали у нее с подбородка, когда она снова оживила всю свою сердечную боль. Шок, боль, стыд. Она не смогла попрощаться с мужем, как и не смогла вовремя помочь ему. Элисон ограничила круг общения, выстроила стены вокруг себя из-за чувства вины, из-за страшного ощущения, что она подвела мужа.

– Я никогда по-настоящему не говорила об этом раньше. – У Элисон совершенно сдали нервы, и она разрыдалась. – Потому что я не хотела, чтобы об этом узнала дочь. Он был ее героем. Она была бы так огорчена.

– Вы не обязаны говорить что-то дочери, – сказала Эмили своим спокойным голосом. – Важно, что вы рассказали кому-то, что вы больше не держите все свои чувства под замком. Только это имеет значение.

Элисон слишком сильно плакала, поэтому не смогла ответить, только кивнула. Эмили подала ей коробку с бумажными носовыми платками.

– В этом не было вашей вины, Элисон, – мягко сказала она. – Вы же это знаете, правда? Вы не виноваты и не должны винить себя.

Ее наконец избавили от чувства стыда, луч света пробился сквозь удушающую тьму. В этом не было вашей вины. Как отчаянно ей хотелось услышать эти слова, получить отпущение.

– Благодарю вас, – сумела она произнести дрожащим голосом, снова и снова повторяя про себя эти слова. В этом не было вашей вины. А потом они с Эмили просто поговорили, и Элисон становилась все спокойнее и спокойнее, пока, к ее огромному удивлению, психотерапевт не сказала ей, что прошел час и их встреча подошла к концу.

– Возвращайтесь на следующей неделе и расскажите мне о том, чего вы очень ждете в будущем, – сказала Эмили, когда Элисон поблагодарила ее и промокнула глаза. – Подумайте, как бы вы могли физически отпустить ваше горе. Вы можете рассортировать старые фото или убрать вещи, с которыми связаны печальные воспоминания. Или вы можете попытаться изменить ваши мысли о покойном муже. К примеру, вспоминать, что у вас были хорошие времена, вместо того чтобы думать, как отчаянно вам его не хватает. Даже если это будет крошечное изменение, я хочу о нем узнать.

Элисон думала об этом всю дорогу домой, сидя в вагоне поезда и чуть покачиваясь в такт движению. Чего бы ей хотелось в будущем? Ну, Робин пригласила ее вместо Джона поехать вместе с ней и детьми в Португалию, и это было бы замечательно. В прошлом она не любила путешествовать. Поездки вызывали чувство еще большего одиночества, чем нахождение дома. И ей не хотелось оставлять дом пустым. Но Элисон уже поговорила с соседями, Лиз и Винсом, и те заверили ее, что присмотрят за домом. Учитывая тот факт, что Лиз только получила повышение и стала сержантом полиции, Элисон не сомневалась, что на нее можно положиться.

А еще она очень ждала встречи с Джини и членами кружка по вязанию. Две недели назад, пока она стригла Джини, завязался легкий, дружеский разговор. Оказалось, что они очень похожи и одинаково смотрят на некоторые вещи. Обе считали, что у них замечательные внуки. Элисон всегда легко болтала с клиентками – невозможно быть парикмахером и не уметь разговаривать с людьми, – но эта стрижка и укладка феном сопровождались смехом и откровениями, чего Элисон совершенно не ожидала. В конце Джини сказала:

– Элисон, может быть, ты любишь вязать? Потому что тебе бы понравились девочки – и один мальчик! – в кружке по вязанию, куда я хожу каждый четверг. Поверь, это не кучка старых перечниц. Они замечательная компания. Если ты захочешь к нам присоединиться, мы будем очень рады.

Еще недавно Элисон по привычке ответила бы «нет», как отвечала на все похожие приглашения. По четвергам вечером? Нет, наверное, не получится. Ведь она пропустит серию «Жителей Ист-Энда», реалити-шоу, которое ей нравится! Но, к собственному удивлению, Элисон согласилась, а потом получила невероятное удовольствие от самого веселого вечера, который у нее выдался за последнее время, несмотря на то что ее способности к вязанию оказались ужасными.

– Не беспокойся, некоторые из нас приходят сюда только ради пирога и сплетен, – усмехнувшись, заверила ее одна из женщин. – Не говоря уже о джине.

Поэтому да, Элисон хотелось увидеть их снова. Так проводить вечер было куда лучше, чем смотреть телевизор. Что же касается инструкций Эмили найти способ физически избавиться от горя… Что ж, у Элисон появилась идея и на этот счет.

Вернувшись домой после визита к психотерапевту, она отправилась прямиком в гараж, где автомобиль Рича – забытый и ржавый – стоял с того момента, как они с Робин переехали в этот дом. Правда, она иногда сидела здесь и плакала.

Элисон оглядела гараж и осознала – впервые, если быть честной, – что помещение вполне достойное. Если она продаст машину, избавится от всех коробок с барахлом, стоявших вдоль стен, то легко сможет сама сделать косметический ремонт и, может быть, положит на бетонный пол подходящий теплый ковер. При правильном освещении – возможно, она даже добавит окон – в доме появится еще одна комната. Ее можно будет использовать как кабинет и разбираться там с бумагами. Или превратить в комнату для шитья, поставить стол для раскроя тканей и швейную машинку, чтобы не освобождать каждый раз обеденный стол, когда ей захочется что-нибудь сшить. Элисон могла бы даже устроить здесь домашний тренажерный зал, чтобы поддерживать форму. Ее глаза расширились от такого количества возможностей. Воображение нарисовало Элисон улучшенные, энергичные версии самой себя. Вообще, чем больше она об этом думала, тем сильнее склонялась к мысли о том, что гараж пропадает впустую из-за этого старого автомобиля, какие бы трепетные чувства он у нее ни вызывал.

В конце дня «Дженсен» стал уже просто машиной: металлические детали, шины, механизмы. Автомобиль не мог заменить или вернуть Рича. Правда заключалась в том, что присутствие «Дженсена» в гараже ее дома вызывало у нее печаль.

– У нас с тобой были хорошие времена, – положив руку на капот, произнесла она слова, которые подсказала ей Эмили. – Но теперь нам пришла пора пойти разными путями. – Она ждала, что от сожаления у нее больно сожмется сердце, как бывало в прошлом, когда Робин заговаривала о продаже машины. Но в этот раз сердце только чуть-чуть щемило. С этим она сможет жить.

Приняв решение, Элисон действовала быстро. На следующий день она позвонила местному дилеру, который специализировался на классических автомобилях. Счастливая случайность: оказалось, что Элисон уже много лет стрижет его невестку, поэтому она знала, что он ее не обманет. Как только дилер осмотрел автомобиль и протестировал на ходу, он предложил Элисон такую хорошую цену, что она едва не упала в обморок от изумления. Столь внушительная сумма означала, что Элисон сможет немного раньше выйти на пенсию, если захочет. А еще она сможет финансово помочь Робин, если материальное положение дочери пошатнется после развода. Да что там, она даже сможет побаловать себя новой машиной, ведь ее древняя «Хонда Джаз» всю прошлую зиму проявляла свой дурной характер.

– Я согласна, – сказала Элисон, пожимая дилеру руку. Она не почувствовала ни малейшей вины или печали, когда он уехал на «Дженсене». Напротив, она стояла посреди пустого гаража и почти ощущала, как воздух вибрирует от предвкушения чего-то нового. «Что бы Судьба ни предложила мне в следующий раз, я это приму, – подумала она, улыбаясь. – Я скажу – да».

Судьба, как и сама Элисон, в этот момент тоже не медлила. Тем же вечером, когда Элисон занималась счетами, сидя за кухонным столом, в нижнем правом углу экрана ноутбука мигнуло оповещение. Новый человек хотел добавиться к ней в друзья на Фейсбуке.

По правде говоря, у Элисон было не слишком много времени на эту социальную сеть. Фейсбук казался ей нескончаемым парадом людей, гордящихся тем или иным своим достижением. «Молодец», – с сарказмом бормотала она всякий раз, когда ей приходило в голову заглянуть на свою страничку и разобраться с потоком информации, которая чаще всего вызывала у нее чувство собственного несоответствия. Кликнув на иконку в этот раз, чтобы узнать, кто набивается ей в приятели, Элисон поняла, что не чувствует ни малейшего интереса. Скорее всего, клиентка или кто-то из тех, с кем она когда-то училась в школе в Борнмуте и о ком она не думала последние пятьдесят лет. Ладно, не важно. Она примет этого человека в друзья, как принимала всех, потому что Фейсбук для нее ничего не значил.

Но тут она увидела имя, громко ахнула и еще раз вгляделась в экран. Томас Нэйлор? Господи! Этого не может быть! Или может?

Она попыталась рассмотреть маленькую фотографию рядом с его именем, надела очки для чтения, чтобы быть абсолютно уверенной. Томас Нэйлор! Это действительно был он, ее первая любовь. Она сразу же узнала его, несмотря на седину на висках. Это была его широкая улыбка, смеющиеся серые глаза и да, те же чуть оттопыренные уши.

– Кто бы мог подумать, – пробормотала Элисон, чувствуя, как щеки заливает горячий румянец и колотится сердце. Она заметила, что Томас прислал ей сообщение, и открыла его.

Дорогая Эли!

Неужели прошло уже сорок восемь лет? Не знаю, куда ушло время. На днях я слушал по радио шоу «Старые песни», и вдруг зазвучала наша песня. («Наша что? – должно быть, подумала ты. – И кто этот старый чудак?») Что ж, я говорю о песне Гарри Нильссона «Без тебя». Я сразу оказался с тобой в Королевском парке. Мне снова было семнадцать лет.

Элисон пришлось моргнуть несколько раз, потому что ей оказалось трудно все это переварить. Королевский парк. Том Нэйлор. Теплые весенние дни, желтые нарциссы и цветущие вишни. «Без тебя» – их песня – звучит по радио в каждом кафе и в каждом автомобиле уже несколько недель подряд. Разумеется, она ее помнила. Разумеется, она помнила его.

Эли Брили, подумал я. Что случилось с очаровательной Эли Брили? И я решил собрать информацию. Честно говоря, мне пришлось попросить внука помочь мне, он лучше разбирается в Интернете, чем я. И я тебя нашел. То есть я нашел Эли Тримэйн, как тебя теперь зовут.

Что ж, Эли Тримэйн, я надеюсь, что у тебя все хорошо. Надеюсь, жизнь была добра к тебе! И если ты слушаешь радио и однажды услышишь песню «Без тебя», то я надеюсь, что ты вспомнишь меня так же тепло, как я вспоминаю тебя.

С любовью, твой старый приятель Том.

Элисон осознала, что прижимает руки к груди. Ее рот приоткрылся. Том Нэйлор, тот самый парень, который уехал от нее! Он ушел служить на флот, и они расстались (о, сколько слез она пролила!). А когда он вернулся, Элисон уже встречалась с Ричем и они говорили о том, чтобы пожениться и переехать в центр Великобритании, где Ричу предлагали новую работу. Том Нэйлор. О боже! Живет ли он до сих пор в Борнмуте? Женат ли он? А вдруг это ее награда от Вселенной за то, что она наконец продала автомобиль Рича?

«В третий раз повезет, мама». Элисон вспомнила слова дочери и закатила глаза.

– Смех, да и только, – пробормотала она чуть слышно, но вместе с тем она улыбалась и перечитывала сообщение. О, как отчаянно Элисон была тогда влюблена в Тома. Как она восхищалась им! «Никаких сомнений, он давно и прочно женат, – сурово напомнила себе Элисон. – Он, вероятно, обожает свою красавицу жену. Том упоминал внука, так? Значит, там целый выводок лопоухих детей. Хорошие мужчины всегда женаты.

И все же, принимать ли его в друзья? Разумеется, черт подери. Напишет ли она ему в ответ? А как же. Неужели у нее действительно затрепетали бабочки в животе и голова кружится так, словно она только что сошла с карусели на ярмарке? Да. Да, так и есть. Кто бы мог подумать?»

Под действием воспоминаний о прошлом она тут же напечатала ответное сообщение:

Дорогой Том!

Боже мой, да, конечно же, я тебя не забыла! Я так рада, что ты о себе напомнил! Как приятно услышать о тебе после всех этих лет!

В целом жизнь была добра ко мне, если не считать нескольких ударов. Я вдова, но у меня прекрасная дочь, Робин, и замечательные внуки, Сэм и Дейзи. Я живу в Харрогите и управляю собственной бизнес-империей… Ну, я самозанятый парикмахер, что, впрочем, одно и то же.

А ты как? Расскажи мне подробнее. Ты все еще живешь в Борнмуте? Счастлив ли ты? Иногда мне пишет Дебора Грейлин. Ты ее помнишь? Она была моей лучшей подругой, блондинка с прической каре. Она еще работала в чайных. Теперь она живет в Пуле, и у нее маленький магазин подарков.

Элисон остановилась, потом стерла все, что написала о Деборе. Она нахмурилась и подумала, что Том, возможно, не захочет слушать все эти старушечьи сплетни. Но потом она вспомнила, что они с Робин пообещали друг другу быть смелыми, и ту клятву, которую она дала Судьбе – всегда говорить «да». Поэтому Элисон осмелилась увеличить ставку. А почему нет? Если Вселенная предоставляет ей шанс, то наименьшее, что она может сделать, – показать свою заинтересованность.

Забавно, но я вспоминала тебя (с теплом!) на позапрошлой неделе, когда ходила на свидание вслепую. Я очень нервничала, поскольку давно не практиковала ничего подобного. Но потом по какой-то причине я вспомнила наше с тобой первое свидание в кинотеатре. И это напомнило мне, каким приятным может быть свидание с подходящим человеком. К сожалению, в этот раз все обернулось полной катастрофой – человек оказался совершенно неподходящим! – но это не важно!

Боже, не выглядит ли она отчаявшейся? Или слишком легкомысленной? Элисон закусила губу, перечитывая напечатанное, пытаясь представить, что бы подумала его жена, если бы это увидела. В общем-то, она все же немного флиртовала. Поэтому Элисон стерла весь абзац, не желая произвести неправильное впечатление.

Потом ее осенило, что она может посмотреть профиль Тома в Фейсбуке, раз они с ним теперь друзья. Оставив свое сообщение как черновик, она кликнула на его фотографию, и ей открылись детали, а вместе с ними изумительная фотография Тома, красивого, с улыбкой на лице и маленьким ребенком на плечах.

«Что ж, давайте посмотрим», – подумала Элисон. Том жил в Ноттингеме. Вот и ответ на ее вопрос о Борнмуте, хотя Том оставил несколько комментариев о «Черриз». Это было прозвище футбольного клуба из Борнмута, значит, он не полностью порвал со своими корнями. Что еще? Красивая фотография с выпускного его внука. Том стоит рядом с молодым человеком, едва не лопаясь от гордости, положив руку ему на плечо. Снимки с прошлого Рождества: несколько маленьких веселых ребятишек в гостиной с большой елкой, украшенной иллюминацией. Снимки черного лабрадора в лесу. Кто-то – его дочь, возможно? – празднует свое сорокалетие. «Никаких признаков жены», – подумала Элисон. Ее интерес усилился, пока она прокручивала фотографии дальше. И еще дальше. Нет, никаких признаков жены. И это было интересно.

Она вернулась к незаконченному сообщению и перечитала его еще раз. Потом добавила:

Мне бы хотелось узнать, как у тебя дела и чем ты занимался все эти годы. И если вдруг окажешься в Харрогите, заходи в гости!

С любовью, Элисон.

Вот так. Она нажала «Отправить», пока не успела передумать, и осталась сидеть перед ноутбуком. Ее лицо расплылось в широкой улыбке, когда она подумала о том, как Том будет читать ее сообщение в сотне миль от нее. Том Нэйлор, значит. Том Нэйлор! Неужели ее жизнь вот-вот сделает интересный поворот? Так думала Элисон, наливая себе чай. Если поворот был связан с Томом Нэйлором, то она очень на него надеялась.

Тем временем в Йорке Банни, также известная как Рэйчел, чувствовала себя так, будто она вот-вот вырвется из мрачного облака и окажется на залитых солнцем вершинах. С того момента, как она вышла из больницы, придя в себя и получив великолепное обручальное кольцо, которое теперь сверкало на левой руке, она чувствовала себя другой женщиной. Она в безопасности. Ее приняли такой, какой она была. Больше никакого притворства. Больше никаких секретов. От осознания этого у нее даже походка изменилась.

Теперь, когда жизнь ощущалась более безопасной, Банни долго и усиленно думала о том, что ей хочется делать дальше. Хотя ее без церемоний вышибли из SlimmerYou, она все равно гордилась своими выступлениями в этой программе и знала, что она вдохновила немало других худеющих. Поэтому Банни решилась и сняла помещение местной сельской ратуши, чтобы вечером по средам в течение часа проводить заседания собственного клуба следящих за весом. Она планировала делиться советами и секретами, которые успела накопить, и знала, что сможет подбодрить и поддержать членов клуба. Жасмин, ее босс, позволила ей выставить объявление в окне кафе, а Дэйв помог создать и напечатать сотни флаеров, рекламирующих ее клуб. Число членов клуба росло неделя за неделей. Информация о нем начала передаваться. Она впервые почувствовала себя так, словно нашла свое место, своих людей. Банни знала, через что они проходят, и могла помочь им на этом пути. Она брала очень небольшие деньги – только чтобы покрыть расходы на аренду ратуши, – так как считала, что если с ее помощью люди станут спортивнее и счастливее, то это стоит любых денег.

– Меня зовут Рэйчел Холлидей, и я живое доказательство того, что вы можете изменить вашу жизнь, – говорила она в начале каждого заседания клуба, и Рэйчел была уверена в каждом слове.

Было и еще кое-что. Рэйчел вернула себе свое имя, и оно перестало ощущаться как имя жертвы. Она была счастлива, что самые близкие ей люди продолжают называть ее Банни, но решила, что не станет прятаться за этим прозвищем от остального мира. Зачем ей это делать? Она не совершила ничего, чего должна была бы стыдиться. Теперь девушка гордилась тем, что выжила, гордилась своей внутренней силой.

Итак, Банни работала в кафе, вела занятия в клубе следящих за весом и искала курсы, доступные в колледжах неподалеку. Она могла бы заняться флористикой – ей нравилось думать об этом – или стать персональным тренером, что тоже было бы круто. Возможно, Банни займется и тем, и этим и станет плетущим венки фитнес-ниндзя.

И еще надо было спланировать свадьбу с Дэйвом. Это было самое приятное. Она так долго избегала всяких обязательств, но теперь, когда ее прошлое перестало быть тайной, не могла дождаться, когда выйдет за него замуж. Рассказать ему все свои секреты было все равно что подставить хищнику свой мягкий, уязвимый живот, но Дэйв ни на минуту не проявил нерешительности, ни разу не подвел ее. Его любовь была словно защитный кокон вокруг нее, исцеляющий старые раны, позволяющий ей чувствовать себя защищенной, счастливой и обожаемой. Да и «Рэйчел Мортимер» звучало неплохо, верно? Ее ожидало полное преображение.

В порыве энтузиазма они поспешили забронировать дату бракосочетания на раннюю весну. Свадьба обещала быть скромной («Ну, насколько может быть скромной свадьба, куда притащатся все Мортимеры», – с иронией признал Дэйв), но она искренне надеялась, что ее мама и брат захотят присутствовать на торжестве. Переезд в Йоркшир стал для Банни способом освободиться от прошлого, но вместе с ним она отрезала себя и от своей семьи, если не считать поздравительных открыток на дни рождения и на Рождество, чтобы сообщить, что с ней все в порядке. Теперь, когда Банни собиралась бросить якорь, она чувствовала, что стоит попробовать наконец соединить два ее мира, навести мосты. Можно не любить свое прошлое, но нужно с ним примириться, поняла она. Можно посмотреть на прошлое бесстрастно и увидеть, как далеко вы ушли. И потом, родные будут счастливы за нее. В этом она была уверена. Возможно даже, они будут счастливы настолько, что позволят ее племяннице Хлое быть подружкой невесты. Банни очень на это надеялась.

«У меня все налаживается, – написала она маме и брату в приглашениях на свадьбу. – Мне кажется, что в Йорке мне дали замечательный шанс начать новую жизнь, и я очень счастлива. Я была бы очень рада, если бы вы могли быть в этот день с нами. Возможно, мы могли бы встретиться еще и перед Рождеством, чтобы вы познакомились с Дэйвом. Он по-настоящему замечательный человек».

Чистая страница, второй шанс, совершенно новая глава, подумала Банни, занимаясь делами и определенно чувствуя прилив оптимизма. Какой бы ни стала эта следующая глава, у Банни было такое чувство, что она могла выйти самой лучшей.

Глава тридцать первая

Мишура раскачивалась на ветру, на столах уже почти ничего не осталось, тетушки отплясывали на танцполе среди мигающих огней. Это было семейное сборище Мортимеров перед Рождеством в сельской ратуше, и пришли все. Джон поглядывал через зал на Робин и детей, ведя неуклюжую беседу с одним из дядюшек. Элисон хохотала в углу вместе с Джини и их подругами по вязальному кружку, успев с ними крепко подружиться. Фрэнки впервые приехала на уик-энд. То есть это был второй ее приезд, если считать судьбоносное появление в день золотой свадьбы Гарри и Джини. Ближайшие родственники получили строгие инструкции, как вести себя, чтобы Фрэнки почувствовала, что ей рады, что она – часть клана.

Пола и Фрэнки уже встречались, и встреча прошла замечательно. Пола удивлялась тому, как они сблизились после всего лишь двух встреч и множества телефонных разговоров. Расстояние не позволяло им забегать друг к другу на кофе, как и другие трудности: дети, работа и прочие обязательства. Но им удалось провести вместе выходные. Осенью Пола рискнула приехать в Лондон. Ситуация волновала ее и немного пугала. В конце концов, столько всего могло пойти не так, а она в чужом городе, далеко от дома. Но Фрэнки встретила ее на вокзале Кингс-Кросс, и, секунду помедлив, женщины заключили друг друга в такие крепкие объятия, что у обеих перехватило дыхание. Оторвавшись друг от друга, они, хохоча, оценили сходство их лиц и уже почти не умолкали в течение следующих сорока восьми часов, пока Поле не пришло время уезжать. Весь тот уик-энд она думала о том, как же хорошо иметь сестру, и вспоминала об этом всякий раз, когда говорила с Фрэнки по телефону или обменивалась с ней сообщениями. Возраст подкатывает к сорока, и ты думаешь, что жизнь уже ничем тебя не удивит, но сюрпризы не заканчиваются, и они могут быть неожиданно замечательными. А этот сюрприз оказался просто волшебным!

Гарри тоже проделал путь на юг в сентябре, чтобы встретиться с младшей дочерью, и вернулся с изумленной улыбкой счастья на лице. Оказалось, что они с Фрэнки оба фанаты крикета, и через друга Крэйга, спортивного журналиста, она раздобыла для них билеты на матч Йорка против Суррея на стадионе «Овал». Они отлично провели время, хотя с Гарри едва не случался сердечный приступ всякий раз, когда он слышал цену напитков. Джини была не в восторге от этой экскурсии, поэтому предпочла остаться дома и дала волю чувствам, исполнив несколько бурных пьес на фортепьяно. Но она, по крайней мере, его отпустила, не стала загораживать дверь своим телом, размахивая скалкой. Это был шаг вперед.

Теперь перед Фрэнки стояла более трудная задача: познакомиться со всеми остальными Мортимерами сразу, причем на их территории. Это означало, что ее представят сводным братьям и их партнерам, а также Мэтту, Льюку и Джо. И, разумеется, ей предстояла встреча, которой боялись все, – встреча с Джини.

– Все будет в порядке, мама, она невероятно милая, – уверяла Пола мать на неделе, когда та заехала к ней под предлогом помощи в составлении планов для вечеринки, а на самом деле для того, чтобы обсудить ситуацию. – Я знаю, для тебя немного странно, что Фрэнки будет с нами, но она действительно очень легкая в общении и дружелюбная. Вокруг будет столько людей, что ты можешь вообще к ней не подходить, если не найдешь в себе силы поговорить с ней.

– Гмм, – только и сказала Джини. А потом сменила тему.

Но все же Фрэнки приехала. Она находилась под одной крышей с Джини уже никак не меньше двадцати минут, и никто ей ничего особенного не сказал и не показывал на нее пальцем. Итак, никто из них не попытался сломать лед – Джини даже не смотрела на Фрэнки, – но это было только начало, напомнила себе Пола, разрезая торт и раскладывая куски по тарелкам. Она посмотрела на Фрэнки, которая разговаривала со Стивеном и Эдди в другой стороне зала. На ней была роскошная шелковая блузка, такая же голубая, как газовое пламя, темные джинсы и сапожки. Волосы свободно лежали по плечам. Фрэнки смеялась над рассказом Стивена. Пола взяла тарелки с тортом и пошла к ним, чтобы присоединиться к разговору.

– Подкрепитесь немного, – сказала она, раздавая тарелки. – Это мамина легендарная меренга с шоколадом и грецкими орехами. Калорийная радость на вилке. Как поживаешь, Фрэнки? – спросила она. – Надеюсь, тебя не засосал шумный северный контингент.

Фрэнки улыбнулась.

– Все хорошо! Все такие милые. Думаю, я уже успела поговорить с большей частью семьи. Ох, торт выглядит невероятно! Спасибо. И да, кстати… – Покопавшись в сумке, она вытащила что-то квадратное, завернутое в красную бумагу. – С днем рождения тебя, правда, с опозданием, прости, – сказала она. – Я бы отправила по почте, но это хрупкая вещь. Надеюсь, это тебе понравится.

– Спасибо! – с восторгом воскликнула Пола. Фрэнки уже прислала ей поздравительную открытку в начале месяца, и ничего другого она не ждала. – Так мило с твоей стороны. Твой приезд сюда уже стал для меня подарком, честно. Но этот подарок я тебе не отдам, – пошутила Пола.

Она принялась разворачивать бумагу, гадая, не будет ли подарком одна из работ ее талантливой сводной сестры. Пола увидела достаточно работ Фрэнки, пока гостила у нее в Лондоне – юмористические комиксы, нарисованные пером и тушью, яркие стилизованные рисунки с драконами, а также картины, висящие на стенах квартиры, – чтобы надеяться на то, что подарком окажется одно из творений Фрэнки. Пола сняла бумагу и увидела…

– О! Это же Оскар! – Фрэнки нарисовала собаку Полы, и пес вышел невероятно красивым и очаровательным. Каким-то образом, ни разу с ним не встречаясь, Фрэнки сумела передать искорки в блестящих глазах таксы, ее лукавый взгляд. – Как тебе это удалось?! Боже мой! Мне очень нравится!

– Здорово вышло! – воскликнул Стивен, заглядывая Поле через плечо. – Очень похоже. Этот его вид, будто он только что стащил колбасу, и все остальное.

– Великолепная работа, – поддержал его Эдди.

Льюк, старший сын Полы, оказался неподалеку и подошел посмотреть, чем все так восхищаются.

– Вау! – Он рассмеялся, увидев рисунок. – Круто. Ты это типа сама нарисовала, Фрэнки?

Она улыбнулась, покраснела и рассмеялась.

– Да. Я рада, что тебе нравится, – обратилась она к Поле. – Должна признаться, что я попросила Мэтта о помощи, и он прислал мне множество фото по электронной почте. Надеюсь, ты не сочтешь это чудовищным вмешательством в вашу жизнь.

– Конечно же, нет! Это потрясающе, спасибо тебе большое. – Пола обняла ее, а потом снова с сияющей улыбкой посмотрела на картину. Какой особенный, уникальный, продуманный подарок. Очень ли мелочно с ее стороны считать великолепные подарки еще одной причиной того, почему так прекрасно иметь сестру? Да ладно. Ну, считайте ее мелочной. – Мэтт, посмотри! – окликнула она мужа, поднимая над головой картину. Он как раз отошел от бара. На голове у него восседала помятая шапка Санта-Клауса.

– Ага! Мне нравится, когда план удается, – ответил он с улыбкой. – Мы устроили заговор, так, Фрэнки? Мы сговорились и действовали тайком. – Он оглядел картину и одобрительно кивнул. – Замечательно, правда? Сходство поразительное. Берегись, Фрэнки, теперь ребята закажут тебе портрет хомячка.

– Эй, все заказы принимаются с благодарностью, – рассмеялась Фрэнки. – Мы, самозанятые, никогда не говорим «нет». Несите хомячка!

Пола еще раз обняла ее и Мэтта тоже за его участие в этом плане.

– Отличная работа, вы двое, – со счастливым видом сказала она, прижимаясь к мужу и чувствуя себя опьяняюще довольной тем, что этот день проходит так хорошо. Она не только не считала, что Фрэнки вмешалась в ее жизнь, ей нравилось, что Мэтт и Фрэнки сговорились за ее спиной, чтобы сделать ей приятное. Они определенно поднялись на несколько позиций в ее списке подарков к Рождеству. Ей нужно будет найти для них обоих особенные ответные сюрпризы. Возможно, Мэтт все-таки получит ту электрогитару, о которой мечтает с тех пор, как они купили такой инструмент Льюку. Ну а ей самой, разумеется, придется купить для себя беруши.

Пола положила картину в безопасное место в кухне (на вечеринках Мортимеров обязательно происходило катастрофическое разлитие вина) и принялась раздавать торт остальным членам семьи, не забыв оставить самый большой кусок мужу. Господи, какой же счастливой она себя чувствовала, неожиданно поняла Пола, вспоминая о картине и не веря до конца в собственное везение. Все ее любимые люди собрались в одном месте, праздновали, танцевали и смеялись. Настоящая семья. Разумеется, семья немного изменилась за прошедшие полгода, но кто бы мог сказать, что это плохо? Мортимеры пережили в этом году разнообразные кризисы и стали сильнее. Возможно даже, они стали лучше. О, кстати, вот и первые аккорды ее любимой рождественской песни.

– Идем, ты же знаешь, что хочешь этого. – Она со смехом схватила Мэтта за руку и потянула его на танцпол.

– Как дети?

В другом конце зала Джон, который весь вечер держался в стороне, наконец набрался смелости и подошел к Робин. К сожалению – для него, во всяком случае, – его романтические мечты о том, чтобы свить любовное гнездышко с девушкой вполовину моложе, разлетелись вдребезги, когда Наоми его бросила. Поэтому он вернулся в Йорк разбитый, поджав хвост. Это случилось два месяца назад. После возвращения он несколько недель ночевал в свободной спальне в родительском доме, но теперь делил квартиру в Хеслингтоне с несколькими выпускниками университета и искал работу. Жалел ли он о содеянном? Очень.

– Почему бы тебе самому у них не спросить? – ответила Робин. Несмотря на сложную смесь гнева и ощущения предательства, в эти дни она не могла не испытывать капельку жалости к Джону. Заросший бородой и какой-то обтрепавшийся, он как будто сдулся после возвращения в город, вся его важность исчезла. «Робин, я был таким дураком, прости меня», – сказал Джон, когда они впервые увиделись после его возвращения. На его лице было выражение ожидания, и, очевидно, он ждал прощения и возобновления супружеской жизни. «Мы могли бы попробовать еще раз, да?» – умоляли его глаза.

Но Робин решила, что не сможет его простить. Он так предал ее, что она больше никогда не сможет ему доверять, как доверяла раньше. Хотя Джон всем своим видом выражал раскаяние, впустить его обратно в ее жизнь означало бы впустить в нее и сомнение. И кто бы захотел с этим жить? «Дети будут рады, что ты вернулся», – это единственное, что она сумела заставить себя сказать ему.

С тех пор они виделись довольно часто, но только по делу: родительские вечера в школе, обмен репликами на пороге, когда он присматривал за Сэмом и Дейзи днем или вечером. Это соглашение родилось из необходимости, но оно все равно ощущалось как неестественное.

– У детей все в порядке, – добавила Робин, немного смягчившись при виде его измученного лица. – Сэм хорошо сдал экзамены на прошлой неделе, а у Дейзи появилась новая лучшая подруга. Но я уверена, что они сами тебе все расскажут, если сумеют оторваться от игры Джо. – Она указала на детей, собравшихся вокруг младшего сына Полы, который показывал им что-то в своем телефоне. – По крайней мере, я надеюсь, что это игра, – шутливо добавила она.

Помолчав, Джон спросил:

– А ты как?

Последнее время он выглядел таким робким, что это не переставало ее удивлять. Это было все равно что разговаривать с незнакомцем, с сокращенной версией того мужчины, за которым она была замужем, и Робин не знала, как ответить. Как она? У нее все просто замечательно, спасибо, что спросил, Джон. Заканчивался первый семестр ее работы в университете, и она обожала свою работу: лекции, исследования, дух товарищества. Шли даже разговоры о том, чтобы весной Робин полетела в Сан-Франциско на конференцию по генной и белковой инженерии. Звучало очень заманчиво. А помимо этого были еще первый семестр в средней школе у Сэма, необходимость приготовить ужин каждый вечер и выстирать белье. Дел было много, и у нее практически не оставалось времени на то, чтобы тосковать по бывшему мужу. Гораздо важнее было то, что она теперь была невероятно довольна, потому что ее жизнь стала богаче и интереснее, в ней появились новые возможности.

Но подробно рассказать об этом Джону значило бы утереть ему нос.

– Спасибо, хорошо, – нейтрально ответила она. – А как твои дела?

Джон начал рассказывать о работе, которую надеялся получить на большом автомобильном заводе за пределами города. Там у него, судя по всему, был какой-то старый приятель, который, как надеялся Джон, мог бы помочь ему обойти отсутствие рекомендаций от университета и позорное изгнание оттуда. Робин смотрела в сторону, вежливо кивала и старалась не рассмеяться над тем, как ее мама отрывалась на танцполе вместе с подружками из кружка по вязанию и тетушками Джона. «Вы только посмотрите на нее», – восхищенно подумала она. Элисон стала другим человеком, занималась пилатесом, проводила время с новыми подругами («Они лучшие!» – в восторге сказала она дочери) и рассекала по городу и окрестностям в новеньком «Гольфе». И не только это. Недавно Элисон встретилась с Томом, своей первой любовью, и, по ее словам, он по-прежнему целовался лучше всех. Ну разве жизнь не идет по кругу? Все это большая спираль, которую вы неожиданно обнаруживаете, повторения и эхо прошлого в новой форме. В каком бы направлении ни стало развиваться будущее ее мамы, никто не мог отрицать, что Элисон расцвела в последние несколько месяцев. «Это мой средний возраст, если верить моей подруге Мо, – объявила она Робин по телефону два дня назад. – Она считает, что шестьдесят пять – новые тридцать пять. И боже, как это весело».

– Поэтому да, держу кулаки на удачу, – сказал Джо, явно завершая свой рассказ. Робин переключила внимание на него, поскольку он смотрел на нее в ожидании ответа.

– Держим кулаки, – искренне согласилась с ним Робин. Раньше она представляла, как Джон умирает ужасной смертью от какой-нибудь отвратительной венерической болезни, в одиночестве и желательно в сточной канаве, где крысы грызут его истекающее потом, покрытое язвами тело. Но теперь она стала более зрелой и действительно желала ему найти новую работу и наладить свою жизнь хотя бы ради детей. «Нет, ради него самого тоже, – поправила себя Робин, – чтобы Джон вернул себе былую уверенность и мог двигаться дальше».

– Как ты думаешь, вы с папой могли бы… снова быть вместе? – спросил ее Сэм, когда Джон вернулся в город. И надежда в его голосе едва не разбила сердце Робин. Разумеется, мальчик хотел вернуть отца домой, чтобы они вчетвером могли продолжать жить так, будто ничего не случилось. Дейзи задала примерно такой же вопрос. В былые времена Робин, вероятно, простила бы его и сделала все возможное, чтобы восстановить счастливую семью ради всеобщего блага. И прежде всего – чтобы сохранить лицо.

Но она покончила с притворством, поэтому собрала всю свою решимость и сказала детям правду как можно мягче. Нет, мама и папа не будут жить вместе. Они останутся друзьями (ну, это была натяжка, разумеется), и они по-прежнему очень, очень сильно любят Сэма и Дейзи, но жить они отныне будут в разных домах. И, честно говоря, у них все будет замечательно. Она за этим проследит. У них у всех все будет в полном порядке.

И в большей или меньшей степени так оно и было. Робин очень нервничала, когда Сэм в своем слишком большом блейзере и блестящих новых ботинках пошел учиться в среднюю школу. Но он быстро привык. Оказалось, что ему нравится химия (мальчик пошел в маму), и его пригласили принять участие в пробных тренировках баскетбольного клуба. Робин радовалась тому, что он перестал сутулиться, оценив преимущества высокого роста. Что же касается Дейзи, то ее увлечение насекомыми закончилось, и теперь она восхищалась Солнечной системой и освоением космоса. На день рождения девочки они втроем отправились в Национальный космический центр в Лестере, и это был, по выражению Дейзи, лучший день в ее жизни.

Робин восприняла это как знак того, что она хорошо справляется с ситуацией. Да, Дейзи и Сэм все еще скучали по Джону, и это было понятно. Она никогда не говорила Джону ничего подобного, но она тоже время от времени скучала по нему, по крайней мере по супружеской жизни. Но ее мир расширился в других направлениях, и это ощущалось как компенсация. Робин, к примеру, встречалась с Бет Бродвуд и с некоторыми другими мамами из школы, и они отлично проводили время. Виктория, ее босс, уговорила Робин присоединиться к Клубу разведенных. Это была группа замечательных женщин, которые всегда были готовы развлекаться по вечерам или встречаться за бранчем по субботам, когда дети были с отцами. Или, черт побери, просто выпить кофе вместе, если кому-то нужен был друг, чтобы поговорить. «Я с вами, – ответила Робин на приглашение Виктории присоединиться к клубу. – Во всем».

К тому же Робин поняла, что развод с мужем не означает конец общения и с его семьей, чего она очень боялась. «Войдя в семью Мортимер, с ними останешься навсегда», – заверила ее Джини. И Джини, и Пола помогали ей с детьми, следили за тем, чтобы их всегда приглашали на семейные мероприятия, и были очень добры к ней. Робин, Пола и Банни начали вместе бегать каждую неделю, а Дейзи с нетерпением ждала весны, чтобы быть подружкой на свадьбе Банни и Дэйва вместе с племянницей Банни Хлоей. Можно было сказать, что родные мужа стали для Робин друзьями.

– Прости, я отойду на минуту, – сказала она Джону, заметив Банни в другом конце зала и помахав ей рукой. Накануне вечером Робин получила от нее сообщение – Банни окончила курс обучения на персонального тренера, – и ей хотелось поздравить и обнять ее, а также стать клиенткой Банни. А почему нет? По мнению Робин, семья должна держаться вместе. – Мы еще поговорим, – пообещала она бывшему мужу, уже отходя от него. – Приветствую тебя, квалифицированный фитнес-гуру, – обратилась она к Банни. – Какая замечательная новость! Ты молодец!

Глава тридцать вторая

Фрэнки наслаждалась. «Так вот каково это – принадлежать к большой, дружной семье, где столько братьев, сестер, кузенов, мужей и жен», – размышляла она, пока к ней подходили новые родственники и представлялись. Она улыбалась их семейным шуткам и поддразниваниям. У них были общие воспоминания, истории, объединявшие их всех, были размолвки, было огромное семейное счастье. И вот теперь она тоже стала звеном этой цепи.

Пола успела покорить ее, Мэтт оказался таким же доброжелательным и приятным при личном общении, каким он был в их тайной переписке. (Фрэнки сказала Поле, что ее подруге нужен его совет насчет деревьев. Пола, разумеется, ничего не заподозрила.) Дэйв и Банни были просто очаровательны, они явно были влюблены друг в друга и почти все время держались за руки. Они оба были в высшей степени дружелюбными и сразу же пригласили ее, Крэйга и Фергюса на их свадьбу весной. Фрэнки не могла сказать наверняка, что произошло между Джоном и его женой (бывшей женой?) Робин, но они оба – по отдельности – были с ней очень любезны. Так же повели себя и Стивен с Эдди. Выяснилось, что Стивен – адвокат и специализируется на семейном праве, поэтому ему было интересно услышать сагу о Джулии.

– Будут проблемы, позвони мне, – сказал он, протягивая ей визитную карточку, и улыбнулся. – Или просто позвони, чтобы поболтать. Я могу дать совет как старший брат. А не только как юрист.

– Совет старшего брата, – фыркнул Эдди, возводя глаза к потолку. – Перед тобой младший ребенок в семье, который в восторге от того, что вдруг стал старшим братом, – насмешливо добавил он. – Фрэнки, не позволяй ему тобой распоряжаться. Он всю свою жизнь ждал этого момента!

Она расхохоталась, увидев возмущенное лицо Стивена.

– Я совсем не против, – заверила их Фрэнки. – Я тоже в восторге от того, что у меня теперь есть старшие братья и сестра. Ведь я всегда была единственным ребенком. И спасибо, – добавила Фрэнки, убирая визитку Стивена в сумочку.

Единственным человеком, который не подошел к ней и не поболтал с ней, была Джини, матриарх семьи. «Но это объяснимо, – подумала Фрэнки, глядя через зал на то, как она быстро собирала пустые тарелки и наклонялась, чтобы поднять упавший стакан для вина. «Ладно, все хорошо. Гарри заверил меня, что он «над этим работает». На большее я и не могу рассчитывать».

Славный старый Гарри. Ее папа! Они отлично провели время на крикете в сентябре. Им было легко вместе. Гарри отлично поладил с Крэйгом и Фергюсом и настоял на том, чтобы приготовить им на ужин бифштексы в тесте и картофельное пюре, явно его фирменное блюдо. Гарри старался освоить новое блюдо каждый месяц, объяснил он, сказав:

– Получается, что все-таки можно научить старого пса новым трюкам.

Особенным для Фрэнки было то, что Гарри входил в число тех немногих людей, которые знали ее маму в молодости. Он мог рассказать ей забавные истории о порывистой, нарушающей правила Кэти. И это стало для Фрэнки серьезным бонусом. Они уже договорились о том, что Гарри снова приедет к ним на Новый год и останется на несколько дней. Она очень ждала этого.

– А пока, что бы тебе ни понадобилось, обращайся ко мне, договорились? – сказал ей отец. – В конце концов, за тридцать четыре года у тебя накопился значительный капитал благосклонности в «Банке папочки». Так что требуй свое!

Дома у Фрэнки все немного успокоилось после бурного лета. Фергюс пошел в школу и большую часть времени чувствовал себя уставшим. На второй день он пришел в ужас от того, что ему вновь нужно надеть форму и отправиться в класс. («Что, опять?» – возмущенно спросил он.) Но теперь мальчик втянулся и с нетерпением ждал, когда они будут разыгрывать рождественскую пьесу в конце семестра, если судить по тому, как он при каждой возможности распевал в квартире рождественские гимны. Но было странно, что его целый день нет дома. Квартира казалась странно тихой и пустой без него, зато им с Крэйгом удавалось успешно работать, у них стало больше свободного времени, поэтому они этой пустоты и тишины не замечали.

Крэйг сообщил, что хочет закончить свою колонку о родительстве, и завершил ее очень милым текстом про планы на будущее. В конце он искренне поблагодарил читателей за невероятную поддержку, которую получал от них, когда только начал писать о том, каково быть отцом. В результате о нем заговорили в соцсетях сразу, как только эта колонка была опубликована. «Ты в тренде!» – написала ему сообщение редактор, и Крэйг получил множество добрых посланий от публики с пожеланиями его семье всего самого лучшего. И он, и Фрэнки нашли новое направление в своей работе, чтобы компенсировать закрытие колонки. Она получила заказ на оформление открыток и канцелярских принадлежностей ее фирменными драконами. Ей понравилось рисовать собаку Полы, поэтому Фрэнки решилась попробовать свои силы в прибыльном деле – написании портретов домашних любимцев. Она разместила рекламу своих услуг онлайн и уже получила восторженную реакцию.

Что касается Крэйга, он нашел формат для новой колонки под названием «Дорогой папа». Это был раздел советов по личным вопросам, где он делился отеческой мудростью с желающими. Пока что он коснулся таких тем, как ранняя диагностика рака яичек, лучшие способы оклейки комнаты обоями и методы прекращения истерики у малышей старше года. Он от души наслаждался разнообразием. Еще больше удовольствия ему доставило предложение одного издателя написать книгу о современном отцовстве. Польщенный оценкой и энтузиазмом издателя и ошеломленный предложенным гонораром, Крэйг почувствовал, что его вдохновение на подъеме, и, не тратя времени даром, взялся за написание первых глав.

Слава богу! Крэйг вообще выглядел более счастливым. Он снова стал прежним добродушным Крэйгом, как только дела с Джулией начали постепенно налаживаться. Они встречались втроем несколько раз в присутствии адвоката Джулии, чтобы понять, что делать дальше. Пока что им удавалось не доводить дело до суда и избегать официальных решений. Они больше не кричали друг на друга, и это уже прогресс.

Крэйг хотел постепенно, шаг за шагом, впускать Джулию в жизнь Фергюса, и она, к счастью, в конце концов с этим согласилась. Они начали очень осторожно. Сначала Крэйг и Фрэнки показали Фергюсу его детские фотографии, которых он никогда не видел. («Итак, ты уже знаешь, что дети появляются из живота женщины? Так вот, ты появился из живота вот ЭТОЙ женщины. Смотри, вот здесь она с большим животом, и ты внутри. А вот и ты! Это мамочка Джулия, помнишь, мы видели ее на игровой площадке?») И постарались как можно подробнее ответить на его вопросы. Потом они пару раз приглашали Джулию в квартиру, чтобы она могла поиграть с мальчиком в поезда (повезло ей) и почитать ему книжку. Двигались они в ритме Фергюса.

Слава богу! Несмотря на их тревогу и страх, он абсолютно спокойно принял ситуацию. «У многих ребят в школе есть дополнительные мамочки и папочки», – величественно сказал он. Да и Джулия явно старалась изо всех сил, она вела себя куда скромнее, чем в первый визит, и чаще соглашалась с ними. Она нашла себе работу на полдня в вегетарианском кафе и снимала маленькую квартиру в Эктоне, не слишком далеко от них. Джулия начала раз в неделю забирать Фергюса после школы и поила его чаем. Но что более важно, она совершенно успокоилась, перестала быть агрессивной и начала с ними сотрудничать. Джулия даже призналась Фрэнки, каким стрессом стало для нее материнство, как она боялась того, что это отклонение от нормы, но теперь она была преисполнена решимости все исправить. Джулия ходила на сеансы к психотерапевту и прорабатывала свои проблемы. Фрэнки могла сказать, что при всех остающихся проблемах Джулия очень старается. Временами Джулия ей даже нравилась, Фрэнки полюбила ее искрометный юмор. Она могла понять, почему в свое время Крэйг влюбился в эту девушку.

– Теперь у меня есть папочка и две мамочки. – Фрэнки услышала, как Фергюс сказал это своей подруге Прине в парке. – Одна – моя мамулечка, и она моя самая любимая, но мамочка Джулия веселая, и у нее такие же волосы, как у меня.

– Мы невероятно современны, – со смехом сказала Фрэнки матери Прины, округлив глаза. Но она гордилась тем, как далеко они продвинулись. Если этот год чему-то и научил ее, так это тому, что семьи могут быть очень гибкими, могут меняться, чтобы приспособиться к изменениям или решить проблему. Любую ли семью можно назвать нормальной? Ее семья определенно нормальной не была, но она чувствовала, что они с Крэйгом стали сильнее, пережив этот шторм бок о бок. И потом, она ощущала себя частью чего-то большего, познакомившись с Мортимерами. У нее появились отец и сестра, обоих она обожала, а еще совершенно замечательные три брата. Как будто вокруг нее появились новые слои страховочной сетки, готовые поймать ее, если ей потребуется поддержка.

Да и кто может сказать, что скрывает будущее, если речь идет о семье? Только накануне они с Крэйгом смотрели сдающийся в аренду офис неподалеку, чтобы у Фрэнки было больше места для работы. Но когда она обвела взглядом помещение с выбеленными стенами и мысленно произвела необходимые подсчеты, ей пришла в голову другая идея.

– Знаешь… Если учесть, сколько мы будем платить за аренду, и прибавить к этому сумму, которую мы платим по закладной за квартиру, то мы могли бы подумать о том, чтобы вместо этого купить более просторное жилье, – тихо сказала она Крэйгу, помня, что их слышит риелтор. – Мы могли бы найти дом с кабинетом и, возможно, даже с садом, если мы вложим все наши сбережения. Что ты об этом думаешь?

Крэйг задумался, потом кивнул.

– Мне бы это понравилось. Что-то наше, что-то постоянное. Может быть, даже с дополнительной комнатой…

– Отличная мысль! На тот случай, если в гости приедут Гарри или Пола, – подхватила Фрэнки. Но на его лице появилось смущенное выражение, и она догадалась, что поняла его неправильно, что Крэйг на самом деле думал о чем-то совершенно другом. Неужели? – Ты хочешь сказать… Что ты имеешь в виду? – спросила она, не желая опережать события. Они ни разу всерьез не говорили о детях, если Крэйг имел в виду именно это. Фрэнки ждала, когда улягутся эмоции после появления Джулии, но не могла отрицать, что думала на эту тему.

– Я хочу сказать… – Он казался необычно сдержанным. – Я хочу сказать, что мне бы хотелось, чтобы у нас был общий ребенок. Увеличим семью. Что скажешь?

Значит, она не ошиблась. Так что же она об этом думает?

– Вау, – протянула застигнутая врасплох Фрэнки, пытаясь быстро найти ответ.

– Когда ты сказала мне, что боишься потерять Фергюса, что ты перестанешь быть мамой… Твои слова разбили мне сердце, потому что ты лучшая мама на свете, – продолжал Крэйг. – Ты замечательная мама. Ты только представь: младший брат или младшая сестренка Фергюса, еще один член семьи, еще один шанс передать свои великолепные гены другому человеческому существу. То есть я хочу сказать… Какой дурак не захотел бы этого?

Он улыбнулся ей, и Фрэнки оставалось только схватить его за ворот рубашки и начать делать детей здесь и сразу. Но она сдержалась и лишь поцеловала его. Ее сердце наполнялось счастьем.

– Что ж, я не собираюсь от этого отказываться, – с улыбкой сказала она. – Договорились, давай дадим друг другу обещания на всю жизнь. Столько, сколько сможем. Я с тобой надолго.

Воспоминания, от которых глаза Фрэнки наполнились слезами счастья, прервал кто-то, похлопав ее по руке.

– Привет, – произнес голос, и Фрэнки вздрогнула, поняв, что возле нее стоит Джини с поджатыми губами и деловым видом. Боже, вот оно. Этот момент снился ей в кошмарах.

– Здравствуйте, – вежливо ответила Фрэнки, оглядываясь по сторонам в надежде, что Гарри или Пола заметили ее затруднительное положение, но никто из них не смотрел в их сторону. – Э… – Она сглотнула. – Я очень благодарна вам за то, что вы разрешили мне приехать сюда сегодня. Я очень это ценю.

Джини вежливо кивнула, ее глаза оставались непроницаемыми.

– Я тут подумала… – сказала она, и Фрэнки затаила дыхание, представляя разные окончания этой фразы, и все они были невыразимо ужасными. – Ты написала картину для Полы, – продолжала Джини. – Она такая красивая. По-настоящему красивая. Мэтт сказал, что ты написала ее по фотографиям.

– Да, верно, – осторожно ответила Фрэнки. Честно сказать, из всех воображаемых разговоров с женой отца, которые она проигрывала в голове, ни один не начинался вот так.

– Что ж. – Джини все никак не могла посмотреть ей в лицо, ее взгляд остановился где-то на полпути между ними. – Я вот подумала, – снова начала она и все-таки посмотрела на Фрэнки. И к удивлению Фрэнки, она как будто нервничала. – Ты можешь… Могла бы ты… взять новый заказ? Подарок для Гарри к Рождеству? Наш последний пес умер год назад, и я знаю, что Гарри до сих пор по нему очень скучает. – Ее губы чуть дрогнули, и Фрэнки догадалась, что не только Гарри скучает по собаке. – Если я соберу несколько фотографий, как ты думаешь, ты смогла бы… То есть я уверена, что ты очень занята, но…

– Я с удовольствием это сделаю, – тепло сказала Фрэнки. В горле у нее стоял ком. – Разумеется, я сделаю. Какой породы был ваш пес?

– Спрингер. Его звали Чарли, и это был настоящий Чарли, если ты понимаешь, о чем я. – Джини неожиданно оживилась при воспоминании о нем, ее лицо смягчилось, глаза как будто смотрели в прошлое. Фрэнки поняла, что мысленно она шла по лесу с рвущейся вперед собакой, опустившей нос к земле и виляющей от счастья хвостом. – Мы всегда держали спрингеров, они такие потрясающие собаки. Но мы стареем и не были уверены, что смогли бы справиться с еще одним псом этой породы. – Джини сложила руки на груди и опустила глаза, как будто испугалась, что сказала лишнее, показала свою уязвимость перед лицом врага. – Ладно, не важно.

– Я обязательно напишу для вас портрет Чарли, – ответила Фрэнки, пытаясь спланировать свою работу, пока она это говорила. До Рождества оставалось всего две недели, а у нее уже было много работы. Но она ни в коем случае не могла отказать Джини, даже если это означало, что ей придется поработать и ночью. – Он был замечательным псом, я с удовольствием это сделаю. У Полы есть все мои контакты, поэтому как только вы пришлете мне фотографии, я сразу начну, – пообещала она.

Джини улыбнулась. Неохотно, с подозрением, но для Фрэнки это было все равно что яркое летнее солнце в этот серый декабрьский день, возвещавшее перемирие.

– Замечательно, – сказала Джини и в следующую секунду снова стала деловитой и оживленной. – Если позволишь, я пойду поставлю чайник. Пора отрезвить сестер Гарри, пока они не свалились на танцполе. Чай сам не заварится! – Она собралась уже отойти, но остановилась, как будто это только что пришло ей в голову. – Хочешь чаю, дорогая? – добавила Джини.

Это был самый незначительный жест, всего лишь крохотный знак внимания, но для Фрэнки это было намного больше, чем просто предложение выпить чаю.

– С удовольствием выпью чашечку, спасибо. – Фрэнки улыбнулась ей в ответ.

Дело сделано! Весь мир аплодирует? Лед наконец-то треснул и занимается новая заря на горизонте? Да, да, так оно и есть, и, казалось, все члены семьи почувствовали это и отмечают на свой лад.

В другом конце зала Дэйв и Банни целовались под веткой омелы. Робин и ее дети отплясывали все вместе, задыхаясь от смеха. Пола взвизгнула, получив сообщение из офиса: нашелся потенциальный покупатель одного из ее домов. Она крепко обняла Мэтта. Стивен и Эдди затанцевали конгу с тетушками. Даже Джон к ним присоединился.

Джини сказала Фрэнки:

– Сейчас я принесу тебе чай, – и отправилась в кухню. Она выглядела странно довольной собой.

Увидев все это, Гарри подмигнул младшей дочери и решил, что самое время откупорить шампанское.

Благодарности

Выражаю вам свою любовь и благодарность, Лиззи Кремер, Кэролайн Хогг, Анна Бонд, Мел Фор, Стюарт Дуайер, Кейт Толли, Сара Арратун и вся команда Pan Mac. Вы все суперзвезды.

Я благодарю Аманду Кратчли, которая терпеливо объясняла мне все, что связано с семейным законодательством, и Джанетт Пирсон за ответы на мои вопросы насчет фортепьяно. Любые ошибки в романе – исключительно мои собственные.

По коктейлю за мой счет всем моим веселым, умным, блестящим коллегам-писателям из SWAN! Встречаться с вами – всегда большая радость.

Я люблю вас, Мартин, Ханна, Том и Холли. Вы самые лучшие люди, которых я знаю.

И я благодарю вас за то, что выбрали эту книгу. Я искренне надеюсь, что она вам понравилась.

Примечания

1

Tom Jones – Delilah.

2

Средневековая улица в Йорке, достопримечательность города (прим. переводчика).

3

Схематичное изображение всех возможных отношений (объединение, пересечение, разность, симметрическая разность) нескольких (часто – трех) подмножеств универсального множества (прим. переводчика).

4

Примерно 3 кг 200 г (прим. переводчика).

5

Майклгейт-Бар (Micklegate Bar) – южные ворота города Йорка, которые долго считались самыми важными воротами и отмечали начало пути на Лондон. Эти ворота построены по плану норманнов, которые, по слухам, использовали старинные каменные гробницы как строительный материал. Здесь позднее выставляли головы казненных преступников и мятежников. В музее Майклгейт-Бар, разместившемся в укрепленной башне, находятся старые литографии, модели, картины и черепа (прим. переводчика).

6

120,7 кг (прим. переводчика).

7

Citizens Advice – сеть из 316 независимых благотворительных организаций по всему Соединенному Королевству, которые предоставляют бесплатную конфиденциальную информацию и консультации для оказания помощи людям с денежными, юридическими, потребительскими и другими проблемами (прим. переводчика).

8

Британский хлеб, традиционное шотландское блюдо.

9

Бисквитный торт с марципановой глазурью. Выпекается из двух коржей: один розового, другой желтого цвета. Коржи разрезаются и скрепляются абрикосовым джемом между собой так, чтобы на срезе получилась характерная для баттенбергского торта шахматная клетка розового и желтого цвета.

10

От английского bunny – зайчик, кролик (прим. переводчика).

11

Касл-Ховард, или «Замок Говардов» – родовое поместье английского аристократического семейства Говард, на протяжении всей своей истории принадлежавшее графам Карлайл и известное как усадьба Брайдсхед в телевизионной экранизации романа Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед». Расположено в Северном Йоркшире, в 25 км к северу от Йорка (прим. переводчика).

12

Хазза – прозвище Гарри Стайлза, одного из участников группы One Direction (прим. переводчика).

13

Примерно 173 см.

14

GCSE – основные экзамены, которые школьники сдают при окончании первой ступени среднего образования в Англии (прим. переводчика).

15

Небольшой исторический, рыночный и курортный городок в Северном Йоркшире, город мистиков и художников. Сюда англичане и туристы приезжают погулять, посидеть в уютных ресторанчиках, посетить художественные галереи и прикоснуться к истории (прим. переводчика).

Content

Люси Даймонд
Кое-что по секрету

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Благодарности

Примечания