Бернар Миньер

Гребаная история

Вначале это страх.

Страх утонуть.

Страх перед другими — теми, кто меня ненавидит, теми, кто желает разделаться со мной.

А еще страх перед правдой.

Вначале это страх.

Я никогда не вернусь на этот остров. Даже если Дженнифер Лоуренс лично позвонит мне в дверь, умоляя вернуться, и то не сделаю этого.

Вот что я вам скажу с самого начала: то, что я сейчас расскажу вам, может показаться невероятным. Это не какая-нибудь обычная история, так я ему и скажу. Уж что нет, то нет. Это такая гребаная история. Ага, нереально гребаная история…

А теперь, чтобы, как говорится, возбудить у вас аппетит, вот такая картина: рука, которая высовывается из пропасти и тянется к небу, — бледная, с растопыренными пальцами, — после чего окончательно погружается в пучину. Вокруг меня ревет ветер с моря, в лицо хлещет дождь и океанские брызги, пока я плыву и удаляюсь от этой призрачной руки. Я плыву, пытаюсь плыть, волны приподнимают меня, уносят к оконечности острова, я ныряю в трехметровой глубины провалы между волнами и поднимаюсь на пенящиеся верхушки, кашляя, дрожа, наполовину утонувший.

Вначале это страх.

Другое зрелище:

…дом весь в огне, я перед ним на коленях, плача и воя как безумный, и сирены, которые заполняют собой все пространство ночи.

— Сейчас я скажу вам кое-что другое, — говорю я ему. — Я знаю, что вам трудно мне поверить. Честно говоря, я не могу вас в этом винить. И, однако, все именно так и произошло.

В точности так.

* * *

Сидя в своем кресле, он смотрит на меня. Своими темными глазами. Он крупный, внушительных размеров. Должно быть, один его пиджак стоит дороже моей машины. Только что он взглянул на часы. Он ничего не говорит. Сколько ему лет? Сорок пять? Пятьдесят?.. Должно быть, он из того типа мужчин, которые нравятся женщинам.

— С чего начать? — спрашиваю я.

— С самого начала, — отвечает он.

Это уже лучше.

— Сколько у меня времени?

— Столько, сколько нужно, Генри.

— Очень хорошо, — киваю я. — Конечно, вы не обязаны мне верить.

Он молчит. Не выражает никаких эмоций. Этот человек — мой отец. Он прав: вернемся туда, где все началось…

…вернемся к самому началу.

Перед началом

Августовская ночь. Шум, грохот, треск, порывы ветра. Затем пронзительные свистки, которые эхо разносит по заливу, визги, которые похожи на звук от трения по поверхности туго надутого шарика. Пронзительные, раздающиеся все чаще и чаще. И плеск воды, волн.

Сидя в морском каяке, я внимательно смотрю на завесу тумана. Тишина. Луна освещает воду вокруг меня. Я сдерживаю дыхание. Появляется черный плавник, два, три, четыре — до одиннадцати… Мое сердце начинает биться чаще. Из тумана медленно появляются большие хищники в черно-белых одеяниях, выстроившись в один ряд, будто готовясь к сражению; их плавники рассекают воды, освещаемые полной луной. Я делаю один гребок веслом, затем другой — осторожно — в их направлении.

Кое-что, что нужно знать о косатках

Косатка — это сверххищник, самый опасный на планете; не известно ни одного из ее естественных врагов; она царствует на вершине пищевой цепочки. Это существо наделено необычайным умом. Каждая стая оседлых косаток имеет свой продуманный язык, сложный диалект, который отличается от тех, которыми пользуются другие стаи, и это одна из редких разновидностей, которые обучают последующие поколения своему мастерству. У оседлых косаток очень развито чувство общественного.

А еще есть косатки-кочевники…

Эти еще опаснее, еще безрассуднее, они рыщут по океанам в полнейшей тишине и бо́льшую часть времени — в одиночестве. Именно из-за них косатки заслужили свое прозвище «киты-убийцы». Они без колебаний нападают на морских млекопитающих больших размеров: тюленей, морских львов, морских свиней. Их боятся даже акулы и киты. А сами кочевые косатки не ведают страха. Они просто идеальные убийцы…

Косатка — хищник, не имеющий соперников, но она редко бросается на человека, разве что в неволе. Было бы хорошо выгнать всех туристов, развернуть все их лодки, которые с июня по октябрь грубо вторгаются на их территорию — которая к тому же и моя, — и оставить косаток в покое. Как это сделал я, в полной тишине, той августовской ночью. На борту своего каяка. В тот час, когда там никого, кроме них и меня. Я довольствовался тем, что приветствую их. Что смотрю, как они проплывают. Что оставляю их в живых. Так же, как и они меня. Они никогда меня не беспокоили. Никогда не пытались привести меня к моей нынешней жизни. Причинить мне вред. Убить меня…

Почему некоторые люди не способны поступить точно так же?

Кочевая косатка — самое жестокое из морских млекопитающих, но человек-кочевник — самый жестокий из всех млекопитающих, вместе взятых.

Известная истина. Которую мне еще предстоит открыть для себя.

* * *

Ночь в октябре: волны бьют в корпус. За спиной раздается характерное мужское покашливание: человек прочищает горло. Она поднимает глаза к ночному небу. В черных зрачках полет морских птиц на фоне луны. В уголке глаза появляется соленая слеза. Ее рот открыт, дыхание частое; ее сердце подпрыгнуло так высоко, что ей кажется, будто она сейчас выплюнет его на скользкие доски палубы.

Снова металлический скрежет за спиной. Хриплый крик. Как будто что-то точат. Порыв ветра в ее волосах, между ячейками сети.

Представьте себе ее страх. Ей всего семнадцать. Представьте себе такой страх, какой только сможете. Страх настолько сильный, что сокрушает вам сердце, и кажется, будто сейчас взорвется в груди. Страх, от которого деревенеют мускулы, будто пропитанные водой канаты, которые высохли и затвердели на солнце.

От волн палуба корабля качается, и она боится потерять равновесие. Особенно с этой тяжелой рыболовной сетью на голове и на плечах. Сквозь волосы она чувствует ее жесткие узлы, вдыхает запах водорослей, рыбы, дизельного топлива и морской соли, от которого выворачивает желудок. У нее нет ни малейшего представления, что она здесь делает, — просто чувствует на плечах весь вес перепутанных канатов, влажных и скверно пахнущих, водорослей, подобных узким ремешкам, цепей для поплавков. Она чувствует, как они тянут вниз и стекают на нее. И поток обрушивается ей на голову. Ей хотелось бы осмотреться, но сейчас так темно, так темно…

Однако он здесь, совсем рядом. Луч света слепит ей глаза, когда он возникает напротив и смотрит на нее, выглядывая из-под шуршащего капюшона. Это длится всего лишь секунду, но оно здесь, в ее зрачках: то, что ее ждет. Ее охватывает ужас. Он держится за поручень планшира,[1] но для нее все это — лишь тени, клочья ваты, выкрашенные черным. Бледный, тоненький полумесяц луны, будто коготь, царапающий ночь, черные деревья, черный берег, ветер — и тесное пространство маленького рыболовного суденышка, опасное, полное крючков и острых ржавых краев, о которые она уже порезалась.

Между большим подъемником и кабиной; там, где он сейчас выполнит свою отвратительную работу.

— Тебе не следовало об этом говорить, — произносит он.

Его голос холодный, далекий и чужой.

— Теперь ты понимаешь?

Он переминается с ноги на ногу, взгляд устремлен на нее. Она дрожит. Ее рот открыт — пересохший, будто набитый густой кашей. И тут ее начинает тошнить. Будто приглашая исполнить какое-то нелепое танго, он обхватывает руками бесформенный ком сети с пучками водорослей, которые держат в плену ее тело, и толкает ее назад.

— НЕТ!

В это мгновение она не видит картин из детства, как это описывается в романах и фильмах… В этой мрачной октябрьской ночи нет никого, кроме нее и него. Она видит перед собой только цилиндрический силуэт спасательной лебедки — темный и угрожающий, с оранжевыми шарами буйков, прикрученными по сторонам, и завесу сети, которая еще соединяет ее с кораблем, — ватерлиния, линия жизни. Мгновением позже он толкает ее, и она отступает назад, в пустоту. Ее поглощает черная холодная вода. Она раскрывает рот, чтобы дышать, глотает воду, кашляет. Она борется, чтобы тяжесть сети не утянула вниз, но волны хлещут, накрывают ее, а затем отступают, чтобы снова пойти на приступ. Накатывает приступ паники и ужаса, она кричит, но тотчас же снова глотает воду, икает, ее желудок заполнен морской водой. Мотор меняет режим, и внезапно ее увлекает в кильватере на большой скорости, трясет, раскачивает, крутит. Руки на ощупь ищут выход между ячейками сети, ногти царапают веревки. Ее тело закоченело в холодной воде, слишком холодной. У нее начинается головокружение. Чем больше он ускоряется, тем больше она чувствует, что ее увлекает в глубину. Рядом с ней борется крупная рыба — палтус или лосось. Ее голова ныряет под волны, будто поплавок удочки, затем она выныривает и каждый раз делает глубокий жадный вдох, вбирая в себя морской воздух. Все меньше и меньше вдохов, меньше и меньше воздуха… Примерно секунду в шевелящейся соленой тьме, сознание охватывает невероятная ясность. Вся жизнь — будто вспышка, ясная и светлая.

Задолго до того, как над морем разгорается день, она уже мертва.

Ее глаза открыты, как у куклы, кожа — такая же белая и гладкая, как живот рыбы, застрявшей в ячейках сети.

По крайней мере, именно так все и должно было произойти, так мне это видится…

Часть I

1. Паром

22 октября 2013 года в 17.45 — уже почти стемнело — она сказала мне:

— Генри, я хочу сделать паузу.

Вот тогда, без сомнения, все и сработало. В конечном итоге именно такие моменты всегда и запоминаются. Они будто вехи нашего существования, будто маяки вдоль побережья. Во всяком случае, именно тогда я ее и потерял — как в прямом, так и в переносном смысле слова.

Полагаю, что начать эту историю будет логично на борту парома, не так ли? Я прожил семь лет на лесистом острове поблизости от Сиэтла. Не проходит и дня, чтобы я не думал о нем. Место? Где-то между Анакортесом на северо-западном побережье Тихого океана и Гласс-Айленд, на борту «Эльвы». Момент времени? Беспросветная ночь, полная тьмы и ярости, — настоящая штормовая ночь.

В тот вечер, я помню, холод пронизывал до костей, дождь на островах лил как из ведра, и вдали от огней парома, в черноте, было слышно, как рычит море, словно вечно голодный рассерженный зверь. Из-за адского шума восьми тысяч лошадиных сил и порывов ветра, воющего у нас в ушах, она повысила голос. Я сделал то же самое:

— ЧТО? Что ты говоришь?

Она поморгала, опустила глаза, снова подняла.

— Я знаю, мне следовало поговорить с тобой об этом гораздо раньше, но…

— О чем поговорить? — сказал я. — Наоми, о чем?

Из-за проклятого шума я тоже был вынужден кричать, чтобы меня услышали.

Паром качнуло, заставив нас почти танцевать на месте. Мы находились на нижней палубе, открытой всем ветрам, рядом с машинами, в то время как другие пассажиры уютно посиживали внутри, в тепле, на крепко закрытой палубе, рассказывая друг другу события минувшего дня.

Это Наоми настояла на том, чтобы спуститься сюда. Словно не хотела, чтобы нас видели вместе.

— Генри, я хочу, чтобы мы сделали перерыв. Паузу… На некоторое время… Чтобы во всем разобраться. Кое-что произошло. Мне нужно поразмыслить… И во всем разобраться…

— Что? Что ты такое говоришь? В чем разобраться?

Я не мог понять, какое это имеет отношение ко мне. От ветра тонкая каштановая прядь выбилась из-под капюшона. Наоми подняла глаза, ее взгляд остановился на мне.

— Генри, я обнаружила правду.

Она посмотрела на меня в упор. У Наоми были глаза цвета аметиста с оттенками незабудок и лазурита, с темным, почти черным кружком вокруг радужки, и опаловая роговица: глаза кошки.

— Какую правду? — спросил я.

У меня закружилась голова. Мир вокруг поплыл.

— Я обнаружила, кто ты такой.

Вот. Так все и началось.

Расставание — одно из тех, какие случаются миллионами каждый год в эпоху, когда все хотят счастья, но не хотят платить за это свою цену. В ту осень нам было по шестнадцать.

— Кто я? Но, послушай, о чем ты таком говоришь?

На этот раз Наоми не ответила.

— К чему все эти тайны? — спросил я. — Почему ты перестала писать мне сообщения, почему избегаешь меня? Что происходит, Нао?

Внутри все скрутилось тугим узлом. Вот уже целую неделю по утрам, едва проснувшись и созерцая пустой экран телефона, я чувствовал покалывание в сердце.

Больше нет эсэмэсок…

Всякий раз это наблюдение вызывало у меня приступ тошноты. Раньше не проходило и дня без короткого и нежного «с добрым утром». Всего три слова, каждое из которых свидетельствовало о глубине ее чувств. Нечто подобное я посылал ей каждый вечер. Перед тем как уснуть.

Вчерашнее послание было немного напыщенным. Там говорилось:

«Ничто нас не разлучит. Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда».

Знаю, что такое разрыв.

Я видел Джоша Ландиса, очень бледного, готового расплакаться, в том захудалом пабе, когда Кейси Хиншоу объявила ему, что все кончено. Я видел Тесс Персон, отличную девушку, несколько недель пребывавшую в раздрае, когда эта сволочь Шэнна Макфадден распространил видео, где Дэнни Ловаш, бывший дружок Тесс, клянется и божится, что Тесс для него ничего не значит. Знаю, что такое разрыв.

Но не мой, не наш с Наоми.

Только не мы.

С нами такое не могло произойти. Мы — это на всю жизнь. JMNS[2] — пока смерть не разлучит нас. Это была наша мантра.

Знаю, что вы думаете: «Шестнадцать лет…»

Ну и что? Некоторые люди начинают встречаться в этом возрасте и остаются вместе на всю жизнь. Я смотрел на Наоми. В тот вечер она выглядела грустной. Бесконечно грустной. Откуда исходила эта грусть? От меня? От кого-то другого? Вопросы бились о стенки моего черепа, как волны о корпус парома. Это ведь моя подружка, девушка, которую я люблю. Та, с которой я хотел провести всю оставшуюся жизнь. Проклятье, меня охватило такое чувство, будто мои внутренности пожирает дандженесский краб.

— Черт возьми, может, скажешь мне наконец, что происходит? Что я такого сделал? У тебя появился другой, так?

Сам того не желая, я повысил голос до крика.

В первый раз за все время разговора она пристально посмотрела на меня, и я почувствовал, что между нами даже не пропасть, а бездна, световые годы. Еще несколько недель назад мы были так близки. А теперь бесконечно далеки.

— Наоми…

Я протянул руку и осторожно поймал ее палец.

— ОСТАВЬ МЕНЯ!

Я испытал потрясение. Наоми резко высвободилась, как если б случайно сунула палец в розетку, словно ей отвратительно само мое прикосновение. И она отступила.

На шаг…

Затем на два…

И вдруг разрыдалась.

— Ты что, не видишь, что происходит? — выкрикнула она, вытирая текущие по щекам слезы и отступая еще дальше. — Ты не видишь, что этот остров с нами делает, с твоими друзьями и с тобой? Ты не понимаешь, что все скоро закончится?

Я спросил себя, о чем, черт возьми, она говорит.

— Что значит «скоро закончится»? При чем тут мои друзья? — недоверчиво произнес я. — И о чем ты вообще говоришь?

Я сделал шаг к ней, но она шагнула назад.

Я сделал еще один шаг…

Она отступила на такое же расстояние…

Это походило на танец — но танец опасный, зловещий и горький.

Мы покинули убежище — главные палубы в центре корабля, и сверху на нас полился ледяной дождь, молотя по голове, стекая по затылку под воротник, но я не обращал на это ни малейшего внимания.

— Наоми, — нежно повторил я.

И снова шагнул вперед.

Она отступила.

— Не приближайся.

Ее бедра уже касались планшира, там, где он был опасно низким: почти в самом носу парома. От падения в бушующие волны вас удерживает только цепь. На этот раз ей действительно пришлось остановиться.

— Напоминаю тебе, что это и твои друзья, — проговорил я. — Разве мы не были всегда лучшими в мире друзьями? Разве мы не считали себя семьей? Мне подобный, мой брат — помнишь?

Наоми с отвращением покачала головой.

— Уходи, — выдавила она сквозь рыдания. — Пожалуйста, уходи.

Теперь в ее голосе звучало что-то другое. Это был страх. Она боялась меня. Как, ну как такое вообще может быть возможно?

— Наоми…

— Пожалуйста, Генри.

Она заикалась, слезы — или все-таки дождь — струились по ее щекам. За спиной ревело голодное море. Его белые гребешки взрывались, будто гейзеры, высокие, как дом, у носовой части, в пяти метрах от нас, и хлопья пены периодически оседали на наших лицах.

Я схватил ее за запястья.

— ПУСТИ МЕНЯ, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

Она закричала. Дурным голосом. Это меня разозлило.

Я сделал движение.

Лишнее движение.

Я стал трясти ее как грушу, пытаясь привести в чувство. Да, прямо рядом с планширом, в паре сантиметров от зияющей бездны. Знаю, могло показаться, что я обезумел. Наоми взвизгнула и принялась отбиваться. Как истеричка. Она выглядела так, будто чертовски боится. Наверное, подумала, что я собираюсь толкнуть ее за борт. Как ей такое могло прийти в голову? Как она хоть на миг могла предположить, что я на такое способен? Пожалуй, именно это тяготит меня больше всего.

Наоми изо всех сил оттолкнула меня, и я упал, не удержавшись на ногах, прямо на залитую водой палубу. Новое облако пены окатило меня, как из душа. Наоми пошатнулась и на секунду зависла над бездной. В жутком онемении я смотрел, как ветер треплет ее капюшон, волосы развеваются, будто танцуя, глаза вытаращены от ужаса, а за ее спиной углубления и холмы черной воды в бахроме пены…

— Эй! — взревел работник парома, скатываясь по ступенькам. Должно быть, он увидел нас в окно рубки или, скорее всего, в камере внешнего наблюдения. — Что вы здесь творите?!

…но в последний момент Наоми удалось восстановить равновесие резким движением поясницы, чем она и воспользовалась, чтобы обогнуть работника и исчезнуть на лестнице, ведущей на верхние палубы.

— Наоми!

Я бросился за ней, но она уже исчезла наверху лестницы. Этот тип схватил меня за рукав.

— Поднимайтесь наверх! — заорал он. — Сдурели совсем, что ли? Опасно, неужели не понимаете?

О да, это я прекрасно понимал.

Я взобрался по лестнице, перешагивая через ступеньку, бросил рассеянный взгляд на свисающую с потолка камеру, в обзоре которой находилось все это тесное пространство сверху донизу.

Я искал ее. Повсюду. На закрытых палубах, в толпе пассажиров, сидящих вокруг столов или в креслах, стоящих рядами; среди тех, кто зависал в баре, среди посетителей туалетов, среди остальных учеников школы, даже снаружи, на открытых палубах, — там, где в такую ночь не было ни единой живой души и где ветер завывал сильнее всего.

Никакой Наоми.

Нигде.

* * *

Я вернулся за наш стол; по моему лицу текла вода, волосы и одежда — хоть выжимай. Чарли заметил меня первым и удивленно вылупился:

— Черт, Генри! Ты мокрый насквозь! А где Наоми?

— Не могу найти, — ответил я.

Кайла и Джонни подняли глаза от своих смартфонов.

— Что? Но вы же были вместе, вас видели, когда вы спускались…

— Мы подумали, что вы хотите заняться «этим» в машине, — улыбаясь, добавил Джонни.

Я никак не отреагировал.

— Генри, что происходит? — спросил Чарли, заметив мое состояние.

— Не знаю, куда она пошла… Я повсюду ее искал… но так и не нашел…

— Но вы же были вместе.

— Я знаю… знаю.

— Так. — Чарли встал, бросил взгляд на двух остальных: — Вы остаетесь здесь. Если она появится, позвоните. А мы идем искать Наоми.

Мы возобновили поиски, прошли всюду, где прошел я.

Внезапная вспышка в памяти. Мысленно я снова пробегаю переходы и залы, рассматривая лица, вглядываясь в силуэты. И кое-что привлекло мое внимание. Например, присутствие на борту Джека Таггерта. Он сидел в глубине зала, перед дверью, ведущей в заднюю часть корабля, и, несмотря на час пик, за столом, кроме него, никого не было. Все присутствующие на борту — или почти все — знали Джека лично и не имели никакого желания с ним пересекаться. Таггерт жил один в чаще леса, на труднодоступной оконечности острова у подножия Маунт-Гарднер, самой высокой на Гласс-Айленд, достигающей двух тысяч четырехсот восьми футов, или семисот тридцати двух метров. У него была репутация грязного типа, и поверьте мне, иногда репутации бывают заслуженные. В тот вечер он складывал пазл. На паромах всегда есть пазлы.

— Должно быть, она заперлась в одном из женских туалетов, — заметил Чарли. — Ты их проверил?

— Нет, конечно.

— Значит, она точно там.

Его уверенность была заразительна. Чарли — из тех парней, которые редко в чем-либо сомневаются. Если только вопрос не касается девчонок. Такие идут по жизни, подняв все паруса. Он положил руку мне на плечо:

— Все прошло плохо, да?

На долю секунды я прочел в его взгляде кое-что еще, помимо сочувствия: интерес и любопытство.

Я кивнул.

Он взял меня за руку и повел к нашему столу.

— Вы ее нашли? — спросила Кайла.

Чарли сделал ей знак не касаться этой темы.

* * *

— Она решила доехать с кем-то еще, — пояснил устроившийся рядом со мной Чарли несколько минут спустя.

Лицо его было освещено задними фарами стоящего впереди нас автомобиля и огоньками приборной доски.

Я сидел за рулем машины на погруженной в сумерки внутренней палубе, сраженный чудовищной тоской. Я знал, что он прав. Паром «Эльва» — индейское название племени чинук, которое означает «прыжок» или «лось», — способен вместить больше тысячи человек и сто сорок четыре автомобиля. А это целая толпа. Наоми вполне могла спрятаться от нас или просто попроситься в машину к какому-нибудь другому ученику — парню или девушке.

В недрах корабля раздались звуки сирен. Завертелись мигалки, отбрасывая на лобовое стекло оранжевые отсветы. Я включил дворники, и мы медленно поползли в очереди по направлению к тусклым огням Ист-Харбор, в то время как работники в желтых жилетах размахивали своими светящимися палками.

2. Как молчаливый смычок

Меня зовут Генри Дин Уокер.

Я люблю книги.

Фильмы ужасов.

Косаток и «Нирвану».

И мне шестнадцать лет.

Я живу на Гласс-Айленд, на острове к северу от Сиэтла, в нескольких морских милях от Тихого океана, на западе от Беллингхэма и округа Уотком — последней остановки перед американо-канадской границей. Остров принадлежит к архипелагу Сан-Хуан, который насчитывает семьсот пятьдесят островов и островков во время отлива и больше сотни — во время прилива. Разбросанные в беспорядке, они покрыты лесом, маленькими живописными портами и дорогами. Дорог много. Они цепляются за карнизы в наших густых лесах, нависают над лиманами и заливами, извиваются, будто ручейки, — концепция Америки.

Здесь их удлиняют паромы. И вместо акул у нас косатки. Зимой, весной и осенью идет дождь. А не дождь — так туман, такой густой, что не видно ни побережья, ни даже верхушек елей, и уж совсем не видны снежные цепи Каскадных гор в сотне километров на восток. Летом дождь тоже идет — но реже. В теплое время года туристы приезжают со всего мира, чтобы увидеть косаток. С раннего утра они занимают очередь на дорогах, ведущих к причалам паромов, оккупируют обычные и мини-гостиницы, предлагающие ночлег и завтрак, пьянствуют без меры, делают тысячи снимков, которые не замедлят удалить или засунуть поглубже в память компьютеров, десятками швартуют в бухтах свои парусники и яхты. Этот летний ажиотаж с июля по октябрь связан с фильмом «Освободите Вилли»,[3] который частично снят на наших островах и сделал косаток настолько популярными, что любой прибывший сюда дурак желает только одного: увидеть хотя бы одну, прежде чем вернуться домой.

Но едва туристы разъезжаются, Гласс-Айленд снова обретает спокойствие. И тесноту… Здесь все со всеми знакомы. Здесь все по-домашнему. Это одна из особенностей нашего острова: в противоположность Сиэтлу, Ванкуверу или даже Беллингхэму местные жители оставляют двери незапертыми, отправляясь за покупками, а то и ложась спать. Конечно, роскошные летние резиденции в Игл-Клифф[4] и Смагглерс-Коув,[5] закрытые семь месяцев из двенадцати и захватившие самые живописные бухточки острова, защищены получше, но и то вряд ли. Надо сказать, что наш остров — нечто вроде природной крепости. Для начала: сюда не так-то просто попасть. Добрый час на пароме из Анакортеса в Ист-Харбор, и уже оттуда ведут более десятка дорог и столько же тропинок, запрещенных для пеших прогулок, перегороженных у основания ржавой цепью или барьером, на котором можно прочесть: «ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ». К тому же тут не так много мест, где может пристать лодка. Ставить палатки запрещено, гостиниц всего две, и в сезон большинство туристов ночует у местных жителей.

Как я уже говорил, все со всеми знакомы. Секретов у здешних людей нет. Или же они вынуждены похоронить их глубоко внутри самих себя.

Это и есть Гласс-Айленд. По крайней мере, как я думал.

Я расставляю декорации, так как это имеет значение. Но это не мой дом. На самом деле у меня вообще меня нет своего угла: мы много путешествовали, много переезжали — мои мамы и я. Мы жили в таких крупных городах, как Балтимор, или труднодоступных, как Марафон во Флориде, Порт-Оксфорд в Орегоне и Стоу в Вермонте. Можно подумать, что мы от чего-то убегали. От чего-то бежали. Вопрос только от чего. На сегодняшний день я не получил другого ответа, кроме шутливых отрицаний со стороны обеих мам.

— Послушай, Генри, чего ты доискиваешься? Мы любим живописные места, вот и всё!

Хотя как-то нам даже пришлось переезжать посреди ночи, сорвавшись с места.

— Генри! Быстро! Одевайся!

Мне тогда было девять лет. Я этого не забыл, хоть мамы думают по-другому. Потом мы восемь месяцев пожили в Одессе, штат Техас. А месяцем позже обосновались на Гласс-Айленд. Иначе говоря — возьмите карту, — на другом конце страны. И вот уже семь лет мы здесь. Прямо рекорд.

Я люблю своих мам. Их зовут Лив и Франс (пишется как название страны). Я их очень люблю, правда. Но иногда мне случается находить их чуточку, совсем немного… чересчур авторитарными. Например, мне категорически запрещено выкладывать свои фотографии на «Фейсбуке». И не только в социальных сетях, а также на сайте знакомств или в личном блоге. Считаете это странным? Я тоже. Я сказал им это. Их ответ:

— Генри, ты не понимаешь: все, что ты выкладываешь в Интернет, это навечно. Понятия частной жизни для этих людей не существует. Наша частная жизнь их не волнует. Даже хуже того: они намерены делать на ней деньги. Засветиться в Интернете — это все равно что шататься голышом по стеклянному дому. Понимаешь, что я хочу сказать? В тот день, когда ты станешь взрослым и захочешь удалить все эти штуки, за которые тебе потом будет стыдно, знаешь, что тебе ответят? «Извини, приятель, раньше надо было думать». — Это слова Лив.

— Более того, они обещают неприкосновенность твоей частной жизни, но когда правительство потребует от них выдать конфиденциальную информацию, они без колебаний это сделают, слегка посопротивлявшись для вида. Сволочи. — Это снова Лив.

Франс, на языке жестов:

«Никаких фото, никаких видео, ты хорошо понял?»

Я занес в свою тетрадку это новое слово: «колебаться». Я мечтаю стать писателем, или кинематографистом, или музыкантом — сам еще не знаю. Во всяком случае, человеком искусства в современном смысле этого слова.

Со школьными фотографиями то же самое: всякий раз в день съемки Лив и Франс требуют, чтобы я остался дома. По крайней мере, с тех пор, как эти снимки начали выкладывать в Интернет, так как в глубине картонных коробок хранятся старые «альбомы года» из начальной школы. Почему я никогда ничего не пытался узнать? Я попробовал, клянусь. Ну, немного. Не так чтобы сильно…

Думаю, я сам боялся ответа…

* * *

Есть один сон, который я очень часто вижу. Нет, не часто — каждую ночь или почти каждую. Например, вчера. Когда я задремал, мне начало сниться море. Это всегда один и тот же сон. Уснувший пригород, целые семьи погружены в беспокойный сон. Мама сидит на краю моей кровати; я отчетливо вижу, что ей страшно. Сколько же мне тогда было: три года? Наверное, меньше… И так как маме страшно, мне страшно вдвойне. И еще вот что: это не мама Лив и не мама Франс, это другая мама. Прекрасная, как ясный день. Но испуганная, очень испуганная.

— Генри, не шуми, он здесь, — говорит она мне.

Я не осмеливаюсь спросить, о ком она говорит, но голос, которым она произносит слово «он», приводит меня в ужас, и я трусливо прячусь под одеяло. Мама встает и смотрит в окно. Что она видит внизу на улице? Вероятно, ничего. Кроме погруженных в темноту фасадов домов и машин, припаркованных на аллеях и вдоль тротуаров. Воздух живой, но дремлющий вместе с их потухшими фарами. Затем она возвращается ко мне, бледная, но улыбающаяся, треплет меня по волосам:

— Все хорошо, никого нет; ты хочешь поспать сегодня с мамой?

Этот вопрос снимает с моей груди огромную тяжесть ужаса, и я начинаю кивать изо всех сил. Это нежная, очень нежная летняя ночь, но тревожное оцепенение словно загрязняет ее.

* * *

Вернемся к моим мамам. Я люблю их больше всех на свете. Благодаря им я получил самое лучшее воспитание, какое только возможно, и речь идет не только о приобретенных навыках. Если во мне и есть недостатки, то точно не по их вине. Дайте же мне поговорить о них. Лив маленькая, импульсивная, темноволосая и крепкая. Франс более крупная, светловолосая, мягкая, ленивая. Она напоминает летний вечер, который проводишь, любуясь заходящим солнцем в проливе Хуан-де-Фука, или же адажиетто[6] из Пятой симфонии Малера. Они мне не настоящие мамы, я приемный ребенок. Помню, как Шейн Кьюзик выкрикнул во дворе школы:

— Эй, Эйнштейн, которая из них твой папа?

Тут же последовало ржание этих уродов, Поли и Рейна, — двух кретинов, которых уже отстраняли от занятий, Поли на пять дней, а Рейна на триместр. Что же касается Шейна, он побывал в участке у шерифа Крюгера, и его едва не выслали, когда он сломал руку Малкольму.

С девяти до тринадцати лет я был лунатиком. Посреди ночи меня находили в гостиной, в пижаме, совершенно изможденным, в свете луны, заглядывающей в окно, — прямо маленький мальчик из «Близких контактов третьей степени».[7]

Как-то раз Лив даже нашла меня во дворе. Я стоял босиком на мокрой траве, лицом к открытой сторожке, — где я повернул выключатель, — как мотылек, зачарованный светом. Был уже первый час ночи. После этого, как только я засыпал, мамы запирали двери, окна и вешали колокольчик на ручке двери моей комнаты. До четырнадцати лет такие приступы случались со мной еще несколько раз, а затем все резко прекратилось. Мама Лив прозвала меня маленьким мечтателем, бродящим во сне. К счастью, прозвище по ходу дела затерялось.

Доктор пояснил, что причина тому — наши многочисленные переезды. Что во сне я отправляюсь в прошлое, ищу свой бывший дом — первый домашний очаг, как он это назвал, — и не узнаю его. Думаю, он сказал это, чтобы хоть что-нибудь сказать, а на самом деле он ничего не знает. Просто существует переходный возраст между детством и юностью, когда те антенны, которыми мы воспринимаем тайны мира и которые гораздо сильнее, чем у взрослых, становятся необычайно мощными. Пока возраст, гормоны, взрослый рационализм и воспитательная система не подавляют окончательно наше ощущение чудесного.

Когда я открываю книгу своего детства и переворачиваю ее страницы в своей памяти, я нахожу их невероятно богатыми. Собака Стаббсов, однажды порвавшая мне штанину, когда я выходил из школьного автобуса. По какой-то неясной причине, засевшей в ограниченном собачьем разуме, эта псина меня невзлюбила. Крысы, застреленные из пневматического карабина на свалке Ковен-Пойнт. Это была целая гора из отбросов, грязных сгнивших матрасов, остатков еды, упаковок от зефира и рисовых хлопьев, протянувшаяся до самого ручья Ковен-Крик между густыми зарослями ежевики и бурьяна, словно Эверест из дерьма. Мать Джимми Ломбарди, красота которой ослепляла не хуже солнца. Летом она всегда вставляла в корсаж пару распустившихся цветков. Старый Теренс, который ненавидел детей и у которого днем и ночью были опущены жалюзи. О том, что происходит в его доме, сочинялось множество ужасных историй: похищенные малыши, жена, уже сорок лет прикованная к инвалидному креслу, тайные сборища престарелых гангстеров… Представьте себе все это, если сможете, — включая инопланетян, выбравших (не спрашивайте меня, почему) дом этого полусумасшедшего старика в качестве плацдарма для завоевания Земли.

А потом было окончание учебного года и возвращение после каникул. А еще непонятно почему на нашем острове июль и август были синонимом праздников, мороженого, туристов, музыки, спектаклей, велогонок, парусов, хлопающих на ветру, смеха, волнения, новизны — и приключений… Сезон начинался 4 июля парадом машин, ликующей толпой, петардами и развешанными на фасадах гирляндами разноцветных шаров. Для десятилетнего мальчика лето казалось таким же сказочно долгим, как путешествие через Атлантику в конце XV века, а возвращение в школу — таким же далеким, как Ост-Индия для Христофора Колумба.

Таким и был наш остров в глазах ребенка: самый красивый, самый необычный, самый незаменимый из всех земель. И, как моллюск «морское блюдечко», я хотел только одного: провести всю жизнь здесь, на прибрежных скалах. Но если ребенку нравится в любом месте, то, когда ему исполняется шестнадцать, все становится по-другому. Теперь этот остров с долгими месяцами дождей и слишком коротким летом, его оторванность от мира — целый час на пароме, чтобы попасть на континент! — казались мне тем, чем он и был: тюрьмой.

* * *

Как я уже говорил, я мечтаю стать писателем.

Или кинематографистом.

* * *

Не особенно удивляйтесь моей манере выражаться. Я просто образованный молодой человек, образованный, как и положено всем в моем возрасте, не совсем такой, как кретины из школы. Они вконец распоясались, высказываясь про Уолта Уитмена,[8] когда учитель по литературе попросил их прокомментировать «Листья травы». «Охреневший ублюдок», «педик, как и все стихоплеты» — вот пара комплиментов, адресованных великому человеку этими пользователями «Твиттера». В доказательство своей нормальности хочу сказать, что я люблю триллеры и группу «Нирвана». Стены моей комнаты увешаны постерами фильмов «Техасская резня бензопилой», «Восставший из ада», «Зловещие мертвецы-2», «Хостел» и даже «Дракула» Тода Браунинга.

«К тебе всегда приятно войти, Генри: такое впечатление, что попадаешь в музей ужасов» — это слова Лив.

И каждый год мы с Чарли совершаем паломничество в Музей популярной музыки в Сиэтле, только для того чтобы увидеть необычную интерактивную галерею, посвященную группе из Абердина.[9]

Мое любимое произведение? «Поворот винта».[10]

Мой любимый фильм? «Экзорцист», а еще «Проклятие» и «Кольцо».

Мой любимый альбом? «In Utero».[11]

* * *

Наутро после той несчастной ссоры на пароме я проспал, не услышав будильника. Зато уловил голос Лив, которая кричала с нижнего этажа:

— Генри! Генри! Ты видел, который час?

Я спешно принял душ, накинул первые попавшиеся под руку шмотки, схватил учебники по математике и биологии и спустился вниз. На ступеньках взглянул на свой телефон, и сердце снова сжалось.

Никаких посланий.

7.02 утра. Я знал, что она давно проснулась, Наоми ранняя пташка. Но теперь мне не на что надеяться, это я тоже знал.

В то утро мама Франс подстерегала меня на кухне, зябко кутаясь в полы своего фланелевого халата, с чашкой исходящего паром кофе в руке. К оконным стеклам так и приклеивался густой туман. Замерев на миг, я поднес открытую ладонь к лицу, приставив большой палец к подбородку, чтобы сказать:

— Мама.

Она улыбнулась и прижала кулаки друг к другу:

«Холодно».

Я громко ответил «нет»: мама Франс — глухонемая, но умеет читать по губам. Она соединила указательный и средний пальцы обеих рук и раздвинула их, подняв брови:

«Яичницу?»

Я сделал знак, что нет, и наскоро проглотил чашку кофе. Затем направился к двери, чувствуя спиной ее тяжелый взгляд. Из столовой доносились голоса, точнее, голос Лив. Пахло омлетом, жареным беконом, тостами с брусникой и кофе. У нас проживала пара квартирантов-европейцев. Они приехали не в сезон и в тот день как раз отбывали в Британскую Колумбию.[12] Наверное, они нашли адрес в Интернете: Лив и Франс держат мини-гостиницу. Конечно, это не то, чем они предполагали заниматься, прибыв сюда, учитывая, какие бурные споры случаются у них порой: Лив повышает голос, Франс быстро-быстро двигает руками во всех направлениях.

Лив долго надеялась стать виолончелисткой в симфоническом оркестре Сиэтла или получить приз Беатрис Херрманн лучшей молодой музыкантше, присуждаемый каждый год в филармонии Такомы.[13] Она великолепная исполнительница, и ее главная фанатка — Франс, которая обожает смотреть, как она играет, и может долго сидеть зачарованная, будто кошка, загипнотизированная движениями бантика на веревочке. Но Лив для таких достижений немного слабохарактерна и старовата. Франс работает на знаменитую транснациональную корпорацию по микроэлектронике, располагающуюся в Редмонде, в которой задействовано немало людей с инвалидностью. Иногда Франс отсутствует по неделе, но во время каникул и уик-эндов непременно помогает Лив по дому. Они обе обставили его старыми сундуками, широкими кроватями, украсив занавесками из льна и хлопка, предметами с блошиного рынка, цветами, папоротниками, коврами, книгами и «ловцами снов».

Сам дом — обычное шале на северо-западе Тихого океана, с крышей, покрытой дранкой из кедра, угловыми окнами и террасой, откуда открывается потрясающий вид на пролив и горы. Непрерывный ряд дорожек, покрытых досками, и лестниц, спускающихся к самой пристани, — сначала постоянной, потом съемной, в конце которой покачивается моторная лодка. Дом не мешало бы покрасить, если вам интересно мое мнение, он давно облупился. Крыша позеленела от мха, морская соль разъела оконные рамы, водостоки забиты листьями, склон зарос кустами и молодым деревьями, но здесь хорошо, а внутри тепло и уютно, как в гнездышке.

Вот такая она была, жизнь на Гласс-Айленд: тихая, мирная и безмятежная, как зрелище молчаливого смычка. На пне кто-то вырезал:

ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

Не знаю, кто это сделал. Может быть, один из туристов, которые каждый год восхищаются островом и мечтают разом оставить свое городское жилище, напряженную жизнь, где все подчинено технологиям и бегу наперегонки со временем, чтобы приехать и поселиться здесь. Но это хороший краткий обзор, предшествующий истории, которая последует дальше. Тогда я еще не знал — однако скоро мне предстояло узнать, — что всякий рай создан для того, чтобы быть потерянным.

И что всякая книга Бытия начинается с преступления.

3. Королевство

На сегодняшний день на этой планете 7 212 913 603 жителей. Каждый день рождается 422 000 человек. В среднем 170 000 человек умирает, что означает чуть больше 12 миллионов в месяц и 154 миллиона смертей в год. Если вы думаете, что ваша жизнь, ваша маленькая личная жизнь, ваше эго и все, что с ним связано, важны, — соотнесите их с этими цифрами. И если вы верите в Бога, то скажите себе, что Он — это должностное лицо, у которого слишком много папок на рассмотрении одновременно при недостаточном финансировании.

На сегодняшний день существует 6,8 миллиарда абонентов мобильных телефонов и 2,8 миллиарда доступов в Интернет.

Но Чарли есть только один.

Чарли — мой лучший друг.

Чарли — это нечто исключительное. Он, без тени сомнения, — особенное человеческое существо.

Немного информации из первых рук о моем друге Чарли

Чарли всегда опаздывает. Чарли девственник. Чарли комплексует из-за своего внешнего вида. Чарли носит рубашки с застегнутым воротником. Чарли одержим сексом. Он обожает непристойные истории; между нами говоря, — особенно связанные с задницами. Чарли — парень циничный. И наглый. И смешной. Очень-очень смешной… Но, по правде говоря, когда тебе шестнадцать, важнее всего не быть, а делать вид. Чарли делает вид, что он циничный, он делает вид, что наглый. На самом деле Чарли — лучший из лучших. Чарли — самый лучший друг, о каком только можно мечтать.

В тот день, 23 октября, я толкнул дверь магазина «Кен & Гриль» в верхней части главной улицы. «Бакалея, бензин & дизельное топливо, напитки, видеозаписи», как гласит большая вывеска на расписном фасаде с исторической табличкой: «С 1904 года». А внутри плакат со словами: «Завтрак, буррито, свежие сэндвичи, свежий вай-фай, фантастический магазин, сказочные закуски, сверхтонкий гриль и отличный бар». В то осеннее утро за окном сгущались темнота и туман — пелена, пахнущая приливом, рыбой и дизельным топливом, как во всех портах мира. И множество звуков. Неутомимое лязганье радиомачт в порту; скрип ржавой вывески магазина, раскачивающейся под порывами морского ветра, крики чаек, которые, казалось, путались в тумане; завывание самого ветра, которое то делалось громче, то стихало, то начиналось по новой; приглушенная ярость моря — далекая и таинственная; «тук-тук-тук» невидимой моторной лодки, покидающей порт…

Внутри царила тишина, если не считать потрескивания неисправной неоновой лампы в пустом магазине и гудения стоящих в ряд морозильных камер справа, пока я двигался к торговому автомату слева от меня.

Затем раздался звон монет, которые я бросил в автомат. Чарли должен быть здесь. Где же он?

Я увидел, что мое лицо отражается в подсвеченном окошке раздатчика. Мое осунувшееся, бледное лицо. Шоколадка скользнула к концу лотка, когда позади меня вдруг раздалась музыка. Я подпрыгнул вверх, как если б пол вдруг превратился в трамплин. Музыка пронзительная, резкая: AC/DC,[14] «Лезвие бритвы». Повернувшись, я ощутил, что от ужаса кровь застыла у меня в жилах, как говорится в романах Стивена Кинга и Лавкрафта. На полу, примерно в четырех метрах от меня, из ряда морозильных камер торчали ноги Чарли. Чуть раздвинутые. В позе «десять часов, десять минут». Я узнал музыку — она была вместо звонка у него на мобильнике, лежавшего, должно быть, в его кармане, — и его фирменные кроссовки.

— Чарли! — закричал я. — Чарли, вот дерьмо, Чарли!

Я бросился к нему. Музыка смолкла, и вновь воцарилась тишина — густая, как гороховое пюре. Чарли не шевелился. Целую секунду, приближаясь к стоящим в ряд холодильникам, я был убежден, что он без сознания или мертв.

— ЧАРЛИ!

— Мать твою, Генри, ты не мог бы орать чуть потише?!

Он был там — неподвижно лежал, вытянувшись на полу. И без всяких признаков жизни… Его голова находилась между ног манекена, одетого в последнюю модель этого лета, как там было написано. Непонятно, почему одежду все еще не заменили на зимнюю. Взгляд моего друга был устремлен на промежность вышеуказанного манекена, прикрытую крохотным кусочком голубой ткани.

— Ты что, не видишь, что я сосредотачиваюсь?

— Совсем с катушек съехал?

— Ты так думаешь? Я просто пытаюсь представить его с киской.

— Что?

— Ты не понимаешь, о какой киске идет речь?

— Черт возьми, Чарли!

Он встал, вытер ладони об себя, зевнул и потянулся.

— Что? Хочешь сказать, что никогда не видел…

О нет, Чарли, пожалуйста, только не сегодня…

— Я тебе запрещаю…

Он поднял руки в знак мира, заправил прядь волос за ухо. Волосы у Чарли прямые, черные, как вороньи перья, и разделены посредине пробором, очень четким — можно даже видеть кожу головы. Так как они чуть длинноваты, он постоянно заправляет их за уши.

— Ладно, ладно, не будем об этом говорить.

Чарли схватил свой рюкзак и черный скейт «Зеро» с черепом, стоявший позади прилавка, где находится кассовый аппарат, затем посмотрел, кто звонил ему на мобильник, и живот у меня скрутило при мысли о моем телефоне — безнадежно молчащем.

— Черт, еще реклама… Знаешь что, Генри? Тебе следовало бы время от времени ходить налево, чтобы немного расслабиться.

Он посмотрел на меня. Мы вышли за дверь магазина, вернувшись в октябрьскую ночь, полную тумана и морских запахов.

— А тебе следовало бы перестать развлекаться с самим собой, — сказал я, направляясь к машине.

— Ну, знаешь ли, — возразил Чарли, закрывая дверь магазина, — порой эта штука распухает до размера артишока, приходится ее полировать! Если б мастурбация была олимпийским видом спорта, у меня была бы золотая медаль! Я Усэйн Болт[15] дрочки!

Он чуть ли не кричал, и я бросил обеспокоенный взгляд на окна дома его родителей, расположенного сразу за магазином. Эти люди не пропускают ни одной воскресной службы и свято верят, что этот самый мир был создан за семь дней. Хотя уже в момент знакомства я почувствовал, что Чарли заставляет себя разыгрывать эту клоунаду, — как комики, которые должны отыграть шоу даже в момент траура или расставания. В этом был весь Чарли. Таков он, мой лучший друг.

* * *

Я прибыл на этот остров семь лет назад, то есть когда мне было девять. Но Чарли, Наоми, Джонни и Кайла живут здесь гораздо дольше, а кто-то и вовсе жил всегда. Это их королевство — а также и мое, с тех пор как они приняли меня в свою команду. Как сказал Генри Миллер: «Все, что не посреди улицы, фальшиво, вторично — иными словами, литература». И улица стала нашим домом. Ну, почти. Были еще, конечно, Шейн, Поли и Райан — эти трое отбросов, и еще несколько головорезов с архипелага. Но в их отсутствие мы были королями мира.

Наше королевство простиралось от крохотного лесного ручейка до Саут-Бич — самого длинного пляжа острова, на юге, напротив пролива Хуан-де-Фука,[16] ведущего к водам Тихого океана и окаймленного зубчатыми горами. Пляжная полоса — километры выброшенных морем пней: самые недавние из севших на мель — цвета сливочного масла и пепельно-серые — более давнишние. Огромная территория от верхней части Мейн-стрит, где находятся поля для бейсбола, футбола и баскетбола, а также католическая церковь Святого Франциска, до паромной пристани возле маленького торгового центра на сваях, где среди прочих приткнулись лавочка, где торгуют сувенирами и шмотками с надписью «Гласс-Айленд», бар «Чистая вода, мороженое, рыба» и китайский ресторанчик. Наш мир тянулся вдоль длинной низкой береговой линии, где мы, когда были моложе, барахтались среди побулькивающих моллюсков, до зачарованного леса Криппен-парк, с его деревьями, изогнутыми в самых фантастических формах.

Наше королевство распространялось также на соседние острова, между которыми мы скользили в летнюю пору на своих ярко раскрашенных каяках. Простые серые валуны, ощетинившиеся елями, узкие заливы, искрящиеся под солнцем, земли более просторные, но необитаемые, где тропы, проделанные в высоких папоротниках, и леса ведут в бухты, не известные туристам.

Это было наше королевство, и мы были самыми лучшими друзьями на свете, неразлучными, единым целым, словно пальцы одной руки.

Мы — Чарли, Джонни, Наоми, Кайла и я — были неразлейвода по гроб жизни. По крайней мере, так мы тогда думали. Как я уже говорил, за исключением меня все они выросли на этом клочке суши, окруженном водой. У них здесь развилась особенная связь — нечто большее, чем просто чистая дружба, более глубокое, более интуитивное.

Более мистическое.

Как у животных, принадлежащих к одной стае.

Когда нам было лет по двенадцать-тринадцать, мы регулярно поднимались на вершину самой высокой скалы острова, Худ-Клифф, у подножия которой ревет прибой. Во время таких прогулок мы по очереди шли, повернувшись спиной к пропасти, закрыв глаза и вытянув руки перед собой. Остальные четверо стояли на краю бездны, сединив руки, чтобы образовать человеческую цепь. Они были единственной защитой, предохраняющей от бесконечного падения, которое неизбежно завершилось бы изломанным человеческим телом, разбитым о скалы. Когда спиной чувствовали соединенные руки, то останавливались. В ушах свистел ветер, сердце бешено стучало. Далеко, насколько хватало взгляда, простиралось море, усеянное островами. Внизу, в сотне километров отсюда, виднелись горы. Жуткое зрелище.

Было еще кое-что. Они назвали это крещением.

Так и есть: речь действительно шла о таинстве. Не то чтобы мы тогда действительно знали смысл этого слова, но вот интуитивно священный характер этой церемонии дошел до нас там, в глубине лесов.

В тот раз, когда был окрещен я, я плакал. Мне было тринадцать лет, не такой уж старый. Я плакал потому, что знал: действуя таким образом, они раскрывали мне самую тайную часть своего союза. Они демонстрировали мне самое большое доказательство доверия и любви, которое никогда бы не засвидетельствовали чужому. Они вместе выросли, были как стадные животные или рой насекомых. И вот этим обрядом они принимали меня в свой круг. Навсегда.

В самой церемонии не было ничего чересчур зрелищного. В тот день друзья шли впереди меня по лесной тропинке. И уже на берегу завязали мне глаза.

— Раздевайся, — хором сказали они.

— Что?

— Раздевайся, — мягко повторила Наоми.

— Не бойся, Генри, — раздался голос Кайлы. — Мы не смеемся над тобой.

— Никто не снимает тебя на видео, — пообещал Чарли. — Даю слово.

Я подчинился.

— И трусы тоже.

Поколебавшись, я стянул и их. Руки тряслись.

— Войди в воду.

Я сделал то, что они сказали. Спотыкаясь и неловко скользя на слишком гладкой и неровной гальке. Икры обожгло ледяной водой. Волоски на руках и ногах встали дыбом, будто металлические стружки под действием магнита. Я чувствовал себя уязвимым, смешным. Уже много лет никто не видел меня голым, даже Лив и Франс. Я чувствовал, как мой пенис съеживается от холода и стыда.

— Пройди еще вперед.

Я достиг места, где течение было очень слабым. А может, там и вовсе была стоячая вода, которая оказалась не такой холодной, даже почти теплой. Солнечные лучи гладили затылок и спину. По коже скользил теплый поток, вода доходила до пупка.

Кто-то стянул с моих глаз повязку. Они тоже были голыми. Стояли кружком вокруг меня.

Они приблизились по очереди.

— Мне подобный, мой брат, — сказал Джонни, обнимая меня.

— Мне подобный, мой брат, — сказал Чарли, обнимая меня.

— Мне подобный, мой брат, — сказала Кайла, обнимая меня.

— Мне подобный, мой брат, — сказала Наоми, обнимая меня.

Безусловно, каждое из объятий было чистым и невинным.

Однако в тот день я в нее влюбился. Увидев ее обнаженной в этой чистой воде, в середине лета, в самом сердце этого леса. Чувствуя, как ее нежная атласная кожа прикасается к моей, освеженная рекой, но согретая лучами солнца, пока ее влажные волосы стекают мне на плечо, о мою грудь бьется ее пульс, легкий, как птица, тыкаются кончики ее грудей, как два бутона. Увидев, как она плывет, а затем отжимает свои черные волосы, скручивая их в жгут, с которого капает вода, ее яркие темные аметистовые глаза, взгляд которых прикован ко мне.

— Вот ты и наш, — проговорил Джонни, выходя из воды и обсушиваясь. — Ты только что был окрещен.

Даже Чарли, обычно не упускающий случая пройтись по поводу ханжей из Ист-Харбор, сегодня не отпустил ни одной шутки. Я никогда не видел его таким серьезным. Он улыбнулся мне. И точно таким же образом, как влюбился в Наоми, я почувствовал, что наша с ним дружба стала более крепкой и тесной, чем между остальными членами нашей компании.

* * *

Как ни странно, поводом для нашего сближения — Чарли, Джонни и меня — стали похороны. Раньше мы встречались в городе, на пляже и в школе, но для них я был чужаком: тип, недавно приехавший с континента, воспитанный двумя матерями-лесбиянками, — иначе говоря, не пойми кто: то ли парень, то ли инопланетянин.

Все изменилось в день похорон Джареда Ларкина, точнее, во время поминок, проходивших в доме семейства Ларкинов. Джареду было двенадцать лет, как и нам. Он покончил с собой.

Его я тоже толком не знал. Он учился в нашем классе. Стеснительный, тощий, самой обычной внешности — девочки не обращали на него внимания. В школьном оркестре Джаред играл на трубе. Он был не из тех, кого выбирают в спортивную команду, — скорее наоборот. Сидя на скамье запасных, которая почти пуста, они покорно ждут, когда их наконец примут в игру, заставляя морщиться заносчивых лидеров команды: «О нет, мистер, только не он! Так нечестно, у нас в команде уже есть один слабак!»

Вечером он возвращался прямо домой и ни с кем не общался.

Позже все узнали, что Джаред был подвержен депрессиям. Когда я спросил у мамы Лив, что это означает, она ответила:

— Это болезнь разума, болезнь души — она лишает способности радоваться и вкуса к жизни.

Я еще уточнил, не заразно ли это. Джаред ведь уже предпринимал такую попытку. Отец как-то застал его неподвижно стоящим на краю пристани. Он был словно загипнотизирован бликами луны, мерцающим на бесконечной глади океана. И вдруг солдатиком шагнул прямо в воду. Отец на всей скорости ринулся к нему и нырнул следом. Да, тогда он его спас. Должно быть, это ужасно — понимать, что сражение проиграно заранее. Представьте себе, у вас есть маленький сын, которого вы обожаете и в то же время не знаете, как защитить его от грядущей беды…

Вторая попытка оказалась удачной.

Если верить Бри Уэстерсби, единственной подруге Джареда, он сделал вид, что уснул, дождался, пока родители тоже отправятся спать, а потом вылез в окно и спокойно отправился на пристань. Но откуда она это знала? Если и так, то на этом он не остановился, пошел до конца и — плюх!

В общем, в этот раз Джаред смог осуществить задуманное.

Кто знает, может, он лучше других ощущал несовершенство этого мира, постигнув раньше нас его суету и бессердечие? Может, он осознал раньше остальных, что своим эгоизмом мы сами себя приговорили?..

На поминках, состоявшихся после церемонии на кладбище, присутствовал весь класс Джареда. В какой-то момент я почувствовал, что с меня хватит. Учеников словно вырядили для участия в школьном спектакле, все были в туго затянутых черных галстуках. Взрослые не находили слов: мальчик сам свел счеты с жизнью в двенадцать лет. Лив и Франс в числе немногих стояли рядом с его родителями. Ощутив потребность в глотке свежего воздуха, я вышел из дома и медленно прошелся. Хотите верьте, хотите нет, но это был практически первый день весны, очень необычной весны, никогда еще ее не видели такой. Запахи цветов перемешивались с ароматом морского бриза, небо радовало безоблачностью. Природа возрождалась, пережив зиму, и я подумал: «Если б Ларкин выжил, у него было бы на несколько хороших дней больше». Знаю, это глупо, конечно, но мне было всего двенадцать.

Я пошел по боковой аллее между дощатыми стенами, выкрашенными в желтый цвет, и высоким деревянным забором. По ту сторону стрекотала газонокосилка. Я замер, увидев неподвижные качели, на которых, судя по всему, никто не качался и которые скоро заржавеют в бездействии. А еще мой взгляд упал на велосипед и баскетбольный мяч, брошенный возле пня, — велик и мяч Джареда… Потрясенный, я какое-то время внимательно смотрел на них сквозь пелену слез, а затем двинулся дальше. Дойдя до угла дома, где старая липа отбрасывала тень на желтую стену, остановился, услышав за спиной голоса.

— Бедняга Джаред, — сказал кто-то, кажется, мальчик из нашего класса.

— Кто бы мог подумать, что у него в голове такое, — сказал второй, и на этот раз я узнал гнусавый голос Чарли Сколника, который в том году тоже учился в моем классе.

— Как такое могло случиться? — вздохнула какая-то девочка. — Он ни с кем не общался.

— Ты хочешь сказать, никто не обращал на него внимания, — возразил Чарли. — Словно его и вовсе не существовало.

Затем наступила тишина, мимо меня в весеннем воздухе, напоенном свежестью и солнцем, проплыло немного сигаретного дыма, а затем Чарли снова заговорил:

— Вы обратили внимание? Пирсон даже на похороны не пришел.

— Может, он просто не любит похороны, — заметила девочка.

— Этот Пирсон — конченый ублюдок, — процедил Чарли.

Пирсон преподавал у нас иностранные языки, и я был целиком и полностью согласен с Чарли. Этот консервативный напыщенный фанатик однажды посоветовал мне читать что-то еще, помимо Стивена Кинга. Я знал, что у Пирсона вышла книга; в библиотеке школы хранились два экземпляра — возможно, единственные, которые издателю удалось пристроить. Она называлась «Возможно, это призраки исчезнувших городов», и я уверен, что это цитата из книги другого автора, так как человек такого рода в принципе не способен на оригинальную мысль.

— Сволочь он, я понял это с первого взгляда, — подтвердил первый парень.

— Что ты думаешь о Генри Уокере? — вдруг спросил Чарли Сколник.

Я затаил дыхание, сердце бешено застучало.

— Прикольный тип, — сказал его собеседник.

— Он просто чудик, — поправил Чарли, и я покраснел до ушей.

— Почему это?

— Этот чувак, — продолжил Чарли, — никогда не тянет руку, разве что учитель сам его спросит, но, черт подери, отвечает всегда хорошо. У него отличные отметки, хотя он ни к кому не подлизывается. Вы это заметили? Преподы считают, что ему все по фигу.

— Так это высший класс, — сказал первый парень, и я почувствовал, как меня распирает от гордости.

— Он ничего так, — признала девочка, и мое сердце чуть не выскочило из груди.

— Надо бы с ним поговорить, — заметил Чарли. — Предложить куда-нибудь сходить с нами, например в лес, посмотреть на него… Что вы об этом думаете?

— А это не у него мамашки лесбиянки? — поинтересовался первый.

— И что? — озадаченно спросила девочка.

Тишина.

— То, что стряслось с Ларкином, заставило меня призадуматься, — грустно вздохнул Чарли. — Что мы о нем знали? Может, если б у него были друзья, как у нас, если б он не был так одинок и мог с кем-то поговорить, такого не произошло бы. — Последовала пауза. — Нет, серьезно, я не хочу еще одного самоубийства на этом острове неудачников.

— Пригласи его к себе на днюху, это как раз через две недели, — предложила девочка. — Вот и посмотришь.

Я услышал, что они засобирались, и по-быстрому удрал. Вот так я получил первое приглашение на день рождения за последние два с половиной года.

* * *

— Тебе нравится эта музыка?

Из динамиков будто текла река расплавленного металла, лился грубый поток язвительных насмешливых голосов и гитарных аккордов.

— Еще бы! — сказал я. — А что это?

— «Нирвана».

Он протянул мне два альбома — не аудиодиски и даже не MP3, а винил… На первой обложке был изображен младенец-пловец, пытающийся схватить банкноту, плавающую в бассейне, на второй — изящная женская статуя с крыльями ангела, разве что у нее были видны кости, вены и кишки. Чертовски красиво.

— У меня в комнате есть афиши фильмов ужасов, — сказал я.

Мы сидели в углу дивана прямо перед динамиками; на дне рождения собралось меньше народу, чем я ожидал, но полдюжины парней и столько же девочек тут точно были.

— На стенах?

— Ну да.

— Что за фильмы?

Я перечислил добрый десяток и увидел, как глаза у него загорелись.

— Так много! Вот черт! Они большие?

— И это еще не всё… Вот такие, — ответил я, разводя руки.

— А еще какие?

— Старые фильмы: «Дракула», «Франкенштейн», «Восставший из ада», «Кэндимен»…

— Двух последних не знаю, но звучит круто. Они что, прямо на стенах? Повсюду? Не врешь? Ну вообще!

— И на двери тоже.

— Ну и ну! Просто с ума сойти! Афиши «Пилы» и «Хостела»… Да мать меня просто убила бы, если б я такое повесил у себя в комнате! Твои… э… твои мамы прикольные, скажу я тебе! Послушай, а можно посмотреть? В смысле твою комнату, не маму… Тебя это не напряжет? Мне бы хотелось все это увидеть.

— Без проблем.

— Супер. Если б я знал, что в Ист-Харбор есть музей фильмов ужасов, я бы тебя еще раньше пригласил!

Он засмеялся. Я тоже. Вот так все и началось.

* * *

— У тебя есть какие-нибудь новости о Наоми? — спросил Чарли, сидя в моей машине.

Я отрицательно мотнул головой.

— У меня тоже нет.

Спускаясь по Мейн-стрит, которая едва проснулась, мы оба хранили молчание. Приблизившись к порту, я свернул на Первую улицу, чтобы въехать на парковку у причала.

* * *

Каждое утро обитатели острова совершают один и тот же ритуал. Мы занимаем очередь на паром. Задолго до того, как на входе в залив покажется приземистый силуэт морского парома. Он может вместить только сорок машин, и никто не хочет ждать следующего. Те, кто живет рядом, даже оставляют ключи в зажигании и бегут домой, чтобы позавтракать.

Ее здесь не было…

Заезжая на парковку, я одновременно с этим машинально отмечал детали. Что-то было обычным, а что-то — нет.

1. Из школьного автобуса выходят ученики с сумками через плечо и, громко болтая, направляются к пешеходному мостику — как и каждое утро.

2. Отец Малкольма Бэрринджера в желтом жилете. Этот пьяница готовится заступить на свой пост регулировщика — как и каждое утро.

3. Какой-то высокий седой тип, одетый в черное, кидает монетку в газетный автомат перед баром «Чистая вода, мороженое, рыба» («Звоните и делайте заказ в нашем баре, 425-347-9823»), а затем возвращается к своей шестиместной «Краун Виктории» цвета «серый металлик» с «Сиэтл таймс» и «Айленд саундер» в руке. Он не местный, но я вижу его здесь и в это время по меньшей мере уже третий раз за текущую неделю.

4. Наоми на парковке нет.

* * *

А вот Кайла и Джонни уже были на месте, в старом пикапе «Дж-эм-си», поеденном ржавчиной. Освещенный со всех сторон паром уже извергал поток мертвенно-белых фар машин, прибывших с континента, а три очереди машин ждут своей очереди, чтобы занять их место. Большинство хозяев выходили на улицу, чтобы сгонять выпить кофе, но сейчас садились за руль со стаканчиком в руке и заводили моторы. Туман не рассеялся, темнота только начала бледнеть, так что контуры холмов вокруг залива и склоны, покрытые елями, едва угадывались.

Где же Наоми?

Я устроил себе мозговой штурм. Когда-то она тайком встречалась с Нэтом Хардингом, своим преподом по драматическому искусству. Сорокалетний тип, всегда одетый с иголочки. Ходили слухи, что он приударял за всеми симпатичными телочками, посещавшими его занятия. А может, она спит с каким-нибудь женатиком? Может, это Мэтт Брукс? Рыболов, выскочка, бегун и скандалист. Все жители острова в курсе, что он спит с женой аптекаря, которая вызывает его, когда сама работает в аптеке, и у которой куда больше дипломов, чем у мужа.

Или, что еще хуже, Наоми связалась с этим засранцем Шейном. Перед моим внутренним взором предстала невыносимая картина. Наоми целуется с Шейном… прижимается к нему… занимается с ним любовью… Прошлым летом Шейн подошел к Наоми поболтать, когда мы тусовались на пляже. Он был в одних плавках. Уже тогда у него было тело взрослого мужчины. Подкачанный пресс, спина, бедра… Рядом с ним я особенно остро ощутил свою худобу. Они шутили и смеялись, слегка касаясь друг друга, пальцы их ног съеживались из-за обжигающего песка. От ревности я едва не совершил глупость, хотя это было бы чистой воды самоубийство… Картинки сменялись, как слайды. Буквально на секунду я ощутил странное удовольствие от страдания, которое они мне причиняли.

Когда машины перед нами уже тронулись с места, я схватил мобильник, чтобы позвонить Джонни.

— Какого черта ты делаешь? — поинтересовался Чарли.

Мы уже поднимались на борт, направляемые работниками в желтых жилетах, когда мне ответили. Это была Кайла.

— Генри?

Всякий раз, когда она обращалась ко мне, в ее чуть хрипловатом чувственном голосе звучала мягкость, словно подразумевающая приглашение. И я отчетливо помню ту ночь, когда в темном лесу, пьяная в хлам, она приклеила губы к моему рту и с силой засунула туда язык, а ведь Наоми и Джонни были всего в нескольких метрах. Кайла была красоткой. Красивее многих, в том числе и самой Наоми. Ни один парень на острове, кроме меня, не смог бы остаться безучастным к ее рыжей шевелюре и темным бровям вразлет над огромными зелеными глазами. Я уж не говорю про идеальные пропорции ее гибкого тела с тонкой талией и роскошной грудью. В этом плане она оставила далеко позади всех остальных девчонок.

— Не знаешь, где Наоми? — спросил я.

Несмотря на все усилия, в моем голосе проскользнула тревога.

— Нет, я думала, об этом знаешь ты…

— Она… тебе звонила?

Молчание.

— Нет.

— Кайла, она тебе что-нибудь говорила… о нас?

Тишина.

— Генри… мне очень жаль… она просила тебе не рассказывать.

— Черт, Кайла!

— Она взяла с меня слово…

— У нее свидание, да?

— Генри…

— Поэтому ее и нет?

— Генри, прошу тебя.

— У нее… у нее есть кто-то другой?

— Я об этом ничего не знаю.

— Кайла, ну в самом-то деле!

— Слушай. Я пообещала…

— У нее есть кто-то другой?

— Генри, я…

— Просто скажи мне это, Кайла.

— Не знаю… — После некоторого колебания она продолжила: — Все, что мне известно, — она хотела с тобой порвать… вот.

Внезапно мне показалось, что вся моя вселенная разлетелась вдребезги. Я остался сидеть в полной прострации, положив руки на руль. Чарли же был снаружи, на палубе. Я смотрел сквозь ветровое стекло на машины, скопившиеся в продуваемых ветром проходах парома, но видел перед собой только Наоми.

* * *

В первый раз мы сделали это летом 2011-го. Второе самое жаркое лето за всю историю Соединенных Штатов и самое жаркое за семьдесят пять лет. В сорока шести из сорока восьми штатов температура августа была гораздо выше средней. Единственные исключения — Орегон и штат Вашингтон. Наоми никогда не была такой красивой, как тем летом. Она много плавала, ходила под парусом со стороны Кресент-Харбор, и физические упражнения сделали ее фигурку крепкой и точеной, а солнечные лучи позолотили кожу, и так загорелую от природы. В то лето Джонни и Кайла тоже начали встречаться, и у них кипели страсти. Эти двое никогда не упускали возможности уединиться. Чарли же каждый день помогал родителям в магазине «Кен & Гриль».

Таким образом, мы часто оставались одни — Наоми и я — в течение долгих июля и августа, хотя у обоих была летняя работа на неполный день. Нам частенько приходилось поздно возвращаться. Ее мать, как и обе мои, не особенно докапывались, поскольку часть дня мы работали, и вообще это было лето. Во время каникул дул ветер свободы, и этим настроением заражались даже родители. Климат ненадолго смягчался, над волнами разносились песни, хмельные вечера затягивались, а в окружающем мире наблюдалось легкое затишье.

Это произошло за два дня до Дня труда[17] и окончания каникул.

Вечером, когда из-за сильной грозы мы прятались под густыми ветвями ели в глубине пустынного пляжа. В насыпи между корнями и нижними ветками было углубление, где байдарочники хранили свои лодки. Уютное и незаметное место, почти невидимое с пляжа. Нора с сухим мхом и песком под колючим сводом. Может, все дело было в атмосфере, характерной для конца каникул? В чувстве ностальгии? Скоро нам предстояло вернуться в лицей и в неизвестность. Здесь мы это и сделали, в нескольких метрах от гроздей голубых мидий, ракушек и морских звезд — пленниц луж, оставленных приливом. Я помню теплый летний дождь, стекающий на ее лицо и грудь, когда она задрала футболку, чистую воду на губах, приступы дрожи, промокшие плавки и свое возбуждение. В то лето я читал «Изгнание ангелов»,[18] «Меньше, чем ноль»[19] и «Сексус».[20]

Мне было четырнадцать.

* * *

Я вышел из «Форда» и с дикими глазами проскользнул между рядами машин, чтобы последовать за Чарли на лестницу. Добравшись до верха, мы направились к нашему обычному столику — тому, что находится подальше от бара с его дешевым кофе и супом из моллюсков, один запах которого отпугнет самого оголодавшего путешественника. Когда его наливают в большой контейнер, можно решить, что это блевотина тех, кого вчера мучила морская болезнь. Усевшись на банкетку, я бросил яростный взгляд на Кайлу, которая со смущенным видом отвернулась к окну.

Затем каждый притворился, будто погружен в свои дела. Джонни и Кайла пытались спешно повторить материал, словно их действительно беспокоила учеба, Чарли досыпал, закрыв голову руками. Я же думал только об одном.

Наконец именно Чарли приоткрыл глаза и спросил:

— Вам не кажется странным, что ее здесь сейчас нет?

Все знали, что само понятие прогула так же чуждо Наоми, как гуманность — талибам. Наоми всегда относилась к учебе гораздо серьезнее, чем все мы, вместе взятые. Она была не из тех, кто, по выражению Чарли, «лижет задницу преподавателю так усердно, что когда тот высовывает язык, задаешься вопросом, чей он». И при этом она была круглой отличницей. Мы с ней очень различались. Из Наоми энергия била ключом. Общительная, харизматичная, активная, она была прирожденным лидером. Я был более сдержанным, менее склонным доверять окружающим и не очень-то одержимым стадным чувством. Но что она, что я — мы неизменно занимали первые строчки в списке лучших. Наоми любила громкие фразы и звучные слова, такие как «революция», «гражданское неповиновение», «сопротивление», «тоталитаризм», «теневая власть». Она любила рассуждать о переустройстве мира вместе с Чарли, Кайлой и парой-тройкой других учеников, всегда готовых подхватить знамя утопии, упавшее в пыль. Я же слушал их, время от времени издавая «гм-гм» или осторожное «о!», и видел в них закоренелых донкихотов, салонных революционеров, лишенных чувства реальности. Если б им доверили бразды правления страной, они меньше чем за неделю поставили бы ее на колени.

— Верно, — кивнула Кайла. — Мне это кажется очень странным. Генри, о чем вы вчера вечером говорили на пароме?

Я поколебался.

— Она сказала, что хочет сделать паузу в наших отношениях.

— И как ты отреагировал?

— Я… я слегка расстроился.

— Как это выглядело?

— Что? В самом-то деле, Кайла, а как это могло выглядеть?! Мы накричали друг на друга, вот и всё. Затем она расплакалась и ушла.

Я не стал уточнять, что был миг, когда она едва не свалилась за борт.

— О ней кто-нибудь слышал с того момента? — спросил Чарли.

Новостей ни у кого не было.

* * *

Погруженный в свои мысли, я повернул голову — и увидел его. Высокого мужчину, облокотившегося на барную стойку.

Человек с парковки.

На этот раз я был полностью уверен: он за нами наблюдал. Когда я поднял глаза, он отвел взгляд. В свою очередь я некоторое время смотрел на него, пока он пил кофе. Ростом под два метра, с выправкой бывшего военного или полицейского, темная одежда. Голова, посаженная на мощную шею, была несколько вытянутой. Даже с такого расстояния я мог угадать под его пальто тело атлетического сложения. Профессионал — но в чем?

Знаю, смешно.

Паранойя в чистом виде, вот что это такое. Впрочем, неудивительно, если учесть нервное состояние, вызванное воспоминанием о прошедшей ночи.

Я ощутил приступ тошноты и, поднявшись, направился к туалетам. Стоя перед отвратительным унитазом, я не мог двинуться с места. Мне хотелось биться головой о перегородки, выть, умолять, лупить кулаками. Конечно, ничего такого я не сделал. Удовлетворился тем, что помочился в унитаз и, выходя, заметил рядом с умывальниками контейнер для использованных шприцов. Мне всегда было интересно, кто им пользуется — диабетики или наркоманы.

Затем склонился над умывальником, чтобы помыть руки, и вгляделся в свое отражение в зеркале. Я не люблю себя. Не люблю свою рожу, хотя знаю, что она по вкусу множеству девчонок в школе. Не люблю свою внешность. Мне хотелось бы быть похожим на Микки Рурка в фильме «Бойцовая рыбка» — до пластических операций — или на Стива Маккуина в «Детективе Буллите». А вместо этого я похож на какого-то придурка недоделанного… К тому же сегодня я жутко выглядел. Как человек, который не на шутку напуган.

Как кто-то, кому до ужаса хреново.

Наоми, о нет, Наоми, прошу тебя, не поступай так со мной, пожалуйста, не поступай так со мной.

Мои веки покраснели и опухли, как будто я плакал, хотя на самом деле такого не было.

Выходя из туалета, я едва в него не врезался.

В того высокого типа в черном.

Он стоял перед дверью. Неподвижно. Как будто рассматривал носки своих ботинок.

— Извините, — сказал я, так незнакомец перегораживал мне проход.

Он поднял на меня взгляд. И тут я испытал настоящий шок. В сумерках его карие глаза сверкали неуемным любопытством. Неоновые лампы внутри парома не горели, повсюду царил полумрак, а в иллюминаторах можно было увидеть лишь густой туман. Лицо мужчины оказалось против света. Он был выше меня по меньшей мере на голову: прямо деревянный божок или статуя с острова Пасхи. Примерно секунду он смотрел на меня.

Взгляд невероятной напряженности, почти гипнотический.

Незнакомец улыбнулся.

Скажем так: его узкие губы растянулись в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. Затем эта улыбка потухла и застыла, как вчерашний соус.

В это самое мгновение я и осознал с абсолютной точностью, что он здесь не случайно.

4. Старшая школа «Пенси»

Первая пара — алгебра — показалась мне долгой, вторая — морская биология — бесконечной. Казалось, каждая минута не спеша просачивается сквозь фильтр. Я нарушил правила, запрещающие пользоваться на территории школы не только мобильниками, но и планшетами, плеерами и прочими гаджетами, за исключением стационарных компьютеров, предоставленных в распоряжение учащихся фондом Билла и Мелинды Гейтс,[21] — и мой телефон засветился в глубине кармана. Но по-прежнему безнадежно молчал. Я не услышал ничего из того, что говорил Сэм Брискер, которого ученики прозвали Спрутом. Хотя обычно ему удается увлечь меня даже на первой паре, когда я почти сплю, своими рассказами о косатках, семге, крабах, морских анемонах, китах, голожаберниках и прочих невероятных созданиях, населяющих воды Тихого океана и тем самым доказывающих, что по сравнению с леди Природой у Дж. Р. Р. Толкина было довольно хилое воображение. Спрут — бородатый тип в круглых очках, настоящая карикатура на океанографа — обладает отличным чувством юмора и талантом шоумена. Однажды он заявился в класс с большим осьминогом в аквариуме. Для эксперимента ему понадобился подопытный кролик, и, разумеется, он выбрал Шейна. Похоже, у Брискера было шестое чувство. Шейн — парень крутой, но до смерти боится морских тварей, особенно осьминогов.

Но о том, чтобы перед всем классом прослыть трусом, не могло быть и речи. Шейн взял себя в руки и отважно шагнул к столу Брикера, где стоял и аквариум, благоразумно не глядя на девяностосантиметрового осьминога, находящегося внутри.

— Осьминог — существо, обладающее замечательными умственными способностями, — начал Брискер. — После дельфина и кита это самый хитрый обитатель океана…

Научный факт, доказывающий, что липкая субстанция на восьми щупальцах отличается завидным умом, судя по всему, не успокоил Шейна. Брискер взял из ведра селедку и протянул ему, держа ее за хвост:

— Дай-ка это осьминогу.

Я заметил гримасу на лице Кьюзика. Внезапно оно стало цвета свернувшегося молока. Он схватил селедку с таким видом, словно это был радиоактивный плутоний, и повернулся к аквариуму. Не знаю, видели ли вы на близком расстоянии рот осьминога. На самом деле это не рот, а нечто вроде попугайского клюва, способного расколоть мидию. Этот самый клюв и сожрал селедку.

— Вот дерьмо, — произнес Шейн бесцветным голосом.

— Теперь положи руку на край аквариума, — приказал Брискер.

Стало так тихо, что, казалось, пролети муха, и будет слышно. Десять бесконечных секунд Шейн колебался, но все же подчинился. Над краем аквариума появилось змеевидное щупальце и нежно обернулось вокруг его запястья, будто очень мягкий браслет часов. Шейн позеленел. Брискер представил их друг другу:

— Брэд, вот Шейн… Шейн, познакомься с Брэдом. Поздоровайся с ним, ты совершенно ничем не рискуешь.

— Мистер… — едва слышно простонал Шейн умоляющим голосом, которого я раньше от него никогда не слышал.

Брискер посмотрел на него маленькими прищуренными глазами сквозь стекла очков и кивнул.

— Поаплодируем Шейну, — подытожил он. — И поаплодируем Брэду! Ты можешь вернуться на место.

Шейн не стал сердиться на него: парни обожают Брискера, девчонки считают его жутковатым, странным или отвратительным. Обычно урок по морской биологии — один из моих любимых. Причина, по которой я их люблю, противоположна той, что вызывает у меня любовь к фильмам ужасов. В мире Брискера каждая вещь имеет свое место, там все упорядочено — хаос реального мира остается за пределами класса. Но в тот день меня ничего не трогало. Я бы остался безучастным, даже если б он заявил, что всю ночь сражался с белой акулой. Я постоянно поглядывал на дверь, в надежде, что Наоми появится и как-то объяснит свое опоздание, но ее место оставалось пустым.

Когда в 10.30 раздался звонок, я поспешил выйти из класса во двор. В сотый раз я послал эсэмэску: «Ты где?»

Затем вторую: «Здесь все беспокоятся, позвони хотя бы Кайле».

Затем, поколебавшись, третью: «Я люблю тебя».

Стоя поодаль и прислонившись к стволу дерева, я снова убрал телефон в карман, карауля слабую вибрацию на бедре, которая означала бы, что пришел ответ. Но телефон оставался безмолвным, как камень.

Вдруг в холле поднялась суматоха. Я увидел, как все там начали говорить и жестикулировать. Я услышал возгласы и спрашивал себя, что там происходит, пока Чарли и Джонни не отделились от толчеи и не направились прямехонько ко мне. Даже сквозь туман я разглядел тревожное выражение лица Чарли. Джонни выглядел так же. Чем ближе они подходили, тем более отчетливо я видел огонек беспокойства в их взглядах и начал всерьез волноваться. Подойдя ко мне, Чарли вынул из рюкзака свой сенсорный планшет и протянул мне:

— Посмотри на это!

Я вздрогнул. В его голосе явно слышалась паника. Я поднял взгляд на полусферическую видеокамеру, наблюдающую за кампусом. С начала года ко мне уже дважды привязывались: один раз за то, что катался на скейте по аллее (скейты на территории школы запрещены, как и планшеты и мобильники), другой — за то, что играл в компьютерную игру в классе. Но сейчас это меня не остановило.

— Что там у тебя?

Чарли сунул планшет прямо мне в лицо.

В глаза бросился заголовок и первые строки статьи.

Подозрительная смерть на Гласс-Айленд

Несчастный случай или преступление?

Тело молодой женщины обнаружено на пляже острова.

Онлайн-издания таких газет, как «Сиэтл таймс», «Анакортес ньюс», «Островитянин Сан-Хуан»…

— Она пришла? — спросил Чарли. — Наоми здесь?

В этом году мы с Наоми оказались в одном классе, а Чарли, Кайла и Джонни — в другом. Правда, сидели мы с Наоми не вместе. Она — с одной из сестер Парди, я — с мальчиком по имени Кайл.

Я отрицательно помотал головой. Мои внутренности разом потяжелели, а центр тяжести сместился к яичкам. Мне пришлось опереться о ствол.

— Что случилось? Срань господняя, что же случилось-то?! — спросил Чарли таким ломающимся, визгливым голосом, словно у него снова начался период полового созревания.

Я вырвал планшет у друга из рук и пробежал глазами остаток статьи, которая в остальном оказалась короткой, полной недосказанности и вопросительных знаков.

Этим утром полиция Гласс-Айленд нашла на одном из пляжей безжизненное тело. Согласно некоторым источникам, речь идет о семнадцатилетней девушке, но кто она, нам не сообщили. Тело было обнаружено жителем острова, который выгуливал свою собаку. Первые результаты осмотра позволяют утверждать, что жертва утонула, но пока невозможно сказать, стало ли это результатом несчастного случая. В настоящее время служба шерифа воздерживается от любых комментариев, а доступ на пляж закрыт. Шерифом Крюгером были запрошены патрульная служба штата Вашингтон и служба судебно-медицинской экспертизы округа Снохомиш.

Меня охватило ужасное предчувствие. Не оставив мне ни сил, ни храбрости.

— Наоми.

Я увидел, как лицо Чарли будто разламывается на множество кусков.

— О нет! Нет-нет-нет, Генри, что ты такое говоришь!.. Неужели ты думаешь…

— Она не опоздала… она не… она не пришла…

— Это совпадение, — жалобным голосом выдавил Джонни. — Это совпадение, точно говорю…

— Ну да, конечно, особенно если учесть, что мне не удается с ней связаться…

— Мне тоже, — добавил Чарли странным голосом. — Нет-нет-нет, только не это! Черт, как же мне страшно!

Он схватил себя за волосы и, сложившись вдвое, принялся гримасничать.

Я смотрел на Чарли. Мне было до чертиков, смертельно страшно. Ее уже повсюду искали — безрезультатно.

— Она обратилась к кому-то с просьбой подкинуть ее, — подвел итог Чарли. — Но никто из нас не видел, как она спускалась с парома…

Примерно секунду мы молчали, погруженные в свои мысли.

Я вынул мобильник, посмотрел, который сейчас час. Я наизусть знал расписание паромов: как раз ближайший отправляется на Гласс-Айленд через семь минут. Не тратя времени даром, я рванул через лужайки к парковке.

— Генри! — заорали у меня за спиной.

Затем я услышал, как друзья, в свою очередь, сорвались в спринтерский забег. Я не обернулся. Прозвучал звонок, означающий конец перемены.

— Паром через шесть минут! — бросил я, обрушиваясь на водительское сиденье, пока они вваливались в салон машины.

Мы на полной скорости выехали с территории школы и помчались вдоль Скул-роуд, миновали среднюю школу «Пенси», проскочили вдоль взлетной полосы аэродрома, затем повернули направо напротив маленького порта для парусных лодок. Не сбавляя скорости, снова поднялись по Кресент-Бич-драйв и буквально ворвались на парковку у парома. Последняя машина уже была на борту, и собирались тянуть цепь.

Я устремился прямо туда.

— Эй! — заорал работник в желтом жилете, пытаясь помешать нам. — Да вы совсем ненормальные! Закрыто, не видите, что ли? Подождите следующего, это же не так долго!

Я приоткрыл дверцу и высунул голову наружу:

— Умоляю вас, сэр! Мою маму только что сбила машина! Ее увезли в клинику! Возможно, это последний шанс ее увидеть! Я вас очень прошу! Я безумно тороплюсь!

Работник подозрительно посмотрел на нас через ветровое стекло. Судя по всему, он пытался понять, издеваются над ним или же то, что ему сказали, — чистая правда. Заметив вытянутые лица моих спутников, он отправился на переговоры к своему сотруднику на передней палубе. Тот еще не поднял сходни.

Нам сделали знак заезжать.

* * *

Я вышел подышать воздухом на палубу, мокрую от мелкого дождя, делавшего море белым и сверкающим, будто хром. Туман уже рассеялся, но дождем заволакивало силуэты ближайших островов, склоны которых, поросшие елями, почти вертикально уходили в море. На мгновение, вынимая телефон, я услышал жужжание, заглушаемое шумом дождя и машин. Я поднял голову. Гидросамолет. На кабине эмблема патрульной службы штата. Он летел низко над морем слева от нас, ясно различимый на фоне темного пушистого леса, который мы проплывали. Он обогнал нас, затем его крылья наклонились, он заложил вираж и быстро исчез между двух островов, увенчанных тучами. Острова, мысы, бухты, проливы и скалы скользили, чередуясь, мимо парома.

Я вернулся внутрь.

Снова ожидание.

Снова тревога.

Чарли подключился к вай-фаю парома и вышел в Интернет со своего планшета в поисках дополнительных новостей, но несмотря на то, что две онлайн-газеты перепостили информацию, ни одна из них не опубликовала ничего нового. Наконец я набрал еще один номер.

— Лив Майерс, — ответил сдержанный и властный женский голос.

— Мама? Это я…

— Генри, что происходит? Разве сейчас ты не должен быть в школе?

Я поколебался, думая, как представить ей положение дел, а потом заговорил о газетной статье и отсутствии Наоми в классе, благополучно опустив эпизод, который произошел накануне.

— Послушай, Генри, это всего лишь совпадение, ты создаешь проблему на пустом месте, — успокаивающе проговорила мама Лив. — Что ты себя накручиваешь? На Агат-Бич действительно нашли труп? Какой ужас!

— Не могла бы ты хотя бы попытаться связаться с шерифом или позвонить матери Наоми? — попросил я.

Даже сейчас не понимаю, как мне удалось не позволить ужасу одержать надо мной верх.

— И что я им скажу? — уточнила мама Лив.

— Не знаю… что хочешь…

— Договорились, но уверяю тебя, ты напрасно волнуешься. Я посмотрю, что смогу сделать, хорошо? — Должно быть, она взглянула на часы, так как затем добавила: — Но разве сейчас ты не должен быть на уроке? Перемена, которая началась в пол-одиннадцатого, уже давно закончилась.

— Я в туалете, мама.

— Так вот что это за шум… Генри, я этим займусь! Но очень тебя прошу, сейчас же вернись в класс.

— Хорошо, мам. Пошли мне эсэмэску, я оставлю телефон включенным.

— А разве это разрешено?

Не ответив, я разъединил вызов. Одновременно Чарли удалось связаться по скайпу с братом.

— Он сказал, что сейчас не может со мной говорить, — раздраженно объявил он. — Вот ведь урод!

Старший брат Чарли, Ник, уже почти год работал заместителем шерифа. Своего брата Чарли ненавидел, тот отвечал ему взаимностью. Я видел, что мой лучший друг буквально позеленел.

— Чарли, что именно он тебе сказал? Как при этом выглядел? Чарли!

Чарли бросил на меня тревожный взгляд, полный отчаяния:

— У него изменился голос, когда я заговорил о Наоми. Генри, я… у меня плохое предчувствие.

* * *

Когда мы вошли в залив, завеса дождя уплотнилась, и сквозь ливень к парому начал быстро приближаться наш остров — черный, гористый и увенчанный елями, будто мать-детоубийца, встречающая своих детей. Две самые высокие вершины острова — Маунт-Гарднер и Аподака-маунтин — уходили в тучи цвета сажи. Когда мы подошли к складу на парковке, дождь обрушился на ветровое стекло с такой силой, будто кто-то открыл кран. Когда мы пересекали город, красный злобный глаз светофора велел мне остановиться. Преодолев яростное желание двигаться вперед — чтоб ему пусто было! — я подчинился, так как справа от меня встал грузовик с газированными напитками, с включенными фарами ближнего света. За ним следовала полицейская машина, которая включила сирену, чтобы его обогнать. Обе машины казались окутанными туманом из-за отскакивающих от корпусов мельчайших капелек. Я резко затормозил. Затем, снова тронувшись с места, взял вправо вверх по Мейн-стрит, потом, чуть быстрее, — по затопленной Юрика-стрит, после чего решительно ворвался на Миллер-роуд, а потом в лес.

— Черт, Генри, ПОЛЕГЧЕ! — взвыл Чарли, когда мы пропустили поворот.

На заднем сиденье Джонни цеплялся за все, что попадалось под руку. Мы проехали мимо богатых особняков Игл-Клифф — большинство из них сейчас было закрыто. В этой северной части острова леса особенно густые: ели Дугласа, кедровые сосны и большие красные кедры здесь выше, гуще и растут плотнее друг к другу. Над нашими головами они образовывали полог, который почти скрывал обложенное тучами небо. Подлесок был устлан мхом. От тепла нашего дыхания запотевали окна. Пришла эсэмэска, и я просмотрел ее, продолжая вести машину.

Не смогла связаться с матерью Наоми, служба шерифа отказывается что-либо объяснять. Что происходит? Ты где?

Сжав зубы, я бросил свой телефон на приборную доску, когда тот снова завибрировал.

Генри Уокер, где вы? Где ваши товарищи Сколник и Дельмор? У вас все хорошо? Ловизек

Ловизек — директор школы. Должно быть, миссис Гизингер, преподавательница английского, сообщила о моем отсутствии. Это же касалось Чарли и Джонни.

— Генри, — вдруг бросил Чарли.

Я переключил внимание на дорогу, вглядываясь в даль через возню «дворников». Прямо перед нами между деревьями мелькали проблески света на уровне парковки, на которую выходила дорога с Агат-Бич. Машины полицейских цветов — они и отбрасывали отблески — и неприметные легковушки. Была еще и машина «Скорой помощи». Мое сердце забилось сильнее.

5. Банановый слизень

Я смотрел на «Скорую». Паника, будто цемент, заливала все части моего тела и быстро густела там, пока кто-то — Джонни или Чарли — не положил мне руку на плечо, что встряхнуло меня и помогло собраться с силами. Я чувствовал барабанящие по черепу капли воды — крупные, как монеты. Внутри его нарастало гудение на низкой частоте, между сорока и сотней герц.

Я пересек дорогу вслепую по направлению к тропинке, спускающейся к пляжу. Эта тропинка идет вдоль лестницы для подъема рыбы[22] и образует северную границу Криппен-парка. Ее длина метров триста. Вначале заасфальтированная, она затем переходит в земляную дорогу, которая оканчивается пятидесятиметровой песчаной тропинкой.

Под промокшими деревьями основание тропинки кишело зеваками, зонтиками, заместителями шерифа в дождевиках, а также агентами вашингтонской патрульной службы в форме и в штатском, среди которых, без сомнения, был атторни[23] и, может быть, коронер[24] или медицинский эксперт, прибывший из соседнего округа Снохомиш. Вот так здесь это происходит: на островах нет ни морга, ни отделения судебно-медицинской экспертизы.

Еще здесь было много журналистов, сразу узнаваемых по камерам и микрофонам, которые те совали всем в лицо. Мое появление осталось незамеченным; Чарли и Джонни следовали у меня в кильватере, будто мы очутились на праздничной ярмарке.

Чуть ниже была протянута лента, означающая, что проход запрещен, — как раз в том месте, где узкая асфальтированная дорога становится тропинкой. Перед ней столпились любопытные зрители. За ними присматривал Доминик Сильвестри — один из заместителей Бернда Крюгера, шерифа Гласс-Айленд. Я оказался прямо перед ним. Должно быть, белый как мел, промокший, дрожащий и пошатывающийся. Но Сильвестри едва обратил на это внимание — у него было полно других забот, помимо шестнадцатилетнего подростка. Ему приходилось следить за толпой зевак, особенно за журналистами.

— Заместитель, заместитель! — выкрикнул я, убирая с глаз прядь волос, приклеенную дождем. — Кто это? Кого там нашли?

Наконец он на меня посмотрел. Его лицо словно разом посерело.

— Мм… э… привет, Генри… Мне очень жаль, но я… не имею права говорить, понимаешь? Пожалуйста, не загораживай дорогу…

— Это Наоми? — спросил я. — Это она?

Мне в рот словно насыпали толченого стекла. Сильвестри и сам выглядел так, будто только что получил в нос. Пару секунд он смотрел на меня из-под козырька, с которого капала вода.

— Я не имею права говорить, извини, — сказал он с искренним раскаянием в голосе.

Голос у него был печальный, это я хорошо слышал. Даже слишком печальный. Как я уже говорил, здесь все друг друга знают. Я понял, что Сильвестри намеренно не замечал меня, когда я пытался привлечь его внимание, — он предвидел мои вопросы, отвечать на которые не имел никакого желания. В голове у меня помутилось. Работая локтями, я оттолкнул одного за другим несколько человек, стоящих вдоль ленты. Краем глаза я наблюдал за Сильвестри, который также следил за мной. Когда он слегка отвлекся, я согнулся вдвое и скользнул под ленту. На этот раз движение не прошло незамеченным.

— Эй, Генри! Ты куда? ВЕРНИСЬ!

Но было уже поздно.

— Стой!

Я мчался по тропинке, выдвинув вперед опущенную голову и плечи, словно футболист, петляющий между игроками команды соперника, которые выскочили навстречу, на перехват. Я со всех ног бежал вниз по тропинке, затем направился к лесу. Крики за спиной становились все громче — крики стаи, бросившейся по моим следам.

Вверху шумел дождь — очень тихо, почти успокаивающе, во все более густеющей листве, напитывающейся чистой водой. Влажный лес сверкал — каждая верхушка дерева, каждая ветка, каждый лист и шип — шелковистым отблеском, несмотря на недостаток света. Этот лес был не совсем обычный — это палеотропический лес. Гигантские деревья, которые местами достигали пятидесяти метров в высоту, лишали света нижнее царство. Под такой кроной все было в тени и тишине. В этом зеленом океане жизнь и смерть, рождение и разложение неразделимы. Молодые папоротники усеивали мертвые пни, здоровые сочные кустарники росли на скелетах деревьев, поваленных грозой. Это ощущение гармонии, на миг охватившее меня во время бега, оказалось недолгим: оно было разбито на куски потоком, пузырящимся вдоль деревянных перегородок и лестницы для подъема рыбы.

Я все так же шел по прямой, погрузившись по колено в папоротники, скользя по скалам, покрытым мхом, и по влажной пористой земле, обдирая икры об острые сучья поваленных стволов. В кедах хлюпала вода, по лицу хлестали лапы напитавшихся дождем елей, пахнущих смолой. Кто-то уже выследил меня и бросился наперерез справа, но в последний момент я избежал встречи, перепрыгнув лестницу для рыбы и скатившись вниз по склону прямо по направлению к пляжу, к силуэтам в белых комбинезонах, мелькавшим между деревьями. Раздался чей-то крик:

— Да остановите же его хоть кто-нибудь!

Наконец я вышел из леса, и кеды тотчас увязли в рыхлом, липком песке. Чуть дальше у воды лежал какой-то вытянутый предмет. Волны оседали у самой линии берега. Мне оставалось лишь несколько метров, когда передо мной возникли люди, перекрывшие проход. С криком ярости, отчаяния и боли я врезался в эту толпу. Почти преодолел это препятствие, когда их руки сомкнулись, заперев меня будто в клетке из плоти, но я был уже готов к тому, чтобы…

…увидеть…

…этот предмет…

Вокруг туда-сюда сновало множество крабов, чайки били крыльями у берега, ожидая, что их покормят. Она лежала, вытянувшись между двух лужиц, в которых я заметил морской салат, алые морские звезды и морского ежа-гиганта. Я узнал темные кудри, будто водоросли, рассыпавшиеся по песку, испещренному крохотными ямками от ливня, очертания плеч и… шрамы. Но остальное… Остальное представляло собой кадр, прямиком взятый из моих любимых фильмов. В свете портативных галогеновых ламп, которые используют для киносъемки, в центре образуемого их лучами белого пятна, резко контрастирующего с серым пляжем, — сияло ее лицо, распухшее и покрытое кровоподтеками. Ее глаза… ее глаза, без сомнения, уже послужили лакомством для чаек, в нетерпении толпившихся на берегу; от них остались лишь две пустые глазницы. Рот был втянут внутрь. Струи дождя омывали тело, разбивались о лужи и дымились, попадая на галогеновые лампы. Их свет ярко освещал ее мокрые бедра, изрезанные во многих местах.

Однако она не была полностью голой.

На самом деле она была одета в рыболовную сеть, напоминающую грубоватый модный аксессуар. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а рот наполнился вязкой слюной. Лоб покрылся испариной, ноги сделались ватными. Оказавшиеся между ячейками сети маленькие груди были выставлены всем напоказ, так же как и ее гениталии…

Вдруг ветер подул в мою сторону, и я почувствовал запах. Запах трупа. Я сказал себе: «Такого не может быть…»

О господи, нет-нет-нет…

Я отбивался. Я попытался оттолкнуть руки, которые вцепились в меня, пытаясь оттащить назад. На этот раз они не собирались ослаблять хватку. Внезапно сквозь пелену слез я заметил деталь, ставшую последней каплей. Едва заметное движение… что-то желтое и склизкое размером с палец спокойно выползло из ее открытого рта.

Banana slug — банановый слизень. Я вспомнил, чему Брискер учил нас на биологии: у банановых слизней на языке двадцать семь тысяч крохотных зубчиков, и их слюна настолько густая, что ее можно положить на лезвие ножа и она не разрежется.

Когда полицейские, судмедэксперты и еще бог знает кто уводили меня отсюда, меня вытошнило прямо на него…

6. Двумя месяцами раньше

Ряд почтовых ящиков — всего двенадцать — возвышался в конце дороги, под палящим солнцем Канзаса, во Флинт-хилл, округ Чейз, практически самый географический центр Соединенных Штатов.

Раскачивающийся грузовой фургон «Додж Рэм» остановился ровно в полдень. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. На идеально голубом, будто застывшем небе не наблюдалось ни тучки. Канзас знавал ужасные грозы, летом там случались и разрушительные торнадо, но в этой части штата небо часто было безоблачным. Воздушные массы, не останавливаясь, проходили над регионом, совсем как путешественники, освободившись от влаги в западных горах, прежде чем направиться на восток страны.

Женщина отодвинула скрипящие жалюзи, вынула платок и подняла козырек бейсболки, чтобы вытереть лоб от пота. На ней были оранжевые шорты и голубая блузка без рукавов. Женщина поставила ногу на землю и бросила взгляд на окружающий ее выжженный пейзаж.

Пейзаж очень однообразный. Бесконечный и без деревьев. Как мало он напоминает пышность ее родной Вирджинии, поросшей высокой травой вперемешку с цветами: горечавка, сильфия, псевдоиндиго… Дорога почти что прямая, без поворотов. Прерия, по которой ехал «Додж», возвышалась над небольшой известковой долиной, где каменные деревья, тополя и бразильский орех росли вдоль рахитичного ручья.

Сердце Америки. Место, где она наконец обрела покой. После стольких лет, которые провела, обслуживая его, убирая за ним дерьмо и мусор, вытирая кровь и слезы… Чужаки утверждали, что этот пейзаж вызывает скуку, и считали местных жителей невежами, но она знала, что все это ерунда — предрассудки горожан. К тому же именно здесь она смогла забыть его и его проклятую душу. Здесь не было ничего, что напоминало бы о Гранте Огастине.

Она не пыталась от него сбежать, он легко мог бы ее найти — в его распоряжении были любые средства. Она не пряталась, а всего лишь построила жизнь вдали от него, жизнь без него, жизнь, которая своей простотой была отрицанием той, что она знала рядом с ним. Иногда ей казалось, что за ней следят. Например, когда она брала напрокат сто семьдесят седьмой,[25] чтобы отправиться в Каунсил-Гроув или в Топику, но ее это совсем не беспокоило. Если б он захотел напомнить о себе, то уже давно бы сделал это. В конце концов, он сам уволил ее шестнадцать лет назад после той печальной истории…

Это была единственная вещь из того периода жизни, о которой она сожалела, — или, точнее, единственная личность…

За последние пять лет ей случалось думать, что Грант Огастин окончательно о ней забыл, вычеркнул из списка. Но она слишком хорошо знала этого человека, чтобы понимать: он никогда и ничего не забывает. И никого. Порой, когда молнии освещали небо Канзаса и ночь была наполнена зловещими раскатами, она просыпалась и садилась на кровати с замирающим сердцем, видя почти воочию его лицо, обрамленное сполохами молнии.

Шестнадцать лет…

Шестнадцать лет без единой весточки от него, и эта мысль временами не давала ей спать.

Оставляя клубы пыли, женщина доехала до ряда почтовых ящиков. На них были указаны имена: Мерриман, Пухальски, Бойл, а сами металлические ящики блестели, как капот ее «Доджа», несмотря на тень от красного вяза. Солнце немилосердно жгло. Со всеми предосторожностями она открыла свой ящик. Под мышками и на груди проступили круги пота. Плата за то, что кондиционер в «Додже» сломался, а сам грузовичок потреблял слишком много масла, а коробка передач трещала так, будто собиралась развалиться на куски. Ей давно пора этим заняться.

На дне почтового ящика лежала открытка.

Это мало напоминало корреспонденцию, которую она обычно получала. Засунув руку в темное нутро, женщина извлекла открытку на свет.

И удивленно на нее воззрилась.

Аэрофотосъемка. Зеленые острова, разбросанные в сверкающем море, покрытые лесом; между ними движется крохотный паром, оставляя за собой хвост из мерцающих букв V. Она перевернула открытку. Все верно, адрес и имя ее. Марта Аллен, 2200 Хайвэй 177, Стронг-Сити KS 66869.

Женщина начала читать. Нахмурила брови, отчего ее мокрый лоб прорезала глубокая складка.

Она уставилась на буквы, перед глазами все плыло.

И подавила крик.

После стольких лет… Это невозможно. Внезапно слезы навернулись на глаза и потекли тонкими дорожками. Она впилась зубами в сжатый кулак. В послании говорилось:

«Марта, с ним всё в порядке. Из него вырос хороший парень, такой же сильный и красивый, как его мать. Сожги эту открытку после прочтения. И не пытайся узнать что-то еще».

Открытка без подписи. Но кто ее написал? В открытке сказано о нем, но не о ней. Значит, она умерла?

— Мередит, — прошептала женщина, и слезы хлынули ручьем, сверкая под летним солнцем, будто стекляшки.

Марта огляделась вокруг; сердце испуганно заколотилось, словно у бьющейся в клетке птицы. Можно подумать, кто-то мог спрятаться в этой пустыне, чтобы за ней шпионить.

Долгое время она стояла неподвижно с открыткой в руках и с мокрыми щеками. Пот градом лился по спине под палящим солнцем, окутанным туманной дымкой. Но почему? Почему теперь, когда прошло столько лет? Она так долго ждала весточки, каждое утро открывала почтовый ящик, ощущая крохотный проблеск надежды, за которым неизменно следовала такая же вспышка разочарования… Сотни и тысячи утренних проблесков надежды и столько же утраченных иллюзий…

И теперь, когда она давно перестала ждать и поставила в этом деле точку, втайне надеясь… И вот теперь — эта открытка.

Марта подавила рыдание, вытерев лицо ладонями. Разорвала открытку на мельчайшие кусочки и яростно развеяла их в обжигающем воздухе, от которого дрожали сухие деревья. Затем закрыла почтовый ящик. Не оборачиваясь, села в «Додж» — его хромированные части сверкали, — включила зажигание и тронулась с места в облаке пыли. На заднем стекле наклейки взывали: «Свободу Тибету!» и «Мир и терпимость!». Выехав на дорогу, прибавила скорости, уставившись прямо перед собой сквозь ветровое стекло — грязное и усеянное мертвыми насекомыми.

Сегодня днем Марта поплавает в бассейне «Максимус-фитнес» в Топике, а затем до изнеможения будет заниматься на тренажерах. Позже, когда воздух станет чуть пригоднее для дыхания, она устроится на веранде с бутылкой охлажденного белого вина и хорошей книгой и в золотом умиротворении летнего вечера вместе со своими кошками будет наблюдать, как садится солнце.

А чего еще нужно в этой жизни? Всего лишь немного спокойствия и тишины…

7. Допросы

— Как ты себя чувствуешь, Генри?

Тяжелые черты лица, окаймленного бородой, будто ожерельем, и густые черные брови. Шеф Бернд Крюгер напоминал шекспировского героя в костюме шерифа. Скажу я вам, чистейшей воды анахронизм.

— Кофе? — предложил он голосом стентора.[26]

— Нет, спасибо, я же сказал.

— Кока-кола? Кола-зеро? Спрайт?

— Нет. Спасибо.

— Ты голоден? В торговом автомате есть пончики, жаренные на арахисовом масле. У нас еще осталось несколько датских булочек с сыром.

— Нет, спасибо, шеф… Все нормально…

— Ладно. Тогда косяк?

Я поднял голову:

— Чего?

— Ты разве совсем не куришь, Генри?

Я покраснел. Задумался. На полсекунды дольше положенного.

— Знаешь, можно сделать анализ…

— Такое случалось, — наконец ответил я, шокированный подобным коварством. — Изредка. Но какое это имеет отношение к…

И вот тут, подняв глаза, я обнаружил, что это не кино и не видеоигра. У Крюгера не было физиономии агента Смита из «Матрицы» или Стива Хайна из «Большой кражи машин».[27] Вид у него был… нормальный. Внимательный, сочувствующий. И от этого еще более жуткий.

— Генри, я не собираюсь на этом настаивать, но твое поведение на пляже… Ты нарушил полицейское заграждение, закатил истерику! Ты напал на представителей правоохранительных органов, ты испортил… а может, и уничтожил улики!

Я ничего не ответил. Мне хотелось оказаться далеко отсюда. Прямо во вчерашнем дне. Я бы проводил домой целую и невредимую Наоми, и ничего этого не произошло бы.

— Генри, — позвал шериф, выдергивая меня из задумчивости. — Генри, ты меня слушаешь?

— Э… вообще-то я не напал на представителей правоохранительных органов… — пробормотал я. — И я не был под кайфом, если вам это интересно… Шериф, скажите, что… что произошло с Наоми?

Эти последние слова были почти вырваны из моих голосовых связок.

Побледнев, Бернд Крюгер откинулся на спинку кресла.

— Понимаю… — мягко проговорил он.

И повернулся к Нику Сколнику, брату Чарли, стоявшему у двери. Ник выглядел таким молодым в форме заместителя, что напоминал школьника, переодетого для спектакля.

— Генри — приятель моего братишки, — заметил Ник. — Он хороший парень. Верно, Генри?

Мне совсем не понравились его слова и покровительственный тон. Он словно обращался к умственно отсталому. Его взгляд также вызвал во мне внутренний протест. Мгновение я держался, но затем что-то во мне лопнуло, и я скорчился на стуле, зажав руки между бедрами. В грязных джинсах, изгвазданных травой и разодранных на коленках, и в футболке со следами рвоты.

Я дрожал, но не думаю, что от температуры или из-за того, что одежда на мне была влажной. Я с трудом сдерживал слезы, которые угрожали хлынуть из-под моих распухших век.

— У нас найдется чистая рубашка? — спросил Крюгер. — Ник, глянь там. И позови Криса.

Крис Платт был одним из здешних следователей. В службе шерифа их всего два, а еще два сержанта, пятеро заместителей, двое рядовых сотрудников и один офицер, занимающийся задержанными. И это на какие-то несколько дюжин островов, большинство из которых — обычные необитаемые булыжники. Еще в дополнение к этому полицейские располагали парком автомобилей и тремя моторными катерами. Откуда я все это знаю? Потому что когда-то посетил все эти здания вместе с экскурсией от школы.

Ник неохотно вышел из кабинета, всем своим видом демонстрируя возмущение и недовольство, но у меня не было ни малейшего желания брать это в голову. Не сегодня. Возможно, как и его родители, Ник без особого восторга относится к тому факту, что лучший друг его брата — мальчик, воспитанный двумя женщинами нетрадиционной ориентации.

Вошел Крис Платт.

Низкорослый, круглолицый, в больших очках и со светлой лохматой шевелюрой, он удивительно напоминал покойного актера Филиппа Сеймура Хоффмана. В одной руке Крис держал тетрадь на спирали, а в другой — исходящий паром стаканчик. Он сел за стол рядом с шефом Крюгером, открыл свою тетрадку, отпил глоток кофе, вынул ручку из кармана куртки.

— Тебе шестнадцать, Уокер, так ведь?

— Да.

— Ты живешь на Элкстоун-роуд, тысяча шестьсот?

— Да…

— Ты живешь с…

— Шеф… послушайте, — в отчаянии я поднял глаза на Крюгера. — В какую игру мы играем? Вы же все это знаете…

— В какую игру мы играем? — сухо перебил меня Платт. — Мы — не игра, молодой человек! Мы не в какой-то из ваших видеоигр! У нас здесь совершенно…

— Крис, достаточно, — резко осадил его Крюгер.

Платт замолчал.

— Не думаю, что Генри сейчас готов, — добавил шеф, снова глядя на меня с искренним сочувствием.

Я опустил голову, мои руки дрожали. Тыльная сторона ладоней и пальцев исцарапана, под ногтями грязь. Я находился на грани нервного срыва, на пределе сил, на пределе всего.

Вернулся Ник с влажной салфеткой и рубашкой без знаков различия, но цвета полицейской формы. Он протянул их шерифу, который сделал мне знак снять футболку. На моем тощем теле виднелись следы сумасшедшего бега через лес: ветви хлестали меня, но я этого даже не замечал. Я вытер грудь, затылок и лицо салфеткой, отдававшей затхлостью, затем надел чистую рубашку, которая, разумеется, оказалась слишком большой.

Крюгер протянул мою футболку Нику. Тот, зажав себе нос, взял ее кончиками пальцев.

— Тем не менее нам надо прояснить несколько моментов, — возразил Платт, как только брат Чарли закрыл за собой дверь конференц-зала, который также был и кабинетом Крюгера.

— Да, — согласился шериф. — Это так, Крис. Генри… Конечно, я не могу поставить себя на твое место, но могу представить, что ты ощущаешь. Ты сейчас здесь, с нами, в то время как предпочел бы находиться в другом месте. С родителями. Или с друзьями. Или наедине со своим горем…

Застегивая рубашку, в которую меня можно было бы поместить трех меня, я поднял глаза, удивленный тоном, каким все это было сказано.

— Единственное, что нам может помочь, — это если ты ответишь на несколько вопросов. Понимаешь, мы должны разобраться со всем этим. Мы всего лишь хотим попытаться понять, что там произошло, вот и всё.

Я молча кивнул.

— Отлично. Спасибо. Крис, — сказал Крюгер, поворачиваясь к Платту. — Ты принес бланки?

Это все больше напоминало театральный номер, который они разыгрывали на пару.

Настала очередь Платта подтверждающе кивнуть.

— Очень хорошо. Идем дальше. Твой ход, Крис.

Следователь встал и направился к маленькой видеокамере, установленной на треножнике в углу.

— Не возражаешь, если мы будем снимать на видео? Это всего лишь обычная процедура для допроса.

Допрос. Это слово произвело на меня эффект оплеухи. Разве мне не пора потребовать адвоката? Или позвонить маме Лив? Я несовершеннолетний, у меня ведь есть право на телефонный звонок? Господи, почему в телесериалах все это выглядит так просто?

— Если это… э… официально… — начал я.

Крюгер сделал отрицательный жест:

— Ничего официального. — Он посмотрел на Платта. — Скажи, Крис, ничего официального?

— Ничего, — подтвердил тот. — Просто разговор.

— Тогда почему вы снимаете?

— И правда, почему мы снимаем, Крис?

Следователь встал и выключил камеру.

«Просто трюк, — сказал я себе. — Но довольно ловкий».

Платт снова сел на место и сделал вид, будто просматривает свою тетрадь.

— Генри, мы пытаемся восстановить картину. Когда ты видел Наоми в последний раз?

— Вчера вечером на пароме, мы возвращались из школы.

Я подумал о нашей ссоре и ее исчезновении.

— Потом она, должно быть, отправилась домой, — добавил я. — Вы уже говорили с ее матерью?

Наоми жила на Гласс-Айленд с матерью в лагере трейлеров. Ее отец, индеец из племени ламми, умер в пятьдесят, когда Наоми было шесть. От легочного фиброза — в течение тридцати пяти лет он выкуривал в день по три пачки сигарет.

Обменявшись взглядами, полицейские снова посмотрели на меня.

— С ней пока не удалось связаться, — произнес Крюгер.

— Это как?

— Ее телефон не отвечает. Мы все время попадаем на автоответчик. Ты не знаешь, где бы она могла находиться?

Я покачал головой. Мать Наоми работала крупье в казино в резервации ламми на континенте. Они с Наоми образовывали хоть и неполную, но очень доверительную ячейку общества: одновременно мать и дочь, подружки, сестры-близнецы… Мать Наоми была красивой женщиной, но со времени смерти мужа никто не замечал за ней никаких связей с мужчинами. И это несмотря на обтягивающие шорты и футболки, которые она демонстративно носила с наступлением лета, и постоянные подкатывания всех самцов острова, имеющих причиндалы в рабочем состоянии.

— Ладно, — снова заговорил Платт. — О чем вы говорили на пароме?

Я поколебался.

— Мы… поссорились.

Платт никак не отреагировал, Крюгер бросил на меня странный взгляд:

— Из-за чего?

— Она… она сказала, что… хочет взять паузу…

— Паузу?

— Да… в наших отношениях…

— Такое уже случалось?

— Нет.

— Почему она это сказала, не знаешь?

Я будто снова услышал ее голос, в котором слышались истерические нотки: «Генри, я обнаружила правду!»

— Нет.

— А еще что?

В моей памяти снова всплыло: «Генри, я хочу, чтобы мы сделали перерыв. Паузу…»

Именно так: она хотела сделать паузу.

— И ты не знаешь о причинах?

В ушах снова зазвучало: «Кое-что произошло. Мне нужно поразмыслить… И во всем разобраться… Я обнаружила, кто ты такой…»

— Ей нужно было время, чтобы во всем разобраться, так она сказала, — ответил я. — Это все.

— А дальше?

— Мы разошлись в разные стороны.

— Ты ее больше не видел?

— Нет… На самом деле мы ее искали, мы с Чарли. Но не нашли.

— Чарли Сколник? Брат Ника?

— Да.

— Почему вы ее искали?

Снова я колебался: «Потому что я хотел, чтобы она все объяснила, я хотел поговорить с ней, но мы ее так и не нашли…»

— Это ты попросил Чарли помочь тебе с поисками, верно?

— Да.

— И ее нигде не было?

— Нет. Чарли сказал, что она, скорее всего, закрылась в женском туалете…

— А затем?

— Затем паром прибыл в Ист-Харбор, мы сели в машину и уехали.

— Обычно она возвращалась с вами?

— Да…

— Тебе это не показалось странным?

Я осторожно взглянул на следователя. Он по-прежнему выглядел спокойным и внимательным.

— Конечно же, показалось, но я решил, что она просто меня избегает.

Платт кивнул с понимающим видом.

— Генри, если честно, мы не поняли, почему ты так спешил на пляж, почему прорвал заграждение, отказался останавливаться…

— Я вам уже сказал, я… я глупо себя вел, я… я сам не знаю, что на меня нашло.

Платт, которому удалось поистине совершить подвиг: одновременно выглядеть понимающим и сомневающимся, по-видимому, ждал продолжения.

— Я психанул, — пришлось добавить мне.

— Ты психанул?

— Ну да.

— Из-за Наоми?

При звуках ее имени, произнесенного этим типом, кровь бросилась мне в лицо.

— Да…

— Но что заставило тебя подумать, что на пляже именно она? Видишь ли, вот что меня огорчает: как ты это узнал? Информация не распространялась.

— Она… она не пришла в школу. Она не отвечала на мои эсэмэски… И когда… когда мы прочитали эту статью о семнадцатилетней девушке, которую нашли мертвой… я сразу же подумал… я сказал себе… я предположил…

Полицейские хранили молчание, я перехватил взгляд Платта, обращенный к шерифу, и внезапно осознал, что иду по канату.

— Ты прочитал эту статью и сразу же подумал, что это может быть она? — В его голосе звучало неприкрытое сомнение.

— Ну да…

— Видишь ли, можно подумать, что ты спешил, чтобы замести следы…

— В каком смысле?

— Понимаешь, если б ты раньше… Послушай, я знаю, к тебе это не относится, это всего лишь рабочая версия, но, допустим, ты совершил некий проступок и боишься, что на месте преступления найдут твою ДНК. Действуя таким образом, ты некоторым образом выгораживаешь себя, уничтожая то, что могли бы впоследствии найти. Понимаешь, что я хочу сказать? А если учесть, что речь идет о…

Я побледнел. Он только что откровенно высказал предположение о моей виновности. Здесь, в этой комнате.

— Еще я там встретил… заместителя шерифа Сил… Сильвестри, — заикнулся я.

— Сильвестри-то что там делал?

— Это он следил за входом на место преступления. Когда я спросил его: «Девушка, которую вы нашли, — это не Наоми?» — он отказался отвечать… но я, как бы это сказать… Я прочитал ответ в его глазах, понимаете? Дело в том, что он знал про нас с Наоми… Все знают… И он не очень хороший артист.

— Именно тогда ты и решил помчаться туда сломя голову, — заметил Крюгер.

Я потряс головой.

— Не то чтобы именно решил, шеф. Я сделал это, не рассуждая. Я просто хотел… увидеть ее… в последний раз. Я знал, что они… что вы все равно не позволите мне ее увидеть, понимаете?

Крюгер печально кивнул. Он выглядел расстроенным.

— Ее что, убили? — сказал я, ощущая ком в горле, почти такой же большой, как скала Юты. — Это так?

Крюгер сжал губы.

— В этом еще нет абсолютной уверенности. Но, впрочем, вполне возможно…

— Это он сделал все эти… ужасы?

— Ты говоришь о ранах? Нет-нет; должно быть, она получила их, когда запуталась в сеть и билась о скалы. На этот счет еще остаются сомнения…

— Но она голая!

— Она вполне могла раздеться сама, — предположил Платт.

Я вытаращил глаза:

— Но зачем ей вытворять такое?

— Кто знает, что происходит в голове у людей, которые кончают с собой…

— Вы хотите сказать, что она… что она бросилась в воду полностью раздетой? С парома? Это бессмыслица! Наоми не была склонна к самоубийству! — Настолько ли я в этом уверен? Внезапно я словно воочию увидел следы на ее теле. — И потом, ведь в любом случае нашли бы ее одежду, ведь так? Вы нашли ее одежду?

— Нет, — признался Крюгер. — Это нас тоже огорчает. И еще эта сеть: как Наоми могла в ней оказаться? И куда подевалась лодка и ее хозяин? Кто-то испугался и оставил тело на пляже или же привез на лодке? Видишь, мы ничего не знаем.

Платт изучающе смотрел на меня.

— Сколько времени ты встречался с ней, Генри?

Он говорил мягким голосом, но и я не простак. Отвечая, я смотрел на свои дрожащие руки.

— Примерно два года.

— У вас все было хорошо?

— Да.

— А вы раньше о чем-нибудь спорили?

— В смысле?

— Ну, не знаю. Например, мы с женой ни в чем друг другу не уступаем. Будь то покраска стен, подрезание деревьев, марка следующей машины или где провести каникулы… Мы все время спорим. Это правда. Но, видишь ли, это не мешает нам любить друг друга.

— Я вам уже сказал, что нет.

— Ты ее любил?

Я энергично кивнул.

— А она тебя?

Следователь не сводил с меня глаз. Я покраснел. Этот вопрос застал меня врасплох. Бамм! Жесткий, как апперкот. Однако мне следовало бы предвидеть, что он прозвучит. Быть начеку. Не знаю, сколько времени я молчал. Однако уверен, что мое замешательство не прошло незамеченным.

— Да…

— Однако она собиралась тебя бросить.

Я вздрогнул. Это высказывание тоже не было вопросом. Платт по-прежнему в упор смотрел на меня.

— Кто вам это сказал? Она всего лишь хотела сделать паузу…

— Не кто, а что.

Платт вынул из кармана прозрачный пакетик так медленно, что мне захотелось вырвать его у него из рук. Меня затрясло: мой мобильник — с каких это пор он стал вещественным доказательством?

— Узнаёшь?

С кислым видом я кивнул.

— Мы лишь просмотрели твои эсэмэски и звонки.

— Вы читали, что здесь написано? — возмущенно проговорил я, глядя в упор то на одного, то на другого. — По какому праву?

— Генри, — заговорил Крюгер, — ты же должен понимать: все, что нас интересует, — это обнаружить того, кто это сделал.

— Читая нашу переписку! — вскипел я. — Что вы думали там найти?

— Например, то, что Наоми несколько дней назад внезапно перестала писать тебе эсэмэски, — произнес Платт, четко выговаривая каждое слово. — И что ты безуспешно пытался узнать, что происходит.

Открыв мой телефон, он громко прочитал:

— «Ничто нас не разлучит. Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда. Спокойной ночи». — Следователь сделал паузу. — Отправлено позавчера. Ответа нет. «Где ты?» — Еще одна пауза. — Отправлено этим утром. Ответа нет. «Я люблю тебя». — Он внимательно посмотрел на меня. — Отправлено этим утром. Ответа нет…

Выключив мобильник, Платт через стол протянул его мне:

— Ее телефон не обнаружили. Исчез. Как и ее одежда…

— Полегче, Крис, — нахмурился Крюгер. — Полегче.

Я бросил на него яростный взгляд и выкрикнул:

— А вы не думаете, что если б это был я, то стер бы эти эсэмэски?

Но едва произнеся эти слова, я уже сожалел о них.

Платт неподвижно замер, шериф смотрел на меня прищурившись.

— Генри, — произнес он странным голосом, — тебя ни в чем не подозревают. С чего ты это взял?

Засранцы лицемерные! Я спросил себя, когда ситуация успела так измениться. И если я подозреваемый… Я чувствовал себя потерянным. А они, похоже, знали, что нужно делать. И как. У них была схема, которой они и придерживались. Их взаимодействие было таким же отрегулированным, как теннисный матч. Они были игроками, арбитром, линейными судьями — а я был мячом.

— Это так, Генри, — повторил Платт. — У тебя есть что сказать?

— Прошлым летом ты работал на рыболовном судне, верно? — добавил Крюгер.

Я поочередно смотрел то на одного, то на другого, слушая, как звук моего дыхания отдается у меня в барабанных перепонках.

— Мы хотим тебе кое-что показать, — сказал Платт, вставая.

Вот тогда я заметил компьютер на угловом столе. Платт включил его, повернул в мою сторону монитор, подождал несколько секунд. Затем кликнул по иконке, и открылось окно просмотра видео. Я уставился на экран. Не в состоянии пошевелиться. Я знал, что они сейчас мне покажут.

Внешняя палуба парома, которую заливает дождь. Водяные брызги. Два силуэта, один из которых отступал, а другой двигался вперед, будто в зловещем танго: Наоми и я… Камеры слежения… Черно-белое изображение было плохого качества, без звука, но ярость, которая читалась на наших лицах и напряженное движение губ свидетельствовали о том, что разговор был на повышенных тонах.

Затем Наоми врезалась бедрами в перила. Покачала головой. Она плакала. Казалось, она в полнейшем отчаянии. Там, на экране, я резко схватил ее за запястья. Наоми вскрикнула. Она отбивалась. Не нужно было звука, чтобы угадать, что она кричит: «ОСТАВЬ МЕНЯ!» Перед этими людьми, готовыми уловить малейший признак моей виновности, другой рукой я разъяренно встряхнул ее, тело Наоми опасно наклонилось над волнами. Я почувствовал, что кровь отхлынула от лица. Взгляды Платта и Крюгера все время переходили с меня на экран и обратно: я — экран — я — экран. На экране Наоми оттолкнула меня, освободилась. Я приземлился на пятую точку. На этом видео я выглядел обезумевшим от гнева; выражение лица у меня было как у настоящего убийцы.

Наоми убежала. Платт нажал на паузу, и изображение застыло. Обездвижив мое лицо, перекошенное от гнева.

В углу экрана было обозначено время: 18.02.

— Ну и?.. — произнес следователь.

Ком намертво встал у меня в глотке. Я смотрел на изображение. Не в состоянии издать ни звука.

— Генри, ты играл на пароме в пазлы?

Я поднял на Платта глаза:

— Что?

Жестом фокусника тот вынул из куртки второй прозрачный пакетик. Внутри лежал один-единственный кусочек пазла с несколькими песчинками.

— Это нашли на пляже рядом с телом Наоми.

Деталь пазла вызвала у меня какие-то смутные воспоминания. Что-то такое я видел на пароме. Но я был не в состоянии думать. Мой разум словно вывернули наизнанку.

В это мгновение за дверью раздался сильный шум, я различил голос мамы Лив:

— Где он? Вы не имеете права держать его здесь! Я хочу его видеть! НЕМЕДЛЕННО!

Крюгер посмотрел на Платта. Тот протяжно вздохнул и пожал плечами, затем шериф встал и вышел. Я слышал, как они спорят за дверью: шериф — тихим голосом, мама почти кричала, произнося такие слова, как «гражданские права», «правосудие», «полицейский произвол», «пресса»…

Наконец дверь снова широко открылась, и Крюгер повернулся ко мне, положив свою огромную лапу на ручку:

— Ты можешь идти, Генри. Мы закончили. Пока что.

Я встал, опираясь на стол. Ноги были будто ватные и едва держали меня. Выходя, я встретился взглядом с Платтом, затем с шерифом. Покидая кабинет, я был уверен, что стал для них подозреваемым номер один.

8. Послание

Дождь продолжал лить. Не знаю, как он влияет на наши жизни и наши мысли. Делает ли он нас более закрытыми и отделенными от других? Мы с Лив ехали в молчании. К Агат-Бич, где я оставил «Форд», перед тем как меня забрали полицейские. Разные виды молчания — часть нашей жизни. Это действительно из-за дождя?.. Или, может, Лив берет пример с Франс… В машине чувствовался резкий запах. Уставившись на ветровое стекло, я смотрел, как дворники отталкивают дождевые капли. Но они снова возвращались.

Как и мои мысли постоянно возвращались к Наоми.

Правда о Наоми:

она не была идеальной.

Она хотела ею быть: хорошей подругой, отличной ученицей, активной спортсменкой, принадлежащей ко всем клубам, какие только есть в школе. Вся эта ерунда ее очень привлекала.

Она обожала находиться в центре внимания…

Но суть в том, что с некоторых пор Наоми двигалась к краю пропасти. Мы обнаружили это летом. Точнее, Чарли, Джонни и Кайла начали об этом подозревать, когда она отказалась переодеться в купальник.

Я-то, понятное дело, и так это знал.

Уже долгое время я был свидетелем процесса, который от месяца к месяцу все более усугубляется. Я не мог ни вразумить ее, ни понять, что происходит, несмотря на ее попытки все объяснить. Наоми часто употребляла такие слова, как «стресс», «завышенные ожидания», «точка невозврата». По ее словам, окружающие и не подозревают о том, что многие отличники сами наносят себе повреждения, чтобы справиться с давлением.

Тем не менее меня ужасно напугали эти многочисленные отметины на ее теле. Там, где никто, кроме меня, не мог их видеть.

В первый раз она воспользовалась циркулем. И вырезала слово:

ИЗМОТАННАЯ

У себя на руке…

Зимой. Можно было не опасаться, что кто-нибудь увидит. За исключением меня. Пораженный, я смотрел на эту надпись.

— Что это?

Наоми выглядела очень грустной.

— Прости меня, — сказала она.

Простить ее за что? Я обнял ее. А две недели спустя было уже пять красных глубоких следов, вырезанных на другой руке.

— Зачем ты это делаешь, Нао?

— Это меня утешает.

— Тебя это… утешает?

— Да.

— Но как?..

— Вот так.

— Но это же больно?

— Только вначале, потом привыкаешь…

С каждым днем, с каждой неделей следов становилось все больше, и они были все глубже. Вскоре Наоми перешла с циркуля на лезвие бритвы. Процесс пошел быстрее и вскоре стал ежедневным.

Ее тело напоминало иероглиф. Папирус, покрытый каббалистическими знаками, жуткими каракулями.

В последнее время мне было страшно ее раздевать. Впрочем, Наоми и сама опасалась моей реакции. Она находила предлоги: то у нее месячные, то живот болит, то голова…

Настало лето, но она продолжала носить джинсы, водолазки и свитера с длинными рукавами, хотя установилась жара и все жители острова запихнули зимние вещи подальше в шкаф. Наоми перестала заниматься спортом, чтобы не переодеваться в шорты. И вот однажды, когда мы были на пляже и она, несмотря на пекло, отказалась раздеться, Кайла задала ей вопрос. Прямо в лоб. И схватив за руку.

* * *

Я вышел из «Вольво».

Сидя за рулем, Лив обернулась ко мне:

— Возвращайся домой.

И тронулась с места.

Шум дождя, словно истинный голос этого острова, не стихал. Забираясь в машину, я в последний раз посмотрел туда, где начиналась тропинка. Народу стало меньше, но сирены полицейских машин продолжали завывать в темноте.

Я сел за руль, потерявшись в лабиринте мыслей, которые никуда не вели. Все они были окрашены болью. Мне хотелось во что бы то ни стало остановить это. Но оно не останавливалось… И здесь, в машине, меня настиг первый приступ слез. Будут еще и другие, но по силе с этими вряд ли смогут сравниться. Мгновением раньше ничто этого не предвещало. Рыдания били меня изнутри, словно накатывающие волны. Это длилось минуту или две. Я почувствовал себя совершенно разбитым, изможденным. Хрипло дыша, я дотронулся до лба, разбитого о руль.

Наоми.

Ее имя само скользнуло с губ. Оно вылетело из меня, как дыхание. Как если бы в меня вселился чревовещатель и сказал это без моего участия.

Повернув голову, я едва не подпрыгнул от страха. К ветровому стеклу буквально приклеилось лицо, и глаза следили за мной из-под козырька, с которого стекала вода. Доминик Сильвестри, заместитель шерифа. Я нажал на кнопку, и стекло опустилось.

— Генри, ты в порядке?

Я кивком подтвердил, что да, вытер слезы и сопли. Полицейский положил руку мне на плечо, дружески сжал его. Удивительно, но от этого простого жеста мне стало гораздо легче.

— Возвращайся к себе, — сказал он.

Я снова кивнул и, в свою очередь, тронулся с места. Паркуясь у дома, увидел, что дождевая вода переполнила канавы и водостоки. Из гостиной доносилась певучая мелодия виолончели. Я узнал этот отрывок: «Лебедь» Камиля Сен-Санса. Лив играла его уже сотни раз, и волнующая меланхолия этой пьесы сделала мое отчаяние практически непереносимым.

«О боже, Лив! — подумал я. — Неужели это не могло подождать?»

Но едва за мной закрылась дверь, музыка смолкла. Лив выключила метроном, к чему-то прислонила тяжелый инструмент и встала. Я услышал приближающиеся по паркету ее шаги и другие — более легкие и изящные, — принадлежащие Франс, которая спускалась по лестнице.

— Генри, — только и сказала Лив.

Я без слов последовал за ней.

Дом у нас большой. Там есть гостиная — одновременно для жильцов и для нас — с камином из мрамора с прожилками, над которым висит большое зеркало, окруженное стеной книг и дисков. Жильцы могут брать их на время — в каждой комнате есть проигрыватель. Увенчанные полукруглым стеллажом стеклянные двери выходят на террасу. Сейчас вид из окна был полностью затянут дождем.

Здесь они меня и обняли — крепко. Сначала одна, потом другая. Сжимая в объятиях по доброй минуте, целуя, держа за руки, снова обнимая.

— Генри… Генри… Генри, — прошептала Лив мне на ухо. — Мальчик мой…

Франс обняла меня в очередной раз. Ее красивое лицо, с тех пор как я посмотрел «Проклятие» — фильм ужасов семидесятых, ассоциировалось у меня с лицом Ли Ремик, светловолосой актрисы со светлыми глазами, сыгравшей роль приемной матери. Ее черты способны выразить неисчерпаемую гамму чувств и эмоций. Жестами она изображала любовь и привязанность, а ее грустный взгляд не отпускал меня ни на секунду. Я позволил им излить на меня свою нежность, а сам словно со стороны наблюдал этот цирк. Мира, в который я верил и в котором вырос, больше не существовало. Он только что взорвался вместе со смертью Наоми. И я понял: тот Генри, которым я был до сих пор, тоже перестал существовать, он умер вместе с ней. И о том Генри, который пришел ему на смену, я ничего не знаю…

Я улыбнулся. Франс погладила меня по щеке, отступила на шаг — и снова на сцене появилась Лив. А я вспомнил о дуэте Крюгер — Платт.

— Генри? Есть что-то еще, о чем ты не сказал полиции?

Обычно она говорила «полицейским». Очевидно, момент был слишком серьезным. Я сделал знак, что нет.

— Ты уверен?

Судя по виду, мне не поверили.

— Да, мама, — твердо сказал я. — Я все им сказал.

Пронзительный взгляд Лив.

— Ладно, сынок, ладно… Ты знаешь, как мы любили Наоми. Я… не представляю, что тебе еще сказать… Мы потрясены случившимся, могу представить, что ты сейчас переживаешь. Все это так ужасно… ты не хочешь об этом поговорить?

И вновь я сделал знак, что нет.

Лив взяла меня за руки и прошептала на ухо:

— Этот вечер мы проведем вместе. Не замыкайся один в своем горе, Генри. Не отделяйся от нас.

Она хорошо знает мой характер. В трудные моменты я стараюсь найти место, где можно спрятаться, подобно раку-отшельнику, ищущему убежище в кожухе турбинного двигателя. Лив прижала меня к себе, и я оттаял.

— Мама, это просто кошмар, — выдавил я.

— Да, мой дорогой…

— Не знаете, когда будут похороны?

— После вскрытия, — мягко ответила Лив. — Так сказал шериф.

Вскрытие. На какую-то долю секунды я увидел Наоми на сверкающем столе, заледеневшую, ее торс разрезан и широко раскрыт…

Я отшатнулся.

— О ее матери по-прежнему ничего не известно, — добавила Лив.

— Пожалуйста, мне все-таки нужно побыть одному.

Поколебавшись, мама посмотрела на меня:

— Хорошо.

Они обе сделали шаг назад. Я был в полуобморочном состоянии. Как в состоянии грогги. Я поднялся к себе в комнату с одним-единственным вопросом в голове: как я теперь буду жить? Я чувствовал себя как под анестезией. Такое ощущение, что разучился чувствовать. И радость, и горе. Я захлопнул дверь и щелкнул выключателем. Маленький ночник на тумбочке отбрасывал нежный оранжевый отблеск на стены. За окном уже совсем стемнело. Шел октябрь, и дни чертовски укоротились. Маяк Лаймстоун-пойнт обмахнул окно своей светящейся кисточкой. Я давно привык к этим ночным световым всплескам. Обычно они успокаивали, но в тот вечер в них чудилась угроза. Я разглядывал постеры на стенах, развешанные в ряд, будто в музее научной фантастики в Сиэтле. Подлинный рай для ботанов: пчела на нижнем веке Кэндимена, длинный зловещий коготь из «Хостела», ухмыляющийся череп из «Зловещих мертвецов», вызывающее тревогу детское лицо с черными глазами из «Проклятия», кричащий силуэт на красном фоне из «30 дней и ночей», мрачный круг из «Звонка», белые глаза из фильма «Глаза»…

Мне понадобилось много времени, чтобы собрать всю эту коллекцию. Все эти жуткие картинки. Наоми их обожала. Она любила посидеть у меня зимними вечерами, когда ветер стонет за окном и слышен шум моря. Крепко прижавшись ко мне, она спрашивала с беспокойством в голосе:

— У тебя никогда не бывает кошмаров, Генри?

Почему-то я ей так и не признался. О своем кошмаре. Который вижу почти каждую ночь.

О маленьком мальчике.

Почему? У нас не было секретов друг от друга — по крайней мере, у меня от нее. Но, черт возьми, почему я ей ничего не говорил?

Когда жизнь раздавливает вас, когда вес горя слишком тяжелый, так и хочется расплющиться, чтобы избежать ее, сесть, лечь. Распластаться на земле. Что я и сделал. Позволил себе соскользнуть на пол и, будто подстреленная собака, улегся на ковре у ножек кровати. Я долго так лежал, мое тело сотрясалось от нервной дрожи, а разум был выжжен дотла.

Виолончель замолчала.

Единственным источником звука оставался дырявый водосток, извергающий воду прямо на окно. Дом — будто живой организм: когда идет дождь, дерево распухает, полы приподнимаются, оконные рамы тяжелеют. Эта странная мысль приходила ко мне, когда Наоми была жива, и пришла теперь, когда она умерла.

* * *

Я снова поднялся и сел за стол. Включил компьютер. Вошел на «Фейсбук». На моей страничке фотография заменена виньеткой, имя тоже не высвечивается. В социальной сети я Фанат фильмов ужасов. Я ожидал соболезнований, выражений привязанности.

Вместо этого было послание, отправленное неким Островитянином 723, которого я совсем не знал.

Оно было предельно ясным.

«Сволочь, убийца».

9. За двенадцать дней до этого

Тем вечером накануне грозы Джей остановился в деревне под названием Холлимид по дороге в Шарлотсвилл. Есть такие места, где останавливаются байкеры, потому что там подают великолепный бифштекс из натуральной говядины, приготовленный вручную, с домашними приправами. Сюда можно добавить яичницу, если есть желание повысить количество протеина в организме. Подобное не для Джея, но может быть отличным вариантом для того парня с мощными руками, которого Джей заметил рядом с байками снаружи, пока парковал свой «Мустанг» на утоптанной земляной площадке.

Было уже довольно поздно. Джей увидел слой черных облаков, громоздившихся на горизонте, и пронзающие их зарницы. Поднимался ветер. От пыльного воздуха с привкусом озона резало глаза. Пространство заливал неестественный свет. Вот-вот должна была разразиться гроза. Джей чувствовал спиной взгляды байкеров, следивших за ним от кассы до двери, но не обратил на это внимания. Почти все эти парни носили бороды, банданы и джинсовые куртки с разорванными рукавами. На спине каждой куртки красовалась эмблема: большой череп, из глазниц которого вырывается пламя, шпага, воткнутая в его макушку, цифра «4», означавшая «жизнь и смерть», две цифры «5», иначе говоря «SS», и число «13». «Сыны смерти» — одна из главных байкерских банд Восточного побережья, наряду с чаптером «Ангелов ада», с которыми у них регулярно случались стычки из-за контроля над территорией. В 2002 году многие из их членов нашли смерть на Лонг-Айленде во время массового побоища. Один из лидеров «Сынов», Роберт Карл Риддик шестидесяти шести лет, был тогда же арестован силами более полусотни полицейских штата и местной полиции.

Джея ничуть не волновали ни «Ангелы», ни «Сыны». Он вошел в бар и сел за единственный свободный столик. В своем углу съел гамбургер, безразличный к шуму, громкой музыке, взрывам хохота, хриплым выкрикам, запаху пива и джина, а также слишком ярким лампам и скрытой угрозе, исходящей от всего этого тестостерона, сконцентрированного в тесном пространстве. Джей заказал себе воду без газа и кофе. Затем вынул из нагрудного кармана рубашки сигару и встал, когда один из байкеров направился к туалетам. Насвистывая, вошел вслед за ним и прислонился к стене, чтобы зажечь свою сигару. Затем стукнул в единственную запертую дверь:

— Выходи оттуда, Хэнк.

Тишина.

— Я сказал, выходи оттуда. Немедленно.

Внезапно дверь открылась, и перед Джеем оказалось короткое кривое лезвие маленького ножа фирмы «Шарпфингер». Парню, сжимавшему рукоять, было около шестидесяти. Крупные, но довольно мягкие черты лица, растрепанные седые волосы, белая козлиная бородка. Губы вишневого цвета, глубоко посаженные глаза и дыхание, воняющее яичницей, сигаретами и джином.

— Слушай меня хорошенько, грязный сукин сын. Ты сейчас скажешь своему хозяину, что все кончено, что я больше не буду плясать под его дудку.

Джей, уставившись на острое лезвие в форме полумесяца, выдохнул облако дыма из сигары, зажатой между губ.

— Да ну? Черт возьми, а я как раз приехал сказать тебе то же самое. Кто еще захочет говорить с вашей бандой жирных придурков… — Голос Джея был мягким и ласкающим слух, даже когда он произносил оскорбления или угрозы.

— Да какая, к черту, разница, чего он там хочет? Скажи ему, чтобы валил на хрен. И ты тоже, Джей, мелкое говнецо, боссов любимчик. А теперь проваливай отсюда, пока я и в самом деле не рассердился.

Байкер сделал шаг вперед, но Джей не пошевелился, никак не прореагировав на угрозу. Его плотно сжатый широкий рот напоминал рубец. Костлявый нос и впалые щеки под выступающими скулами. Из-под черных густых бровей поблескивали серые, будто вылинявшие глаза. Два бесцветных шарика с крохотными черными булавочными головками по центру. Морщины на лбу и залысины накидывали ему лет пятнадцать. Шею увивали толстые, будто канаты, вены.

— Ты облажался вместе со своими нациками, — процедил он. — От вас требовалось напугать этих расклейщиков объявлений, а не отправлять их в больницу, идиоты несчастные.

— Мне очень жаль, приятель, такое иногда случается. А теперь ты сматываешься.

— Нет, Хэнк, я хочу, чтобы ты вернул деньги, которые мы тебе заплатили.

Парень с козлиной бородкой расплылся в улыбке:

— Да ты бредишь, приятель! Ты вообще видел, где находишься? Ты на себя-то смотрел, дерьмо? Ты с кем говоришь, ублюдок?

— С жирным нацистом и педиком, — ответил Джей.

Он увидел, как лицо байкера искажается и в маленьких глазах загорается ненависть. Казалось, лезвие сейчас воткнется ему в грудину.

— Ах ты засранец, сейчас я тебе дам прикурить! Я тебе язык вырву за твои слова… Никто не смеет так со мной говорить. Слышишь, ты, грязный кусок дерьма?!

— Ходят слухи, что твоя телка любит сосать перцы у черных, это правда, Хэнк? Твой ее не удовлетворяет? Или он у тебя слишком… маленький?

Тонкие губы Джея растянулись в улыбке, но пристальный взгляд серых глаз был мертвым. В тот миг, когда байкер сделал движение, чтобы воткнуть нож, Джей схватил его за запястье и с поразительной скоростью прижал к перегородке. Прежде чем Хэнк смог сообразить, что происходит, кость хрустнула, и он взвыл от боли, но музыка, надрывающаяся по ту сторону двери, заглушала его вопли. Одновременно Джей нанес яростный удар коленом по правой коленной чашечке Хэнка, а затем двинул его кулаком в ребра. Байкер рухнул на пол, спиной к писсуару. Все это продолжалось не больше секунды.

Джей прихватил его за шею, сжал и толкнул, пока Хэнк, прижатый спиной к унитазу, гримасничая и скуля от боли, вызванной тем, что его позвонки были прижаты к краю унитаза, не выгнулся назад, запрокинув голову. Пальцы резко надавили на точку под кадыком, и глаза Хэнка едва не вылезли из орбит. Джей с отвращением заметил, что тот не спустил воду, и в желтой луже плавал окурок. Длинные лохмы байкера мокли в его собственной моче.

— Теперь ты меня хорошо слышишь?

Байкер задыхался. Голос Джея был мягким, как никогда. Хэнк кивнул, по крайней мере попытался: сонную артерию расплющили железные пальцы Джея.

— Смотри.

Свободной рукой Джей вынул мобильник, указательным пальцем нажал кнопку сбоку и большим пальцем включил видео. Развернул экран к байкеру:

— Узнаёшь его?

На маленьком экране Хэнк Рассел Локки, президент филиала очень грозной банды «Сыны смерти» в Вирджинии, целовался взасос с молодым женоподобным блондином, к тому же ярко накрашенным. Оба мужчины были обнажены и ласкали друг друга. Краска схлынула с лица Хэнка, которое секунду назад было ярко-алым.

— Представляешь, какой эффект произведет это видео на твоих ребят?

Зрачки Хэнка напоминали черные дыры, расползшиеся на всю радужку. Джей задался вопросом, не придушить ли этого придурка. А потом незаметно уйти.

Отпустив байкера, он вышел из кабинки и стал мыть руки.

— Деньги от тебя ждут через неделю, Хэнк. Справляйся.

Ни один звук не долетел из кабинки у него за спиной: Джей внимательно следил за дверью через зеркало.

— И, да — я ничего не слышал.

Ответом ему было бормотание.

Скривившись от отвращения, Джей вышел.

Он въехал в Шарлотсвилл сразу после захода солнца. Октябрьский вечер выдался тяжелым и влажным. В тучах над крышами продолжали сверкать зарницы. Время от времени слышался отдаленный удар грома, но гроза так и не решалась начаться. Избирательный участок Гранта Огастина находился в центре города, на пешеходной улице, полной магазинов и ресторанов. Джей оставил свой «Мустанг» у входа, на парковке Олд-Престон-авеню. Он спокойно шел, пока не заметил большую афишу: «ГРАНТА ОГАСТИНА В ГУБЕРНАТОРЫ» — и портреты своего босса в витрине. Плоское лицо, будто вырезанное кривым садовым ножом, высокий и широкий лоб, ввалившиеся щеки в сочетании с квадратным подбородком и особенно прищуренные глаза, в которых сверкают хитрость, твердость и чувство юмора. Лицо человека, который заботится о своей репутации и при этом способен разрулить любую ситуацию, даже самую скользкую. Короче говоря, парень, которого лучше иметь на своей стороне, чем в числе врагов. И это было именно то, что ищут избиратели в наш век неопределенности.

Еще год назад это казалось бы неудачной шуткой: Грант Огастин выставил свою кандидатуру на пост губернатора. Тип, сколотивший состояние благодаря государственным субсидиям. Но Джей привык думать, что двуличнее Гранта может быть только сам дьявол. В свое время его босс спекулировал на двух особенностях штата, которые знал лучше, чем кто бы то ни было. Хотя Вирджиния в целом была консервативной и республиканской, с 1977 года там установилась любопытная тенденция избирать на пост губернатора человека, политическая окраска которого прямо противоположна обитателю Белого дома: республиканец — в эпоху Картера, демократ — при Рейгане и Джордже Буше-отце, снова республиканец — во времена Клинтона и так далее. Во время избирательной кампании 2009 года, спустя год после вступления Обамы в должность президента, традицию снова уважили, избрав республиканца Боба Макдоннелла. В 2012-м Обама был переизбран. Но тут вступала в игру вторая особенность Вирджинии, где всё не как у людей: это единственный штат в Америке, запретивший своему губернатору оставаться на второй срок. Две фантастические черты, которые Огастин рассчитывал поэксплуатировать.

Здание жужжало как улей: служащие и волонтеры сновали между кабинетами, отвечали на телефонные звонки, замедляясь и резко ускоряясь. Проклятое броуновское движение. Большинство из них — молодые девушки с бейджами «ОГАСТИН» на груди, преисполненные энтузиазмом и желанием изменить этот мир к лучшему. Джей узнал стоявшего за одной из стоек мужчину с бычьей шеей и телосложением бывшего атлета. Грэм Бойс был дьяконом, ответственным за финансы одной из главных церквей Вирджинии. Он спорил с какой-то хорошенькой волонтеркой. Увидев Джея, Грэм чуть отошел в сторону, выпрямился и продемонстрировал улыбку — такую же искреннюю, как реклама страховой компании. Джея не любил никто, за исключением самого Гранта, но все его боялись.

— Он здесь? — спросил Джей.

Бойс кивнул и указал на лестницу в глубине помещения. Джей быстро поднялся по ступенькам. На этаже никого не было, и он прошел по тихому коридору до самой последней закрытой двери, постучался и вошел.

— Вот дерьмо! — процедил Джей, сразу же отворачиваясь.

Но — слишком поздно. Картина уже была запечатлена на сетчатке его глаз. В полумраке коридора большая тень, падающая на стену за спиной: Грант Огастин в льняных брюках кремового цвета и спущенных бордовых трусах был занят тем, что полоскал свой перец во рту одной из девушек-волонтеров, которой наверняка не было и двадцати. Пиджак и галстук валялись на стуле рядом, полы рубашки безвольно свисали на ноги. Тусклый желтоватый свет лампочки играл в светлых волосах волонтерки, гладких и шелковистых, как у куклы. Джей почувствовал, что у него защипало в носу. Секунду он подождал, затем развернулся и, схватив девушку, которая застегивала свою блузку, за ворот, без церемоний поволок к лестнице.

— Если хоть словом обмолвишься об этом, я тебя убью, — шепнул он ей на ухо.

Затем вернулся в кабинет своего босса и захлопнул дверь. Он был в ярости.

— Там внизу дьякон, черт тебя подери! Можешь представить, что было бы, если б вместо меня сюда поднялся он?!

Огастин спокойно застегнул ширинку, затем ремень.

— Зов плоти, — наставительно произнес он. — Который дан мужчине как тяжкая ноша, Джей. Если время от времени не уступать ему, будет отравлено не только тело, но и разум. Он заразится скверными, ужасными мыслями. Лучше очищать его, чем позволять этому развиваться.

Кандидат на пост губернатора сказал это, улыбаясь. Грант Огастин был человеком, полным парадоксов: жесткий и щедрый, пуританин и гедонист, властный и кокетливый, искренний и лживый, умный и сумасшедший. Он заявлял, что у него в роду полно писателей, военных и политиков, но Джей знал, что это очередная ложь: отец Огастина несколько десятков лет работал на нефтеперерабатывающем заводе «Эксон Мобил» в Батон-Руж, а теперь томится в золотой клетке — в роскошном доме для престарелых, где медсестра бдит днем и ночью, чтобы не допустить любопытных журналистов. Как сказал Фолкнер, люди Юга не изучают прошлое, они его поглощают.

— У тебя кровь, — нахмурился Джей.

Действительно, из ноздри Гранта стекала тонкая алая струйка. Джей уже заметил, что всякий раз, когда босс оказывается во власти буйных страстей, некоторое время спустя у него идет носом кровь. Вблизи Огастин выглядел куда менее привлекательным, чем на фотографиях: бледная кожа в сочетании с красными губами цвета ядовитого гриба придавали ему нездоровый вид. Карие глаза казались стеклянными. Все это доказывало, насколько верно утверждение, что фотография — это искусство лжи.

— Сие есть кровь греха, — сказал Огастин, вытираясь вышитым платком. — Эти девки, — добавил он, — просто дьявольское искушение. Для чего бог дал им сиськи, задницу и киску, как не для того, чтобы подвергнуть нас испытанию?

Джей ничего не сказал.

— Эта девушка делает все, что я ни захочу, понимаешь, Джей?

Джей понимал. Он знал своего хозяина лучше, чем кто-либо другой. С подросткового возраста он был ему верен как пес. Сегодня Гранту и Джею по пятьдесят, но второй всегда жил в тени первого. Джей был самым незаменимым из тех, кто работал на Гранта Огастина. Он чувствовал людей. Умел выявить слабость или распознать вранье даже быстрее, чем сам Грант. Огастин всегда умел обернуть слабости других себе на пользу. Он сколотил состояние, используя свой талант. Но Джей был упрям, как фокстерьер, когда речь шла о том, чтобы проверить чьи-то границы и что-то от этого человека получить.

Тем не менее Джей стремился только к одному: оставаться в тени своего босса, быть первой из его пешек. Человек на все случаи жизни, правая рука, адъютант, чистильщик… Иными словами, их дружба никогда не выходила за пределы отношений «хозяин — раб».

Иногда Огастин так и называл его: «Мой белый раб».

Когда был уверен, что поблизости нет видеокамеры, микрофона или диктофона…

Он лучше других знал, что отныне в Америке никакая частная жизнь больше невозможна.

Маленький кабинет, где всей мебели — глубокий диван, обитый коричневой кожей, рабочий стол красного дерева, небольшой книжный шкаф и серебряный кофейный сервиз. Ничего особо выдающегося. За деревянными жалюзи можно было разглядеть ветви сассафраса,[28] омываемые светом молний. На столе была разложена большая карта. С тех пор как Огастин решил выдвинуть свою кандидатуру, он все вечера проводил за изучением географии штата: округ Аллегейни, округ Франклин, округ Раппаганнок, округ Шенандоа… Можно было бы воспользоваться электронным поисковиком, но он не доверял Интернету.

Огастин плеснул в пластиковый стаканчик хорошую порцию бурбона.

— А тебе чего налить?

— Ничего, — качнул головой Джей.

Иногда Грант спрашивал себя, не является ли Джей реинкарнацией катара. Он знал за ним только один грех: сигары.

— Ты видел результаты последних опросов?

Местные каналы всегда показывали его побеждающего противника, но разрыв между ними не переставал сокращаться со дня их первых дебатов в июле в Хот-Спрингс, организованных коллегией адвокатов Вирджинии.

— Если ты победишь на будущих дебатах, то сможешь вырваться вперед, — признал Джей, плюхаясь на диван.

Следующие дебаты должны были состояться 25 октября в Маклине. Их организует торговая палата округа Фэрфакс и канал NBC4. Журналист с канала станет модератором.

— Ты должен нажимать на болевые точки. Никто не в восторге от идеи голосовать за пешку, преданную своей партии. И это точно о твоем противнике: квинтэссенция послушного политика демократов. Твоя проблема — это имидж. Для большинства жителей Вирджинии ты остаешься неизвестным. А те, кто тебя знает, либо одобряют нашу деятельность, либо осуждают ее как антидемократическую.

— Повтори мне основные тезисы.

— Более десяти лет наша деятельность направлена на защиту Америки, но сегодня ты решил поставить свои знания и умения на службу штату, зарождение которого ты видел своими глазами. Ты не политик из чистоплюев-белоручек, а строитель, бизнесмен и патриот.

— Так, значит, «Вотч Корп» — патриотическое предприятие? — шутливо заметил Огастин.

— Патриотическое и процветающее, — очень серьезно поправил его Джей. — Это твое творение, созданное на благо обществу. Поставь его на передний план.

Они оба знали, что процветающим «Вотч Корп» стало благодаря деньгам налогоплательщиков. Каждый год все больше американцев погибало, поскользнувшись в ванной комнате. Больше жертв, чем от рук террористов. Но производители нескользящих ковриков для ванной не получили от правительства миллиардов долларов, которыми оно после 11 сентября щедро наделило такие фирмы, как «Вотч Корп».

— А если он представит меня как противника демократии? Как человека, который вмешивается в частную жизнь граждан? Создает для этого свои микрофоны, программное обеспечение, видеокамеры, компьютеры? Если он изобразит меня подстилкой Большого Брата, Джей?

— Он этого не сделает. — Его собеседник поморщился. — Иначе может слишком много потерять. ЦРУ, Министерство обороны, Национальное управление военно-космической разведки,[29] военно-морская база в Норфолке — все они расположены на территории Вирджинии. Думаешь, он хочет всех их оттолкнуть? Нет. Во всяком случае, у нас припрятан козырь в рукаве, на случай если результаты опросов не изменятся на противоположные, — добавил он. — Но оставим это для последних дебатов. Только если нельзя будет поступить иначе. Не стоит их унижать.

Улыбаясь, Огастин покачал головой. Он знал, на что намекает Джей. Таково преимущество этой профессии. Знаешь все обо всех. Пока это будет так, ничто не сможет их остановить. У каждого есть свои маленькие скверные секреты. Ну, или у большинства. А ведь сейчас общественное мнение ничего не прощает: оно хочет политиков невинных, безукоризненных, без единого пятнышка…

— Грант, мне надо тебе кое-что сказать.

Тон Джея встревожил его босса. Он поднял глаза от карты.

— Если речь об этой девушке…

— Да при чем тут эта шлюшка, — оборвал его Джей.

На этот раз Огастин забыл про карту. Его верный помощник, правая рука, повысил на него голос.

— Тогда о чем же?

— О Марте.

Грант Огастин неподвижно застыл. В его груди пробудилось чувство обиды. Он сделал глоток бурбона. Удар грома, раздавшийся ближе, чем остальные, заставил дрогнуть стекла.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты помнишь того парня с почты Стронг-Сити, которому дали на лапу?

Грант пожал плечами:

— Весьма смутно… Этому парню из Канзаса платят за то, чтобы он следил за корреспонденцией Марты, так?

Джей подтвердил.

— Уже сколько времени?

— Несколько лет. За мизерную оплату — до сегодняшнего дня… По крайней мере, полтора месяца назад все так и было…

Огастин проглотил слюну.

— Она получила неподписанную почтовую открытку с островов Сан-Хуан, штат Вашингтон, — медленно произнес Джей.

О Марте он вспоминал с нежностью: в течение долгих лет они на пару разгребали дерьмо, которое Грант оставлял после себя. Марта была эффективной, надежной и сдержанной. У них даже случилась короткая интрижка без будущего. Грант так об этом и не узнал. Но она была не такой, как они. Однажды ее терпение кончилось, и она ушла.

Джей знал, что послужило толчком к уходу Марты: Мередит. Марте было поручено заниматься делом Мередит, и за спиной у Джея между двумя женщинами родилась очень тесная связь. Без ведома Огастина. Единственный раз, ставший исключением для обычно добросовестной и безотказной Марты.

Глаза Огастина под тяжелыми веками вспыхнули, словно у змеи.

— Что там было?

Джей вынул из кармана картонку, составленную из множества маленьких кусочков, теперь соединенных с помощью клейкой ленты. Он протянул ее боссу поверх спинки дивана. Не хватало только левого нижнего угла: парень с почты, который несколько часов блуждал по окрестностям в сильную жару, не смог его найти, несмотря на предложенное вознаграждение. Огастин скользнул взглядом по фотографии, а затем перевернул, чтобы прочитать текст на обратной стороне.

— Этот болван отправил нам ее лишь недавно, — уточнил Джей. — Не иначе, засунул подальше в шкаф и забыл.

— Твою господа бога душу мать, — произнес Огастин. Лицо его поменяло цвет.

— Не сходи с ума, — хмыкнул Джей.

— Микрофоны всё еще на месте?

Джей утвердительно кивнул.

— Надо всего лишь заменить элемент питания. Ты же знаешь, уже не первый год прослушка не ведется. Но, по их словам, микрофоны все еще в рабочем состоянии. И они выразились крайне определенно: Марта об этом ни с кем не говорила.

— Это могло бы быть дополнительной уликой, — монотонным голосом произнес Огастин. — Доказательством того, что в этой открытке говорится о… о том, о ком мы думаем.

Джей посмотрел на него. Шеф выглядел погруженным в себя.

— Спокойно. Не будем безумствовать. Согласен, это первая весточка за столько лет…

— Это она, — сказал Огастин, внезапно воодушевившись. — «Из него вырос хороший парень, такой же сильный и красивый, как его мать». Господи, да о ком еще может идти речь! Она не глупая, Джей, она знает, что мы всё контролируем: телефонные звонки, электронную почту, поиски в Интернете… Всё, за исключением доброй старой корреспонденции, написанной от руки и посланной по почте. Господи Иисусе, первая неосторожность Мередит за шестнадцать лет! Наконец-то…

— Раньше она никогда так не рисковала, — с задумчивым видом заметил Джей. — Должно быть, решила, что ты в конце концов отказался.

— Поставь себя на ее место. Шестнадцать лет… Никто не стал бы столько ждать.

— Никто, кроме тебя, — сказал Джей.

Огастин кивнул.

— Штемпель почтового отделения Беллингхэма, — уточнил Джей.

— Даже спустя шестнадцать лет Мередит не будет рисковать, отправляя письмо не отходя от дома. Должно быть, она живет на одном из островов, которые на фотографии…

Теперь глаза Огастина горели безумным огнем.

— Я хочу, чтобы ты их разыскал, Джей. Оставь все дела и найди их. Если есть хоть малейшая зацепка, найди Мередит.

10. Логово

Я посмотрел на фасад из-под капюшона, с которого стекала вода:

Магазин Кен & Гриль

Бакалея, бензин & дизельное топливо, напитки, видеозаписи

С 1904 г.

С наступлением ночи магазин «Кен & Гриль» превращался в наше логово. Это здание похоже на декорацию к вестерну: дощатый фасад, огромная рисованная вывеска над входом. Он почти настолько же глубокий, насколько и просторный. Позади — двухэтажный жилой корпус с задним двором, с одной стороны закрытым живой изгородью, а с другой — высокими деревьями, которые начинаются прямо от дома.

В тот вечер я потащился туда, так как Чарли прислал мне эсэмэску со словами о том, что мне очень важно туда прийти. Потащился — это точно сказано. Тем не менее я одновременно чувствовал себя тяжелым, подавленным и невесомым, бесплотным, как привидение.

Дождь хлестал по двум рядам окон с маленькими стеклышками по обе стороны двери, находящейся в углублении. Я постучал в окно, и мой друг отодвинул защелку. Здесь была система сигнализации, но родители Чарли включали ее лишь с июля по сентябрь, когда прибывали туристы, а городская молодежь вечерами напивалась, устраивала драки и вытворяла всякие глупости.

Внутри плавал привычный аромат, сложный и богатый: овощи, зерна, фрукты, вощеное дерево, кондитерские изделия, пыль… Все это смешивалось с призраком запаха кофе, который Венди, здешняя продавщица, заваривала в глубине коридора справа, за холодильными камерами. Кассовый аппарат слева. Сквозь оконные стекла проникал уличный свет и освещал начало полок, которые вырисовывались четырьмя параллельными дорожками от входа до самых недр.

Кайла и Джонни уже сидели в тени, в задней части магазина, за одним из трех столов, где родители Чарли подавали завтраки и бургеры шесть дней в неделю. Ни слова, ни движения. Единственное освещение шло от витрин с пивом и газированными напитками за их спинами.

Даже в полумраке я видел, насколько друзья подавлены. Мелькнул красноватый огонек сигареты. В другое время Чарли разорался бы, но сейчас и слова не сказал. Мелкие запреты утратили свое значение перед самым серьезным из всех преступлений: убийством. Я рухнул на стул во власти изнеможения, которое объяснялось сильнейшей телесной усталостью. Джонни толкнул свое пиво ко мне; я отпил глоток, потом другой, а затем вернул ему.

— Генри, приятель, мне так грустно, — проговорил он. — Так грустно… Черт, до сих пор не верится…

Его горло сжал спазм, а голос напоминал скрип старого водопроводного крана, который не поворачивали бог знает сколько лет. Несмотря на полумрак, я мог видеть, до какой степени он переживает. Чарли дрожал как лист и не переставал машинально теребить одну из белых завязок своего капюшона, накинутого на голову, чтобы, вероятно, скрыть слезы.

— Мы с тобой, Генри. Это просто… просто ужасно, — сказала в свою очередь Кайла, понизив голос, словно кто-то мог нас услышать, хотя в этом чертовом магазине не было никого, кроме нас. Родители Чарли уже давно ушли в свой дом, где они жили и куда невозможно было добраться из лавки, разве что поднявшись на два лестничных пролета и пройдя по длинному коридору, в который выходили мужской и женский туалеты и кухни. Она с трудом ворочала языком, и я догадался, что ребята хорошо выпили, а может, приняли кое-что еще.

— Не могу поверить, что она мертва, — продолжила Кайла. — Просто в голове не укладывается. Такое впечатление, что завтра она снова будет здесь, на парковке у парома… — Она издала печальный нервный смешок. — Черт, не могу поверить, что она могла умереть. Ну что за дерьмо!.. — Кайла расплакалась, время от времени вытирая нос.

— Больше всего на свете я бы хотел, чтобы она сейчас была с нами, — добавил Джонни надломленным голосом.

Кайла придвинулась к нему и сжала его пальцы. Жест нежности. Меня пронзила отчаянная мысль: эти двое будут и дальше любить друг друга и по-прежнему встречаться.

Они были так похожи: изящные черты лица, большие прозрачные глаза, часто затуманенные травкой, кислотой или экстази. Дешевые шмотки, босые ноги в песке, внешнее безразличие ко всему, скрывавшее, однако, глубокие психологические травмы. Своими Кайла Макманус была обязана отчиму, на десять лет моложе ее матери, который два года назад вышел из тюрьмы и стал ее сраным первым. Надравшись, он мог быть жестоким и до жути приставучим, если вы понимаете, о чем я. Об этом мне как-то раз сказал Джонни. Он всегда заявлял, что мечтает набить морду этому сукину сыну, чертову извращенцу. Но я знал, что он боится этого типа, который восемь лет отсидел в «Вэлла-Вэлла» за то, что выбил глаз канадскому байкеру бильярдным кием и помочился ему на другой глаз. Все произошло прямо на улице в одном из городков штата Вашингтон. В «Вэлла-Вэлла» этот ублюдок добился высокого положения, сделался поджарым и мускулистым, покрыл все тело татуировками, как Де Ниро в «Мысе страха».

Отец Джонни же изначально был плотником, а во время строительного кризиса ему пришлось устроиться на нефтеперерабатывающий завод в Анакортесе. Он трудился на заводе «Тезоро» в тот день в 2010 году, когда случился взрыв. Итог: пятеро погибших и двое раненых — в критическом состоянии, с обширными ожогами третьей степени. Отец Джонни оказался среди них. С тех пор он целыми днями сидел в кресле с капельницей в руке и отказывался принимать посетителей. У него больше не было носа, а его лицо напоминало лоскутное одеяло или детский рисунок. У них там в Анакортесе есть поговорка: «Мы не печем печеньки, мы кипятим нефть». За несколько месяцев до взрыва заводу «Тезоро» присудили штраф в 85 700 долларов за семнадцать «грубых нарушений безопасности». Вскоре приговор был таинственным образом заменен только на три нарушения и 12 250 долларов.

До этого несчастного случая отец Джонни был приветливым соседом и добрым отцом. Из больницы он вышел совсем другим человеком. Стал агрессивным и с тех пор, как обосновался в кресле производства фирмы «Эймс», целыми днями проклинал сына и называл его никчемным неудачником. Но, несмотря ни на что, Джонни продолжал о нем заботиться. Потому что заняться этим было больше некому: мать начала новую жизнь с одним болтуном, продавцом автомобилей из Сидро-Вули.

— Ты же видел ее на пляже… Как она выглядела? — еле выдавил Чарли.

О, дерьмо, Чарли! Примерно секунду я неподвижно сидел, положив локти на стол. Как она выглядела?

— Скверно, — наконец ответил я. — Очень скверно.

— Что с ней произошло? — спросила Кайла. — Ходит целая куча слухов.

Я посмотрел на нее невидящим взглядом. Облизал губы. Совершенно не хотелось об этом говорить.

— Она утонула… Запуталась в рыболовной сети… Не знаю точно, что произошло. Они тоже ничего не знают.

— Утонула? — повторил Чарли. — Думаешь, в тот вечер она упала с парома?

— Они делают вид, будто верят, что Наоми, возможно, сама спрыгнула… Добровольно…

Повисла тишина.

— Что значит «сама»? — повысил голос Чарли.

— На самом деле они считают, что это убийство. Они в этом почти уверены. И вполне вероятно, что вскрытие это подтвердит, — добавил я замогильным голосом.

УБИЙСТВО

Стоило прозвучать этому слову, как тишина стала почти осязаемой. Ее нарушало лишь тихое гудение холодильников и шум дождя. Убийство. Никому из нас не случалось проникнуть в сущность этого явления. Это было слово из фантастики, слово из телесериалов и детективов. Это было как сама смерть: она остается абстрактным понятием, пока не умирает кто-нибудь из ваших близких или пока не умираете вы сами.

Такое просто не могло произойти на нашем острове, как нам казалось. Однако это не просто случилось, но и ударило по самому близкому нам человеку.

Джонни вынул из кармана толстовки таблетку и положил на язык, запив ее глотком пива.

— Я же говорил тебе, что не хочу этого здесь, — сказал Чарли.

— Наоми сегодня умерла. Убита каким-то психом. Поэтому пошли вы все, — ответил тот.

Чарли принял удар. Я видел, как приподнялись его плечи, и хотя в полумраке черты лица было сложно различить, догадался, что он плачет. Безмолвно. Это длилось почти минуту.

— Прости, — сокрушенно пробормотал Джонни. — Чарли, мне правда очень жаль. Какой фигней я занимаюсь!

Чарли кивнул, словно говоря: «Ладно, проехали».

После того как я выплакал все слезы у себя в комнате, глаза у меня были сухие, а веки распухли. Я наблюдал за друзьями со странной отрешенностью, которая, может, и была последствием стресса.

— Они спросили тебя, когда ты видел ее в последний раз? — спросил кто-то придушенным голосом.

— Ну да.

Я рассказал им про допрос в кабинете шерифа. Про нападки Платта, про их отвратительный спектакль, про намеки на содержание моих эсэмэсок и особенно про удручающую видеозапись с парома.

Последнее будто встало между нами.

— Думаешь, тебя подозревают? — спросила Кайла изменившимся голосом.

— Думаю, я подозреваемый номер один.

— Ты сказал нам, что вы с ней поспорили, — продолжила она, — но не сказал, что все зашло так далеко…

— И что? К чему это ты клонишь, Кайла?

Молчание сделалось тягостным.

— Паршиво это, — заметил Чарли.

Никто не стал спорить.

— Теперь, когда они думают, что виновный у них в руках, они не станут копать дальше, а вцепятся в тебя, — мрачно закончил он.

Эта перспектива наполнила меня ужасом.

— И что с этим делать? — спросил Джонни.

— Я вижу лишь один выход. Если мы хотим помочь Генри и отомстить за Наоми…

Все смотрели на него, ожидая продолжения.

— Нам нужно найти виновного.

— Что? — спросила Кайла. — Ты что, прикалываешься?

— Думаешь, в такой момент у меня есть желание прикалываться?

— И как мы, по-твоему, это сделаем?

— Вот уж понятия не имею. Но способ наверняка есть… Во всяком случае, попробовать стоит.

— Чарли, этим занимается патрульная служба штата Вашингтон и службы шерифа. Наверняка они сделают все возможное. А ты хочешь, чтобы мы вчетвером их переплюнули? Мечтаешь поиграть в следователей?

— Надо попробовать, — упрямо повторил мой друг. — По крайней мере, постараться обнаружить какие-нибудь детали, которые могли бы помочь полиции.

— Эй, с чего бы нам их обнаружить? Мы же не в «Скуби-Ду», черт подери!

Раздражение Кайлы поднялось до опасной отметки. Она была способна на приступы гнева, внезапные, как летняя гроза. Джонни мог это подтвердить. Однажды Кайла застала его на вечеринке флиртующим с другой девушкой. Сначала она была подавлена, а затем в самый неожиданный момент бросилась на него и проломила череп бутылкой «Будвайзера» на глазах у охваченной ужасом соперницы. В результате Джонни наложили четыре шва. К моменту нашего знакомства он был всегда начеку.

— Ну как сказать, — пожал плечами Чарли. — Потому что Генри — последний, кто видел Наоми… э… живой, — продолжил он, для наглядности поочередно загибая пальцы. — Потому что вчера вечером все действительно произошло на борту парома. В тот момент наша компания находилась там, чего нельзя сказать о полицейских. Потому что мы вдвоем прочесали весь паром в поисках Наоми. Даже если сейчас мы не можем чего-то вспомнить, все равно мы видели что-то, что может оказаться важным.

В полумраке я попытался встретиться взглядом с Кайлой, но та избегала меня.

— Я согласен с Чарли, — сказал я. — Мы должны хотя бы попробовать… Надо сделать это ради Наоми. Она была нашим другом, верно? — Я сделал паузу. — Вы же не забыли крещение?

— Нет, конечно, — сухо возразила Кайла, задетая за живое.

— Мне подобная, моя сестра, — торжественно произнес я, и слезы снова подступили к глазам.

— Мне подобная, моя сестра, — мгновение спустя повторил Чарли.

— Мне подобная, моя сестра, — тихо откликнулся Джонни.

— А, дерьмо. Согласна, согласна, черт побери, — сдалась Кайла. — Что делать-то будем?

11. Пазл

На мгновение вопрос повис в воздухе.

— Отправная точка — это паром, — сказал я. — Вот откуда следует начинать.

— Кто-то сбросил ее за борт, и там она запуталась в сети? — предположил Джонни.

Эта версия сразу показалась нам неправдоподобной. Полиция тоже наверняка отмела ее: маршрут паромов не проходит через зоны рыбной ловли. Сколько морских миль тело могло продрейфовать за ночь? Очевидно, это должно зависеть от течения. И в том маловероятном случае, если Наоми, дрейфуя, запуталась в сети, она в тот момент была мертвой или живой? И почему рыбаки на борту своего траулера ничего не заметили? Да, если предположить, что они обнаружили тело среди рыбы (при этой мысли я испытал приступ отвращения), как они могли оставить его на пляже и вернуться на судно, будто ничего не случилось?

— Она могла покинуть паром с кем-то еще, — выдвинул гипотезу я.

— В этом случае камеры засняли бы их и полиция знала бы, кто это такой…

Я посмотрел на Чарли.

— Ты не мог бы порасспросить брата, нет ли в записях камер слежения эпизода, где Наоми покидает паром?

Но ответ я уже знал. Вопросы полицейских, их интонация яснее ясного говорили о том, кого именно они подозревают, а это означало, что ничего такого в записях с камер не было.

— Есть одна штука, которую они мне сказали, — продолжил я.

Друзья повернулись ко мне.

— Рядом с телом Наоми нашли кусочек пазла. На пляже.

Поставив локоть на стол, я взъерошил себе волосы, нахмурившись и склонив голову набок.

Это наводит на мысль о чем-то, что я видел на пароме, но что именно, мне не удается понять…

— Пазлы есть на всех паромах, — заметила Кайла.

— Таггерт, — бросил Чарли.

Вздрогнув, я уставился на него. Он прав: Джек Таггерт.

В тот вечер он был на борту. Я будто снова увидел его: сидит перед пазлом, разложенным на столе, как всегда один. По телу пробежала дрожь. Таггерт — грязный тип, все это знают. Ходили слухи об изнасилованиях, которые он совершил, когда служил в армии пехотинцем, но те же слухи утверждали, что армия, со своей юридической системой, не дала ход делу. Вроде бы отговорили подавать жалобу всех двадцать семь военных — мужчин и женщин, жертв его домогательств. Уйдя в отставку, Таггерт использовал свои навыки, чтобы заняться контрабандой, но его поймали, и он отсидел целых три года в тюрьме Орегона, после чего вышел и обосновался на Гласс-Айленд. В западной части острова, в глубине леса, у подножия Маунт-Гарднер. В самой негостеприимной его части. Не так далеко от Агат-Бич…

— Я видел Таггерта сидящим на пароме за пазлом, — сказал Чарли.

— И что? Паззлы есть на всех паромах, — повторил я. — И он не единственный, кто его собирал.

— Но я говорю о пароме, с которого исчезла Наоми, — настаивал Чарли.

— И речь идет именно о Джеке Таггерте, — добавил Джонни, поворачиваясь к Кайле, — самом стремном типе на острове после твоего отчима.

Она бросила на него уничижительный взгляд.

— Ну так заявим в полицию, и все дела.

— И что они сделают? Какой судья выпишет ордер на основании того, что шестнадцатилетний парень увидел человека за пазлом?

— Вот черт, этот тип фигурирует даже в базе данных преступников! — воскликнул Джонни.

— И его хибара не так уж далеко от пляжа, — напомнил я.

В полицейской базе данных значились все правонарушители, живущие на архипелаге. Она регулярно обновлялась службой шерифа. Согласно этой базе, на архипелаге живет двадцать шесть сексуальных преступников, представляющих небольшую угрозу, и пятеро — представляющих повышенную. Понять бы еще, что это означает… И речь идет только об островах. Я вспомнил другую историю, всколыхнувшую округ два года назад: в 2011 году, незадолго до того, как Таггерт поселился на Гласс-Айленд, речь шла о другом сексуальном преступнике, уже отбывшем наказание. В заголовке «Газеты островов Сан-Хуан» значилось: «На Гласс-Айленд скоро поселится сексуальный преступник третьего уровня». На первой странице был помещен портрет этого типа. Почти половина населения устроила манифестацию перед дворцом правосудия острова. Прочитав эту статью, Лив испустила крик ярости:

— Если он представляет собой опасность, то почему до сих пор на свободе? Если нет, почему его не оставят в покое? Третий уровень… Боже мой! Что это еще за белиберда?

Но я был не настолько объективен. Что важнее — спокойствие этих типов или безопасность детей? Разве их родители не имеют права знать, что в округе живет педофил, а женщины — что неподалеку бывший насильник? Лив тогда возразила:

— Пойми, Генри, каждый имеет право на второй шанс. Они и так уже достаточно наказаны.

Но я больше не был в этом так уверен.

Зато уверен я был как раз в противоположном: что есть кучка людей, которые наслаждаются, торгуя вразнос сплетнями такого рода. Их заботит не столько безопасность невинных младенцев, сколько вкусный яд злословия, замаскированный под добродетель.

Я поколебался, бросив взгляд наружу. Дождь, поливающий кафельные плитки, стекал вниз черными и блестящими струями.

— И все-таки вам не кажется, что имеет смысл пойти туда и взглянуть?

— Пойти и взглянуть на что? — спросила Кайла.

— На прокисшую халупу этого засранца, — холодно бросил я.

Эти слова пробили пелену безразличия, и все одновременно оживились.

— Ты это серьезно?

— И как мы на это посмотрим? — поинтересовался Джонни.

— Заберемся в дом, когда его не будет на острове, — пояснил Чарли бесцветным голосом.

— Вы что, смеетесь тут надо мной? — поморщилась Кайла.

— ЧЕРТ ПОБЕРИ, КАЙЛА, ТЫ ДУМАЕШЬ, В ТАКОЙ МОМЕНТ У НАС ЕСТЬ ЖЕЛАНИЕ ШУТИТЬ?

Эти слова Чарли произнес таким необычным для него голосом, полным ярости, что мы все вздрогнули.

Я увидел, как Кайла пристыженно опустила голову.

— Ну что, — подвел итог Чарли. — Кто «за»?

Он поднял руку, я сделал то же самое. После секундного колебания Джонни присоединился к нам. Кайла энергично потрясла головой в знак отрицания, опустив глаза и разглядывая столешницу.

— Трое против одного, — объявил Чарли. — Сегодня это не провернуть. Пойдем завтра. Подождем, когда он будет на континенте.

Таггерт вкалывал в кафе в Маунт-Вернон.

— Как-нибудь выкручиваемся, чтобы вернуться из школы пораньше. Джонни, ты караулишь прибытие паромов, мы с Генри пойдем туда.

— Надеюсь, полиция сделает всю работу до вас… — начала Кайла ледяным тоном.

Мобильник Джонни выбрал именно этот момент, чтобы завибрировать у него в кармане, и он вынул аппарат, чтобы просмотреть эсэмэски, будто мы тут вели обычную дружескую беседу. Экран осветил его бледное лицо.

— Чертово дерьмо! — воскликнул он.

— Что там такое? — спросил Чарли.

В свете экрана я ясно увидел, что Джонни украдкой пялится на меня.

— Я не верю.

Кайла склонилась над экраном, и я увидел, как она побледнела, перед этим, в свою очередь, незаметно бросив на меня взгляд. Мой желудок скрутило от страха.

— Что там такое, Джонни?

Он смущенно поднял на меня глаза.

— Мне это только что прислали. Похоже, ходит в социальных сетях…

Джонни повернул свой телефон так, чтобы мы с Чарли могли увидеть. Мы склонились над экраном, плечо к плечу. Я чуть не подпрыгнул. Страница на «Фейсбуке». Страница с моим снимком. Я сглотнул слюну… Сделанным без моего ведома с телефона, издали, но вполне узнаваемым. На этой фотографии у меня была гнусная морда. Вид человека, которого есть за что упрекнуть. Настороженный взгляд мутного типа. Я втягивал голову в плечи под проливным дождем. И ко всему прочему меня вели двое полицейских.

По всей вероятности, меня сфотографировали на обратном пути с пляжа, после того, как я туда вломился. Страница была скупо озаглавлена: «Я — убийца». Там уже была целая лавина комментов.

Я всегда считал этого парня странным!

Его весь день допрашивала полиция…

Парень, воспитанный двумя лесбиянками…

Как вы можете кого-то обвинять без доказательств? Вам должно быть стыдно.

Он всегда был заносчивым козлом, он ни с кем не считается!

Нет дыма без огня.

Наоми была суперской девчонкой. Мне очень больно.

Я не верю, копы его отпустили…

Прекратите свои словесные испражнения, расследование только начато!

Вы дебилы безмозглые!

Я насчитал сорок таких постов, прежде чем сказать:

— Хорошо, этого достаточно.

Джонни поспешил закрыть страничку.

— Сборище придурков, — бросил он.

— Ты должен ответить этим кретинам, — сказал Чарли.

— Если он это сделает, ему капец, — заметила Кайла.

— Если не сделает — тоже, — возразил Джонни.

Было ли это началом кампании по кибертравле? Эта перспектива повергала меня в ужас больше, чем любая физическая угроза. В голове крутились истории об учениках, доведенных до самоубийства, потому что они были геями, не такими, как все, или просто недостаточно крепкими, чтобы защититься в этих джунглях — собственной школе. В большинстве случаев те, кто толкнул их в могилу, не чувствовали за собой ни малейшей вины. И ведь они не принадлежали к числу тех, кто недавно потерял любимого человека. Внезапно я осознал, как безгранично сейчас, в это самое мгновение, уязвим, хрупок, как фарфор. Как смогу я сопротивляться такому цунами глупости, недоброжелательности и жестокости, если оно нахлынет? Я почувствовал страх. Я вспомнил, что где-то читал: в прошлом году миллион детей и подростков подвергались травле, угрозам, став объектами полных агрессии комментариев, подавления в форме запугивания и жестокости на «Фейсбуке». В социальных сетях слова ненависти распространялись подобно пожару.

В полумраке я попытался встретиться взглядом с друзьями. Я был в ужасе.

— Мне страшно, — сказал я дрожащим голосом.

Кайла наклонилась вперед, положив локти на стол, и, внезапно смягчившись, взяла мои руки в свои. И сжала их.

— Мы с тобой.

— И это навсегда, парень, — произнес Джонни. — Мы все в деле, верно?

— Мне подобный, мой брат, — подхватила Кайла.

— Начиная с этого мгновения нам нужно организоваться, — объявил Чарли. — Будем держать ухо востро и отслеживать, что вокруг говорится и делается. Сегодня в эпицентре Генри, а завтра можем оказаться мы все. Также надо быть очень осторожными и с телефонными звонками. Эти ублюдки копы очень даже могут поставить Генри на прослушку. Начиная с этого вечера все, что мы хотим сказать друг другу, говорим при встрече, ясно?

Все высказались «за».

— Встречаемся здесь завтра в пять вечера. Исхитритесь уйти пораньше.

Затем Чарли обнял меня за плечи и прижал к себе. Я увидел его глаза и ощутил себя не одиноким, любимым. Я почувствовал тепло этой любви без задних мыслей, существующей только между нами. Это передалось мне от них, будто электрический ток. Я был живой и, в противоположность тому, что перед этим думал, не одинокий.

— Не бери в голову, парень: им не удастся поиметь нас, — сказал Чарли. — Да, такова жизнь. Она жестока и несправедлива. Но мы же братья. Мы — семья.

Друзья согласно кивнули.

— Настоящая семья, — добавил Чарли, без сомнения, имея в виду свою.

Не проходило и месяца, чтобы кто-нибудь из нас не произносил подобные слова. Мы вступили в возраст, когда выражение таких чувств могло бы показаться немного смешным и когда стыдишься выставлять их напоказ. Но не сегодня. Этим вечером мы будто возвратились в тот главный день на берегу реки, нам снова было по тринадцать лет. Братья и сестры, неразделимые, как пальцы одной руки. В этот вечер мы снова погрузились в детские фантазии: вампиры, волки-оборотни… В этот вечер Наоми вновь была среди нас.

И тут в голову пришла странная мысль. Когда я стал их другом, мне было двенадцать лет. А те, кто становится друзьями в этом возрасте, остаются ими навсегда. Даже случись прожить сто лет…

12. Бессонница

Я ехал от магазина «Кен & Гриль» в каком-то бессознательном состоянии. Во мне боролись два противоречивых чувства. Желание сгонять на другую часть острова и осмотреть халупу этого урода Джека Таггерта — и уныние при мысли о том, что мы там ничего не найдем. Учитывая его прошлое, он не настолько глуп, даже если замешан в этом деле, чтобы оставлять хоть малейшие улики.

Прихлебывая пиво «Аляска», прихваченное в магазине родителей Чарли, я устремил взгляд на ленту дороги, расстилавшуюся в свете фар. Двойная желтая линия посредине, освещенные деревья по сторонам, напоминающие гостей на мальчишнике, выстроившихся в честь бедного оплакиваемого жениха: Боу-хоу-хоу-хоу, парни! Вот и он: бедный-бедный-бедный мальчик! Боу-хоу-хоу-хоу…

Я всегда считал этого парня странным…

Парень, воспитанный двумя лесбиянками…

Он всегда был заносчивым козлом, он ни с кем не считается…

Нет дыма без огня…

Так шептали клены и бальзамические сосны по обочинам дороги. Меня преследовали комменты со странички на «Фейсбуке».

Дождь перестал, и странное дело: шоссе казалось уже высохшим, несмотря на несколько полос тумана, которые плавали над асфальтом то тут, то там, разрываемые светом фар. Ночь выдалась просто запредельно темной. Я спросил себя, не проскочил ли, задумавшись, развилку на Экклстоун-роуд, как вдруг заметил силуэт, переходящий дорогу в конце правой линии. Здесь такое нередко можно видеть: косули или кабаны — причина неспешной езды, а на некоторых внедорожниках установлен усиленный навесной бампер. Но сейчас это был не олень, и, господи боже, он всего лишь прошел. Этот силуэт был мне, бесспорно, знаком.

— Спокойно, — сказал я своему сердцу, которое учащенно забилось. — Все это уже пережили: впечатление, что узнал человека со спины в толпе, а когда он оборачивается, спрашиваешь себя, как можно было настолько обознаться. Мозг — это непослушный обманщик, а иногда и наш враг.

Непослушный обманщик…

Но мое сердце бешено колотилось, пока я приближался. И когда фигура возникла в кустах слева, я не сомневался, что это она. Я резко затормозил у возвышенности, где исчезла фигура, и заметил бледную тень, убегающую в лес. На ней было только очень легкое летнее платье, которое разлеталось, позволяя видеть ее икры и босые ноги.

Открыв дверцу, я вышел из машины.

— Наоми!

Казалось, она на мгновение остановилась, а затем возобновила свой бег.

— Наоми, это я!

Продираясь сквозь заросли, освещенные лишь светом фар, и перепрыгивая через ветки и поваленные пни, я снова подумал о трупе на пляже, о темных волосах. Но также мелькнула мысль и о лице, обезображенном кровоподтеками и ранами… Почти неузнаваемая.

— Наоми!

Я вновь побежал. Ветки замедляли мой бег, и вдруг я оказался на открытом пространстве. Здесь были только высокие прямые стволы и редкий подлесок. Я прибавил ходу. Затем Наоми вдруг исчезла. Полная луна освещала все вокруг бесплотным матовым светом, но она оставалась невидимой. Я двинулся вперед. Ухнула сова. Я обошел вокруг бука. Она была там — сидела на мху, опираясь спиной о здоровый трухлявый пень.

Я замер.

— Наоми! Это ты?

— Уходи, Генри, — попросила она. — Уходи…

— Наоми, что ты здесь делаешь?

— Говорю тебе — уходи.

Мой взгляд бешено метался, не в силах остановиться на чем-то одном.

— Но кого же тогда нашли на пляже?

— Кого-то, похожего на меня.

— Почему ты не пошла в полицию?

— Я им не доверяю. Там кое-кого надо остерегаться.

— А меня ты тоже остерегаешься?

Наоми улыбнулась, но это была жалкая, вымученная улыбка. Грустная. У нее был очень испуганный вид. Ее колени были как-то неловко подогнуты. Шея опухла. Я различал на ней лиловые отпечатки, напоминающие следы от веревки или от пальцев, словно кто-то пытался ее задушить.

Она прерывисто дышала. Грудь вздымалась, и сквозь тонкую ткань платья я увидел соски, затвердевшие от холода. К своему большому стыду, я почувствовал, что напрягаюсь. Это не было обычной эрекцией: настоящий черенок от лопаты, застрявший у меня в джинсах.

Вдруг Наоми подскочила, ее белые глаза вытаращились, а черный провал рта открылся в гримасе ужаса.

Я тоже это услышал…

В лесу что-то двигалось, приближалось. Что-то большое. Тяжелое, как человек. Медведь? На континенте в горах водились черные медведи, но не здесь, на острове. А для лани оно великовато…

— Ему нужна я, — прошептала Наоми. — Уходи, иначе он найдет меня по твоему запаху. Уходи!

— Нет, я не уйду без тебя.

Но, по правде говоря, мне очень хотелось послушаться ее и навострить лыжи. Шум раздался снова. Гораздо ближе. Громкое шуршание листьев и веток. Я огляделся вокруг, но ничего не увидел, за исключением толстых пней, пустого подлеска и света луны.

Мне было так страшно, что я едва не описался.

— ГЕНРИ-И-И-И-И-И! — взвыла Наоми в тот миг, когда меня накрыла рыболовная сеть…

Я проснулся весь в поту в собственной комнате. Мне понадобилось некоторое время, чтобы обрести некое подобие присутствия духа и успокоить бешено колотящееся сердце. Свет маяка появлялся и пропадал. Дождь за окном продолжал затоплять остров. Дождя не было только в моем сне. И только там она была живой.

13. Одиннадцатью днями раньше

Джею очень хотелось сигару. Он не курил больше пяти часов. Но он был заперт здесь. В глухой, без окон, комнате бетонного строения, которое к этому очень мало располагало.

Служба безопасности «Вотч Корп» занимала четыре этажа здания, ничем не привлекавшего внимания, если не считать чересчур большого количества камер слежения поверху решетчатого забора, окружавшего парковку в восьми метрах от перекрестка между бульваром Балтимор-Вашингтон и шоссе 32 штата Мэриленд. По словам бывшего руководителя американской разведки — «самая высокая концентрация кибервласти планеты». В бизнес-парке, расположившемся поблизости, не было штаб-квартир банков, нефтяных или автостроительных компаний, ибо главным субподрядчиком было Агентство национальной безопасности. Штаб-квартира «Вотч Корп», как и многие другие, была населена молодыми, небрежно одетыми компьютерщиками, а также бывшими государственными должностными лицами в костюмах. Они не только делились опытом и знаниями, но, используя сохранившиеся связи в высших кругах, подтверждали, что политика правительства в области наблюдения продолжает изменяться в нужную сторону. После 11 сентября был отмечен бурный рост расходов на безопасность, и добрая часть этих средств текла прямиком из карманов налогоплательщиков на банковские счета таких людей, как Грант Огастин.

Телефон на рабочем столе зазвонил. Джей нахмурился. Сюда ему никто не должен был звонить.

— Нет, я не мистер Джозеф Тернер, — ответил он. — Нет, я не знаю, какой у него номер. Нет, мне неизвестно, как с ним связаться.

Разъяренно бросив трубку, он встал, обошел вокруг единственного стола и потянулся — руки почти коснулись стен с обеих сторон. Из-за того, что Джей пристально вглядывался в мелкие строчки на экране, глаза у него покраснели. Он вышел из комнаты, прошел по коридору до автомата с напитками и налил себе свежей кока-колы.

Вернувшись в маленький кабинет, Джей расстегнул воротник рубашки и снова склонился к монитору. Его лицо, освещенное экраном, расплылось в улыбке. Каких-нибудь десять лет назад власть, которой он располагал здесь и сейчас, существовала только в фильмах и научно-фантастических романах. Со своего рабочего места Джей мог без труда проникнуть в жизнь любого гражданина, обладающего аккаунтом в Интернете или мобильным телефоном. Он был богом. Бога звали Джей. Впрочем, богами были все сотрудники этой чертовой конторы. Преимущественно молодые, в школе они едва ли могли похвастаться хорошей успеваемостью, но зато обладали впечатляющими навыками в области компьютерных технологий. Многовековая мечта всех правителей о всемогуществе благодаря техническому прогрессу была в одном шаге от осуществления.

Это происходило в этих четырех стенах. На площади в несколько квадратных километров, в офисах группы предприятий, которые по поручению американского правительства наблюдали за тем, что делает, говорит и думает остальная часть человечества.

Привет, я БОГ.

Нет, это я — БОГ, а вы кто?

Если вы БОГ, то должны это знать.

Кстати, я это знаю: вы БОГ.

Типичная шутка, которую часто можно услышать у кофемашины. Джей был слишком старым — и чересчур старомодным, — чтобы водиться с этими мальчишками. Он не обладал особыми компьютерными знаниями и совершенно не горел желанием обсуждать последние приложения к пятому «Айфону» или очередной эпизод «Звездных войн». Он умел пользоваться лишь некоторыми программами, предоставленными в его распоряжение. Такими, как X-KEYSCOR,[30] позволяющая наблюдать за заданным объектом: содержание электронных писем, история поисков и интернет-навигация, деятельность в социальных сетях. Можно даже установить слежку в реальном времени за любым пользователем Интернета. Причем находящегося как в любой точке мира, так и в этой же комнате, которого можно увидеть, оглянувшись через плечо.

Джей вырос в ту эпоху, когда не существовало даже мобильных телефонов и домашних компьютеров. Его одновременно восхищало и ужасало количество информации о частной жизни каждого из миллиардов людей, которой располагала такая лавочка, как «Вотч Корп».

Что произойдет, если однажды эта власть попадет в плохие руки? Единственная мысль, которая приходила ему в голову: «Возможно, это уже произошло».

Джей уставился на экран, где высвечивались демографические данные архипелага.

Общее число населения: 16 409

Мужчины: 8056

Женщины: 8353

Моложе 18 лет: 3296

Белой расы: 12 323

Африканской расы: 1649

Индейцы или уроженцы Аляски: 148

Азиатской расы: 591

Уроженцы Гавайев и других островов Тихого океана: 16

Испаноязычные или латиноамериканцы: 1682

Джей ввел две цифры, чтобы отобразить новые данные.

В возрасте 16 лет: 193

Он произвел несколько дополнительных манипуляций, и появился следующий результат.

В возрасте 16 лет белой расы мужского пола: 68

Джей долго изучал эту цифру. Поразмышлял. И начал новый поиск.

В возрасте 15-16-17 лет белой расы, мужского пола: 167

Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на затылке. Кто знает, не изменила ли тогда Мередит его возраст — так же, как наверняка изменила его имя. Джей снова постучал по клавишам. Появились имена семнадцатилетних. Напротив каждого — телефонный номер. Взгляд на циферблат: почти час дня. Времени еще предостаточно. Он медленно пробежал глазами колонку имен пару раз, но ни одно из них не показалось ему знакомым. Джей запустил PROTON — программу, собирающую метаданные на отображаемые номера. Для таких людей, как Джей, метаданные — то есть данные, касающиеся телефонного звонка: кто кому звонил? когда? сколько длился разговор? — были первоосновой. Они представляли едва ли не больший интерес, чем само содержание бесед. Представьте себе женатого человека, которому поздно вечером звонит женщина, но не жена. Молодая женщина, которая в тот же день связывалась со своим гинекологом, лучшей подругой и клиникой, специализирующейся по абортам. Чтобы узнать, что там происходит, вовсе не нужно знать содержание разговоров.

Параллельно Джей запустил поиск по прошлому: благодаря огромному архиву Агентства национальной безопасности он мог получить доступ не только к метаданным реального времени, но и к данным за минувшие годы. Метаданные, собранные Агентством национальной безопасности и такими субподрядчиками, как «Вотч Корп», поступали на хранение в две базы данных: «Марина» и «Мейнвей». В первой содержался интернет-трафик, вторая могла предоставить до миллиарда и больше фонограмм телефонных звонков в день. В секретный бюджет справочных бюро каждый год частными гигантами телекоммуникаций вносились сотни миллионов долларов.

Все прослушиваемые номера начинались с префикса 360, что соответствовало западной части штата Вашингтон, за исключением города Сиэтл. Но в официальном запросе Джея указано, что страна-адресат — Венгрия, международный код которой 36. Так что, если б их подловили на этом, они отговорились бы ошибкой в операции. Акт о негласном наблюдении в целях внешней разведки от 2008 года, который защищал частную жизнь американцев, не разрешал контролировать содержание разговоров никого из своих граждан, даже если тот общается с американцем иностранного происхождения, заранее определенным как «представляющий угрозу для безопасности страны».

Излишняя предосторожность, Джей это знал. На самом деле нет даже одного шанса на миллион, что кто-то сунет нос в их дела. Акт о негласном наблюдении в целях внешней разведки был создан в 1978 году Конгрессом США, чтобы избежать злоупотреблений при электронной слежке. Этот акт был одним из самых секретных в стране, и его пункты определены как «ультраконфиденциальные». Джей знал, что он был принят, только чтобы успокоить общественное мнение, и что никто не контролирует его соблюдение. В течение шести минувших лет не было отклонено ни одного запроса, сделанного разведслужбами.

В качестве объяснения, почему он выслеживает подростков на кучке островов, Джей во всех подробностях опишет угрозу, исходящую от тинейджеров — фанатов Качинского,[31] которые загружают в Интернет инструкции по изготовлению бомб. А слово «терроризм» работает безотказно.

Еще около часа Джей продолжал сопоставлять данные: мальчики от пятнадцати до семнадцати лет, живущие с одинокой матерью. Но, возможно, Мередит изменила семейное положение. В таком случае она могла указать и своего мужа, бывшего или нынешнего. Мальчики, не родившиеся на островах, а прибывшие в течение прошедших шестнадцати лет. Для более ранних лет не хватало данных.

Мужчина вошел на страничку с результатами, чтобы сделать общий обзор. Еще час он провел, изучая метаданные ста шестидесяти семи телефонных номеров — объектов слежки, пытаясь истолковать их, обнаружить что-нибудь необычное, повторяющиеся действия. Но информации было слишком много, чтобы усвоить ее за один раз. Ему надо будет вернуться к этому снова, пока некоторые повторения не начнут сами попадаться на глаза. Бумажные распечатки шли с грифом «требуется специальный доступ». Далее следовало имя, которое он выбрал для программы: «Цыпленок». Конечно, Джей планировал еще сделать запрос в PRISM[32] — программу-маяк Агентства, собирающую электронную переписку, файлы, фото и видео, так же как и все статусы, послания и комментарии, оставленные в соцсетях.

«Выслеживать подростков — одно удовольствие, — размышлял Джей. — Интернет — центр их вселенной». В противоположность людям старшего поколения, он для них не вспомогательное устройство, а средоточие деятельности, эмоций и всего существования. Место, где происходит всё: где они доверяются друг другу, заводят новых друзей, хранят личную информацию и откровенничают.

Невозможно представить, чтобы шестнадцатилетний подросток не завел себе аккаунт в Интернете. А значит, Джей уверен по крайней мере в одном: он здесь — тот, кого они ищут, спрятавшийся где-то в этих пакетах данных.

* * *

Была уже ночь, когда Джей доехал до Лидс-Мэншн на юге Клифтона в сельской местности штата Вирджиния. Час двадцать на машине от Форд-Мид. Частное владение, спрятанное в лесах, найти не так-то легко, но Джей смог бы добраться туда с закрытыми глазами. Его «Мустанг» ревел, петляя посреди обширных пространств, разделенных оградами, к которым примыкали конюшни и теннисные корты. Одни дороги пересекались с другими, на перекрестках не было никаких указателей, чтобы ориентироваться: либо вы знаете, куда ехать, либо не знаете. Во втором случае вам нечего делать в этих краях.

«Мустанг» проехал под туннелем из деревьев, в конце которого остановился перед массивными воротами из кованого железа. Переговорного устройства нет, но есть две видеокамеры. Здесь тоже либо вы знаете, зачем вы здесь, либо вас тут не должно быть. Джей подождал, пока тип из службы наблюдения не идентифицирует одновременно его пропуск и его лицо: видеосистема инфракрасного излучения была снабжена программным обеспечением для распознавания лиц.

Пройдя кордон, он опустил стекло, чтобы вдохнуть запах скошенной травы и послушать пение сверчков, но услышал нечто другое: гудение где-то вверху, в темноте, над машиной. Дрон… Последняя игрушка «Вотч Корп». Предназначенная не только для театра военных действий в Афганистане или Ираке. Дроны готовы были вторгнуться в нашу повседневную жизнь. Пройдет совсем немного времени, и они будут доставлять пиццу и наши заказы онлайн, будут охранять наши дома гораздо эффективнее немецких овчарок, заразят вирусами любой интернет-сайт. И в случае необходимости позволят всяким ушлым хитрецам прийти взглянуть на ваш сад.

Дорога змеилась посреди коротко постриженных лужаек и групп высоких ольховых деревьев, выделяющихся на фоне ночного неба. В поле зрения никого — но Джей знал, что от этого за ним следят не меньше. Затем после крутого поворота появился особняк в стиле Тюдор. На закате солнца это было очаровательное зрелище, но с наступлением ночи каменный фасад являл миру свой суровый облик. Здание построено меньше пятнадцати лет назад, но оно копировало стиль Старой Европы: окна с мелкими стеклами, зубцы на мощных стенах, высокие крыши с крутыми скатами и глубокие камины внизу, украшенные готическим орнаментом. Небольшие светильники на фасаде усиливали театральный эффект. Возможно, эта игра светотеней производила впечатление на посетителей, но не на Джея. Он жил в спартанской квартире размерами меньше, чем вестибюль этого особняка, спал на матрасе прямо на полу и почти не владел никакой собственностью. Он не прочел ни одного из греческих философов, но если б сделал это, то, без сомнения, согласился бы с ними: он был человеком с на удивление скромными потребностями, которые очень легко удовлетворить.

Главный вход представлял собой большое каменное крыльцо с шестью ступенями, оснащенное средневековой стальной решеткой с шипами. Могло показаться, что ты попал в «Айвенго». Этим жарким летним вечером решетка была открыта настежь. Джей вышел из машины и вынул сигару. Он знал, что босс уже извещен о его прибытии, но иногда раб может позволить себе некоторые вольности в отношении хозяина. Свежий ветер нес к нему запах открытой и освещенной конюшни. Как обычно, все пребывало в молчании. Грант Огастин ненавидел шум: он утверждал, что в наше время единственная подлинная роскошь — это тишина. Работники из домашней обслуги носили специальные тапки, им была дана инструкция никогда не повышать голос в его присутствии. Джею же приходилось засыпать под вопли из клуба Адама Моргана, доносящиеся через стену. Он осторожно зажег сигару и с наслаждением затянулся. Стрекотали сверчки, злостно нарушая распоряжение хозяина.

Затем Джей поднялся по ступенькам и вошел в вестибюль. Миновав анфиладу тихих гостиных, обшитых панелями темного дерева, прошел сквозь викторианскую библиотеку, так никого и не встретив. Хотя прекрасно знал, что с того мгновения, как поднялся на крыльцо, он ни минуты не находился вне бдительного наблюдения видеокамер.

Последняя комната была погружена в темноту, которую разгоняла лишь узкая полоска света из-под двери. В воздухе витал слабый запах резины и пота. Угадывались конструкции геометрической формы из стали и хрома — тренажеры. «Бабочка» для проработки бедер, скамья для брюшного пресса, велотренажер… Огастин бежал по тренажеру-дорожке в центре комнаты. В одних плавках — неоновый свет отлично подчеркивал развитую мускулатуру. Тишину нарушали лишь чуть хрипловатое дыхание и легкое гудение беговой дорожки.

— Входи, Джей, — сказал он, слегка запыхавшись.

В этом полумраке голос казался призрачным и бесплотным.

Джей приблизился. На левом трицепсе Огастина между плечом и локтем он заметил лейкопластырь. «Вотч Корп» тестировало последнее поколение чипов, вживляемых под кожу, и, как это часто бывало, Грант принадлежал к числу подопытных кроликов. Чип RFID[33] величиной с зернышко риса был вживлен под кожу с помощью шприца. Во многих отношениях это была революционная технология. Начать с того, что он питался за счет человеческого тела, используемого как источник энергии. Затем, в нем содержался значительный объем данных, и любой человек, снабженный подходящим считывающим устройством, мог получить точную информацию о носителе чипа: история болезни, судимостей, а также номер карты социального страхования, банковские счета, покупки онлайн, список скачанных фильмов и книг… В тот день, когда эта технология будет распространена — а этот день скоро придет, — больше ни один уголок повседневной жизни не окажется вне сферы действия чипа. Это всего лишь вопрос времени. Отпадет надобность в штрих-кодах, паролях, цифровых кодах, спутниковом навигаторе, удостоверении личности… Что делало его еще более революционным, с помощью применения соответствующей технологии чип «Вотч Корп» мог быть считан и перехвачен с большого расстояния. И «Вотч Корп» тоже отслеживало для американских спецслужб, как это делало в прошлом большинство крупных интернет-сообществ, попытки несанкционированного проникновения и лазейки в системе.

Рано или поздно — Джей это знал — имплантированные чипы станут последним писком моды, как прочие предметы с электронным управлением, начиная от часов в машине и заканчивая очками, телевизором, одеждой и даже зубной щеткой… Конечно, не обойдется без паникеров, которые поднимут шум — дескать, все эти технологии подвергают опасности свободу личности, — но их, как всегда, будет меньшинство. И в тот день, когда это произойдет, «Вотч Корп» будет здесь… Джей не смог удержаться от улыбки: цифровая революция поэтапно воплощает тысячелетнюю мечту всех диктатур — граждане без частной жизни, которые сами отказываются от своей свободы…

Мышцы бедер и икр налились от напряжения. Сжав зубы, Грант еще прибавил скорости. Его потное тело буквально излучало энергию и тепло в поднимающемся от пола сиянии.

Джей отвел взгляд.

Напротив беговой дорожки простиралась сверкающая стена экранов. Многие десятки изображений с камер наблюдения. Черно-белые и цветные. Парковки, кабины лифтов, общественные места, столы в офисе. На других демонстрировались сцены гораздо более личного свойства. На краю бассейна очаровательная молодая женщина со спины верхом на своем партнере — конгрессмене Соединенных Штатов, имеющем пять детей и восемь внуков. Журналист, защитник свободы личности, курящий гашиш в компании несовершеннолетней девушки; группа анархистов, строящих заговоры в сквере Саут-Сайд в Чикаго; полицейский Миннеаполиса, принимающий взятку в парке. Все эти изображения составляли немую мозаику, хаотичный балет, причудливый, нечеловеческий, несмотря на то что это был моментальный снимок всего человечества целиком, сведенного к деятельности одного муравейника. Картинки отражались в глазах Огастина — расширенных, словно у него были галлюцинации. Он упивался ими, как если б его мозг был под воздействием сильного наркотика, блестящая грудь ритмично вздымалась.

— Ну что? — спросил он, не останавливая свой бег.

— Сто шестьдесят семь мальчишек в возрасте от пятнадцати до семнадцати лет, — ответил Джей. — Я взял еще троих человек: скоро они проанализируют все их входящие и исходящие звонки, эсэмэски, кредитные карты, электронную почту, профили на «Фейсбуке», расходы с кредитных карт, их круг общения, успеваемость в школе и медицинские карты, их резервное копирование в облако, историю скачиваний, запросы в поисковых системах. И не только их самих, а еще и родителей, приятелей, подружек, преподавателей, всех, с кем они могут контактировать… Если кто-то подключается к Глубокой паутине,[34] пользуется «Тором»[35] или программным обеспечением для шифрования, мы это тоже будем знать. Если он там, в конце концов его найдут. Но это займет некоторое время.

— Так возьми еще работников. Столько, сколько нужно.

— Но тогда в тайну будет посвящено больше людей, — заметил Джей.

Огастин задумался; на полсекунды это отразилось на ритме его бега, который затем снова выправился.

— Там есть кто-нибудь? Кто-то, кто мог бы вести расследование на месте? И на кого можно рассчитывать?

Колебание Джея было недолгим.

— Да, думаю, у меня есть человек, который нам нужен.

— Вызови его. — Огастин обозначил паузу. — Он там, Джей. На одном из этих островов… Это один из них, один из этих ста шестидесяти семи…

Остановившись, он схватил салфетку, чтобы вытереть пот.

— Найдите его. Найдите моего сына, Джей.

14. В лесах

Всю ночь я бодрствовал, пока утром не услышал первые шумы в доме. Сидя на своей кровати, подперев спину подушками, я не спешил вставать. Лив и Франс ходили внизу, на кухне. В другое время они уже давно подняли бы меня, сказав, что я сейчас опоздаю.

Я смотрел на будильник, стоящий на ночном столике, когда снаружи послышался автомобильный гудок; затем раздались знакомые голоса, на которые ответила Лив. Я слабо улыбнулся, почувствовав, что внутри полегчало: ко мне пришли Чарли, Джонни и Кайла. Это был первый раз, когда они это сделали. Мы всегда встречались на парковке.

— Генри! — позвала Лив.

Я спустился по лестнице, испытывая ощущение, будто плыву. Новые молчаливые объятия. Лив сильно сжала меня. Франс посмотрела с материнской нежностью.

— Парни, мне надо в душ.

— Забей, — сказал Чарли. — Иначе пропустим паром. И так нам сильно повезет, если удастся подняться на борт.

— А пока ждете, может быть, тостов, Чарли? — спросила Лив.

— О да, миз, конечно, — ответил он с энтузиазмом, но его напряженный ломкий голос прозвучал несколько фальшиво.

Снова поднимаясь к себе, я услышал, как негромко произносят имя Наоми, затем начали разговаривать тихо, серьезно, с задушевными интонациями…

В порту нас ожидал сюрприз: остров был наводнен полицейскими, журналистами и съемочными группами с телевидения. Весь этот бомонд прогуливался небольшими компаниями, будто город принадлежал им, — со стаканчиками кофе или банками колы в руках, переходя с одного тротуара на другой, не обращая внимания ни на светофоры, ни на пешеходные переходы, ни на дорожное движение. Они входили и выходили из баров и лавочек, будто толпа развязных туристов. Среди полицейских я насчитал по крайней мере четыре различных видов формы. Бородатые типы с камерами «Сони» на плече снимали все, что представляло собой хоть какой-то интерес, и даже то, что его не представляло; примерно полдюжины автобусов-монтажных со спутниковыми антеннами на крышах были как попало припаркованы на парковке у паромной пристани. Очевидно, единственное убийство, в то время как в том же Сиэтле их происходит несколько десятков каждый год, но случившееся на маленьком живописном и спокойном острове было для СМИ манной небесной. Я уже видел заголовки крупными буквами: «Кровавый остров», «Убийство на острове», «Страх на архипелаге» и т. д.

— Господи Иисусе, — покачал головой мой друг. — Видишь цыпочку с микрофоном и большими буферами?

Он говорил об одной из телекомментаторш, которую, судя по всему, взяли скорее за формы, чем за дикцию. Но мое внимание привлекло другое: в порту полицейские государственной патрульной службы переходили по пристани от одного рыболовного суденышка к другому. А их в приморском курортном местечке гораздо меньше, чем прогулочных. Затем паром отошел от пристани под взглядом объективов десятка камер. Фотоаппаратов было минимум втрое больше. Некоторые пассажиры, такие как М. Боярский — бальзамировщик в похоронном бюро Мелвилла в Маунт-Верноне, — вышли на палубу, чего обычно не делали, судя по всему, в надежде попасть «в телевизор». Мы, возможно, тоже так поступили бы при других обстоятельствах.

— Свинский бардак, — повторил Чарли четверть часа спустя. — Мир действительно переполнен ублюдками.

Они с Джоном наклонились над цифровым планшетом, я тоже попросил посмотреть. Они подтолкнули его ко мне. Страница на «Фейсбуке». Там было все больше и больше посетителей. Сверху появилось кое-что новенькое. Опрос… Он был озаглавлен: «Кто убил Наоми?» Каждый мог проголосовать.

За «Генри», удерживающего первую строчку рейтинга, проголосовало 48 %.

За этим следовало «мать Наоми» — 22 %.

«Серийный убийца, который случайно здесь оказался» — 17 %.

«Нет определенного мнения» — 13 %.

Я недоверчиво уставился на экран. Чарли стукнул кулаком по столу.

— Надо заявить об этом копам! Пускай заставят закрыть эту дрянь!

— Сделав это, мы рискуем привлечь к себе внимание, — заметил Джонни.

— И что? Мы же друзья, черт! — взорвался Чарли, голос которого сломался под конец фразы.

— Генри, тебе надо предупредить Лив, — предложила Кайла. — Она сделает все необходимое.

Я покачал головой. Внезапно мне совершенно расхотелось идти в школу. Я пожалел, что не остался дома.

Вот так мы и пришли в тот день на занятия. Когда мы направлялись к шкафчикам с вещами, Чарли, Джонни и Кайла образовали вокруг меня нечто вроде личной охраны. Насколько я помню, мы поднялись в коридоры, и все оборачивались, чтобы посмотреть на нас, точнее — на меня. Все наблюдали, таращились; некоторые украдкой, другие открыто, глядя с нескрываемой враждебностью. Я различал перешептывания, слова, которыми обменивались при моем появлении, замечал рты, тянущиеся к ушам слушателей. Я задумался, сколько из них проголосовало — и за кого.

В метре от своего шкафчика я остановился.

К нему была прикреплена записка.

Я задержал дыхание. Я колебался, стоит ли идти дальше, но затем наклонился, чтобы прочесть:

Зайди ко мне в кабинет. Ловизек

Я порвал записку.

Обернулся.

Взгляды были все еще устремлены на меня. Опустив голову, я побежал к административному зданию и снова заметил журналистов, на этот раз столпившихся на школьной парковке. Мелькнула мысль, что вряд ли у них возникнут трудности с поиском добровольцев, жаждущих своих четверти часа славы.

* * *

Джим Ловизек — просто суперский директор. Я говорю о его внешнем виде, поскольку в остальном он без колебаний сурово наказывает нарушителей за проступки. Выше ста девяноста ростом, он похож на викинга со светлой густой шевелюрой, которую я всегда видел только разлохмаченной. Черты лица грубоваты, но с открытой улыбкой под усами, которые он сбрил только один раз, — и вся школа была потрясена сильнее, чем если б он предстал перед нами голышом. Впрочем, возможно, и он тоже, так как больше такого не повторял. Он знает каждого из трех сотен учеников. И самым первым приходит на матчи наших команд.

В то утро, когда я оказался в его тесном кабинете, у Ловизека было зловещее выражение лица. Не говоря ни слова, он указал мне на единственный стул.

Некоторое время мы оба сидели, не произнося ни слова. Я отвел взгляд на афишу старого фильма 80-х «Директор». Там был изображен Джеймс Белуши, который штурмует двери школы на мотоцикле. В аннотации говорилось: «Школа ищет директора. Владеющего всеми единоборствами. Хорошего стрелка. Любящего молодежь». У Джима Ловизека тоже есть мотоцикл.

Затем он сказал с трогательной искренностью:

— Генри, мне действительно очень жаль, что все это случилось с Наоми. Черт, я знаю, как вы были близки. Мне самому хреново от этой истории, правда.

Удивленный, я уставился на него. Ибо никогда раньше не слышал, чтобы директор употреблял такие слова в разговоре с учащимся.

— Вчера, — продолжал он, — ты ушел из школы, никого не предупредив. Ты не ответил на мою эсэмэску… Как и твои друзья. Это из-за Наоми, не так ли?

Я молча кивнул.

— Обычно поведение такого рода — это… но ладно, забудем, хорошо? Как ты себя чувствуешь, силы есть? Потому что если ты предпочтешь взять один или два свободных дня…

Я снова подумал обо всех этих взглядах и отрицательно помотал головой. Я не хотел выглядеть еще более виновным.

— Хорошо. В таком случае ты можешь вернуться в класс. Но знай, что, если тебе понадобится с кем-то поговорить, я здесь, понятно? Прошу тебя подумать. И… — Перед тем как продолжить, он откашлялся, чтобы прочистить горло. — Меня известили обо всей грязи, которая распространяется в Паутине. Полагаю, ты уже в курсе. Мы предупредили полицию… А также социальную сеть. Очень скоро страница должна быть заблокирована. И я надеюсь…

Директор встал и положил одну из своих мощных лап мне на плечо, провожая до двери, которая находилась меньше чем в двух метрах от моего стула. Коридоры были пустынны, все разошлись по классам, и я не торопясь направился к кабинету общественных наук.

Сосредоточиться мне не удалось. Мой разум был словно маслом вымазан. Ему ни за что не удавалось зацепиться. Мысли бродили очень далеко от школы. Появлялись и исчезали образы Наоми, словно куски дерева в морских волнах. Я чувствовал на себе все взгляды, включая взгляд молодой преподавательницы по обществоведению. Затем пришло время перерыва на кофе. Снова взгляды… Мы встретились за нашим столом, где обычно. В другое время — самый лучший момент дня; но внезапно мы посмотрели на пустой стул, и все прошло: никто больше не был голоден.

— К черту, — коротко бросил Чарли.

«Но вот в чем горе, — сказал я себе, наклоняясь над тарелкой. — Наоми еще в нас».

Что вызывало у меня ужас — это осознание, что само чувство, будто она здесь, скоро исчезнет. С каждым днем оно станет слабеть, боль будет не такой мучительной; я вернусь к жизни: вначале осторожно, словно выздоравливая от тяжелой болезни. Снова будут радости, желания, надежды — может быть, даже встречи, — и Наоми медленно канет в прошлое. Сначала воспоминания о ней будут появляться на каждом шагу. До ужаса ясные. Стоит донестись какой-то фразе, промелькнуть на улице силуэту, похожему на нее, прозвучать песне на радио. Ее лицо, ее голос, ее улыбка… Примерно на минуту меня снова накроет приступ невыносимой боли. А потом все, что связано с ней, будет становиться все более далеким. И однажды утром — через два года, а может быть, через десять лет — я ее забуду. Наоми станет в моем сознании всего лишь именем. Призраком.

Далеким и недостижимым.

Окончательно мертвым.

Вот это совершенно недопустимо.

* * *

Этот день я продрейфовал, будто корабль, отдавший швартовы и двигающийся куда-то в тумане. Я мысленно зализывал свои раны, размышляя над тем, какое извращенное божество могло сделать из моей жизни игру, где правила нарушены с самого начала, когда, идя по коридору мимо тренажерного зала, я почувствовал, как чья-то рука схватила меня и затащила внутрь.

— Иди сюда. Надо поговорить, — сказал мне на ухо голос Шейна Кьюзика.

Множество рук подняло меня над полом и донесло до середины тренажерного зала. Я обеспокоенно огляделся кругом: зал был пуст. Никого не было перед гимнастическими снарядами, никого — на брусьях. Тяжелые медицинские шары в неподвижности ожидали возможности помучить какого-нибудь мальчика, такого же, как я, нелюбителя физических упражнений.

— Что вы хотите? — спросил я.

— Спокойно, — сказал Райан Маккеон, правая рука Шейна, вся кожа которого была покрыта воспаленными угрями.

— Спокойно, слышишь? — потребовал Шейн, хотя я еще ничего не сделал.

— Спокойно, — проговорил и Поли Уилсон, но когда главный садист школы предлагает тебе успокоиться, клянусь, что ваш пульс участится. — Не трясись, размазня. Никто тебе здесь ничего плохого не сделает, дурик.

Я спросил себя, не они ли создали ту страницу на «Фейсбуке» и послали мне то сообщение. Но эти трое были скорее из тех, кто берет на себя ответственность за свои поступки, что невозможно не признать, и они наверняка подписались бы.

— Эй, козявка! — снова заговорил Райан. — Это ты ее убил?

— Спокойно, парень, — умерил их пыл Кьюзик.

Райан внимательно посмотрел на меня, а затем покачал головой с видом глубокого отвращения.

— Тебе бы следовало выдвинуть себя на выборы, — ухмыльнулся Шейн без малейшего веселья в голосе, и я понял, что он намекает на страницу на «Фейсбуке».

Я почувствовал, как глухой гнев вытесняет страх, но по сравнению с моим горем оба эти чувства теряли свое значение.

— Я очень любил Наоми, и ты это знаешь, — начал он очень холодно. — Она была чертовски классной… Видишь ли, я так и не понял, почему она водилась с вашей компашкой мелких педиков.

Шейн принялся медленно обходить вокруг меня.

— И тем более я так и не понял, что она нашла в тебе. Но, видишь ли, я отношусь к этому с уважением. Она выбрала тебя — ну ладно, хорошо, понял — отошел. Я сказал себе: «Разумеется, Наоми знает, что делает». Потому что… видишь ли… я относился к ней с большим уважением, понимаешь? Ну да… И меня, чертово дерьмо, ломает от того, что с ней произошло.

По его поведению я догадался, что он изображает крутого перед приятелями, но в то же время ему приходится выдавливать из себя каждое слово, и ситуация доставляет ему страдание.

— Это меня бесит, клянусь тебе.

У Кьюзика было обманчивое лицо: лицо ангела. Длинные, почти женские ресницы, аккуратный ротик, взгляд оленя — и неважно, что в школе не найдется такого сумасшедшего, который заметит ему, что в парике и с капелькой косметики он мог бы отбить любого клиента у проститутки. Но я уже видел, как он взрывается. Видел, как меняется его физиономия, будто туча закрывает солнце и затемняет до этого идиллический пейзаж. Я видел, как его черты искажаются под действием гнева и взгляд становится таким же черным и тусклым, как у акулы. Поверьте, вам бы не захотелось такое видеть.

Теперь, в это самое мгновение, туча находилась здесь.

— Почему?

— Почему что? — спросил я, и адамово яблоко у меня на горле дернулось туда и обратно.

Кьюзик толкнул меня. Можно было и в самом деле подумать, что он хочет разодрать мне горло голыми руками.

— Почему ты ругался с ней на пароме?

Я вытаращил глаза:

— А? Откуда ты узнал?

— Шэнна вас видела в окно…

«Вот сволочь эта Шэнна Макфаден», — подумал, а вслух сказал:

— Тебя это не касается.

— Это ты? — процедил он сквозь зубы.

Я ничего не ответил.

— Эй, с тобой разговаривают! — заорал Поли.

— Заткнись, Поли, — поморщился Кьюзик. — Я задал тебе вопрос, Уокер. Ты считаешь, что он слишком сложный?

— НЕТ. Нет, это не я, дебил ты несчастный. С чего бы мне это делать?

— С чего бы мне тебе верить?

— Начхать мне с высокой колокольни, веришь ты или нет, в гробу я тебя видел!

Райан и Поли повернулись ко мне; я видел, что глаза у них стали совершенно круглые.

— Что-о-о-о ты сказал, козявка? — прошипел Поли.

— Заткнись, дерьмо! — повторил Шейн и пристально посмотрел на меня. — Что ты собираешься делать?

— То есть?

— Ты рассчитываешь сидеть сложа руки?

— Нет.

— Я слушаю тебя.

— Что? Иди на хрен! Тебя-то это каким боком касается?

— Генри, я тебя слушаю… что ты собираешься делать?

В его голосе была нотка угрозы, но, как мне показалось, и попытка к сближению.

— Я собираюсь найти того, кто это совершил, — сказал я.

Хихиканье двух его прихвостней.

— Да ну? — произнес Шейн, но в его голосе не было ни капли сарказма. — И как ты собираешься это сделать?

— Пока не знаю… Для начала надо восстановить то, что произошло в ту ночь на пароме. Потом будет видно, куда это приведет.

— Я хочу тебе помочь, — внезапно объявил он.

— Что?

— Наоми была моей подругой. Я хочу помочь тебе схватить сукина сына, который это совершил.

Я ничего не ответил.

— Ты в курсе, что у тебя был мотив для убийства? — добавил Кьюзик. — Полиция этого, может быть, еще не знает, но скоро это откроется…

Мой желудок непроизвольно сжался.

— Мотив? Какой?

Кьюзик приблизился ко мне и шепнул на ухо:

— Она хотела тебя бросить…

Будто рой пчел зажужжал у меня в барабанных перепонках. Я моргнул.

— К-к-как? Она тебе… сказала?

— Нет. Не прямо… не так. Ты хорошо знаешь, что это было не в ее стиле: сначала она поговорила бы с тобой… Но у нее были сомнения, это ясно.

— Сомнения в чем?

— В ваших отношениях. В… тебе. Мы как-то раз поговорили об этом.

Он поколебался, бросил на меня взгляд, полный самого искреннего замешательства. Я спросил себя: неужели это Шейн Кьюзик — тот самый Шейн Кьюзик — сейчас вот так со мной разговаривает? Я почувствовал, как мышцы ног у меня задрожали. Шейн повернулся к своим подручным.

— Убирайтесь, — сказал он им. — Нам с Генри надо поговорить.

— Черт, Шейн…

— Убирайтесь! — Затем он повернулся ко мне: — Если вы ведете расследование, я хочу участвовать. Проси у меня все, что потребуется, о’кей? Начиная с этого мгновения, я с вами, Генри. Вбей себе это в башку как следует.

* * *

— Так мы договорились? — начал Чарли на борту парома и посмотрел на каждого из нас по очереди. — Джонни и Кайла, вы остаетесь на террасе «Чистой воды» и следите за всеми машинами, которые выезжают с парома. Мы с Генри займемся остальным… Как только увидите Таггерта, предупредите нас.

— Ты уверен, что сеть ловит за горой? — спросила Кайла не слишком уверенно.

— Когда там будем, тогда и посмотрим…

— А если нет?

Чарли не ответил. Он отвел глаза и принялся разглядывать иллюминатор, исчирканный струями дождя. В этот вечер, как это часто бывает зимой, острова исчезли в серой дымке, и уже стемнело. Было четыре пополудни или начало пятого. Мы все сослались на сильное желание побыть в одиночестве, чтобы вместе уйти с урока физкультуры. Ни одному из преподавателей и в голову не пришло нам отказать.

Приближались огни Ист-Харбор.

Мы больше не сказали ни слова, пока не добрались до своих машин. На твердой земле нас снова встретили фотовспышки корреспондентов, которых, однако, сейчас стало меньше: на парковке было всего два грузовика. Джонни припарковал свой пикап возле «Блю Уотер», перед магазином сувениров и шмоток, и они с Кайлой вышли. Я опустил стекло, и мы убедились, что ни один из обогнавших нас автомобилей не является машиной Таггерта.

— Вы уверены, что хотите туда идти? — спросила Кайла.

Чарли наклонился, чтобы посмотреть на нее поверх моих рук, лежащих на руле, и кивнул:

— Мы идем.

Помахав им на прощание, я поднял стекло. Затем мы тронулись с места. Проехали по Мейн-стрит, повернули направо на Юрика-стрит и выехали из Ист-Харбор с севера. Ни Чарли, ни я не разговаривали. Я знал, что мы ощущаем одно и то же: чем ближе была цель, тем сильнее страх перемешивал содержимое желудка, будто фрукты в блендере. Я оторвал глаза от дороги, чтобы украдкой взглянуть на него: он пристально, с мрачным видом смотрел на лобовое стекло, слегка выпятив нижнюю губу, что у него всегда было признаком сосредоточенности, гнева и беспокойства.

— Вот дерьмо, — наконец бросил он. — Как ты?

— Не так чтобы уж совсем ужасно.

— Тебе все еще хочется это сделать?

Я догадался, что его разрывают два противоположных чувства: с одной стороны, ему хотелось идти до конца, с другой — он надеялся, что у меня пропадет решимость и это предоставит ему уважительную причину отказаться от этого предприятия.

— Ага, — сказал я. — А тебе?

— Конечно, — с неохотой ответил Чарли. — Кто знает, вдруг Наоми где-то там, высоко, и смотрит на нас… Что она подумает, если мы повернем назад?

Я нашел странным такое замечание — ведь он мало во что верил. И уж точно не в то, что наши души — или какое бы имя ни давали жизни после смерти — могут бродить где-то между нашим миром и, скажем так, «тем светом». Захотелось поинтересоваться, что это будет? Ад? Рай? Чистилище? Бесконечный торговый центр с миллиардами фильмов в репертуаре, миллионами запрещенных видеоигр и с бесплатными китайскими, американскими и мексиканскими ресторанами? И умершие будут там проводить время, изучая деятельность людей даже бесцеремоннее, чем это делают соседи… Кроме того, на что бы она была похожа в таком случае? На Наоми до или после повреждений? На свой обезображенный труп на пляже? Или на бесплотный дух, маленькое облачко, некоторое количество молекул, рассеянных в пространстве? Думать о таких вещах было так же разрушительно для моей психики, как спать с девушкой, чей парень входит в банду, опасно для физического здоровья. Поэтому я сделал усилие, чтобы сосредоточиться на своем занятии — вести машину.

Чтобы добраться до хибары Таггерта, надо проехать около трех километров на север по Миллер-роуд; потом, выехав из леса, дальше тем же порядком через покатые холмы и пастбища. Затем — мимо фермы Бейтсов, которые разводят альпака, — пушистых животных родом с Анд, нечто среднее между ламой и викуньей. В тот вечер ферма медленно таяла в темноте. Затем мы прибыли на перекресток между Графтонами и Адамсами на высоте Игл-пойнт, где в красивое время года на глазах довольных туристов заместитель шерифа кормит лысых орлов, кидая им куски цыпленка из багажника своего внедорожника GMC и бросая их в поле через забор. Затем углубляемся в лес по Кларк-Кэбин-роуд на северо-запад. Самая дикая и самая зловещая часть острова, особенно зимним вечером. На Кларк-Кэбин-роуд мы проехали мимо старой заброшенной автозаправки «Тексако» — с двумя колонками, съеденными ржавчиной, плитами, разрушенными сорняками, которые непременно заводятся в любой трещине на открытой местности. Ее неоновая вывеска на конце мачты не горела почти двадцать лет, но все еще была на месте. Голубые тени больших елей вырисовывались на досках фасада, освещенного луной, находящейся в последней четверти. Незадолго до того, как добраться до Сеймур-Бэй, мы встретили незаметную лесную тропинку с табличкой: «Частная собственность. Проход запрещен», криво прибитой к пню. Она прорезала туннель из зелени на юго-запад, за Маунт-Гарднер, которая отделяет западную сторону от остального острова, и была почти непроезжая из-за высокой травы и овсяницы, растущих узкой полоской посредине, довольно таинственно и тревожно шелестящих под днищем машины, когда, освещая себе дорогу фарами, мы направились по местности, которую все более заволакивало туманом, подпрыгивая на сиденьях и цепляясь за них.

Дважды шасси ударилось о землю или о камень, и я подумал, что разумнее было бы одолжить у Джонни пикап. Дальше колеса заскользили в колеях, полных жидкой грязи, но я нажал на акселератор, и «Форд» рванулся вперед, не увязнув. Когда мы уже приближались, Чарли позвонил Джонни.

— Ага, почти на месте, — услышал я, как он отвечает на его вопрос. — А? Что? Алло? Что? Я тебя едва слышу… Все нормально, — сказал Чарли, разъединившись, но я, честно говоря, был в этом далеко не уверен.

Я сделал над собой усилие, чтобы дышать спокойно, не сомневаясь, что, если так пойдет дальше, у меня будет настоящий приступ тахикардии. Силуэт дома — если можно так назвать панельное строение, поставленное на песчанике, — наконец появился за деревьями. Проехав мимо, еще через сотню метров мы остановили «Форд».

На нас опустилась тишина, и примерно секунду мы были охвачены чем-то вроде паралича чувств, вызванного туманом, который плавал в воздухе за ветровым стеклом, отсутствием шума и выбросом адреналина в кровь. Затем я открыл дверцу и вышел. Вдохнул влажный и пронизывающий воздух, наполняющий подлесок в преддверии ночи. Чарли зажег фонарь, так как было почти ничего не видно, и мы направились к халупе Таггерта. Фонарь проделывал в тумане коридор света. Дом, возникший из темноты, казалось, с минуты на минуту рухнет сам собой, чтобы затем быть постепенно поглощенным лесом. В стороне виднелась поляна. По центру посреди высокой травы там стоял безобразный диван, обитый бархатом, и старая лампа с помятым абажуром, будто полянку превратили в убогую гостиную. Еще там были гниющие деревянные поддоны, старые кровати, пластиковые стулья, составленные стопкой, пустые клетки для хомяков, доски с торчащими гвоздями и даже скелет катера, который почти полностью зарос шиповником, плющом и мхом.

В темноте блеклые доски фасада цветом напоминали кости в глубине могилы, мох на крыше был гуще медвежьей шерсти, а часть крыши покрывал большой зеленый брезент — видимо, чтобы дождь не лил в комнату. Одно из окон было просто-напросто забито листом фанеры, остальные не освещались. В течение нескольких секунд мы их внимательно изучали. Судя по всему, Таггерт жил один, но никто не собирался это проверять.

Чарли снова позвонил Джонни, и в безмолвии леса я услышал кваканье.

— Что-что? Ничего не слышно! — А после он сказал: — Хорошо.

Но, по правде говоря, мне это совсем не показалось хорошим.

— Что он сказал? — спросил я.

— Не знаю… я не понял.

— Чарли, да черт!..

— В любом случае, если он звонит или посылает эсэмэску, это означает, что надо как можно скорее убираться отсюда…

С этими словами Чарли вынул из кармана связку маленьких крючков.

— Где ты это взял?

— Недавно заказал в Интернете вместе с инструкцией. Учебник идеального маленького домушника. Я потренировался дома. Это очень прикольно.

Я представил себе, как Чарли играет во взломщика. Не удивляйтесь: Чарли всегда любил экспериментировать с целой кучей разных штук, как в тот раз, когда он едва не подорвался, бросив на помойке в огонь аэрозольный баллончик. Тот взорвался так сильно, что в ушах у нас звенело еще добрых десять минут. Или когда он захотел сделать плот из старых досок и куска ткани, — а ведь он ни разу не Тур Хейердал,[36] — который утонул, едва спущенный на воду.

Мой друг двинулся к развалине, стоящей посреди беспорядочной кучи разнообразных предметов, выкинутых за ненадобностью. Фонарь, качающийся в его руке, посылал световые сигналы во всех направлениях.

— Подержи-ка это, — сказал он мне, протягивая фонарь и наклоняясь к замочной скважине.

В лесу послышался шум — наверняка косуля или еще какая-то живность. Я резко подскочил на месте.

— Черт, ты что, хочешь осветить меня? Вот дерьмо!

Я направил луч света на замочную скважину над плечом Чарли, и он принялся за работу. Насколько я знаю, дверь была заперта на простенький замок, но Чарли бился над ним какое-то время со своими проклятыми отмычками. Ему даже пришлось прерваться, чтобы вытереть пот с лица передом футболки.

Минуты текли одна за другой, заставляя меня все больше нервничать. Пока он бурчал, из леса доносились различные звуки, и мне это совсем не нравилось. Наконец раздался щелчок, Чарли повернул ручку, и дверь открылась.

— Ну, вот.

Он неподвижно стоял в дверном проеме, загораживая проход. Со своего места я учуял резкий затхлый запах непроветренного помещения и табака, хлынувший из темноты, словно нездоровое дыхание изо рта человека, не соблюдающего правил гигиены. Еще я учуял и другой запах: дерьма. Чарли пошарил в темноте, повернул выключатель, и комната осветилась. По сравнению с тем хаосом, который царил внутри, территория рядом с домом выглядела почти аккуратно. Предметы одежды, тапки и нижнее белье вперемешку валялись на грязном сером ковре, на креслах и на низком столике вместе с упаковками из-под пиццы. Обои на стенах, принадлежавшие, судя по узору из арабесков, к эпохе 70-х, потемнели, словно покрытые копотью, и были в черных пятнах сырости. Посреди комнаты возвышался гребной тренажер, рядом с которым стояли штанги. На комоде громоздился телевизор с большим экраном. Повсюду виднелись полные пепельницы и пустые бутылки из-под пива, некоторые из которых лежали на ковре. Другая часть комнаты служила спальней. Кровать была не застелена, большой дубовый шкаф придвинут к стене. Сквозь приоткрытую дверь я разглядел унитаз и душевую кабину, одна из прозрачных стенок которой треснута.

Я подошел к ночному столику. Ничего особенного. Будильник, пепельница, дешевая лампа, бутылка «Джеймисона», тетрадь. Я открыл ее. Инициалы и телефонные номера. Я поискал данные Наоми, но их не было. Я выдвинул ящик. Жевательные резинки, бумажные носовые платки, презервативы «Троян» — «продолжительное удовольствие, контроль оргазма», немного гашиша в пергаментной бумаге…

Под ночным столиком и даже на полу кипа журналов. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что это значит, и я сглотнул.

— Посмотри на это, — с отвращением произнес Чарли.

Я повернулся. Он указывал на суперобложки видеодисков, россыпью валяющихся на кровати. Приблизившись, я заметил, что все они относятся к разряду самого жесткого порно: фетиш, бандаж, унижения, подчинение, насилие, животные… На некоторых можно было разглядеть женщин с руками, крест-накрест связанными цепью, с кляпами-шариками во рту, притворяющихся, будто испытывают страдания, — или испытывающих их по-настоящему. Волосы у меня на голове встали дыбом. На лице Чарли, который обычно приходит в волнение при виде самого крохотного кусочка женской кожи, ясно читалось самое глубокое омерзение. Я чувствовал себя все хуже и хуже при мысли, что с Наоми могли так обращаться, но в данный момент ничего — даже воспоминание о запахе ее духов — не подтверждало это предположение. Я обошел кругом кровать и открыл дверцу большого шкафа. Одежда, развешанная на плечиках, среди которой много форменной: боевая — из камуфляжной ткани; темно-синяя парадная форма с белым поясом и золочеными пуговицами; повседневная, состоящая из зеленой куртки и брюк, рубашки и галстука цвета хаки. В глубине шкафа выстроились в ряд пары черных ботинок. Я также заметил фуражки, разложенные на полке сверху: наряды Таггерта, когда тот служил в Военно-морских силах… Я чувствовал себя все более неуютно. Если Таггерт обнаружит, что мы вломились в его личное пространство, он нас убьет, в этом у меня нет ни тени сомнения.

Я увидел еще одну дверь между кроватью и шкафом и указал на нее. Чарли кивнул, и мы направились туда. Когда я поворачивал ручку, на мгновение меня кольнуло чувство опасности. И во второй раз — когда нажимал на выключатель.

Кухня…

Как и основная комната, она пребывала в жутком беспорядке: куча столовых приборов и грязных тарелок в раковине, кухонный стол тоже завален посудой, судя по всему, накопившейся за много дней. На маленьком угловом столике стоял компьютер.

Чарли склонился над ним.

— Профессиональное оборудование, — прокомментировал он. — Черт, можно подумать, Таггерт соображает в информатике… И не страшно ему держать здесь такое?..

— У кого, за исключением нас, хватило бы смелости навестить его? — заметил я, с трудом переводя дыхание.

Чарли пожал плечами. Внезапно мне больше всего на свете захотелось убраться отсюда, бросить поиски, взять руки в ноги и как можно скорее вернуться в нормальный мир. Вид этого логова буквально давил на мозги. Но Чарли уже включил компьютер.

Я посмотрел на часы.

Время шло.

Если он пунктуален, следующий паром прибывает через… четыре минуты…

А если телефон не ловит?

Чарли кликал на одну иконку за другой.

У Таггерта был безлимитный трафик, но, по-видимому, он не настолько глуп, чтобы оставлять здесь следы. Должно быть, у него есть другой тайник. Почтовая ячейка на континенте? Но где? Чарли тем временем перешел к истории интернет-навигации. Сайты анального садомазо: no-limits-ultraviolence.com, porno-violent.com, porn-hell.com и так далее. Я вздрогнул. Далековато от жеманства и «Пятидесяти оттенков серого». Перед моим мысленным взором встало лицо Наоми, и я внезапно ощутил тошноту.

Снова посмотрел на часы.

Паром сейчас должен уже причаливать. В это самое мгновение. Если Таггерт на борту, Джонни не замедлит позвонить…

И вот тогда я заметил на столе у компьютера флешку. Ее маленький пластиковый корпус сверкал. У меня было странное впечатление, что эта штука ждала именно меня. Она будто говорила: «Давай же, открой меня». Я схватил ее, нашел гнездо на боковой стороне системного блока и вставил флешку. Оттолкнул Чарли, чтобы навести курсор на «продолжить без проверки», а затем — на «автозапуск».

Из кармана Чарли прозвучало «Лезвие бритвы» AC/DC.

— Что? — переспросил он. — А? Что? Плохо слышно! Таггерт? Ты говоришь, Таггерт? Джонни? Алло! Вот дерьмо!

Флешка открылась.

Видеозапись…

Она загружалась бесконечно долго.

— Думаю, Таггерт уже на острове, — сообщил Чарли.

— Это точно?

— Было очень плохо слышно.

— Это Джонни?

— Да. Мне показалось, что он произнес имя Таггерта. Но я в этом не уверен… А потом нас разъединили.

В его голосе явственно ощущалась паника. Видео наконец открылось. На экране силуэты, одетые в футболки без рукавов и черные брюки. Мое внимание тут же привлекло то, что все были в масках. Не карнавальных, нет: простые белые маски с носом, ртом и двумя дырами для глаз. Большинство из них не выражало ничего особенного; некоторые изображали грусть или радость.

Судя по всему, это театральная труппа… Театр. Это слово эхом отдалось во мне. Пульс ускорился. Наоми посещала курсы театрального мастерства.

Курсы Нэта Хардинга… Самодовольного плейбоя, который изображал из себя артиста.

Я переключил внимание на видео. Под масками мелькали взгляды, выражавшие сильные эмоции. Поверх них я различил стены из темного дерева и понял, что видео снималось в бывшей методистской церкви, переделанной в театральную студию Хардинга на Мад-Бэй-роуд. Затем появился отблеск, на секунду я увидел силуэт — видео снималось через стекло! Оператор пошевелился, и я увидел отдернутые занавески: находящиеся внутри не знали, что их снимают, и совсем не выглядели удивленными…

— Генри, пора выключать машину. Прямо сейчас! Больше нет времени!

— Секунду… всего одну секунду…

Таинственный оператор сменил положение, и на экране снова появились силуэты в белых масках. Они беседовали, обнимались, подбадривали друг друга. В этой жестикуляции было что-то, ускользающее от меня… Они вели себя как атлеты, которые разогреваются, готовясь к чему-то важному. Репетиция? Ответ должен последовать дальше.

— Генри, черт, пошли! Поторопись!

— Еще секунду, — пробормотал я.

Чарли простонал, будто раненое животное:

— Дерьмо-о-о-о! Он появится здесь через пять минут! У меня уже не будет времени снова запереть дверь!

Он выключил компьютер и вырвал флешку.

— Отдай мне ее! — заорал я, вцепляясь ему в руку.

— НЕТ!

— Дай мне эту штуку!

— Генри, ты не можешь унести ее!

Мы боролись в маленькой комнате, он — пытаясь освободиться, я — одной рукой схватив его за запястье, другой пытался выдернуть флешку, когда раздался шум мотора.

На этот раз я его отпустил.

— О чё-о-о-орт, — простонал Чарли.

Он был бледен как полотно, бледнее вряд ли возможно быть. На десятую долю секунды мы посмотрели друг на друга, а затем бросились к двери. Я погасил свет на кухне. Мы обогнули расстеленную кровать и как ненормальные побежали к входной двери. По дороге Чарли уронил лампу с ночного столика. К счастью, она не разбилась. Он остановился, чтобы поставить ее на место, и кинулся к выходу. Я щелкнул выключателем, все погрузилось во тьму. Мы выскочили вовремя, чтобы увидеть фары, вспыхивающие между деревьями. Дверь запереть уже некогда — мы ограничились тем, что снова прикрыли ее, и со всех ног устремились в ближайшие заросли в глубине лужайки, будто козлята, перепрыгивая старые кресла, доски, конструкции и обломки… Времени сесть в «Форд» тоже не было: он увидит нас на дорожке еще до того, как мы доберемся до машины!

Мы спрятались среди куч барахла.

Не прошло и нескольких секунд, как колымага Таггерта вывернула на дорожку, заканчивающуюся тупиком со стороны дома всего в нескольких метрах от нашего убежища. На миг фары нас ослепили, я различил номерной знак, где сверху была надпись: «SEMPER FIDELIS»,[37] а внизу — «Корпус морской пехоты США». Мы еще больше расплющились и вжались в землю в кустах, когда он открыл дверь, которая заскрипела в ночной тишине, и поставил ботинок на землю. Думаю, никогда раньше я не знал такого страха. Казалось, сердце у меня в груди сейчас взорвется, словно граната; оно билось так сильно, что я ощущал его почти у себя в горле.

Если Таггерт найдет нас… бог знает, на что способен этот человек.

Он хлопнул дверцей. Таггерт ничем не походил на бывшего военного: у него были тонкие светлые волосы, прядь которых свисала на лоб до самых бровей, и прямоугольные очки с толстыми стеклами, придававшие ему обманчиво безобидный вид студента или ученика, — из тех, над кем любят издеваться во дворе во время перемены. Ему уже стукнуло сорок, но силуэт и манера поведения сохранились подростковые. Он носил охотничью куртку без рукавов, а под ней — водолазку с высоким воротником. Подтянув пояс брюк, слишком больших для него, Таггерт торопливо направился к своей халупе. Вставив ключ в замочную скважину и повернув его, внезапно застыл.

Оттуда, где я находился, можно было увидеть, как напряглась его спина. Затем он медленно повернулся вокруг своей оси, и мне показалось, что его взгляд направлен в нашу сторону; одновременно он пытался выхватить пистолет, застрявший у него за поясом в районе почек… Мне до ужаса захотелось выпрыгнуть из своего убежища и ринуться в лес.

Мгновением позже послышался еще один шум мотора, намного более мощного, чем первый.

* * *

Чудовищный черный внедорожник «Форд F-35 °Cупер Дьюти» только что припарковался рядом с «Доджем» Таггерта, своими шестью колесами, из которых четыре — приводные, продавливая глубокие колеи в грязи дороги. Я заметил большой «кенгурятник», который, в сочетании с мощностью мотора на рабочем ходу, мог бы отбросить бизона на вершину дерева, и фальшивую пробку радиатора в виде бульдога.

Наконец водитель выключил четыре сотни лошадей своего монстра, дверца со стороны водительского сиденья открылась, и мы выкатили шары еще сильнее, если это было возможно, обнаружив, что остроносые ботинки, а затем и высокий силуэт принадлежат… Дарреллу Оутсу! Мое адамово яблоко заходило вверх-вниз, как йо-йо, а на Чарли, лежащего рядом, от ужаса напала икота. Если Джек Таггерт — грязный тип, то Оутс — просто квинтэссенция психического нездоровья и социопатии. Он, два его брата и отец, а также прочие члены их сумасшедшего семейства… Насколько мне известно, опаснее этой братии нет во всем штате Вашингтон: их боялись даже полицейские.

Оутсы не жили на острове, но у них был «дачный домик» на севере, куда они выезжали каждое лето, чтобы в праздности проводить время, пьянствовать и загорать на своем маленьком кусочке пляжа так, будто весь остров принадлежит им. О них ходили бесчисленные слухи, и от своего брата Ника Чарли знал о них целую кучу историй. Оутсы известны всей полиции штата: дикий клан, который живет в горах над Скаджит-ривер, между Марблемаунт и Ньюхалемом по дороге к озеру Дьябло, в окружении собак, разобранных машин — официально они торгуют металлоломом — и множества более или менее развалившихся сараев. Отец семейства — ему сейчас около пятидесяти — провел больше времени в тюрьме, чем во внешнем мире; мать почти такая же свирепая, настоящая гарпия. Как и три их чокнутых сыночка в возрасте между тридцатью и сорока, Даррелл — самый младший. Полицейское досье на каждого из троих длиннее, чем оригинал рукописи романа «В дороге».[38] Еще там есть пять дочерей и невесток, а также множество внуков. Никто не осмеливается близко подходить к владениям Оутсов, даже полиция, которая избегает их как может, несмотря на то, что Оутсы по определению замешаны во всех видах незаконной торговли и сидели в тюрьме по таким статьям, как изнасилование, драка, убийство и акты вандализма. Когда они высаживаются в Ист-Харбор, я всякий раз думаю о клане из «Техасской резни бензопилой».

Сидя в своем убежище, я ощутил, как по позвоночнику пробежала долгая ледяная дрожь: Даррелл Оутс и Джек Таггерт вместе на следующий день после смерти Наоми. Двое отбросов общества, один из которых подозревался в изнасилованиях во время службы в армии, а другой уже обвинен во многих нападениях, часть из которых — на женщин.

Это не могло быть совпадением…

Была ли Наоми изнасилована?

Взятый в оборот на допросе, я не имел ни времени, ни храбрости задать этот вопрос Крюгеру, но потом он начал неотступно преследовать меня…

При виде двух этих мерзавцев я почувствовал, как изнутри меня поднимаются гнев и тошнота.

Судя по виду, Даррелл Оутс очень спешил.

Он запустил руку в свои редкие светло-рыжие волосы, вившиеся на затылке и по всей голове. У Даррелла Оутса были маленькие раскосые глаза — узкие, прозрачные и будто выцветшие — и крохотный, как у младенца, рот посреди лица, крупного, как спил пня. Но что позволяло узнать его с первого взгляда, так это широкая татуировка вокруг мощной шеи. Фраза, украшенная завитушками, гласила: «ЛЮБИ, СТРЕЛЯЙ И МОЛИСЬ». Согласно легенде, татуировка скрывает ужасную рану, которую нанес ему член шайки округа Уотком, связанной с «Бандидос»,[39] а этого самого члена шайки затем обнаружили зарезанным в стороне от дороги, ведущей на озеро Дьябло. Несмотря на осень, на нем была легкая кожаная куртка поверх футболки с эмблемой футбольного клуба «Сиэтл Сихокс». Даррелл заметил оружие в руке Таггерта.

— Ты что, сдурел?

— У меня дверь была открыта…

— И что?

— Я никогда не забываю закрыть ее.

Даррелл Оутс, в свою очередь, оглядел лужайку своими маленькими светлыми сумасшедшими глазами. Его взгляд скользнул по тому месту, где находились мы, и устремился дальше. Я слышал, как Чарли рядом со мной дышит все громче и громче.

— У нас нет времени, — сказал Даррелл повелительным тоном. — Полицейские могут заявиться с минуты на минуту. Может, на этот раз взял и забыл…

— Нет.

Младший из Оутсов тоже вытащил оружие. Мой нос щекотала ветка, но я не осмеливался пошевелиться ни на миллиметр; все мои мышцы были настолько напряжены, что казалось, еще немного — и начнутся судороги. Я спрашивал себя, каким чудом эти двое до сих пор не обнаружили нас, скорчившихся в кустах. Без сомнения, ответ один: это последнее, что они могли бы вообразить себе.

— Самое срочное — это компьютер, надо немедленно отделаться от него, — сказал Даррелл, и мы с Чарли переглянулись.

Мужчины исчезли внутри дома, и я вдохнул ночной воздух. Окно кухни было освещено, и внутри можно было различить два силуэта. Таггерт протянул что-то Оутсу: флешка… Тот сунул ее себе в карман, а затем схватил компьютер, снова пересек гостиную-спальню и появился у входа. Несколько секунд спустя Таггерт присоединился к нему, неся лопату, кувалду и канистру бензина.

Затем они прошли совсем близко от нас, и целую секунду, когда их ботинки протопали по дороге в нескольких сантиметрах от наших коленок, лишь жалкая завеса из листьев отделяла наши лица от их ног — протянув руку, я мог бы до них дотронуться. Мы чувствовали себя как хоббиты, окруженные орками.

Пройдя мимо нас, Таггерт и Оутс пошли по тропинке, почти невидимой среди папоротников, и углубились в темноту леса. Мы смотрели, как в сумерках удаляется мерцающий огонь их фонаря.

— Чертово дерьмо, — выдохнул Чарли. — Я думал, что сейчас со страха в штаны наложу. — А затем добавил: — Этот железный монстр — он был на пароме…

Тогда я вспомнил, что тоже видел на пароме внедорожник Оутса с маленьким бульдогом в качестве пробки радиатора; среди других машин он смотрелся как доберман среди спаниелей.

— Пойдем, — сказал я, устремляясь за этими двумя.

— Ты что, с ума сошел? Надо сваливать отсюда немедленно! Это единственный шанс!

Но я уже шел по их следам.

* * *

К счастью, дождя не было. Поднялся ветер, и шуршание листвы вокруг нас заглушало звуки, которые мы могли бы производить, продвигаясь вперед. Свет фонаря — они его, должно быть, поставили на землю, так как он не шевелился, — служил нам ориентиром. До нас долетал другой звук — с которым железная лопата вонзалась в рыхлую землю.

И вдруг, когда мы приблизились, тишину леса нарушил сильный грохот.

Я увидел, как Оутс снова и снова опускает на компьютер тяжелую кувалду, пока не превратил его в бесформенную лепешку металла и пластика. Затем он открыл канистру бензина, полил останки компьютера и достал свою зажигалку «Зиппо».

Лица мужчин осветили языки пламени. Таггерт в это время копал в земле яму между корней деревьев и папоротников. Среди перемешанной ветром листвы столбом поднялся черный дым; весь подлесок заполонил запах горелого пластика. Я вынул мобильник и начал снимать на видео, но я находился слишком далеко и видел лишь смутные огни в сумерках. Затоптав последние искры ботинками, эти двое бросили темную оплавленную массу в яму и прикрыли ее землей и ветками.

— Сваливаем, — процедил Оутс.

Мы подождали в лесу, пока Даррелл снова не уехал на своем чудовище, а в халупе Таггерта не погасли все огни. Затем сели в машину. Я чувствовал себя подавленным, больным, лишенным и сил, и присутствия духа, все время думая о том, что Наоми, одинокая и беззащитная, была в руках этих дикарей. Мозг горел в лихорадке при мысли о том, что́ ей довелось вытерпеть, о страхе и ужасе, которые она испытывала в свои последние минуты, о том, как мерзко и отвратительно закончила свою жизнь. Я чувствовал, что заполнен безграничной жаждой отмщения, но в то же самое время осознавал жестокую истину: мы маловаты, чтобы встретиться лицом к лицу с этими профессиональными хищниками, непревзойденными специалистами в жестокости и разврате. Рухнув на водительское место, я осознал тщетность нашей попытки и расплакался в бессильной злости.

15. Тридцать шесть свечей

Следующий день я провел будто во сне. Геометрия, мифология, история Соединенных Штатов… Меня неотступно преследовали лица Джека Таггерта и Даррелла Оутса. Я был не в состоянии думать о чем-то другом. Повсюду — в кафетерии, в классе, на переменах — я чувствовал на себе взгляды: некоторые — полные сострадания, другие — подозрения, а еще были вопросительные.

Страница на «Фейсбуке» так и не была заблокирована: количество комментариев даже резко выросло. Но в игре «Кто убил Наоми?» уже второй человек изменил мнение с «Генри» на «ее мать». Так как мать Наоми все еще не появилась. Куда она делась? Похоже, ни у кого нет ни малейшей догадки… Замешана ли она в смерти своей дочери? Или же стала жертвой того же убийцы? Но почему в таком случае не обнаружили ее тело?

Я будто снова увидел ее: красивая женщина, с такой же шевелюрой темных шелковистых волос, что и дочь, но ее кожа была светлее — за исключением лета — и глаза более широко расставлены. Она всегда радушно принимала нас, но никогда не смешивалась с населением острова. Как я уже говорил, отец Наоми умер, когда ей было шесть лет, и с тех пор она жила на Гласс-Айленд с матерью. Одинокая, но находящая нашу компанию забавной; она могла развлечь нас гримасами или своими замечаниями заставить покраснеть Чарли и Джонни, так как знала их слабые места. Ничего такого, что всерьез задело бы, но она читала нас, как открытую книгу, и, по-видимому, считала своим долгом сделать нас взрослыми парнями из угреватых дурачков. Их фургон в лагере трейлеров был один из самых скромных.

На долю секунды мне захотелось войти на страничку под «левым» ником и добавить к списку имя Джека Таггерта. Просто чтобы посмотреть, что будет дальше. Я был уверен, что полиция следит за этой страничкой и отмечает каждое ее посещение: вот, наверное, по какой причине она до сих пор не закрыта. Должно быть, они надеются, что преступник выдаст себя, зайдя сюда…

Странное дело, пока я мысленно перебирал недавние эпизоды и представлял, как угрожаю этим скотам огнестрельным оружием и даже стреляю в них в упор, заставив встать на колени, и как они умоляют меня пощадить их, этот день прошел в мгновение ока. Настолько я был не здесь, затерявшись там, где не было ничего, кроме моего гнева и мечтаний о немедленном правосудии.

Во время дневной тренировки по баскетболу я был настолько рассеян, что в какой-то момент мяч врезался мне в лицо. Щеку обожгла боль, когда шероховатая поверхность вошла с ней в соприкосновение, и я увидел тридцать шесть свечей. Не знаю, произошло ли это из-за моей невнимательности, или кто-то намеренно избрал меня мишенью, но вокруг меня установилось молчание, и тренер объявил тайм-аут. После чего он любезно предложил мне отправиться домой.

Я был в вестибюле, когда мой телефон завибрировал. Это был шеф Крюгер.

— Генри? — сказал он. — Ты где?

— В школе, — ответил я. — А где вы хотите, чтобы я был?

— Ты можешь уйти пораньше?

— Я собирался ехать домой.

— Очень хорошо. Перед этим зайди в офис.

— Что-то новое? — спросил я, чувствуя тяжесть в груди.

— Не по телефону.

И он дал отбой.

16. Десятью днями раньше

На тротуаре Третьей авеню Ноа Рейнольдс был захвачен дождем. Над заливом между небоскребами небо было обложено большими черными тучами. Подняв воротник, он направился к ближайшей парковке — той, что находится под пятьюдесятью пятью этажами гранита и стекла «1201».[40]

Его «Краун Виктория» — та же, которую он водил, когда еще был следователем в уголовной полиции Сиэтла и которая сегодня все еще несла бремя лет и километров, — ждала его на пятом уровне. Ноа поместил свое длинное тело за руль, а конверт — в ящик для перчаток. Сто долларов в час за то, чтобы в аудитории библиотеки, тренажерном зале и кафе «Туллиз» следить за мужем одной из руководительниц предприятия, входившего в число самых престижных в городе. Муж этой резкой и властной женщины, кстати говоря, был преподавателем университета в Вашингтоне. Ноа считал, что это не особенно щедрая оплата. После двенадцати дней наводящей сон слежки единственный порок, который он выкопал, была коллекция комиксов про супергероев, о существовании которой миз не знала. У мистера было более десяти тысяч выпусков издательств «Ди-си», «Марвел», «Олл-Американ», которые он прятал в коробке. Вся эта коллекция стоила целое состояние. Ноа выяснил в Интернете, что некоторые особенно редкие экземпляры могут потянуть на восемьдесят тысяч долларов. Не иначе мистер — любитель раздваиваться: днем — покорный супруг, ночью — мститель в маске, который устраивает веселую жизнь всем подлецам города за те унижения, которые терпит в повседневной жизни.

Зевая от скуки, Ноа доехал до межштатной магистрали I-5. Он жил во Фримонте, на севере города, в самопровозглашенном Центре Вселенной, как назвали его жители. Возле красного деревянного дома у подножия моста памяти Джорджа Вашингтона — виадука на шесть полос. Почти прямо перед Троллем. Тролль одинаково сильно привлекал как туристов, так и детей. Он стоял в тени, там, где мост соединялся с сушей, и был ростом с дом. Настоящий Тролль. Из цемента. Его единственный глаз ошеломлял всех, кто останавливался на него посмотреть. Из своих окон Рейнольдс одновременно видел машины, проходящие по виадуку, там, наверху, и Тролля под мостом, так же как туристов и детей, прибывших его сфотографировать.

Там была и статуя Ленина. Из бронзы. Которая возвышалась на Фримонт-плейс. Ленин с пронзительным взглядом, сделанный в соответствии с иконографией; левую руку скульптуры кто-то выкрасил красной краской. Его за сорок одну тысячу долларов привез из России тип, которого звали Льюис Карпентер, преподававший английский и живший в Иссакве. Карпентер давно умер, но пятиметровая статуя по-прежнему была здесь, на Фримонт-плейс. Тролль и статуя Ленина — видите, в чем суть? Жители Фримонта хвастались, что они иконоборцы, творческие личности, свободомыслящие, фрики — по крайней мере, в те времена, когда Ноа здесь обосновался. А сегодня район кусок за куском перекупался руководством «Эдоуб» и «Гугл». В конечном итоге Ноа предпочитал хиппи и коммунистов…

В кармане зазвонил телефон, но ему так хотелось хоть раз насладиться спокойным вечером, что он сделал вид, будто его не слышит. Телефон замолчал. Вот и хорошо. Ноа проехал мимо красного строения, напоминающего кукольный домик, припарковал свою «Краун Викторию» у тротуара и вышел. Последние листья дрожали под дождем. Несмотря ни на что, район сохранял свои хорошие стороны: здесь ценили чувство юмора и хорошее соседство; к тому же здесь есть воскресный рынок, где можно отыскать всякие странные штуки и не менее странных людей.

Телефон снова принялся звонить.

Вот ведь дерьмо, в наше время нигде невозможно побыть в покое. Обратная сторона технического прогресса. Благодаря ей — или по ее вине — для зануд охота открыта круглый год. Днем и ночью. Ноа вынул телефон из кармана и бросил взгляд на номер, который высветился.

— Привет, Джей, — сказал он, сдвинув зеленую кнопку слева направо.

Джей Шимански…

Стекающие ему на голову капли холодного дождя не были причиной дрожи, которая сотрясала его, когда он разъединял вызов. Гоббс имел привычку говорить, что человек человеку волк, но Джей Шимански был волком среди волков; безжалостный волк-одиночка… И однако Ноа видел, как тот всю жизнь подчиняется такому же альфа-самцу. Он вспомнил тридцатилетнего Джея, каким тот был, когда трудился в D.C. Police — столичной полиции Вашингтона, округ Колумбия. Они встретились, работая над делом, в котором был замешан сенатор: в его ванной комнате проститутка склеила ласты от передоза. Худой, среднего роста, с лысым черепом и впалыми щеками, Джей выглядел невзрачным. Горящие лихорадочным блеском, глубоко посаженные глаза были спрятаны под густыми бровями. И, однако, с первого же мгновения Ноа оценил его и уже знал, с кем имеет дело. Он почувствовал, что перед ним умный и опасный парень. Так же, как и Джей, который составил о нем такое же мнение.

Вышеупомянутый сенатор был жертвой шантажа. Ноа удалось замять дело и установить личность шантажиста. Затем он передал информацию Джею. Преступник не был привлечен к судебной ответственности: он закончил свои дни в больнице, куда поступил с глазом, свисающим на щеку на конце глазодвигательных мышц, отрезанным языком и с половиной выбитых зубов. На следующий день два из них, золотые, вышли у него вместе с каловыми массами. Ноа заезжал к нему в больницу. Этот тип был бандитом, мерзавцем, сутенером, жестоким и безжалостным к девушкам, но такого ужаса, который Ноа прочел в его здоровом глазу, ему больше никогда не случалось видеть.

Впоследствии Рейнольдс часто под шумок работал на Шимански — и, соответственно, на Огастина. Джей был тенью, появлялся, когда его меньше всего ожидали, звонил посреди ночи, ничуть не беспокоясь о том, что его собеседник может сейчас спать и что звонить в такое время — не самая лучшая мысль. Скорее всего, ночной звонок означает либо попытку запугивания, либо очень плохую новость и вызовет панику даже у самых черствых. Иногда Ноа случайно обнаруживал следы расследования: мафиозо, замороженного в холодильной комнате, труп в Потомаке, типа, который однажды утром, выйдя из своего дома от жены и детей, отправился на работу и больше не вернулся…

И вот снова Джей испытывает в нем нужду.

Чтобы найти мальчишку. На острове… Ноа знал, что это будет хорошо оплачено, но спрашивал себя, что им нужно от этого мальчишки. Джей заверил его, что они не сделают ему ничего дурного. Положительная сторона общения с Джеем: он никогда не лгал. Он никогда не заставлял Ноа делать то, к чему у него не лежала душа. Это была цена их сотрудничества… И их «дружбы». Вместе с тем Ноа знал, что, если Великий Огастин прикажет, Джей без колебаний поступит с ним так же, как и с другими.

Рейнольдс отпер дверь. Стены главной комнаты были полностью покрыты книгами, от пола до потолка. Повсюду — на пыльных коврах, на низком столике, на стульях, продавленной кушетке — пизанские башни книг, которые угрожали обрушиться. Книги, купленные по случаю и обильно покрытые пометками. Бэкон, Фома Аквинский, Якоб Бёме, Маймонид, Авиценна, Аверроэс… Мыслители христианские, еврейские, мусульманские… Слова мудрости в эпоху безрассудства — за свою жизнь полицейского Ноа столько всего видел… Дети, забитые насмерть своими родителями, двадцатилетние девушки, у которых не было ни одного здорового зуба, продающие себя за дозу крэка, люди, заживо погребенные в лесу, младенцы, выброшенные в урну, старые матери, запертые своими потомками, — невообразимая гамма мучений и жестокого обращения… И это существо, избранное Создателем? «Я сам стал для себя большим вопросом» — написал Святой Августин.

Ноа прошел к небольшому рабочему столу и включил компьютер, стараясь не смотреть на хаос вокруг себя. Вот уже двенадцать лет он был вдовцом. Раньше они с женой жили в уютной квартире, выходящей на шлюзы Балларда. Зимой и летом Элизабет любила завтракать на балконе, любуясь на бесчисленные корабли в порту.

На входе валялся вчерашний номер «Сиэтл таймс», со статьей, обведенной светящимся маркером. Там говорилось о главах европейских правительств, которые впали в ярость, обнаружив, что Агентство национальной безопасности подслушивало все их разговоры. «Лицемерие», — подумал Ноа. Разве они сами не попытались бы сделать то же самое? На самом деле их приводил в ярость тот факт, что как раз они в этом не преуспели. Но ему было бы неприятно узнать, что его собственные разговоры и электронные письма доступны серым душам Агентства.

Он американский гражданин. Но сейчас это заходило слишком далеко.

Ноа всмотрелся в экран. Он увидел, что уже пришла информация от Джея через VPN — частную электронную сеть. Конечно, она была зашифрована надежным ключом, являвшимся собственностью «Вотч Корп» и Агентства национальной безопасности.

Он кликнул на вложенные файлы. Джей не только послал ему все сведения, которыми они уже располагали, о живущих на островах ста шестидесяти семи парнях от пятнадцати до семнадцати лет, но и добавил абонемент на паром, отправляющийся из Анакорта, его расписание и даже адреса заведений, где в тех краях можно поесть. Этот добрый старый Джей… Он никогда ничего не делает наполовину.

Рейнольдс открыл главный файл. Напротив каждого имени имелось фото: улыбающиеся мальчишки, как те, которые могли бы быть у них с Элизабет, если б она не отказалась наотрез быть матерью… И сегодня — какой след она после себя оставила? Одну или две картины, которые собирают пыль в салоне искушенных коллекционеров? Ни брата, ни сестры, ни детей… Ноа — единственный, кто еще лелеял ее память, но и он уже начал от этого уставать.

Он встал и выхватил бутылку из кухонного шкафа. Фруктовый сок. Вот уже три года, как Ноа не выпил ни глотка алкоголя. С этим у него строго. Он уселся снаружи на крохотной террасе. Улица была спокойной, в листьях шуршал холодный дождь. Он снова начал просматривать информацию, которую прислал Джей. Наверху над бетонным парапетом Рейнольдс заметил свет множества фар; он подумал обо всех автомобилистах, катящих в Сиэтл, таких же слепых, как и весь человеческий род на пути к собственному угасанию.

17. Усыновление

В кабинете шерифа есть стена, полностью увешанная нашивками полицейских служб всех стран мира: департамент полиции Лос-Анджелеса, департамент полиции Нью-Йорка, дорожный патруль Монтаны, полиция штата Аляска, «Голубые рыцари» штата Вашингтон, а также Федеральная полиция Германии, французская жандармерия, ирландские силы безопасности, итальянские карабинеры, городская полиция Токио, военная полиция штата Рио-де-Жанейро и даже полиция Танзании. На какое-то мгновение я забылся, созерцая все это, спрашивая себя, сколько должно быть полицейских на земле, чтобы искоренить преступность. Один на двадцать человек? Один на десять? Один на пять? Или же преступление все равно неизбежно, записано в извилинах нашего примитивного мозга? В эпоху Каина и Авеля на земле было не так много обитателей, но все равно один из них нашел средство убить своего брата.

Такой способ отвлечься давал мне возможность не думать о том, что меня ждет. Вот уже десять минут, как они оставили меня в этом кабинете. А ведь когда Крюгер позвонил мне, дело казалось очень срочным…

Бернд Крюгер опустил штору — без сомнения, чтобы не дать журналистам возможности сделать мою фотографию. Их тут было множество — расположившихся лагерем перед этими зданиями, устроивших засаду с видеокамерой.

— Извини, что заставил ждать, — сказал он, открывая дверь.

Крюгер пересек кабинет и уселся. Откинулся на спинку своего кресла. Он был один.

— Как ты выдерживаешь все это? Плохо, я полагаю… Я огорчен из-за журналистов. Мы здесь действительно не привыкли к таким вещам…

Я бросил на него настойчивый взгляд:

— Вы мне сказали, есть что-то новое?

Ответив мне точно таким же взглядом, Крюгер покачал головой:

— На этом этапе нам нельзя фокусироваться на чем-то одном… Приходится оставлять открытыми все вопросы. Но знаешь, Генри, убийства не так таинственны, как в основном показывают в телесериалах. Очень часто мотив легко находится: ревность, гнев, корыстные соображения… Перед тем как обосноваться здесь, я работал инспектором в округе Кинг. По большей части причиной убийства были или сведения счетов, связанных с наркобизнесом, или вопросы территории, или виновным оказывался кто-то из близких — муж, любовник… Либо член семьи…

Его телефон зазвонил. Шеф ответил:

— Да… нет… да.

Затем разъединил вызов.

— Как вы там с твоими двумя мамами?

— Что?

— У вас там все хорошо? Ты знаешь, что случилось с твоими родителями?

— Я же говорил, они погибли в автокатастрофе.

— А не случалось так, чтобы тебе хотелось побольше о них разузнать?

Я сделал отрицательный жест, но это была ложь.

— Мне было два года, — сказал я. — Может быть, три… У меня не сохранилось о них никаких воспоминаний.

— Сейчас я расскажу тебе историю, Генри: я тоже приемный ребенок. — Он наклонился вперед. — Будучи в твоем возрасте, я вбил себе в голову, что должен отыскать свою маму. Это стало навязчивой идеей. А ведь у меня была замечательная семья, мои приемные родители были превосходными людьми и никогда не делали различия между мной и моими братьями и сестрами. Может быть, они даже больше окружали меня заботой, видишь ли, и были ко мне чуть снисходительнее, чем к ним…

Я смотрел на Крюгера — на его бороду и рубленые черты лица, пытаясь представить его подростком. У меня это не получилось.

— Затем я поступил на факультет, и, как я тебе уже говорил, это стало навязчивой идеей. Все время только об этом и думал. Я пытался представить ее себе — место, где она находится, живя своей другой жизнью, ее жизнь в моем представлении: есть ли у нее дети, часто ли она думает обо мне, сохранила ли мою фотографию…

Еще раз я попытался представить себе эту сцену, но перед моим мысленным взором был не Бернд Крюгер, а я сам.

— Короче говоря, в конце концов я начал разыскивать ее. Я напал на след. Должен признаться, что в своей второй жизни она преуспела: вышла замуж за богатого типа, который работал в киноиндустрии; у них была роскошная вилла ниже Пойнт-Лобос, просто невероятное место с видом на Тихий океан. И вот наконец одним прекрасным утром я прибываю к ним туда. Я рассчитывал, что будут слезы, извинения, сожаления и все такое. Тысяча четыреста километров, четырнадцать часов дороги, сам посуди — у меня было время придумать себе эту сказку… Вместо этого она пригласила меня присесть, мне подали кофе в шикарной гостиной шикарного дома, и она спросила меня:

— Чего ты хочешь? Денег?

Я сказал:

— Нет, мама. Я хочу не денег, я хочу всего лишь увидеть тебя, познакомиться, и это всё.

Что-то в таком духе. Я — испуганный, должно быть, белый как полотно, а вот она смотрит на меня без малейших эмоций. При этом она великолепная, шикарная, стильная в своем красивом костюме, а я всего лишь бедный студент без гроша в кармане, с длинными волосами и в изношенных кедах. Затем она наконец смягчается… Начинает расспрашивать меня о моей жизни, о приемных родителях, есть ли у меня подружка, чем я хочу заняться в жизни… Я рассказываю ей все — по крайней мере, все, что может прийти в голову, то есть ничего особенного. Она изображает интерес, кивает, смеется моим шуткам; короче говоря, я на седьмом небе. Это длится, может быть, минут сорок… В конце концов она смотрит на часы и говорит:

— Ах, черт! Мне очень жаль, Бернд, у меня важная встреча.

Судя по виду, ей действительно было очень жаль прерывать такую сцену. Она встает, протягивает мне карточку со своим адресом и телефонным номером сверху; в те времена мейлов еще не было.

— Ты мне только напиши, — говорит она, провожая меня. — Я тебе отвечу, обещаю. И мы можем попробовать встречаться время от времени, если ты хочешь.

Надо ли говорить о том, как мне этого хотелось! Она крепко меня обнимает, я вижу ее влажные от слез глаза, да и сам тоже готов расплакаться. Она смотрит мне вслед, и я вижу ее в зеркало заднего вида стоящей на пороге дома. Я начинаю в это верить, нахожу ее прекрасной, такой красивой, такой стильной — и это моя мать, боже ты мой! Возвращаясь, я чувствую себя таким гордым и счастливым, что ты представить себе не можешь. Я включаю музыку на полную громкость и всю дорогу распеваю во все горло. Двадцать восемь часов пути туда и обратно, да еще ночь в жалком мотеле, ради сорока минут разговора… Я не думал о том, что все могло пойти по-другому, что она даже не предложила переночевать у нее или хотя бы отдохнуть перед обратной дорогой. Нет, я сказал себе, что оно того стоило: мы будем переписываться, будем видеться… У меня превосходные родители, необыкновенная мама, подружка на факультете, и вообще я самый счастливый из парней…

Крюгер прервался, чтобы выпить бутылку минералки, но я догадался, что это лишь для того, чтобы успокоиться. Я спросил себя, чего ради я сюда притащился, — слушать откровения, вместо того чтобы было наоборот? Я чувствовал себя все более и более неуютно.

— Я ей написал… Длинное письмо. Прежде чем послать, переписал его по меньшей мере шесть раз. Я тщательно выбирал каждое слово. Очень красивое письмо. В конце концов, может быть, письмо не было таким уж красивым, но тогда я был очень доволен собой. В течение нескольких недель, которые за этим последовали, каждое утро я открывал ящик для писем, ощущая, как колет в сердце. Через месяц, так и не получив ответа, я решил, что письмо, возможно, пропало по дороге. Я написал второе. Не такое красивое, но все же очаровательное. Ответа я так и не дождался. Затем я позвонил ей. Один раз, два, три… И вот я собрался проделать этот путь во второй раз. Но съездить в Кармел — это не то же самое, что зайти в соседнюю дверь. И вот я отказался от этой затеи. Она так и не перезвонила мне и не написала в ответ. Это разбило мне сердце. Мне понадобились годы, чтобы исцелиться…

Я спрашивал себя, почему он мне все это рассказывает против моей воли, и чувствовал себя смущенным его историей. Это была красивая история, грустная, но красивая. Мне тоже было грустно за него, так как я чувствовал, что даже спустя столько лет он не выздоровел.

— Я знаю, что такое быть приемным ребенком, Генри. Это не так уж легко, остальным не под силу это понять.

Я грустно кивнул.

— Генри, мы должны взять у тебя пробу ДНК…

Я выпрямился и посмотрел на Крюгера.

— Что? Для чего?

Он нахмурился, сжал губы.

— Как я и говорил тебе, есть кое-какие новости.

Его глаза напоминали два шара ртути.

— Наоми была беременна.

Я открыл рот, будто рыба, вытащенная из воды. Примерно секунду я сомневался, правильно ли услышал его слова. Он следил за малейшей из моих реакций.

— Ты не знал?

Я покачал головой. Недоверчиво. Мне казалось, что здесь нечем дышать. К лицу прилило что-то горячее, будто поток теплого воздуха из вентиляционного отверстия на тротуаре.

— Это обнаружили сегодня, во время… вскрытия, — добавил шеф.

Я почувствовал, что мне сейчас станет плохо. Комната принялась вращаться… Я услышал, как Крюгер орет:

— Ларри!

Дверь открылась.

— Пожалуйста, принеси воды для Генри. Пошевеливайся!

Время каким-то странным образом сократилось. Не прошло и секунды, как я выпил стакан виды, который мне протянули, затем здесь оказался какой-то тип в хирургической маске, скрывающей нижнюю часть лица, держащий в обтянутой перчаткой руке нечто вроде длинного ватного тампона. Он сказал мне открыть рот. Крис Платт тоже был здесь, он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки. Я отметил, что не знаю, когда он вошел.

Тип с ватным тампоном скрылся. Я снова закрыл рот.

— Она… она была изнасилована? — наконец нашел я силы произнести.

— Нет.

— Вы… Вы в этом уверены?

— Да.

Беременна… В голове у меня все кипело. Они с Платтом безмолвно обменялись одним из тех своих взглядов, которые меня в прошлый раз так вывели из себя. Затем Крюгер вернулся к своим обязанностям.

— Ты уверен, что она тебе этого не говорила?

— Э… что?

— Она тебе этого не говорила?

Больше всего на свете мне хотелось убежать, заткнуть уши.

— Так я же вам уже это сказал!

— Ладно… хорошо. — Крюгер кивнул. — Ты не спрашиваешь меня, восстановили ли ее расписание?

— Что?

— Ее распорядок дня… Ты же в последний раз видел ее на борту парома?

Заметил ли он мое колебание?

— Да.

Шеф поколебался в свою очередь.

— Есть еще кое-что, — добавил он.

Да что же еще? Ну же, шериф. Мне уже хуже не будет…

— В последнее время она наводила справки о тебе.

Я поднял голову, нахмурившись и по очереди посмотрев на Крюгера и Платта.

— Как это «наводила справки обо мне»? Что вы этим хотите сказать?

— Изучили содержимое ее компьютера, историю всех запросов в поисковой системе, вообще все. Среди последних, которые она ввела, были такие ключевые слова: усыновление, усыновление гей-парой, закон об усыновлении в Техасе… Ведь вы же приехали из Техаса — ты и твои мамы, не так ли?

Я даже не пошевелился.

Я больше ничего не понимал. Наоми беременна. Она наводила справки относительно меня…

Я поднял глаза.

Полицейские ждали… Я кивнул.

— И вот что еще она написала в своем дневнике, — наконец сказал Платт.

Подойдя, он подтолкнул ко мне тетрадь. Открытую. Посреди страницы — единственная фраза, написанная большими, круглыми буквами:

КТО ТАКОЙ ГЕНРИ???

18. Рубикон

— И что ты собираешься делать? — проквакал Чарли.

— Я собираюсь спросить Даррелла Оутса, что на этой флешке…

— Что ты собираешься делать? — повторили все хором.

— Даже Оутсы не осмелятся убить пятерых подростков разом… — сказал я, пытаясь сам себя в этом убедить. — Особенно если мы заранее сделаем видеозапись: скажем, где мы, и запись автоматом будет отправлена в офис шерифа, если мы вовремя не вернемся и не отменим этого.

— Ты так умеешь? — сказал Джонни.

— Достаточно, если они в это поверят…

— Пять? — переспросил Чарли. — Нас четверо, насколько я знаю.

— С нами идет Шейн Кьюзик.

Услышав это, они окончательно обалдели.

— Генри, ты сдурел! — заключила Кайла. — Я туда не пойду.

— Очень хорошо. Еще кто-нибудь хочет слиться? Подумайте о Наоми, которая, может быть, смотрит на нас, — коварно добавил я.

Я увидел, что Чарли и Джонни опустили головы.

— Когда? — спросил последний.

— Завтра утром. Сегодня у нас пятница. По словам шефа Крюгера, похороны Наоми пройдут в воскресенье. В завтрашней газете будет заметка…

— А если он откажется тебе это говорить?

— Я буду угрожать, что расскажу о сцене, при которой мы присутствовали вчера вечером.

— Они тебя тут же убьют, Генри, — заметил Джонни.

— Не в присутствии троих свидетелей.

Был ли я в этом действительно так уверен? Если Даррелл Оутс участвовал в убийстве Наоми, он без колебаний прихлопнет четверых, которые могут отправить его на стол для смертельной инъекции. Возможно, за тем исключением, что он здесь ни при чем. Даррелл Оутс и Джек Таггерт — два крайне опасных типа, которые не знали других занятий, кроме как быть дилерами, избивать, запугивать, заниматься рэкетом и насиловать. Или…

— Она не была изнасилована, — повторил я. — Мне так сказал шериф.

— Ну, а дальше?

Я наклонился к друзьям:

— Дальше? Что, по-вашему, было дальше, если она попала в руки Даррелла Оутса или Таггерта, одна, ночью; что, вы думаете, эти двое чокнутых ей сделали?

Какое-то время они размышляли.

— Предположим, ты прав, — наконец заговорила Кайла. — Тем не менее эти типы опасны, Генри. Оутсы — настоящие психи, об этом все знают… Ты вправду думаешь, что тебе удастся достучаться до них?

Я кивнул, пытаясь продемонстрировать убежденность, которой мне на самом деле не хватало.

— Кайла права, — рассудительно произнес Джонни. — Эта жуткая семейка, черт… Они же там больные на всю голову! Насильники, грубияны… Туда никто не решается прийти, даже полиция!

— Вы не обязаны идти туда, — пожал я плечами. — Я пойду вдвоем с Шейном.

— Я иду, — сказал Чарли. — Конечно, тебя туда одного не пустят… Кайла, будет лучше, если ты останешься здесь. Ты права, они там все ненормальные, и при виде молодой женщины у них может снести крышу. Но ты, Джонни, если струсишь, с тобой никто из нас никогда даже разговаривать не будет…

Я увидел, как Джонни опустил голову и с удрученным видом встряхнул ею. Обеими руками взъерошил свою густую рыжую шевелюру, скрипнул зубами, а затем ударил кулаком по столу. Ему было страшно. Страшно было нам всем.

— Да что с вами такое! — наконец выкрикнул он. — Проваливайте вы все к черту! Хорошо, я иду. Но у меня нет ощущения, что мы действуем как надо. Нет, серьезно, парни, мы совершаем грандиозную глупость.

* * *

На следующий день Шейн ждал нас на парковке у терминала паромов; он курил, прислонившись спиной к дверце своего старого «Сильверадо», подставив волосы ветру. Он был похож на Дина Джеймса в удешевленном варианте, когда двинулся к нам в своей куртке с капюшоном и кроссовках. Поли и Райана не было видно.

— Привет, слабаки, — бросил он через плечо, усаживаясь рядом со мной.

Чарли и Джонни даже глазом не моргнули.

— Привет, приятель, — затем обратился он ко мне, пожимая руку, и эта новая фамильярность между нами меня немного смутила.

— Ты готов? — спросил я.

— А ты, Генри? Ты все еще хочешь это сделать?

Может, мне это показалось, или в его голосе на самом деле прозвучала нотка восхищения.

— Еще как, — сказал я.

— Очень хорошо.

Кьюзик вынул из кармана своей куртки что-то завернутое в тряпку, положил на колени и принялся медленно разматывать. Тридцать восьмой калибр!

— Срань господня, что это такое? — взвизгнул Чарли, который наклонился между нашими двумя сиденьями.

— А как по-твоему, придурок? Разве это похоже на фаллоимитатор?

— В этом у нас нет необходимости, — сказал я.

— Еще как есть, — возразил Шейн. — Парни, я вам объясняю: мы идем встречаться с Оутсами!

— Думаю, мы это достаточно осознаем, — запротестовал Чарли. — Думаю, чертовски, охренительно, даже капец как осознаем, парень… Срань господня, Иисус-Мария-Иосиф и все небесные ангелы, я спрашиваю себя, парни, не будет ли у меня до конца путешествия в штанах полная коробка «Твиксов»…

На какую-то долю секунды Шейн Кьюзик обернулся и разглядывал Чарли так, будто только что увидел инопланетянина. Я забеспокоился, не собирается ли тот сделать ему «саечку». Но он улыбнулся, а затем открыто рассмеялся. Чарли посмотрел на него и тоже принялся подыхать со смеху. Это было сильнее меня: я смеялся, не в силах остановиться, то же самое произошло и с Джонни — сумасшедший, истерический, неудержимый, неодолимый смех раздавался по всей округе.

— Эй, Даррелл, отсоси у меня! — заорал Чарли в машине, жестикулируя и вызывая новый взрыв хохота. — Даррелл, Даррелл, иди сюда, моя курочка! Это что за штука у тебя вокруг шеи, Даррелл, это немного по-девчоночьи, да? Даррелл, я твой папочка!

И так далее в том же духе.

С этого мгновения мы откровенно впали в истерику, заливая себе щеки слезами радости, колотя кулаками по приборной панели и спинкам сидений, раскачиваясь вперед-назад, объединившиеся своим смехом, а заодно и страхом — страхом, который ждал своего часа, притаившись неподалеку, будто подземный источник, который пробивается чуть дальше…

* * *

Было солнечно, когда мы часом позже выехали с парома в Анакорте, и смешки давно уже стихли. До континента добрались по 20-му шоссе, проехав по двойному мосту, соединяющему его с островом Фидальго. Весной, когда сотнями распускаются тюльпаны, этот район — просто взрыв цвета.

Берлингтон…

Сидро-Вули…

Мы смотрели на проносящиеся мимо пейзажи…

В Конкрете мы остановились напротив церкви Ассамблеи Божьей, чтобы отлить на краю дороги. Без сомнений, поднимавшаяся в нас тревога имела некоторое отношение к этой потребности. Снова садясь в машину, я мельком взглянул на церковь, как если б мы отправлялись в рискованное путешествие, будто конкистадоры — в богом забытые земли.

Мы объехали «Итери-Драйв-Инн» и поселение Кларка на берегу реки Скаджит с его шале, разноцветными вымпелами и новогодними гирляндами на входе, и на миг веселье, исходящее от этого места, вызвало у нас желание остановиться и отказаться от нашей самоубийственной экспедиции.

Начиная с Марблмаунта, мы видели хибары с обрушенными крышами, поломанные автомобили на заброшенных и еле живых станциях автосервиса. Ветви деревьев по краям дороги, покрытые мхом, казались рукавами из зеленого меха на жилистых руках. Река, широкая и бурная, текла между двумя стенами деревьев, и туман на ее поверхности напоминал дым. Какая-то нездоровая сила, словно неодолимый призыв к упадку и смерти, исходила от этого места даже в ясный солнечный день. Горы становились все ближе и ближе, все выше и выше поднимались их заснеженные вершины, опушенные облаками.

— Наоми, — вдруг произнес Чарли. — В первый раз, когда я ее увидел, это случилось в магазине, мне было семь лет, и я ждал мать у кассы.

Мы выкинули из головы страх, чтобы слушать продолжение.

— Едва войдя в коридор, она улыбнулась мне и спросила: «Это твой магазин?» А я, весь такой гордый, ответил: «Да». А она мне: «Ты врунишка, он не твой, а твоих родителей». Я весь покраснел, распереживался и сказал: «Нет! Он и мой тоже!» А она и говорит: «Докажи». — «Как?» — спросил я. «Подари мне конфеты».

Мы все рассмеялись. Каждый поделился какой-то небольшой историей о Наоми. Вначале это просто забавляло, а затем сделало атмосферу не такой тягостной.

Был почти полдень, когда мы съехали с Норт-Каскейдс-хайвэй, ведущей к озеру Дьябло, и пересекли Скаджит по большому металлическому мосту. Тут же небольшая дорога принялась карабкаться по склонам гор среди елей.

Почти смеющийся пейзаж не мог отвлечь нас от ощущения, что мы едем навстречу катастрофе. Но поворачивать назад было слишком поздно, к тому же ни за что на свете я не признался бы товарищам по путешествию, что очень хочу навострить лыжи.

Пока солнечные лучи сверкали на ветровом стекле, проскальзывая сквозь ветви, я взглянул в зеркало заднего вида: Чарли, нахмурившись, грыз ногти, Джонни смотрел в окно, но его взгляд был отсутствующим. Никто больше не разговаривал.

Шейн единственный казался живым в этой машине.

Тем не менее он все сильнее нервничал, пальцы его левой руки выстукивали по бедру то ли трек с диска Дейва Грола, то ли ритм Ларса Ульриха.[41] Шейн курил одну сигарету за другой, зажигая новую от окурка предыдущей, прежде чем выбросить его в окно.

— Это здесь, — внезапно объявил он.

Справа между пней была большая деревянная изгородь, от которой отходила лесная дорожка. Около полудюжины надписей — «ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ», «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», «ОХОТА ЗАПРЕЩЕНА», «ГРАНИЦУ НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ», «ОСТАВАЙТЕСЬ СНАРУЖИ», «ЗЛЫЕ СОБАКИ» — было прибито на изгороди и на пнях кругом. Это изобилие предупреждений и угроз, безусловно, служило сдерживающим фактором.

— Ты сюда уже приезжал? — спросил я.

Кьюзик кивнул, крепко стиснув челюсти. Затем он вышел из машины. Створка ворот была замотана цепью, но без висячего замка. Шейн распутал цепь, поднял ограждение и сделал мне знак проезжать. В зеркало заднего вида я наблюдал, как он куском дерева заблокировал изгородь, оставив ее в открытом положении. После чего вернулся и снова уселся на пассажирском сиденье.

— Начиная с этого момента, парни, надо быть чертовски осторожными.

По краям дорожки начали накапливаться «признаки цивилизации»: ржавые каркасы стиральных машин и микроволновок, аккумуляторы, игрушки, брошенные детьми, корпусы автомобилей по сторонам и между деревьями, что превращало лес в огромную помойку под открытым небом. Я заметил енота. Обозначился первый поворот, второй, еще выше, и наконец появились силуэты сараев.

Внезапно на нас прыгнула какая-то тень.

Мощная фигура толкнула кузов, задрожавший от удара, когти провели по стеклу, и все мы подпрыгнули вверх. Американский стаффордширский терьер — массивная мордища, бежевая шерсть, такая редкая, что можно подумать, будто кожа под ней воспаленная, квадратная, приплюснутая боксерская голова, маленькие уши, сложенные, будто салфетки на праздничном столе, и особенно глаза — круглые, без блеска, широко расставленные, расположенные на плоских симметричных поверхностях, что придавало ему мрачный и пугающий вид адского пса. Он выл и задыхался от злости, желая впиться нам в горло.

— Черт! — взвизгнул Чарли, когда второе чудище прыгнуло с другой стороны в нескольких сантиметрах от его лица.

Я почувствовал, как пульс у меня зачастил и хладнокровие из желтой зоны перешло в красную, когда я остановил машину перед сараями на пыльной утоптанной земле, окруженной лесом. Не было ни одной живой души, и это мне показалось еще более пугающим, чем если б Оутсы в полном составе собрались, чтобы отпраздновать всей семьей прибытие «молодых и веселых придурков с Гласс-Айленд»…

Два главных жилых корпуса были бревенчатыми строениями, стоящими у самого склона и находящимися в гуще леса. Перед ними пролегала длинная терраса, соединяющая эти два строения между собой. Она была поставлена на мощные сваи, исчезающие в зелени и проходящие мимо множества высоких сосен, окружающих здания и затеняющих их крыши. На самих крышах мох рос в форме зеленых шаров, больших, как мягкие подушки. Деревянные перила были закрыты решеткой, возможно, для маленьких детей. Незанятое кресло-качалка ждало на террасе в косых лучах солнца, освещающих его, будто прожектором. В окрестностях, утонувшие в джунглях высоких папоротников, стояли корпусы автомобилей: «Форд», микроавтобус, «Шевроле» — все покрыты толстым слоем коричневой грязи. Еще там были колеса, прицепы, ржавые велосипеды и даже старый фургон, уставленный на крыше грузовика на краю свободного пространства, как бакен, — и я спросил себя, чем он служит, так как заметил лестницу, ведущую на самый верх, откуда должна быть видна вся долина до самого Марблмаунта.

Они видели, как мы подъезжаем…

Давно видели…

Теперь я был в этом убежден. Но почему же они не показываются? Я проглотил слюну. Лучи солнца, которые заливали участок и более застенчиво скользили в тень подлеска, начинали всерьез нагревать внутреннее пространство машины, но я чувствовал себя до костей замерзшим. Два бледных стаффорда с тусклыми черными глазами продолжали бегать вокруг машины и прыгать, их передние лапы яростно скребли по стеклам.

— Дерьмо, это уже слишком! Что же нам делать? — спросил Джонни.

— Что-то здесь не так, — заметил Шейн.

Я внимательно разглядывал темные окна. Внезапно я вздрогнул. За одним из них промелькнула тень.

— Черт, да что за цирк? — взвизгнул Чарли. — Почему они не показываются? Уверен, они делают это нарочно, чтобы как следует перепугать нас…

— Ну так им это удалось, — сказал Джонни, больше не испытывая никакого стыда от того, что Шейн видит, как он празднует труса.

Я вытер пот, который стекал по затылку во все усиливающейся жаре замкнутого пространства. Никто из нас не осмеливался открыть окна, не говоря уже о том, чтобы выйти. Завывания двух разъяренных чудищ эхом отдавались в машине, терзая наши барабанные перепонки. В течение бесконечно долгих минут мы тушились в собственном соку, я чувствовал, как ручейки пота сбегают с подмышек до поясницы.

Вдруг послышался свисток.

Двое чудовищ замерли, их уши, как параболические антенны, повернулись к источнику звука.

Мгновением позже они устремились к лестнице, ведущей на террасу, и поднялись, перескакивая через ступеньки. Дверь одного из шале открылась. Появился Даррелл… Он вынул из пачки сигарету и преспокойно зажег ее, глядя на нас. Теперь у Чарли не было ни малейшего желания издеваться над ним. Даррелл неподвижно замер на террасе, с высоты в упор разглядывая нас; затем к нему присоединился Блэйн Оутс, ростом ниже своего брата, с восковым лицом, черной козлиной бородкой и блестящими волосами, собранными в конский хвост. Они так не похожи друг на друга, что можно подумать, будто у них разные матери, и это вполне могло быть правдой. Единственное, что их объединяло, — смертоносное безумие. Третий братишка, Хантер, появился вслед за ними, и у меня возникло впечатление, что мои яйца пытаются спрятаться в мошонке. Нос, больше напоминающий орлиный клюв, лысый череп, тонкий рот и черные очки — старший из Оутсов был самым ужасающим.

Даррелл, Хантер и Блэйн… Здесь были все трое — не хватало только Старика.

Я вспомнил, что говорил когда-то заместитель шерифа после одной из их бесчисленных шалостей на Гласс-Айленд: «Самый опасный и чокнутый — это Старик…»

На Даррелле была та же кожаная куртка, что и накануне, Блэйн и Хантер носили баскетбольные майки без рукавов; у Блэйна были тощие руки, сплошь покрытые выступающим венами, у Хантера — мускулистые, с зелеными татуировками бывшего заключенного.

— Выходите из своей колымаги! — бросил он.

Мы подчинились, не осмеливаясь медлить, несмотря на то что от долгой поездки в машине наши гениталии одеревенели, покачиваясь от одной ноги к другой. Я услышал, как раскаты грома грозно ворчат в горах, и нас ослепил резкий порыв ветра, перемешанного с пылью. Похлопав глазами, я заметил черные тучи, которые с огромной скоростью плыли над вершинами, будто армия, внезапно вторгающаяся на территорию.

Стоящие вверху на террасе трое братьев потеснились, и наконец соизволил появиться Старик. Когда он вышел, мы ощутили внезапное изменение атмосферы; даже поведение его сыновей неуловимым образом поменялось, как у придворных при появлении короля. «Прямо театр Шекспира», — подумал я. Ричард III, Макбет и король Лир, вместе взятые, черт подери. Он был низкорослый, но коренастый, будто платяной шкаф. Крупная голова увенчана густым кустом белых волос. Плоское квадратное лицо, приплюснутый нос и маленькие тусклые глаза. Старик был больше похож на своих собак, чем на сыновей. И он казался таким же опасным, как его псы.

Без единого слова Старик тяжело уселся в кресло-качалку, раздвинув ноги, в обрамлении своего потомства.

Затем, в свою очередь, появились дети племени; они слетели по ступенькам, окружили нас и со смехом и писком принялись тянуть за одежду. Затем наступил черед женщин, которые появились одна за другой; я еще раз подумал о Шекспире или о греческой трагедии. Последней, кто совершил свой выход на сцену, была мать, которая выглядела более свирепой, чем все мужчины, вместе взятые: мощная фигура, спутанные сероватые волосы, падающие на плечи и грудь, которая свисала до пупа под бесформенным платьем-блузой.

— Кто позволил вам войти? — завизжала она громким пронзительным голосом.

— Мы пересекли изгородь, мадам, — произнес Шейн.

— Ты не умеешь читать, мой мальчик? — сказал Старик безразличным голосом, в котором чувствовалась смутная угроза.

Я подумал: «Мы правда-правда-правда в наихудшем дерьме».

Тучи заняли все небо, и оно изменило цвет, за несколько секунд перейдя от лазурного к стальному, а местами — к угольно-черному. Ветер принялся дуть сильнее, шевеля ветви деревьев. Точно так же мы чувствовали дуновение страха.

— Шейн, кто твои друзья? — спросил Даррелл.

Шейн взглянул на нас. Он был ужасающе бледен.

— Это друзья девушки, которую нашли мертвой, — произнес он, обернувшись к террасе. — Той, что обнаружили на пляже Гласс-Айленд!

— Там было написано «частная территория»! — снова заорала мать, как если б разговор ее не интересовал; на ее щеках появилось два красных пятна. — Читать не умеете? Нет у вас права тут быть… Вас могли бы перестрелять, как кроликов, шайка мелких засранцев!

— Ха-ха, мам, — развеселился Хантер за своими черными очками. — Вот уж мелкие засранцы так мелкие засранцы! Ты когда-нибудь видел, чтобы мелкие засранцы вваливались сюда, Даррелл?

— Нет, никогда, — ухмыльнулся тот. — Все теряется, братишка. Все теряется… Даже уважение.

— Вот-вот, — подхватил младший Блэйн, поглаживая свою черную бородку. — От каких-то сопляков и то ни за каким забором не укроешься. Это что еще за непорядок? С каких это пор мальчишки богатеньких, мелкие педики из города, позволяют себе вламываться к нам? Нет, правда, куда только катится наш мир!

— А вот я говорю, что уважению можно научить, не правда ли, дорогая? — бросил Хантер одной из женщин, самой хорошенькой. Он прижал ее к себе, она злобно посмотрела на нас, а затем улыбнулась как ненормальная. — Им нужно хорошее вос-пи-та-ни-е…

— Хорошее воспитание, точно, — одобрил Блэйн.

— Рты закрыли! — неожиданно приказал Старик. — Пускай сперва скажут нам, зачем они здесь… Ты знаешь этого молодого негодника, Даррелл? Того, которого назвал Шейном… Кажется, я его здесь уже видел.

— Он уже приходил, — смущенно признался Даррелл. — Мы вместе провернули несколько дел…

— С каких это пор ты ведешь дела с сосунками, которые похожи на девчонок и которые видели больше фильмов про задницы, чем про обнимашки, Даррелл? Ты что, педиком заделался или как? — поинтересовался Хантер, и женщины рассмеялись.

— Спроси этого, чего им здесь надо, — сказал Старик Дарреллу, указывая на Шейна.

В лесу сверкнула молния, вслед за ней послышался удар грома. Мне на голову упала капля величиной с мизинец, затем вторая, а затем целый батальон — и внезапно ледяной ливень замолотил по земле и промочил нас с ног до головы, а вся окружающая местность скрылась за струями дождя.

Шейн обеспокоенно посмотрел на меня.

— Он хочет поговорить с Дарреллом, — пояснил он слабеющим голосом, засунув руку глубоко в карман.

— Почему у тебя рука в кармане, мальчуган? — произнес Старик. — Дети, идите сюда.

Детвора поднялась на террасу, и мы увидели мальчика лет двенадцати или младше, с бледным лицом, покрытым веснушками, который вышел из леса со штурмовой винтовкой, нацеленной на нас с левой стороны.

— Вынимай свой ствол, Шейн, — вкрадчиво потребовал Даррелл. — И клади его на землю. Медленно.

Шейн подчинился, его нижняя губа дрожала.

— Еще оружие есть? — проговорил Старик скрипучим голосом.

— Нет, мистер, — ответил я.

— Ты-то кто?

— Меня зовут Генри Уокер, Наоми была моей подружкой.

— Кто это?

— Э… девушка, которую нашли мертвой на пляже…

Старик моргнул. Его глаза мерцали, будто два куска прессованного металла.

— Ну а к нам это имеет какое отношение?

Я поколебался.

— Об этом, возможно, надо спросить вашего сына…

Я видел, как взгляд Старика изменился.

— Которого?

— Даррелла…

В этот момент я увидел даже сквозь дождь, как все улыбки застыли, а лицо Даррелла стало очень мрачным. Его глаза сузились. Он шагнул ко мне через несколько ступенек, мертвенно-бледный, со сверкающими глазами.

— Ах ты, мелкий ублюдок! Ты что сказал?

Я отступил на шаг, но он шагнул ко мне, очень быстро. Схватил меня за воротник и одним ударом сшиб в грязь, затем носком ботинка ударил в бок, и мои легкие разом опустели, в то время как боль заполонила всю грудную клетку.

— Грязные маленькие говнюки! Я вас всех в больницу отправлю! Ясно?

— Достаточно, Даррелл, — приказал Старик, но я все-таки получил последний удар, от которого закашлялся и покатился по земле. — Поднимайся, малыш, — добавил он.

Я с грехом пополам подчинился — сперва поднялся на колени, затем на ноги, держась за бока и согнувшись вдвое. Гроза грохотала где-то наверху, ветер одолевал нас. Я зажмурился одновременно от боли и от дождя, который омывал мое грязное лицо; внутри было ощущение, будто меня сжимают когти под кожей с обеих сторон.

— Объяснись.

Я не решался. Они могут с таким же успехом убить нас, всех четверых, за то, что я собираюсь сказать. Особенно если Даррелл убил Наоми. Хотя я в это не верил. По крайней мере, не напрямую. Как я уже говорил, он бы сначала изнасиловал ее. Но, может быть, Даррелл знает что-то еще… Я сглотнул слюну, забыл о комке цемента, твердеющем у меня в животе, и принялся говорить — о сцене, при которой мы с Чарли присутствовали вчера. Я услышал, как Чарли стонет за моей спиной:

— О господи, нет…

Теперь все смотрели на меня. Женщины и мужчины. Взгляды более чем враждебные: убийственные. Чем дальше я продвигался в своем рассказе, тем тяжелее делалась тишина, едва нарушаемая раскатами грома и штормовым ветром, который шумел в ветвях, и я сказал себе, что только что подписал свой смертный приговор.

— Я пришел, чтобы узнать, что на этой флешке, — в заключение добавил я. — Это всё. Я знаю, что вы не имеете никакого отношения к убийству Наоми. В любом случае я не собираюсь ничего говорить полиции, даю слово, — закончил я дрожащим голосом.

— Вы это слышали? — иронично заметил Даррелл, оборачиваясь к террасе. — Он ничего не скажет полиции. Он нам слово дает!

Затем он в очередной раз отправил меня полетать по воздуху в грязь — такой оплеухой, что я думал, моя голова от нее оторвется. Я потряс головой, подвигал челюстями; боль взорвалась в висках и в затылке. На языке я чувствовал вкус крови и грязи.

Даррелл поднял меня за воротник, отлепив мою дрожащую задницу от слякоти.

— Я тебя сейчас убью! — пообещал он, и в это мгновение я верил, что он так и сделает.

— Даррелл, а что это за история с флешкой? — спросил Хантер Оутс за его спиной.

Даррелл отпустил меня. Я снова приземлился в грязь.

— Не при них, — сказал он.

— Ты как-то замешан в смерти этой девушки? — спросил Старик.

— Что? — Даррелл обернулся и плюнул на землю. — Да я даже не знаю, что это за шлюшка! Может, когда-нибудь я с ней и перепихнулся, не помню. Я что, должен помнить всех телок, которым вставил…

Я сжал зубы, пытаясь не дать выйти наружу ненависти, которая меня ослепляла. Пронзительный взгляд Старика не покидал меня ни на мгновение сквозь пелену дождя, который прилепил ко лбу его светлые волосы и распахнул рубашку на его широкой груди.

— Что ты на самом деле хочешь, мальчик? — вновь спросил он.

Я был в коленопреклоненной позе, руки — на покрытых грязью коленях, бедра — на каблуках. Я откинул со лба прядь.

— Я хочу знать, что на этой флешке и что было в компьютере, который они с Таггертом сожгли. Больше ничего…

— Почему?

— Потому, что ваш сын и Таггерт были на пароме в тот вечер, когда исчезла моя подружка. — Я закашлялся, сплюнул кровь в жидкую грязь. — И если вы не дадите мне то, что я хочу, я вполне могу пойти и рассказать об этом в полиции…

Я увидел, как лицо Старика посуровело, в его взгляде больше не было никакой человечности, по затылку у меня пробежал ледяной сквозняк. «Так и есть, на этот раз ты зашел слишком далеко», — сказал я себе.

Ты мертв.

Вы все мертвы…

Теперь все следили за Стариком, ожидая его реакции.

— Ты играешь в очень опасную игру, маленький грязный ублюдок… Я мог бы спустить собак на двоих из вас, и они в мгновение ока разодрали бы вам глотки… А затем две или три шальные пули для остальных, проникших на частную территорию, и вот он — ужасный-ужасный несчастный случай… Драма, да… Конечно, мне пришлось бы усыпить Башара и Кима Джонга, и это разбило бы мне сердце, но иногда надо чем-то жертвовать…

Его мягкий скрипучий голос был таким же черным, как и тучи наверху. Все мы вздрогнули. Мое адамово яблоко застряло в горле на половине высоты, я откашлялся.

— Если я не вернусь, чтобы отключить программу, видеозапись, сделанная вчера вечером, придет прямо в компьютер шерифа. Она на это запрограммирована. Впрочем, на Гласс-Айленд есть еще кое-кто, кто знает, что мы здесь…

— А если его как следует расспросить и с кишками вытянуть, где это видео и что это за человек? — предложил Даррелл, и его раскосые глаза уставились на меня.

Хуже всего то, что он не шутил.

— Ты как мои сыновья, малыш: у тебя есть яйца, — задумчиво отметил Старик. — Яйца, но не мозги. Твоя история с видео — это блеф.

Украдкой я бросил взгляд на Хантера и Блэйна, стоявших на террасе. Если они сейчас исчезнут, это будет означать, что мы никогда не выйдем отсюда живыми.

— Даррелл, иди сделай копию с этой флешки и дай ее малышу, — приказал Старик. — Затем отведите их за озеро, ты с Хантером, и… сделайте так, чтобы им никогда, никогда не захотелось вернуться, понятно?

Даррелл кивнул с понимающим видом: очевидно, выражение «за озеро» оказалось как нельзя более точным. Чарли, Шейн, Джонни и я обменялись взглядами.

— Но без глупостей, ясно? — добавил Старик.

Затем он повернулся к Шейну:

— Ну а вот ты уже приходил… — Слегка наклонился вперед в своем кресле. — Значит, ты отвечаешь за то, что привел их сюда без нашего разрешения. Ты сейчас останешься со мной… Мы поговорим вдвоем, ожидая их возвращения… Ты же понимаешь, что не можешь творить невесть что и это заслуживает наказания. Понимаешь, малыш?

Уверен, никогда раньше я не видел Шейна таким бледным, таким растерянным.

— Да, мистер, — произнес он, и мне вдруг стало страшно за него.

19. Неделей раньше

Ноа опустил монеты в два газетных автомата перед баром «Чистая вода, мороженое, рыба» на парковке у паромной пристани в Ист-Харбор, затем вернулся к своей «Краун Виктории» цвета серый металлик, неся в руке «Сиэтл таймс» и «Айленд саундер».

Соленый ветер поднимал его седые волосы, так же как и полы черного пальто, и, словно пальцы ребенка, хватался за его брюки, тоже черные. Ноа снова уселся за руль и поставил стаканчик кофе в подставку, глядя на учеников, выходящих из школьного автобуса, на их сумки через плечо, на все это непослушное крикливое стадо, направляющееся к пешеходному мостику. Как и каждое утро. Эти слишком молоды… Еще здесь был, как и каждое утро, тип в желтом жилете, который собирался регулировать движение: лицо пьянчуги, воспаленные глаза, кожа, усыпанная сеткой голубых капилляров на носу и скулах. Вряд ли таким цветом лица он обязан свежему воздуху.

Ноа переключился на других завсегдатаев: крупную женщину с длинными седыми волосами и лошадиными чертами лица, толстого типа в костюме, судя по виду, банковского служащего, бородача в рубашке дровосека с бейсболкой «Оркас-Айленд», пару лет тридцати, которая уже третье утро подряд спорит в машине, — женщина кричит на мужчину, тот вжимает голову в плечи, стискивает зубы и хмурит брови. Есть и другие.

А еще эта группа подростков. Они прибыли на паром на старом пикапе «Джи-эм-си» и старом «Форде»: две очень хорошенькие девушки — одна русая, другая брюнетка, и трое парней — рыжий, толстячок, скорее всего штатный шутник, и еще один… худой и более мрачный… Рыжий вышел со светленькой, мрачный — с миленькой брюнеткой. За исключением этого, они, судя по всему, прекрасно ладят между собой. По-видимому, уже очень давно знакомы. Это чувствовалось по их простой и естественной манере общения. Там были и другие подростки, которые ждали парома, однако Ноа сам не мог бы сказать почему, но его внимание постоянно возвращалось к ним. Потому что они излучали особую ауру, будто владели неким общим секретом. Потому что они — это было сразу видно — едины, словно пальцы одной руки. А еще по другой причине.

На борту парома Ноа подключился к вай-фаю, а затем просмотрел новости нескольких групп на «Фейсбуке», созданных подростками Ист-Харбор и Гласс-Айленд.

Слово за слово, он смог определить четверых из пяти подростков той компании: Чарли Сколник, Джонни Делмор, Кайла Макманус, Наоми Сандерс. Четверо без одного… Третий парнишка — сумрачный — казалось, вообще не существовал в электронном пространстве: ни профиля на «Фейсбуке» под его именем, ни блога, ни аккаунта в «Твиттере», ни принадлежности к разным клубам острова, и он также не фигурирует на школьных фото…

Какой шестнадцатилетний подросток станет так делать? Какой шестнадцатилетний подросток настолько невидим в Сети?

Если только ему не приказали таким быть…

В следующий раз Ноа подошел к пьянчуге в желтом жилете. Предложил ему сигарету.

— Какая погода! Не жарко, верно?

Желтый жилет похлопал одной рукой о другую.

— Вы ведь не здешний, а?

— Верно. Я ищу какой-нибудь бизнес, который продается в этих краях, — ответил Ноа. — На самом деле недавно я продал свой бар в Сиэтле. Дело шло без сучка и задоринки, но слишком много работы, и расписание просто невыносимое… Мне бы очень хотелось открыть его здесь: приятное заведение с интерьером, отделанным деревом и медью, чудесной музыкой, и особенно с хорошим пивом и славным скотчем, понимаете?

Пьянчуга понимал все отлично. Такая перспектива уже зажгла огонек в его покрасневших глазах.

— Скажите, а вот тот парнишка с темными волосами… у меня такое впечатление, что я его знаю; если не ошибаюсь, сын моих друзей, Вебстеров.

Пьянчуга ухмыльнулся:

— Меня это удивило бы. Этот мальчуган живет с двумя мамами. Подросток, воспитанный двумя женщинами, можете себе такое представить? Его зовут Генри. Генри Уокер…

Ноа позвонил Джею и пересказал ему эту историю. Он был уверен, что Джей и Огастин сразу же пустят в ход всю мощь Агентства. Это все равно как прихлопнуть комара термоядерной бомбой: если есть что найти на этого парнишку, они это отыщут.

Так как Ноа в любом случае находился на борту, то продолжал наблюдать за компанией как ни в чем не бывало, облокотившись на барную стойку со скверным кофе. Затем прогулялся, потолкавшись среди пассажиров и навострив уши…

Несмотря на это, он не особенно продвинулся. Этот остров не любил чужаков. За исключением одного-двух пьяниц, жители не склонны изливать душу. Из них трудно вытащить что-то сокровенное. Но если посмотреть на вещи с хорошей стороны, у Рейнольдса есть комната с видом на залив — великолепный в те редкие моменты, когда он не утопает в тумане или дожде; воздух не такой загрязненный, как в городе. И эта работа лучше оплачивалась и была несравнимо менее опасна, чем расследование деятельности члена какой-нибудь из банд, обкуренных байкеров, приторговывающих наркотой, или продажного полицейского.

* * *

Три дня спустя Ноа Рейнольдс в первый раз, открыв газету, почувствовал, что что-то происходит. В «Сиэтл таймс» была статья:

Молодая девушка убита на Гласс-Айленд

А еще сутки спустя — новая статья с фотографией под ней.

Без сомнений, это была темноволосая девушка: та, что выходила с мрачноватым подростком. Ее называли Наоми. Точно, она: Наоми Сандерс. Ее имя было указано в газете. Ее труп нашли на пляже Гласс-Айленд. Убита… Это меняло все! В то утро, выйдя на балкон своей комнаты, Рейнольдс мог заметить: сюда уже высадилась целая армада журналистов с телевидения, радио и периодической печати. Они бродили вокруг пристани и в центре, как муравьи, которые нашли доступ к кладовой. Отныне он сможет легко раствориться в толпе вновь прибывших, но это не означало, что станет легче вести расследование среди местных жителей, недоверчивых и настороженных больше обычного.

Ему надо поговорить с Берндом Крюгером. Как можно скорее.

20. Дьябло

— Притормози, — сказал Хантер Оутс.

Он сидел на пассажирском сиденье, Чарли и Джонни — сзади. Даррелл Оутс следовал за нами на своем чудовищном черном «Супер Дьюти».

Появился поворот на самой вершине горы. И под ней — озеро Дьябло с двумя островами, между двумя склонами, покрытыми густым ельником. Его воды стали сероватого цвета, вдали на горах виднелся снег, вершины терялись в облаках.

Вокруг машины дул ветер.

— Выдвигайся сюда, — потребовал Хантер, показав на небольшую парковку с утоптанной землей с другой стороны от поворота.

Я пересек дорогу.

— Теперь поезжай прямо. Еще прямо…

Мое адамово яблоко начало прыгать по горлу, будто лифт вверх-вниз на большой скорости. Я продвинулся до конца площадки. Отсюда начинался короткий крутой склон со скошенной травой, затем шел головокружительный спуск к озеру; ели по обе стороны возвышались, будто надменные часовые.

— Если вы попытаетесь выйти из машины, я вас убью, — предупредил Хантер и вышел.

В зеркало заднего вида я увидел, как он поднялся в «Супер Дьюти», своей угрожающей фигурой полностью заполнив пассажирское место. Они с Дарреллом поболтали, глядя на нас сквозь ветровое стекло.

— Что они делают? — спросил Чарли.

Внезапно я увидел, как «Супер Дьюти» пришел в движение. Его «кенгурятник» врезался в задний бампер «Форда» и двинул его вперед.

— О, не-е-е-е-ет! — взвыл Джонни. — Они не послушаются Старика! Они сейчас нас убьют! Вот дерьмо!

Я изо всех сил вдавил педаль тормоза в пол. Напрасно. «Форд» продолжал двигаться вперед под действием неудержимой силы двух с половиной тонн чудовищного внедорожника — к склону, к неизбежным кувыркам в большом количестве и падению с высоты многих десятков метров.

— Я выхожу! Ну и пускай они меня застрелят! — выкрикнул Чарли, открывая дверцу.

Передние колеса царапнули травянистую землю, затем потеряли сцепление с ней. Почти стоя на педали тормоза, я кричал:

— Прыгайте! Прыгайте!

Внедорожник все толкал нас вперед… Джонни тоже открыл дверцу, и они приготовились прыгать, когда «F-350» резко остановился. Я услышал, как Оутсы заглушили мотор. Я вздохнул полной грудью, лицо и шея у меня будто расплавились, затылок утонул в подголовнике. Я чувствовал себя, словно Бетти Лу Оливер.[42]

В зеркале заднего вида Хантер и Даррелл Оутсы спрыгнули на землю.

— Ты, — сказал мне Даррелл, — выходишь. Вы двое остаетесь здесь. Еще раз попробуете выскочить из этой колымаги, парни, и клянусь — сам сброшу вас в это чертово озеро.

Я открыл дверцу и вышел. Меня обдуло ветром, свистящим на высоте.

— Сюда. — Даррелл забрался в «Супер Дьюти». — Садись.

Я послушался. Вскарабкался в кабину и сел рядом с ним. Было так темно, что казалось, уже наступил вечер, хотя еще не было и двух часов дня. Небо полностью обложили тучи, черных елей и гор почти не видно. Внизу я различил огоньки — там, где находится деревня Дьябло: кучка бараков, без сомнения, предназначенная для рабочих дамбы.

Даррелл вынул флешку, вставил ее и включил монитор на приборной доске.

— Это не копия, это оригинал, — сказал он. — Мой отец может говорить все, что хочет, но я не дам тебе копию. Это не обсуждается. Старый ублюдок думает, будто командует, но пусть поцелует мою задницу… Сейчас ты можешь посмотреть, а потом забудешь то, что видел. Расскажешь об этом в полиции — и ты мертвый человек, ясно? Я хотел сказать — маленький дохлый девственник… Если тебя прикончу не я, то мои братишки. И если мы из-за вас загремим в тюрягу, у нас достаточно друзей, чтобы однажды с вами случился несчастный случай, сечешь? Они возьмутся и за твоих двух мамаш. Видишь, я знаю, кто ты такой… Они сделают им плохо, еще как, заставят их страдать, может быть, даже изнасилуют, понимаешь? Хотя им не повредило бы хоть раз заполучить член… То же самое будет с вашими подружками и твоими приятелями… Усвоил?

Сжав зубы, я кивнул. Даррелл запустил видео.

Те же картины, которые я видел на компьютере Таггерта. Те же силуэты в белых масках. Одетые в черные брюки и футболки. Мужчины и женщины. Старая деревянная церковь, переоборудованная под театральную студию Нэта Хардинга. Видео снято через стекло, без ведома участников. Я сглотнул. Они обнимались, будто в последний раз. Поздравляли друг друга, подбадривали. Затем они начали… раздеваться.

Притрагиваться друг к другу…

Ласкать друг друга?..

У большинства были тела зрелых людей, но среди них находилось и несколько молодых. Эти оказались в центре всеобщего внимания; руки других двигались по их коже, в мельчайших складках тела. Я дышал все глубже и глубже, зачарованный зрелищем и одновременно ощущая тошноту.

— Классное шоу, а? — заметил Даррелл.

Я не мог оторвать взгляд от экрана, наклонившись к приборной доске.

Не доносилось никаких звуков, но в них не было необходимости: вздохи, постанывания легко угадывались…

Затем они перешли к проникающему сексу: мешанина тел и их частей, членов и вагинальных отверстий — свалка, оргия, бурная и яростная вакханалия…

Но одна подробность особенно привлекла мое внимание.

— Кто это снимал? — спросил я сдавленным голосом.

— Таггерт.

— Для чего вы сделали это видео?

— А ты как думаешь? Чтобы шантажировать всех этих дамочек и кавалеров, засранец. Всех их опознали. Важные персоны, — сказал Даррелл, особенно напирая на эти слова. — Из высшего общества Ист-Харбор. Собирались послать им подарочек к Новому году: миленький видеоролик с последнего спектакля…

— Вы этого не сделали?

Он покачал головой.

— Кто-то нас опередил.

— Кто же?

Теперь молнии перечеркивали темное небо. Оутс пожал плечами.

— Если б я знал… — Он улыбнулся. — И знаешь что, придурок? Это меня, вымогателя, в конце концов, это меня развели на деньги. Черт, хорошенькое дельце, да? Кто-то шантажирует Даррелла Оутса. Ну каково, а? Это же какие надо иметь яйца, скажешь ты — и окажешься прав…

— Из-за этого видео?

Даррелл вновь отрицательно потряс головой.

— Нет, конечно, — сказал я, внезапно поняв. — Из-за того, что было в компьютере у Таггерта, который вы спалили?

— Точно.

— А что еще там было?

— Ты становишься слишком любопытным, мальчуган. Скажем так, там были компрометирующие доказательства касательно некоторых наших видов деятельности, понимаешь? Наши с Жаком делишки… Доказательства, которые мы с Жаком получили на мейл…

— Доказательства, которые находятся у того, другого шантажиста?

— Так и есть.

По стеклам внедорожника хлестнул дождь, я услышал, как его струи со звоном ударяются о металл.

— Как он их заполучил?

— Это вопрос на миллион долларов, парень. Если б я это знал, то знал бы и кто это такой…

— Когда я прятался в лесу, то слышал, как вы говорили, что полицейские собираются прибыть сюда.

— Это логично, разве нет? Джек был на пароме, я тоже, как ты правильно заметил. К тому же у него на Гласс-Айленд грязная репутация из-за его прошлого и потому, что живет один, как идиот, в глубине леса…

— Не только это, — настаивал я. — У вас был вид скорее уверенный в том, что вы говорите…

Снова Даррелл внимательно посмотрел на меня и улыбнулся, будто собирался сказать хорошую новость.

— Нас кое-кто предупредил…

— Предупредил?

— Что служба шерифа собирается рано утром порыться в хибаре Джека и окрестных лесах. Это Джек получил первый мейл от «темной лошадки» на своем компьютере на тему наших давних дел. Затем я получил то же самое. Вот и захотел убедиться, что он сделает все как надо с этим дерьмовым компом. Пока копы до него не добрались.

— Кто-то в самой службе шерифа? — недоверчиво произнес я.

Оутс бросил на меня недоверчивый взгляд.

— Тебе это не нужно, мальчуган. И хватит доставать меня, дурик. Ну вот, ты знаешь все, что хотел знать. Больше ничего нет. Теперь ты выходишь и сматываешься. Если когда-нибудь еще я услышу о вас…

— И у вас нет хоть какой-нибудь догадки, кто этот шантажист? — настаивал я.

Даррелл поколебался. Покачал головой.

— Ни малейшей, — с улыбкой обронил он. — Я попытался его найти, но без толку. Можешь мне поверить, я попытался, но это тот еще хитрован. Письма каждый раз отправлялись с разных адресов. В первый раз я должен был оставить машину открытой с конвертом в бардачке, на пароме, а сам подняться в бар. Во второй раз, что ты думаешь, я пристроил веб-камеру в машине, но мне позвонили со скрытого номера и сказали положить деньги в урну на Ист-Харбор и возвращаться следующим паромом. У меня есть свой человек, который остался на острове и следил за урной весь сраный день и даже следующую ночь. Никто не объявился. Затем пришли мусорщики, и деньги пропали в мусорном контейнере! Этот урод перезвонил и сказал, что, если я еще раз такое выкину, копы через час получат доказательства наших делишек. Затем он потребовал втрое больше…

— А его голос, каким он был? Молодым или старым? Мужским, женским?

Я чувствовал, как Даррелл, по мере того как рассказывает, накаляется. Эта история приводила его в бешенство, но в то же время завораживала.

— Вот ни черта не знаю… Я получаю только эсэмэски и мейлы. Он не глуп. Может быть, я его знаю. Но я скажу тебе другое, малыш: если я поймаю этого сукина сына, он у меня пожалеет, что вылез на свет из брюха своей шлюхи-матери. Потому что я его заставлю страдать, и очень сильно. Я ложкой вырву глаза у этого мешка с дерьмом, а потом помочусь в глазницы и понаделаю из его кишок ремней для радиатора. И все это перед тем, как у него будет время сдохнуть…

Прозвучавшие угрозы не казались мне пустыми словами, даже если он, конечно, преувеличивал. Даррелл наклонился и открыл мне дверцу.

— Давай выметайся… Эй, Уокер! — бросил он, когда я опустился на землю. — Не путайся у меня под ногами, понял? Особенно не пытайся докапываться до меня, дурачок.

Ветер взъерошил мне волосы. По-моему, предупреждение было излишним: желать обойти Оутсов — все равно что играть с нитроглицерином или C-4. Хантер отвесил мне сильный пинок в спину, который встряхнул мне все кости, и занял мое место на пассажирском сиденье. Дверцы хлопнули, и «Супер Дьюти» на полной скорости направился назад. Затем Оутсы описали тесный полукруг, заставив шины взвизгнуть, и я увидел, как они удаляются.

Я медленно направился к «Форду», чувствуя, что мозги у меня совершенно пусты. Там поселилась единственная картина: одна из молодых женщин на видео, обнаженная и в маске. Ее кожа была покрыта шрамами.

21. Обратный путь

На обратном пути мы почти не разговаривали. Когда Чарли и остальные захотели знать, о чем мы с Дарреллом беседовали и что было на флешке, я рассказал про видео, про шантажиста, про оргии, но не стал говорить про Наоми.

Воспоминание о ней делало меня больным. Мне не удавалось выкинуть эту картину из памяти и из головы: Наоми, обнаженная и в маске, посреди этих мужчин и женщин вдвое, а то и втрое старше ее… Я совершал последние повороты перед Конкретом, когда мне срочно пришлось остановить «Форд» и поспешить наружу, чтобы вывернуть желудок.

Но хуже всего было Шейну. Я боялся, что найду его сильно избитым, но не увидел на нем ни одной раны. Во всяком случае, внешне… Что касается всего остального, у него был сероватый цвет лица и пустой взгляд, будто он где-то потерялся или просто остался там. На пароме Кьюзик сел поодаль, с другой стороны прохода, сжав кулаки под столом. Он казался усталым, грустным, вымотанным. Шейн смотрел прямо перед собой, и весь его язык тела предлагал нам держаться подальше. Однако я встал из-за нашего стола и сел рядом.

— Возвращайся туда, Генри. Я хочу побыть один…

Его голос прозвучал сдержанно, но под этим угадывалось колоссальное напряжение, от которого у меня вдоль позвоночника пробежала дрожь.

— Что там произошло со Стариком? — спросил я.

Шейн повернулся ко мне. Ответом мне был черный матовый отблеск в его глазах, от которого у меня заледенела спина.

— Ты слышал, что я тебе сказал?

Но вдруг Кьюзик, похоже, что-то вспомнил.

— Ты не все рассказал, — добавил он. — Что ты такое увидел на той видеозаписи, что на тебя так подействовало?

Я рассказал ему. Мой собеседник помрачнел еще больше, если такое вообще было возможно, его зрачки потухли. На мгновение я подумал, что сейчас меня схватят за воротник и назовут лгуном. Шейн потряс головой:

— Вот дерьмо, Наоми с этими свиньями… Поверить не могу… Ты уверен, что это была она?

— А как ты считаешь, стал бы я тогда такое говорить? Сам подумай. Это меня сводит с ума так же, как и тебя. Это была она, Шейн, нет ни малейшего сомнения…

Кьюзик с яростью ударил ногой по противоположной банкетке.

— Сходим проведать этого ублюдка Нэта Хардинга и порежем его на куски… — бросил он.

Я согласно кивнул.

— Завтра, после похорон. Это ведь не помешает нам чтить ее память, верно?

Кьюзик посмотрел на меня печально и одобрительно.

— Конечно… Во всяком случае, это была не та Наоми, которую мы знали… Это невозможно… Они все, наверное, были под кайфом или что-то в этом роде.

Я кивнул. Но не был так уверен. Я снова перебрал в памяти все ее скачки настроения, молчание, отсутствующий вид — и все отметины на ее коже… Было и другое, о чем я еще не говорил: в последнее время Наоми изменилась. Это была не только страсть к членовредительству. Это было изменение на более глубоком уровне. Она стала более мрачной, скрытной, не такой непосредственной; это заметил даже Джонни между двумя затяжками травы, продымившей ему мозги. Однажды в его стеклянных зрачках блеснула вспышка озарения, он толкнул меня локтем и сказал:

— Что это с ней, а?

Я забыл, по поводу чего это было сказано, но помню ответ Кайлы:

— Должно быть, месячные. Черт, она сейчас определенно странная.

Я вернулся к насущным проблемам:

— Ты уверен, что не хочешь рассказать о том, что произошло?

Кьюзик тут же схватил меня за воротник и выдохнул в лицо:

— Единственное, что могу посоветовать, — это вернуться на свое место.

Его голос был до того жестким и полным угрозы, что произвел на меня эффект пощечины.

Я послушался.

Переправа на Гласс-Айленд, когда гроза спустилась с гор, была такой же зловещей, как похоронная процессия. Никто не разговаривал. Время от времени я поворачивался к Шейну. Он нас не видел — смотрел прямо перед собой, и временами его губы дрожали.

* * *

Подъехав к дому, я почувствовал колебания. Попытки отчиститься в туалете на пароме почти ни к чему не привели. Моя одежда оставалась мокрой и изгаженной, а боль в боках — такой острой, что трудно было держаться прямо. Я припарковал машину чуть подальше и проскользнул под ливнем до самой веранды. Взглянул на окна. Никого. Что ж, пан или пропал… Тихонько открыв дверь, я услышал голос Лив, раздающийся в гостиной сквозь шум дождя:

— Нет, это телефон с предоплаченной картой, я купила его сегодня…

Я спросил себя, о чем она говорит. И в то же время тон ее голоса — приглушенный, скрытный — вызвал у меня беспокойство. Я начал подниматься по ступенькам, но передумал и остановился внизу лестницы.

— Думаю, они напали на наш след, они наверняка нас обнаружили… Я совершила неосторожный поступок, Франк, я была глупой…

Какого черта она говорит? И о чем? Ее голос был не просто голосом заговорщика, но и человека, которому очень страшно.

— Что же делать? У тебя есть какие-то мысли?

У меня возникло неприятное чувство, что я не только не должен был слышать этот разговор, но что это может иметь катастрофические последствия для всех нас. Затем я снова подумал о том, что произошло за эти двадцать четыре часа, и почувствовал, как меня охватывает неудержимое любопытство.

— Франк, я больше не могу говорить по телефону. Завтра у Ширли в шестнадцать часов, хорошо?

Уголком сознания я отметил время и место. После чего ускользнул.

22. Похороны

На следующий день на похороны Наоми собралась целая толпа. Коммуна Ист-Харбор и приход Святого Франциска решили взять на себя похоронные расходы в отсутствие родителей, которые могли бы это сделать. Церковная служба была назначена на 11 часов в католической церкви, но уже за час небольшая парковка была битком набита, занятая не только жителями острова, явившимися в полном составе, но и машинами прессы, среди которых оказались три автобуса со здоровыми параболическими антеннами.

Гроза усилилась, небо сделалось пепельным, порывы ветра кружили по улицам Ист-Харбор водяную пыль — словно злые гении, торопящие прохожих, заставляющие двери скрипеть и хлопать. Пришедшие на погребальную службу спешили укрыться в темной церкви. Когда мы вошли, скамейки внутри были уже до отказа забиты, но мы — с Чарли во главе — прошли по центральному проходу и заставили несколько человек подвинуться, чтобы освободить нам место во втором ряду. Царила наэлектризованная атмосфера — скорее нервная, чем скорбная. Причиной тому стали, без сомнения, обстоятельства смерти Наоми; я почувствовал, как множество взглядов грузом легло на мои плечи. Я поискал глазами мать Наоми. Ее не было. Ее никто не видел со дня смерти дочери… Я знал, что поговаривали в школе и какие безумные предположения ходили. Куда она уехала? Уверен, все в этом помещении только и думали что о ее отсутствии. В правой части зала я заметил шефа Крюгера и его заместителей: Криса Платта, Ника — брата Чарли… Их родители сидели как раз за ними; мать Чарли повернулась ко мне и изобразила улыбку. Затем я поискал взглядом Лив и Франс, а когда нашел, Франс обратила на меня долгий нежный взгляд, от которого я почувствовал себя не таким одиноким. Здесь были все ученики школы «Пенси», толпившиеся в последних рядах; девочки прожигали меня взглядом до печенок, и я был убежден, что их мобильники буквально чесались у них в карманах. Пришел даже молодой индеец ламми, который знал Наоми ребенком и вся семья которого жила в резервации на западе Беллингхэма.

Свод церкви Святого Франциска напоминает перевернутый корпус корабля. Отсюда сопроводили в последний путь не одного мертвого рыбака — точнее, их пустые гробы. На одной из стен есть мемориальная табличка «Погибшим в море», где список едва не такой же длинный, как в порту Баллард.[43] Гроб Наоми был не пустым, но запечатанным. Увидеть ее было невозможно… Тип из похоронного бюро не смог совершить чудо. Я размышлял о том, что являюсь единственным, не считая полицейских, кто видел ее после. Поставленный на двое козел, гроб едва не обрушивался под грудами цветов — гвоздик, белых роз, оранжевых лилий. В стороне у изголовья стоял большой черно-белый портрет. На этой фотографии Наоми улыбалась. Она была прекрасная и сияющая. Ее губы сверкали мягким отблеском, сама она не отрываясь смотрела на нас. Пришлось отвести взгляд. Мне было плохо; болели и душа, и тело, которое хранило память об ударах Даррелла. Я снова чувствовал дурноту, ощущение, будто я плыву, а моя одежда наполнена воздухом.

На мгновение, ослепнув от луча солнца, блеснувшего сквозь тучи и стекло витража, я повернул голову и увидел его, Нэта Хардинга. Волосы выкрашены в черный цвет, мефистофельская бородка. На нем был тонкий черный пуловер, очень облегающий под длинной курткой из свиной замши, почти нелепой в таких обстоятельствах. Будто почувствовав мой взгляд, Хардинг повернул голову, и наши взгляды зацепились друг за друга. Он не отвел взгляд. В упор уставился на меня, и мне показалось, что на его губах я вижу легкую улыбку. Примерно на секунду в животе снова вспыхнули угольки гнева.

Мои глаза продолжали скользить по всем присутствующим. «Персоны из высшего общества города», как сказал Даррелл Оутс. Здесь присутствовал почти весь Ист-Харбор. Среди них, безусловно, были и те, чьи немолодые морщинистые тела я видел на той записи, эти растлители, которые сейчас сидели в церкви, в глубине души презрительно поплевывая перед образом Христа. Его я видел там, на стене, с подбородком, опущенным на грудь, несущего бремя человечества. И хотя мое отношение к религии достаточно отстраненное, я ощутил присутствие этих людей будто шипы на своей коже. Будто сквернословие пред ликом Божьим. Я снова посмотрел на Нэта Хардинга: сейчас он с невыносимым спокойствием на лице слушал выступающих.

Первым был Джим Ловизек. Голосом, полным сострадания и сдержанности, он говорил о Наоми — блестящей, превосходной ученице, участвовавшей в общественной жизни школы, — и растрогал присутствующих, упомянув о своей дочери, умершей в тринадцать лет.

— Наоми, — подытожил директор, — без сомнения, та, что больше всех побуждала меня думать о ней, ведь она была так на нее похожа.

Я снова повернул голову и заметил полные слез глаза, устремленные в пустоту, носовые платки, стиснутые в кулаках, уловил подавленные всхлипывания. Затем слово взяла Кайла. Она в ненавязчивой форме говорила о своей «лучшей подруге», «родственной душе», «невыносимой перфекционистке», «кошмарной придире», «ужасной моралистке» и «ну просто гениальной». Затем она пересказывала их бесконечные разговоры в тринадцать лет и споры о том, «кто прикольнее, Роберт Паттинсон или Дэниел Рэдклифф».[44] Присутствующие засмеялись, атмосфера стала не такой напряженной. Спасибо Кайле. Представитель народности ламми упомянул, что Наоми, будучи моложе, часто бывала в резервации и другие дети ее обожали.

Затем на кафедру поднялся священник.

— Жизнь коротка, — объявил он в микрофон, и обстановка снова преисполнилась серьезности. — Мы не просим, чтобы нас привели на этот свет, и не просим, чтобы увели. Мы здесь для того, чтобы страдать, и мы заставляем страдать других. Некоторые — даже больше остальных…

Служитель культа устремил взор на нас и поднял руку; каждое из его слов было таким же самодостаточным, как грохот выстрела.

— Дьявол бродит повсюду. Вы спросите себя, как такое прекрасное дитя, молодую девушку, такую чистую, — мои челюсти сжались под кожей щек, и я с трудом удержался от желания бросить взгляд в сторону Хардинга, — такую честную, такую отзывчивую, такую любимую всеми, могла постичь столь жуткая участь. Я этого не знаю. У меня нет ответа, чтобы дать его вам. Сегодня мы не в силах это понять. В этом мире много непостижимого. И особенно его жестокость, убийства, несправедливости, ужасы, единственная причина которых — мы сами. Мы — вот кто единственно несет за это ответственность. Бог наделил нас этой свободой. И этим бременем…

Слова «ночь», «родиться», «умереть» вколачивались в нас, будто гвозди в гроб. Мы словно находились в фильме Бергмана, который обе мои мамы обожали пересматривать. Мужчина в римском воротничке перевел дыхание — и мы вместе с ним.

— Смерть — это всегда скандал, — продолжил он. — Смерть ребенка, смерть юной девушки шестнадцати лет от роду — это скандал вдвойне. Наоми навсегда останется в наших сердцах символом жизни и ожиданий, символом будущего… Это кажется нам таким нелогичным, таким несправедливым…

Остального я не слышал. Это больше, чем я мог вынести. Мои уши закрылись так, что я сам не отдавал себе в этом отчета, и разум переключился на другое. Я подумал о шантажисте… О Даррелле Оутсе, Джеке Таггерте, снова о Нэте Хардинге… Была ли смерть Наоми каким-то образом связана со всей этой историей? Прятался ли убийца за одной из театральных масок? Или его следует искать среди пассажиров парома в тот вечер?

Церемония длилась около двух часов. Выступающие сменяли друг друга на трибуне, были песнопения. Все надеялись, что массивные дубовые двери откроются и появится мать Наоми, но она не пришла. Без всякого сомнения, ее отсутствие не шло из головы у всех. Она хоть жива? Она каким-то образом замешана в том, что произошло с ее дочерью? Все здесь задавали себе эти вопросы. Днем мы проводили Наоми в последний путь на кладбище — несколько коротких молитв, немного дождя, много ветра, и все было кончено.

Я не плакал ни на кладбище, ни в церкви. Выйдя после мессы, Лив и Франс подошли ко мне, а потом после погребения быстро исчезли. Под конец я чувствовал себя опустошенным, уничтоженным. Этот день стал последним и окончательным свидетельством смерти Наоми. Вид ее гроба в церкви был еще более тягостным, чем вид ее тела на пляже. На почтительном расстоянии всё снимали телекамеры, постоянно работающие на нашем острове.

Чарли, Джонни, Кайла, Шейн и я направились к своим машинам, Поли и Райан следовали за нами на расстоянии.

— Встречаемся в магазине в шесть вечера, — сказал Чарли.

В это мгновение огромная молния заставила подпрыгнуть весь мир, и перед нашими изумленными глазами старое дерево, которое находилось на другом конце бейсбольной площадки, раскололось молнией. Послышались крики. Уверен, были и те, кто увидел в этом знак свыше. Но я уже смотрел в другую сторону. Высокий тип в черном, похожий на статую с острова Пасхи, стоял чуть поодаль перед «Краун Викторией» и не смотрел на старое дерево. Он таращился на меня.

* * *

— Так вот где вы собираетесь, — произнес Шейн.

Он вошел в магазин. Конечно, он сюда уже приходил днем, но от этого с не меньшим интересом озирался с улыбочкой на губах, будто открывал для себя это место в первый раз. Он прошелся вокруг, нюхая бакалейные товары, шатаясь между полок. Остановился перед «Эм-энд-эмс», «Кит Кат», «Милк дадс», «Базука» и «Скитлз», открыл коробку «Твинки», взял две штуки, а затем прошел к стоящим в глубине столам.

— А здесь классно вечером, прикольное местечко.

Кьюзик уселся, разорвал упаковку и положил бисквит себе в рот. Было слышно, как он жует. Чарли ничего не сказал. Я сделал глоток кока-колы, которая зашипела у меня на языке.

— Есть кое-что, что я должен вам сказать, — объявил я. Слабый свет витрин с пивом и шипучими напитками окрашивал наши лица в приглушенные тона. — На этом видео была Наоми…

— Что?

Возглас — недоверчивый — раздался со стороны Кайлы. Она выпустила свою баночку лимонада. Даже в темноте я мог разглядеть скептическое выражение в ее глазах.

— Ты уверен? Если я правильно поняла, все участники были в масках…

— Поверь, Кайла. Чтобы узнать, что это именно она, мне не нужно было видеть ее лицо…

Она больше ничего не сказала. Но всем своим видом показывала, что подавлена и не верит. Какое-то время никто из нас не произносил ни слова. Кадры с той видеозаписи продолжали гореть в моем мозгу. Затем заговорил Шейн.

— Я тоже кое-что не сказал, Генри… — Он поколебался. — Относительно этого видео…

Мы пристально уставились на него сквозь полумрак. Кьюзик взялся рукой за волосы.

— Вот дерьмо! — С этими словами он стукнул кулаком по столу. — Ладно… чтобы вы знали… я тоже участвовал в этих… вечеринках… раз или два… а затем послал их куда подальше, всех этих чокнутых с их старыми шкурами.

— Как ты там оказался?

— Они предложили мне бабки. Много. Ну, достаточно…

Я снова подумал об отношениях Шейна и Наоми.

— Она была там, когда ты…

— Нет! Нет, клянусь, никогда! Я никогда ее там не видел!

— Как это началось?

— С аптекарши, — ответил Шейн.

— Объяснись!

— Это она подошла ко мне первой.

Примерно секунду я спрашивал себя, не выдумывает ли Кьюзик. Аптекарша была хищницей, о которой мечтали все парни в лицее. Очень красивая женщина чуть за сорок, адски хороша. И, как однажды сказал Чарли, «у нее глаза, которые пахнут киской».

— Подошла? Как это «подошла»?

— На пароме, в мае или июне, она со мной вроде как заигрывала, клянусь тебе… Я решил пропустить физкультуру… Это было в середине дня: паром был почти пустой…

Он обратился к нам с задорной улыбкой, которая делала его моложе по крайней мере лет на пять.

— Она подошла и облокотилась рядом со мной, на главной палубе. Спросила, как себя чувствует моя мать. — У матери Шейна был рассеянный склероз. — И как у меня дела в лицее. В тот день она выглядела суперски загорелой и вообще горячей штучкой. Она улыбалась, и я видел бретельку ее лифчика, потому что та сползла с плеча ей на руку. Мы поболтали, но это было больше, чем обычная болтовня: она определенно флиртовала, точно. Уходя, она мне сунула номер своего телефона. И предложила позвонить ей, если мне что-нибудь понадобится. Даже сказала, что надеется, что я позвоню, и когда она это говорила, одна из ее грудей уперлась мне в руку.

— И когда это было?

— Примерно шесть месяцев назад…

— Черт, тебе же шестнадцать, а ей сорок! — воскликнул я.

— Ну да, ну да, знаю… В том-то вся и штука. Как я уже сказал, она была такой загорелой и горячей… Было видно половину ее сисек, черт!

— И что ты сделал? — спросил Чарли не без дрожи в голосе.

— А вы как думаете? Я ей позвонил, вот так.

— И вы… спали вместе?

— Ага. Да. Переспали. Но не в самом начале. Вначале мы разговаривали и гуляли в лесу… Или ездили куда глаза глядят, парковались где попало, усаживались на солнышке на краю какого-нибудь пляжа. Несколько раз она брала в сумке-холодильнике свежее пиво и сэндвичи. Это было классно…

— Как… как это произошло? — поинтересовался Чарли немного придушенным голосом.

— Ты хочешь сказать, это самое? Да как обычно. Однажды я схватил ее и поцеловал. Она этого и ждала. Черт, парни, эта потаскуха и правда горячая штучка. Прости, Кайла, но это правда.

— Невероятно, — выдохнул Чарли, как если б ему сказали, что рай существует и вход в него находится в аптеке.

— А потом? — поторопил я.

— Какое-то время все это продолжалось: в машине, в рыбацкой хижине… один раз даже в их машине, в их кабине! Она запала мне в душу, — добавил Кьюзик, и я видел, как раздувается его грудь, как у всякого самца, убежденного, что он в этом плане лучше соседа. — Потом она сказала мне, что на острове есть группа взрослых, которые устраивают вечеринки… Если меня это интересует, я мог бы спать и с другими женщинами… И потом, там есть выпивка и кое-что для настроения. И мне дадут денег… Я могу переспать и с мужчинами, если мне это в кайф. Я сказал ей, что я не педик…

— И ты туда сходил, — подвел итог я.

— Ну да… Два раза…

В полумраке я увидел, как его глаза сияют, нижняя губа вздрагивает. Я увидел тьму в его взгляде. Это был не тот Шейн, которого мы знали.

— Все там, — продолжал Кьюзик, — были хорошо воспитаны, культурные, милые, но то, что они творят… Всякий раз, возвращаясь домой, я чувствовал себя грязным… Я сказал аптекарше, что больше не хочу туда ходить. Она меня умоляла! Она даже сказала, что влюблена в меня, можете себе представить?..

Он опустил голову, а затем снова ее поднял. Его голос дрожал от гнева.

— Самый худший — это Нэт Хардинг. Он любит грубый секс, но особенно любит накачивать наркотиками молодых перед этим, и когда они в отключке, он заставляет их делать все более и более омерзительные штуки. А сам довольствуется тем, что смотрит. Ему очень нравилось, когда я жестоко обращался со своими партнершами, что было, то было… Чем извращеннее это происходило, тем больше ему нравилось. Нэт искал не только удовольствия для себя: ему хотелось, чтобы плохо стало нам. Первым удовольствием для него было развращать нас, портить нас… в качестве… личностей… человеческих созданий…

Внезапно меня бросило в холод. Я содрогнулся при мысли о том, что Наоми попала к ним в руки. О том, что они с ней делали. Обо всех ублюдках, которые были в церкви и преспокойно слушали священника со всей мерзостью, сидящей у них внутри.

— А другие, кто там еще находился? — спросил я.

Кьюзик пожал плечами:

— Вы же видели, они носят маски… И они не разговаривали. Никогда. За исключением нескольких дамочек, которые визжали, как старые хавроньи…

— Ты никого не узнал?

Шейн задумался:

— Было дело. Одного рыбака с Оркаса, он сам назвал свое имя. Еще Хоуи, бармена из «Веселого Роджера», из-за его татуировки. Это всё.

Я не верил своим ушам. Паб, куда мы ходим почти каждый день! Наше второе логово! Когда Наоми была там с нами, этот ублюдок знал — он в этом участвовал, видел ее без одежды в руках других мужчин… Маяча за своей стойкой, он, возможно, вспоминал самые лучшие моменты…

— Там были и другие такие же молодые, как ты?

— Ага. Но не моего возраста и не здешние, иначе я узнал бы их. Впрочем, в первый раз какой-то тип зацепился с аптекаршей языками насчет моего возраста, и она соврала, сказав, что я старше, но мужик не поверил…

Внезапно я подумал о том периоде времени, когда появились первые шрамы. И о переменах в Наоми… Она угрожала их разоблачить? Поэтому ее и убили? Я поделился с остальными своими сомнениями.

— Есть только одно средство узнать это, — произнес Шейн ледяным тоном.

— Хардинг, — так же холодно ответил Чарли.

— Он выкинет нас вон, — хмыкнул Джонни. — Так и сделает.

— А потом? — возразил Шейн. — Кого, на хрен, волнует, нравится ему это или нет? Если вы еще не забыли, она была убита, черт подери. Мне кажется, что ситуация требует радикальных мер, разве не так? И мне кажется, надо показать, что у вас есть кое-что в штанах, парни. Сейчас или никогда. Я не о тебе, Генри. Ты это уже доказал там, наверху.

* * *

Курс драматического искусства Нэта Хардинга проходит три раза в неделю в бывшей методистской церкви на Мад-Бэй-роуд — до ужаса грязная дорога на Байи. Подходящее название, вам не кажется? Дождь уже прекратился, когда мы направлялись на юг острова, оставив позади зеленые возвышенности Эгл-Ридж-голф и загородный клуб. Ехали по мокрому шоссе, полному ям, трещин и сухих листьев, которые прилипали к шинам и были цвета — и размера — кухонных перчаток.

Церковь возвышается в стороне от дороги, перед полукруглой аллеей с обелиском посредине. Деревянное здание едва ли больше загородного павильона с современной колоколенкой над треугольным фронтоном.

Когда мы прибыли на место, уже стемнело. Крыльцо освещала лишь одинокая лампочка. Над входом было написано: «1905». Вокруг бесконечная равнина и лес, уже погруженный во тьму. Перед церковью было припарковано около десятка машин.

Постаравшись не хлопать дверцами, мы молча приблизились к окнам, ступая по мокрой, раскисшей от воды лужайке. Я бросил быстрый взгляд внутрь, остальные последовали моему примеру; то, что открылось нашим взорам, повергло нас в состояние шока. В зале со стенами и полом из необработанного дерева извивались тени, одни вокруг других, медленными таинственными движениями. Босиком, одетые во все черное, они молча скользили по паркету. Как и на видео, на каждом была белая маска, придающая персонажам вид, особенно вызывающий тревогу. Большинство из масок не выражало ничего, ни радости, ни печали. Но три составляли явное исключение: наморщенные лбы, горькие складки в углах ртов и нахмуренные брови выражали глубокую скорбь. Никто не улыбался. Единственный свет исходил от двух настенных светильников в форме тюльпанов, за каждым из участников действа следовали темные тени, которые смешивались друг с другом на полу.

Даже сквозь оконные стекла можно было расслышать музыку. Я узнал ее: «Вечный свет» Мортена Лоридсена — знаменитого музыканта, который часть года живет на островах. Я нашел эту постановку особенно зловещей, в этом было что-то роковое — я подумал о видеозаписи. Во влажном вечернем воздухе я ощутил дрожь.

Я попробовал опознать Нэта Хардинга, но не задерживаясь, так как не хотел, чтобы нас застали. На этот раз занавески были широко открыты — не факт, что все это закончится оргией. Я только отметил, что мужчин и женщин примерно равное количество. Я повернулся к остальным, и Шейн сделал нам знак. Мы обогнули здание, ступая по густому ковру опавших листьев, накопившихся здесь за много осенних сезонов. Позади, на краю леса, темнота казалась особенно глубокой, но было еще достаточно светло, чтобы найти дверь служебного входа, к которой вели три ступеньки. Шейн осторожно потянул решетчатую створку, и легкий скрип, который при этом раздался, заглушила раздающаяся изнутри музыка. Прямо перед нами возникла узкая лестница, и Кьюзик начал подниматься по ней. Мы последовали за ним. Наверху был балкон, идущий по периметру зала. Пригнувшись, мы доползли до самых перил. Внизу тени продолжали молча двигаться, изображая таинственную пантомиму… что именно? Я не имел ни малейшего понятия — скорее всего, каждый предавался свободной импровизации, уйдя в себя.

Сердце билось как сумасшедшее.

Что они делают?

Что стараются изобразить?

И вдруг я понял. Лоридсен… «Вечный свет»… Маски без выражения на лице и среди них опечаленные лица… Они были заняты тем, что отдавали Наоми последние почести. Пантомимой они изображали траур… По-своему.

Творческий человек, кем бы он ни был, стремится постичь тайну жизни и смерти, выразить непостижимое и свое горе. Я ни секунды не сомневался, что идея исходила от самого Нэта Хардинга, и внутри поднялся гнев. Что этот тип знает о Наоми? Да он ей в отцы годится! Что за показуха — сделать из ее смерти спектакль? Как он осмелился?!

Затем все внезапно остановилось. Музыка. Пантомима. Они обулись, торопливо попрощались друг с другом и по одному ушли. Снаружи послышался звук моторов. Две маски еще тихонько побеседовали, затем первая ушла, и второй участник остался один посреди зала. Он не шевелился. Это была одна из грустных масок. Мужчина. Спортивного телосложения. Хардинг… Притаившись за перилами, я слышал эхо своего тяжелого дыхания. Прогнав охватывающее меня чувство неловкости, я вышел из укрытия. Движение не укрылось от мужчины, и он поднял глаза к балкону. Шейн, Чарли, Джонни и Кайла тоже выпрямились.

Тогда Нэт Хардинг поднял маску на лоб.

— Клуб пятерых, — спокойно провозгласил он.

* * *

Мы устроились в задней комнате. Обычная кухня. В оконных стеклах, к которым снаружи липла темнота, отражались наши лица в мертвенном свете неоновой лампы. Воспоминание о первоначальном предназначении этого здания — распятие, висящее на стене над холодильником. Хардинг открыл шкаф, вынул бутылку польской водки и налил себе в стакан для воды, валяющийся рядом с раковиной. Поднес его к губам.

Это был первый раз, когда я видел его так близко. И… как бы это сказать? Крутая мужественность, легкий налет богемы, шарм интеллектуальности и креатива, соблазнительность, безразличие с примесью мощной сексуальной привлекательности — все это присутствовало. Но с этого расстояния были более различимы старение, сомнение, усталость от того, что столько раз видел, как мечты обращаются в пепел. Глядя на него, я поймал себя на мысли, что одновременно вижу, как он выглядел в двадцать лет, когда был любимцем публики с театральных курсов, и каким он станет еще через двадцать лет, когда алкоголь, допинг и наркотики окончательно уничтожат его обычную красоту. В его нынешние сорок эти две маски еще накладывались друг на друга, но это ненадолго.

Внезапно я догадался, что Наоми могла найти в нем. Карикатура на творческого человека, каким его изображает кино и телевидение. Оболочка без сердца, изображение на глянцевой бумаге.

Хардинг отпил c половину стакана, как если бы пил воду, поставил его и долго смотрел на нас, все еще в своей маске на лбу. Затем зажег сигарету, выпустил дым сквозь сжатые губы:

— Что вы хотите?

Хороший вопрос. Я толком не думал, что скажу ему. Возможно, он недостаточно талантлив для карьеры, о которой мечтал, но при этом далеко не дурак. Он не позволит себя уболтать. Значит, самое лучшее — спросить обо всем прямо в лоб.

— Мы пытаемся понять, что произошло, — сказал я.

— Она была убита и, без сомнения, изнасилована, — ответил Хардинг. — Вот что произошло.

Второго с ней не происходило. Это я знал. Знает ли он, что я это знаю? В этом случае притвориться незнающим — неплохая стратегия…

— Судя по виду, тебе на это плевать, — сказал Шейн, голос которого был напряжен до предела.

Хардинг не моргая посмотрел на него:

— Вовсе нет. Я очень любил Наоми…

— Особенно когда она приходила на твои милые вечеринки.

Удивленным Нэт не выглядел. Примерно секунду он разглядывал Шейна с неприличным заговорщицким выражением. Затем улыбнулся:

— И ты тоже там был. Я тебя узнаю.

Эти двое молчаливо в упор посмотрели друг на друга. Хардинг не опустил глаза.

— Ты помнишь? Любишь их встряхивать, а?

Его голос — свистящий, слащавый. Уголком глаза я следил за Шейном.

— Да… я помню тебя…

Судя по всему, Нэт не боялся ничего на свете. Он снова улыбнулся. Я увидел в его глазах отблеск — неприятный, звериный и чувственный.

— Только не говори мне, что забыл…

Не успел он сделать хоть что-то, как Шейн впечатал кулак ему в нос, и тот буквально взорвался, заливая потоком красной крови рот и подбородок своего хозяина.

— Черт, да ты больной!

Хардинг поднес руку к лицу, посмотрел на кровь, окрашивающую ему пальцы, и взглянул на нас с мрачной яростью.

— Кем, вы думаете, была эта маленькая святая, ваша подружка? — произнес он свистящим вызывающим голосом. — Сейчас я вам расскажу, какой она была…

С этого мгновения все и полетело к чертям. Шейн ударил его во второй раз, и в ответ Хардинг бросился на него. Удары сыпались с двух сторон, но у Шейна получалось лучше: в школе он занимался боксом и знал, куда бить и как. Всем в школе известно, что он опасный боец. Но Хардинг тоже не был лузером. Я видел, как Шейн получил удар правой, от которого пошатнулся. Потом эти двое схватились друг с другом, опрокидывая на своем пути стулья, шатаясь, пьяные от гнева. Мы с Джонни бросились на Хардинга, чтобы помочь Шейну, а Кайла орала, чтобы мы остановились. Удары сыпались в двойном количестве. Вслепую. Лавина, от которой у меня заболели фаланги пальцев. Было видно, как лицо препода становится уродливым и опухшим, превращаясь в окровавленную массу, как его ярость сменяется паникой. Его ударили еще несколько раз, на этот раз ногами, когда он упал и оказался в сидячем положении, привалившись к кухонной мебели. Попытались его достать, когда он пополз между стульев под ненадежное укрытие стола. Я наступил на одну из его лодыжек, перенеся вес всего тела на ногу; Шейн изо всех сил разбил пальцы его левой руки ножкой стула. Нэт выл, чтобы мы остановились, но мы носились вокруг стола, будто фанатики, безумные от гнева, снося все на своем пути.

Это продолжалось достаточно долго. Вырвавшийся наружу вихрь злости и жестокости мог бы завести нас слишком далеко, и мы совершили бы непоправимое. Все это время Кайла умоляла нас остановиться, а Хардинг метался, выискивая дыру, куда бы спрятаться. На этом все и остановилось.

Все высокомерие и цинизм разом покинули его. Ему было страшно. Он думал, что его сейчас убьют, — и, может быть, через несколько секунд эта мысль посетила бы и нас самих.

Его глаза превратились в две щелочки между распухшими веками, нос стал пурпурной картофелиной, на открытой правой скуле и на горле было полно синяков. От крови на его футболке образовалось темное пятно. Он встал нам навстречу с глазами, полными лопнувших капилляров.

— Что вы хотите, черт вас подери? Что вы хотите?

Я был на последнем издыхании и хватал воздух открытым ртом, опираясь бедрами и руками на стоящий позади меня рабочий стол. Моя грудь поднималась, щеки заливал пот.

— Правду, — сказал я, переводя дыхание.

Пальцы горели, бегущий по венам адреналин вызывал дрожь, будто мне было холодно. Хардинг попытался вытаращиться, но у него это ни капли не получилось.

— Какую еще правду? Я не спал с Наоми… Что вы себе думаете, господи боже мой? Там, где она есть, думаете, она вас сейчас услышит? Вы ее лучшие друзья, черт подери!

Честно говоря, такой ответ нас немного сбил с толку. Я схватил его за ворот пропитанной кровью футболки, и тот порвался.

— Мы смотрели видео с вашими групповухами! Она там была!

— И что? Если б вы досмотрели видео до конца, то узнали бы, что ничего не произошло! Она всего раз и приходила. — С этими словами Нэт подвигал рукой перед собой, словно желая защититься от нового удара. — Это правда, она разделась… Но на этом все и закончилось! Если б вы просмотрели все видео, вы это знали бы… Она не участвовала — удовольствовалась тем, что смотрела… Она ушла спустя четверть часа. И больше не возвращалась!

— Врешь! Правда в том, что Наоми все рассказала своей матери и вы устранили их обеих!

Хардинг казался удивленным.

— Нет! — возмутился он с внезапной горячностью. — Это неправда! Она приходила всего раз! Мы никогда больше не виделись… Я думаю, она пыталась определить лицо под маской, кое-кого узнать. Она приходила сюда за этим…

— ДА? — взвыл я.

Нэт внимательно посмотрел на остальных, а затем его взгляд остановился на мне:

— Ты. Она хотела знать, нет ли там тебя… Думаю, в последнее время она пыталась выяснить, кто ты на самом деле.

* * *

Всех нас это успокоило, и в первую очередь меня. Я спросил себя, не было ли это тоже стратегией.

Но потом вспомнил фразу Наоми, сказанную на пароме: «Я обнаружила, кто ты такой».

В это время Кайла смочила тряпку под краном, встала на колени рядом с Нэтом, чтобы обтереть его лицо, — сильно избитое и все в ушибах. Хардинг вздрогнул, когда она задела его скулу.

— Полегче, — прошептал он. — Полегче. Спасибо…

Затем снова оторвал взгляд от пола и посмотрел на нас.

— Как у вас оказалось это видео?

Я вспомнил о предупреждении Даррелла.

— Я не имею права это говорить.

Он изучающе поглядел на каждого из нас.

— Тогда вот что: вы его знаете?

Я поднял брови.

— Кого?

— Ворона, так его…

Мозги у меня начали работать. По словам Даррелла, он готовился шантажировать участников вечеринок, но у него не было времени это сделать… Его опередили…

— Какой ворон? Вас шантажируют?

— Не вешайте мне лапшу на уши! Вы его знаете, потому что смотрели это видео… Это вы?

— Мы что?

— Шантажисты, черт… Ай! — вскрикнул Нэт, когда Кайла притронулась к его сломанному носу. — Повнимательнее! — Он снова успокоился. — Прошу прощения.

— Какие еще шантажисты? — спросил Шейн. — Объяснись, грязное дерьмецо. Видеозапись, которую мы смотрели, ты никогда не получишь. Так о чем ты там говоришь, сволочь?

На короткое мгновение Хардинг казался таким же растерянным, как и мы. Задумался.

— Ворон находится на этом острове, — наконец бросил он. — Это тот, кто знает маленькие секреты обо всех. Человек, который рассылает мейлы и шантажирует местных жителей. Кто это такой, никто не знает…

Мы все переглянулись. Потом я перевел взгляд на темноту за оконным стеклом, будто Ворон, о котором мы только что говорили, мог прямо сейчас шпионить за нами.

— Многие из участников наших… вечеринок уже получили от него электронные письма. Они перестали к нам приходить. И они заплатили. Из-за этого уже несколько месяцев мы не устраивали встреч. Люди боятся…

— Ты хочешь сказать, что эти отвратительные жирные боровы и старые шлюхи наложили в штаны, так? — проскрипел Кьюзик. — Извини, но посочувствовать не могу… Ты не такой расчетливый, раз зовешь сюда несовершеннолетних, а?

Хардинг напрягся.

— Молодые, которых сюда приглашают, — совершеннолетние. И они не отсюда. Дураков здесь нет… Наоми и ты — это была ошибка… Наоми настаивала, пристала с ножом к горлу, желая участвовать. А когда она чего-то хотела, отказать ей было очень трудно. Я слишком поздно понял, чего ей хотелось на самом деле… А в твоем случае так захотела аптекарша Клодетт. Я едва не отказал, но она вела себя очень настойчиво… Ты ей пришелся по сердцу, Шейн.

Затем он обратился к Кайле:

— Под раковиной есть тазик… будь добра.

Она принесла его, и Хардинг выплюнул туда черную кровь, смешанную со слюной и, как мне показалось, с осколками зубов.

— Вернемся к этому типу, — сказал я. — Шантажист… У вас нет каких-нибудь догадок, кто это может быть?

Нэт уставился на меня с таким видом, будто спрашивал себя, не блефую ли я.

— Разумеется, я думал о многих людях, — наконец ответил он. — Но нет, об этом я ровным счетом ничего не знаю… Кем бы он ни был, он весьма хитер. — Еще на полсекунды Хардинг ушел в себя. — Это кто-то такой, кого не заподозришь. Совсем… Полагаю, это тот, кого практически не замечаешь. Скрытный, неприметный. А еще он обладает определенной информацией.

Я внимательно посмотрел на него. Сам не зная почему, я будто снова увидел мать Чарли в церкви… Ее любезную улыбку… По-своему красивая женщина — не такой кричащей красотой, как аптекарша: более сдержанная, трудолюбивая и не бросающаяся в глаза. Но она видит в своем магазине весь Гласс-Айленд.

— Этот человек наслаждается властью, которой обладает, — продолжал Хардинг. — Полагаю, это не только деньги. Он чувствует себя в некотором роде хозяином острова. Тем, кто распоряжается жизнью и смертью его обитателей, тем, кто может разрушить их существование, их карьеру, семью, репутацию… У него абсолютная власть, все у него под контролем. Это царство прозрачности, парни… Мы требуем ее от тех, кто нас представляет, но многие ли среди нас готовы применить ее к себе, а? Все наши маленькие секреты выставлены напоказ. Именно к этому и движется общество, черт. Этот мерзавец всего лишь немного всех опережает… — Он протянул руку. — Вы можете мне помочь?

Кайла подхватила его под мышку и помогла встать. На лице Нэта появилась гримаса боли. Мы даже не пошевелились.

— Без сомнения, сейчас он испытывает ощущение вседозволенности, ему хочется похвастаться, поиграть с огнем, скоро он начнет совершать ошибки…

Нэт оперся на раковину и вновь внимательно посмотрел на нас:

— Ну а вы, детишки? Разве вам нечего скрывать? Разве ваши жизни кристально чисты, ни одного самого крохотного секретика? Разве нет чего-то такого, чем вам бы очень не хотелось делиться с другими? Кое-чего, за что вам стыдно… Такого, что вы ни за что на свете не захотите, чтобы об этом узнали ваши приятели и подружки, ваши родители и весь остальной класс? Можете не отвечать, ответ я и так знаю.

— Вы подадите жалобу? — спросил я.

— Учитывая все, что вам обо мне известно? Вы что, издеваетесь? А теперь идите отсюда. Вон.

Хардинг смотрел себе на ноги. Выглядел он опустошенным. Мы все тоже.

Не говоря ни слова, мы вышли через парадную дверь.

Ошеломленные, не веря тому, что услышали.

Этот остров — который, нам казалось, мы хорошо знаем, который весь исходили за долгое время, — понемногу открывался нам с другой стороны: потайной, куда более зловещей… Поднимая куда больше вопросов: подозревала ли меня Наоми в том, что я — тот самый шантажист? Была ли это она? Стала ли она сама жертвой шантажа? Как сказал священник в церкви: «Нас ждет ночь». Нет, не совсем так: она уже здесь.

23. Разговор

Ноа Рейнольдс вошел в «Веселого Роджера» и поискал глазами Бернда Крюгера.

Шериф сидел за столиком в глубине, за баром возле печки. На нем были синяя ветровка и коричневые брюки. Ноа пробежался взглядом по залу. На обшитых панелями стенах висели рыболовные сети, мишени для игры в дартс, старые рекламные объявления и даже меч-рыба из пластика. У барной стойки на табуретках сидели два типа в бейсболках, и две девушки в джинсах — в бильярдной. Здесь царило приятное тепло; это сразу ощущали все, кто входил с улицы: языки пламени лизали черное стекло печи. Был воскресный вечер, и в полумраке четыре экрана телевизора одновременно передавали или показывали в записи матчи выходного дня: бейсбол, баскетбол, футбол, соккер…

— Привет, Бернд, — сказал Ноа, присаживаясь.

— Давно я тебя не видел, Линкольн, — заметил Крюгер, энергично пожимая ему руку.

Это было прозвище Ноа, когда они оба служили в департаменте полиции Сиэтла: Крюгер — в отделе краж и ограблений, Рейнольдс — в убойном отделе. Его дали из-за удлиненного лица, книжек, которые валялись по всему кабинету. А может быть, из-за внешности Великого Инквизитора. Большинство сотрудников департамента полиции завидовали послужному списку Ноа и по этой причине имели обыкновение отпускать саркастические высказывания за его спиной. К этому стоит добавить, что он никогда не присоединялся к компаниям после работы, что у него не было чувства юмора и за ним не числилось никаких связей, поэтому тогда о нем ходило немало слухов.

— Ты не спрашиваешь, что со мной стало?

— Я в курсе. Слышал, ты в наших краях уже несколько дней… и что ты теперь в частном агентстве… Что тебе от меня нужно, Ноа?

— Мальчишку, — ответил Рейнольдс.

Он решил играть в открытую, надеясь, что шериф активно поддержит разговор, но тот ничего такого не сделал. Он предпочитал дать Ноа высказаться.

— Грант Огастин — это тебе о чем-то говорит?

Крюгер пожал плечами, обозначая неведение или безразличие. Затем поднял глаза на телеэкран.

— Тип, который сделал себе состояние, работая на сектор обороны. Баллотируется на пост губернатора Вирджинии. Ко мне-то это как может относиться?

— Несколько лет назад у него отняли сына. Сразу после рождения… С тех пор он повсюду его ищет.

Крюгер не продемонстрировал ни особенного интереса, ни даже вежливого внимания.

— Некоторые сведения, которые мы получили, наводят на мысль, что мальчик может находиться на одном из островов…

На этот раз Ноа мысленно отметил, что ему удалось возбудить любопытство у собеседника. Крюгер опустил глаза на него:

— Сын, говоришь?

Он спросил это, вкладывая в голос всю бесстрастность, на какую только был способен.

— Исчез сразу после рождения… Какая, однако, история… И сколько ему лет сейчас?

— Шестнадцать.

— И ты здесь для того, чтобы его найти?

Ноа кивнул. Крюгер задумчиво посмотрел на него:

— У тебя есть какие-нибудь догадки, когда он прибыл сюда?

— Ни малейшей. Это могло быть и шестнадцать лет назад, и в прошлом году…

— Странная она, твоя история.

— Знаю.

— Похищение ребенка… А почему твой Огастин не обратится в ФБР?

— Мой… наниматель… не хочет спугнуть дичь… он самый крупный подрядчик Агентства национальной безопасности, — объяснил Ноа, подмигивая. — У него больше средств, чем у ФБР и ЦРУ, вместе взятых.

— Ага-ага… как с оружием массового поражения в Ираке и одиннадцатым сентября, так? — возразил Крюгер, подмигивая в ответ. — Если у него столько средств, как ты только что сказал, почему же он до сих пор его не нашел?

Ноа поднял руки в знак капитуляции:

— Хороший вопрос, Бернд. Хороший вопрос…

Крюгер закончил со своим пивом и сделал знак бармену.

— Чего ты ждешь от меня?

— Чтобы ты рассказал о той девушке, которую убили.

— Ты упомянул сына, а не девушку.

— Меня интересует ее дружок…

— Генри?

Ноа будто снова увидел мрачного парнишку с приятелями на парковке у паромного терминала. Однажды тот едва не сбил его с ног в туалете на пароме — и Ноа знал, что парень его заметил. Почему шестнадцатилетний подросток до такой степени держится настороже? Затем он прочел статью в газете…

— У этого парнишки нет профиля на «Фейсбуке» под своим именем, ни одного фото в Интернете — ничего.

— Ты хорошо информирован, ничего не скажешь. Ну и что?

— Тебе это не кажется странным?

Бернд пожал плечами:

— Думаю, у его двух мам очень консервативные взгляды на то, что хорошо, а что плохо для их мальчугана. А у тебя, Ноа, все еще нет детишек? Как там Элизабет?

Рейнольдс промолчал.

— Он воспитан двумя лесбиянками? — спросил он.

Крюгер кивнул.

— Приемный?

Шериф снова сделал утвердительный жест.

— Как они выглядят?

Бернд опять пожал плечами:

— Одна — миниатюрная брюнетка, другая — крупная блондинка. Они держат за городом мини-гостиницу. Блондинка работает в Редмонде, чтобы прокормить семейство… Брюнетка еще играет на виолончели, если это может тебе как-то помочь, — добавил Крюгер, изобразив пантомимой игру на музыкальном инструменте.

— Какой возраст?

— Около сорока…

Ноа почувствовал, что его волнение нарастает. Неужели возможно, чтобы он так легко попал в яблочко?

— Этот мальчишка из числа ваших подозреваемых?

Крюгер поколебался. Он не особенно любил Ноа, но в то же время ничего не имел против него. Рейнольдс в свое время был хорошим полицейским.

— Более того, он у меня подозреваемый номер один, — сказал он.

— Поясни…

— Девчушка была беременна.

Труднее всего Ноа оказалось скрыть, что кровь бросилась ему в лицо. Внезапно он почувствовал покалывание в ногах. Боже мой, кто говорит «эмбрион», говорит… ДНК!

— А вскрытие? Кто им занимался?

— Шац.

Сегодня точно его день! Доктор Фрейзер Шац, главный судебно-медицинский эксперт службы судебной медицины округа Снохомиш. Несколько раз Рейнольдс работал с ним, когда был полицейским убойного отдела. Они всегда хорошо ладили. В нем легко угадывался компетентный специалист. Вопрос буквально жег Ноа губы. Но его следовало задать как можно небрежнее, как если б речь шла о малосущественной детали.

— Если она беременна, полагаю, вы пытаетесь узнать, кто отец…

Бернд в упор посмотрел на него.

— Я не вчера на свет родился, Рейнольдс. Я прекрасно знаю, о чем ты думаешь. Да, мы храним ДНК эмбриона, и да — мы собираемся осуществить отбор проб, чтобы сравнить ее с ДНК всех жителей острова мужского пола. Как только сверху дадут разрешение. В этом смысле у них немного заедает. Что касается остального, я не хочу ничего знать о том, чем ты занимаешься, понятно? Обсуждай это с Шацем, хорошо? Если немного повезет, он будет в хорошем настроении. Я абсолютно не в курсе, и этого разговора не было.

Сказав это, Бернд Крюгер положил купюру на стол, встал и покинул бар.

24. Ночь

В эту ночь я вышел в море. Мне было необходимо размяться. Гроза резко успокоилась, оставив после себя спокойную водную гладь, как это часто бывает на островах. Я слышал, что мамы спят, и прокрался наружу. Каяк я дотащил до самого берега.

Косатку я не увидел. Я спокойно греб, не напрягая силы из-за боли, которая просыпалась при малейшем движении; мой каяк скользил по черным водам с почти неразличимым шипением. Не было никакого другого шума, кроме легкого плеска воды о скалы; я был тенью среди теней. Я обогнул мыс Лаймстоун-пойнт, поднял глаза к самой верхушке маяка над металлическим основанием и заметил расколотое стекло. Птица… Не первая, не последняя. Каждый год, привлеченные мощным фонарем, буревестники гибнут, становясь жертвами своей любви к свету.

Ночной холод был резким; луч маяка разрезал темноту, будто большой разделочный нож. Я оставил его позади.

Теперь ночь разворачивалась передо мной всеми оттенками черного цвета, серого и голубого — холодного и гнетущего. Маяк на оконечности острова; вокруг расстилается пролив и с другой стороны — черные силуэты Оркас-Айленд, Крейн-Айленд и Шоу-Айленд. Здесь я знал каждый ручей, каждую скалу. Хорошо знакомый пейзаж успокаивал меня — вдалеке от видеокамер, обвинительных страничек на «Фейсбуке» и подозрений полиции. Почти такие же неощутимые, как армия привидений, деревья леса проскальзывали на берегу в темноте.

Одновременно с этим, двигаясь под небом, усеянным звездами, я пытался понять, почему Наоми начала расследование касательно меня без моего ведома и какое отношение имели результаты расследования к ее смерти. Я снова подумал о шантажисте… Может быть, убийца именно он? Наоми разоблачила его? «Это кто-то такой, кого не заподозришь», — как сказал Хардинг. Мне казалось, что тот, которого мы ищем, похож на кота: молчаливый, незаметный, он проходит близко и неслышно. Этот субъект все время, постоянно здесь, каждую минуту, но на него не обращают внимания. И он был на пароме…

В этот самый момент что-то большое, молчаливое и быстрое задело мою лодку почти у самой поверхности, чтобы затем снова погрузиться в темные глубины вод. Его появление вызвало звук — короткий и будто шелковистый, а затем снова наступила тишина. Вот такой и человек, которого мы ищем: тень, она всегда рядом, никогда не удаляется, непредсказуемая. Пришедшая из глубин наших страхов и наших секретов. Я вздрогнул и описал круг, чтобы вернуться.

Уже оказавшись у себя в комнате, сел в изголовье кровати, собрал вокруг себя подушки и покрывала, словно для защиты от внешнего мира, спрятав подбородок под лоскутное одеяло, будто мне десять лет. Мне казалось, что на стенах снова оживали черные, сверкающие глаза ребенка из «Проклятия», высокий силуэт Макса фон Сюдова из «Изгоняющего дьявола», очень напомнивший мне того типа на пароме, а еще беспокойная парочка Грегори Пек и Ли Ремик из «Омена».

Ранним утром, когда на сереющем небе появились первые проблески зари, я не пошевелился и встретил новый день с тем же облегчением, что путешественник, поспешно пересекающий дикую местность, кишащую вампирами, как пациент в больнице, который пережил еще одну ночь, полную боли и одиночества.

* * *

Я позвонил Ловизеку в школу, чтобы сказать ему, что не чувствую в себе сил приехать в этот понедельник. Он проявил понимание. Я поблагодарил его за выступление в церкви.

— Это была не просто речь по случаю, — сказал он. — Знаешь, мы с отцом никогда не ладили между собой. А затем, когда он умер, я осознал, что любил его, несмотря на все различия между нами… По зрелом размышлении я думаю — это потому, что, видишь ли, легче любить того, кто уже умер… Ужасно это говорить, но есть такие люди, которых легче любить мертвыми, чем живыми. А есть и другие: те, чья смерть оставляет огромную пустоту. Нам будет ее очень не хватать…

Я понял, что сейчас директор говорит в той же степени о своей дочери, что и о Наоми.

* * *

Все утро я предавался безделью: остался в ванне с романом Луизы Пенни,[45] пока вода не стала холодной, поиграл в стратегическую игрушку, полазил в Интернете, ответил на эсэмэски Чарли, Шейна и Кайлы, спрашивающих, куда я пропал. Мама Лив как минимум трижды приходила спросить, как я себя чувствую и не хочу ли что-нибудь поесть. Собираясь за покупками, она предложила сопроводить ее, но я отказался.

Едва затихли звуки мотора «Вольво», я спустился к себе в кабинет. У Лив и Франс тоже было по кабинету в конце коридорчика, который отходил от общей гостиной. У Лив там есть лишь найденный на распродаже старый рабочий стол, на котором стоит разноцветная стеклянная лампа, и шкаф-картотека с металлическими ящиками для подвесных папок.

Он оказался незапертым. Франс сейчас в Сиэтле. Я начал быстро рыться среди папок, полных счетов, официальных писем, выписок из банковских счетов и еще кулинарных рецептов, которыми Лив пользовалась, готовя завтраки. И не нашел ничего, что могло бы как-то прояснить тот телефонный разговор.

После обеда я не стал ждать, когда она отправится на свою встречу, чтобы за ней последовать: я отметил это место на интернет-карте. Я знал, что между паромом и дорогой в Маунт-Вернон по крайней мере полтора часа пути. Затем я вскользь заметил, что хочу прогуляться. Лив высунула голову из кухни:

— Ты уверен, что все хорошо, Генри?

Я сделал знак, что да, и вышел. У меня в запасе было добрых два часа. Я не хотел привлекать ее внимание, хотя и не видел, каким образом мог бы возбудить в ней хоть малейшее подозрение.

На пароме я обнаружил, что вокруг острова крутятся вертолеты и лодки береговой охраны и таможни. Они ищут мать Наоми, они думают, что она мертва. Я остался стоять там, на одной из внешних палуб, на ветру, наблюдая за их передвижениями и за всей этой суматохой под серым небом, испытывая странное чувство, что у всех в каком-то уголке сознания приколота к стене фотография идеального подозреваемого: меня.

* * *

Кафе «У Ширли» находилось совсем рядом с Пятой магистралью, в торговой зоне «Маунт Вернон», где, помимо всего прочего, расположились отель «Бест Вестерн», кафе «Ди Кью», «Бургер-Кинг», автомойка «Квик-энд-Клин» и станция техобслуживания «Шелл». Там было полно местечек, где можно спрятаться, я выбрал стоянку автомобилей у «Бургер-Кинг», находящуюся на достаточном расстоянии, чтобы не отсвечивать, но оттуда прекрасно просматривался вход.

Небо приобрело зеленоватый оттенок из самых любопытных, и просветы между кучами облаков казались окрашенными одним из фильтров, которыми пользуются в «Инстаграме». Глубоко вдохнув, я вышел из машины. Затем прошел до перекрестка в сотне метров отсюда. На высоте «Ди Кью» пересек четырехполосное шоссе и через пустое пространство направился к «Ширли».

Фасад, обшитый вагонкой, выкрашенной в светло-голубой цвет, знавал лучшие дни. Перед ним было припарковано много машин, что вряд ли мне на руку. Я толкнул стеклянную дверь. Внутри длинный алюминиевый коридор, пролегающий напротив входа, двое сотрудников в маленьких бумажных шапочках, справа — штук двадцать столов и отдельных кабинетов с банкетками, обитыми искусственной кожей. Клиентов трое: пара у окна и мужчина, сидящий один в кабинете. Единственное стратегическое преимущество: толстые занавески частично закрывают окна, как и входную дверь, и это место окутывает сдержанный полумрак, рассеиваемый лишь маленькими светильниками. Я узнал музыку — громкую, — звучавшую из мини-колонок: «Элис ин чейнс».[46]

— Здравствуйте, — обратился ко мне один из сотрудников кафе.

— Я сейчас приду…

Я вернулся к машине. Вовремя, так как, пересекая дорогу, я заметил, что по автостраде приближается «Вольво» Лив. Когда она проезжала мимо меня, я пригнулся, а затем свернул к перекрестку и встал на парковке «Ширли».

Бросив взгляд, я увидел, как Лив выходит из «Вольво» и исчезает за дверью ресторана.

Теперь все становилось сложнее. Вернуться туда означало чертовски рисковать. Я представил себе лицо Лив, когда она увидит меня здесь. Естественно, она сделает вывод, что я не только подслушал ее телефонный разговор, но еще и последовал за ней сюда с намерением и дальше шпионить. Поверьте, меньше всего на свете мне хотелось получить разнос от Лив Майерс, своей приемной матери: на свете есть мало испытаний, избежать которых мне хотелось бы сильнее, чем этого. Ростом Лив — метр пятьдесят восемь, но из нее получился бы прекрасный прокурор в суде или в ток-шоу. Когда она сердится, в ней есть что-то от Юпитера, и все, кто испытал ее порывы гнева на себе, по мере сил стараются их избежать. Лично я никогда не давал ей повода выйти из себя, но знаю, как она разбирается с другими. Я будто снова увидел бестактного автомеханика, вспомнил сексистское и гомофобное замечание пьяницы из Ист-Харбор во время государственного праздника. И, по моему скромному мнению, они тоже до сих пор это вспоминают.

Я не осмеливался представить себе ее реакцию. Мне не хотелось об этом даже думать. «Какими бы ни были причина или страх, их все равно необходимо преодолеть», — как говорит тренер по саморазвитию Энтони Роббинс. Ну да, такие штуки проще сказать, чем сделать… Я осознавал, что мое послушание проистекает из единственного источника: страха, который Лив мне внушала. Остановившись в коридоре, я немного поразмышлял. Кроме парочки, в баре был единственный мужчина. Его я едва разглядел, но мне показалось, что ему около сорока, у него седоватые волосы, а главное, он сидел в кабинете лицом к входу. Что означало: волей-неволей Лив будет вынуждена сесть к входу спиной, и передо мной именно тот человек, с которым она собирается встретиться.

Кто же еще?

Я подождал пять минут, но рядом с «Вольво» не припарковалось ни одной машины. Я был уверен, что этого мужчину не видел никогда в жизни; следовательно, даже если Лив когда-либо показывала ему мое фото, очень маловероятно, чтобы он меня узнал. Напротив меня, над шоссе, огни светофора сменились с красного на зеленый, с зеленого на красный, поток машин остановился, затем снова двинулся, будто большая волна на ускоренной съемке.

Я подумал о соседнем свободном кабинете, отделенном от того, где сидел мужчина, всего лишь перегородкой. Но что произойдет, если Лив повернет голову как раз тогда, когда я буду входить и служащий скажет «здравствуйте»? А вдруг она узнает мой голос, когда официантка будет принимать у меня заказ? Или если она уйдет раньше, пройдя перед моим столиком? Слишком рискованно…

Затем случилось маленькое чудо. В течение последующих пяти минут с автострады одновременно съехало множество грузовиков и оттуда вышли около десятка парней, с виду рабочих или лесорубов. Шумно переговариваясь, они направились к «Ширли». Оттуда, где находился, я мог слышать все их разговоры. Затем наступила очередь чудовищного тридцатисемитонного «Питербилта», за которым с лязгом и громыханием следовал другой мастодонт, с платформой, нагруженной целой горой пней. Его тормоза издали громкие вздохи, когда он остановился на парковке. Оба шофера последовали примеру рабочих.

Судя по всему, наступил час пик; я лишь прибыл немного раньше.

Я решился.

Пересек дорогу и парковку и вошел в зал на полминуты позже дальнобойщиков. Двоих сотрудников кафе в коридоре больше не было, они занимались обслуживанием. Бросив взгляд в сторону кабинета, я ощутил, как сердце у меня подпрыгнуло: Лив находилась там, она сидела напротив этого типа. Соседний кабинет был свободен… Водители грузовиков, как и рабочие, разбрелись по залу. Я бросился сломя голову и рухнул на самую ближайшую банкетку в нескольких сантиметрах от своей матери, которая сидела ко мне спиной, как и я к ней.

Среди музыки и разговоров шум стоял оглушительный, вынуждая повышать голос. Обратной стороной медали было то, что из беседы я слышал только обрывки.

— …беспокоюсь… стал таким большим… Жюстина… наши следы?.. — проговорила Лив.

— …уверена? — ответил мужчина.

— …Франс видела… много раз на… пар… я… улицы Ист… будто… ФБР или… уверена, что… ищет Генри…

Правда ли, что я действительно услышал «Генри»? Она что, в самом деле сказала: «Я уверена, что он ищет Генри»? Или же мой разум воспринял эти слова по-своему, подогнав под свои фантазии?

— Здравствуйте! Вы уже выбрали, что будете заказывать? — внезапно спросила официантка рядом со мной.

Чувствуя, что меня застали врасплох, я посмотрел на меню. На языке жестов дал понять, что не разговариваю, и указал на ее ручку и блокнот. Официантка протянула мне их. Я написал:

«Гамбургер, кола без сахара».

— Очень хорошо. Какие приправы?

Тот же жест.

— Очень хорошо. Это всё?

Я кивнул, девушка любезно улыбнулась и ушла. Я же снова навострил уши.

— …ри сколько лет? — спросил мужчина.

Или, может быть, этот вопрос прозвучал в моем воображении.

— Шестнадцать.

— …рождения?

— Тысяча девятьсот девяносто седьмой.

Эту дату я расслышал очень хорошо — год моего рождения, — но кто знает, на какие трюки способен разум, ведь так?

— …большой… стин…

Эти слоги я слышал уже во второй раз. Что они могли означать?

Я продолжил прислушиваться, но льющаяся из динамиков композиция в исполнении «Перл джем» свела разговор к еле различимым звукам. И снова то же самое: «…ой…стин…» Я попытался сосредоточиться. Жюстина? Что-то с Жюстиной? Вдруг музыка прервалась, и я услышал, как мужчина отчетливо произнес:

— Если же это Огастин…

Музыка возобновилась, разговоры в зале тотчас же поднялись на многие десятки децибел. Кто такой Огастин? Почему беседа все время возвращается к нему? Официантка принесла гамбургер с колой. Я уже вынул купюру и получил сдачу. Попытался уловить другие обрывки разговора, но ничего значимого до моих ушей не долетало.

Поспешно проглотив свой гамбургер, я удрал, не удержавшись и на выходе бросив последний взгляд на мужчину, сидящего напротив мамы Лив.

25. Глаза и уши

Ветхое здание находилось в бедном квартале на окраине Вашингтона, далеко от великолепия Капитолия и Белого дома, на мрачной улице, по обеим сторонам которой стояли склады, загороженные высокой металлической сеткой. Проезжая часть была вся в ухабах, а уличные фонари явно страдали анемией. Черный лимузин «Кадиллак» с пуленепробиваемыми стеклами выглядел чужеродным в этой обстановке облезлой городской окраины. Автомобиль был точной копией президентского «Кадиллака номер один» с ходовой частью грузовика «Джи-эм-си», военным пуленепробиваемым покрытием и шинами «Гудъир» шириной 495 миллиметров, которые могут ехать в спущенном состоянии.

Лимузин медленно повернул и почти бесшумно исчез в наклонном въезде в подвальном этаже здания; бродяга, который топал по булыжникам в нескольких кварталах от дома, спросил себя, не привиделось ли ему это.

Едва роскошный автомобиль остановился, Грант Огастин направился прямо к лифту. С тех пор как началась избирательная кампания, он отказался от лимузина ради более неброского средства передвижения, но не отказывал себе в удовольствии воспользоваться им, отправляясь в столицу.

Выйдя из лифта, Огастин сдержанно поприветствовал охранника в гражданском и углубился в лабиринт обшарпанных коридоров до оснащенной видеокамерой пуленепробиваемой двери безо всяких табличек. Нажал на кнопку, ожидая, когда второй вооруженный охранник откроет ему. Все они — бывшие морские пехотинцы. Это учреждение не имело никакого официального статуса, здание не упоминалось ни в каком качестве, не фигурировало ни в каких документах, не появлялось ни в одном компьютере. Охранник поздоровался с Огастином, который прошел по кишащему людьми коридору, петляя между перенаселенными офисами, которые все имели одну особенность: днем и ночью их освещали неоновые лампы, а окна были закрыты пластиковой пленкой и опущенными шторами.

Наконец Грант достиг комнаты немного просторнее остальных и зажал себе нос, учуяв запах пота, лука и застарелого табака. Центр комнаты был занят большим металлическим столом, стены — покрыты телевизорами: в свете экранов поднимались завитки дыма. Огастин невольно закашлялся. Джей поднял голову. Обе его руки лежали на краю стола, рукава были засучены.

— Какой ужасный запах, — заметил его босс.

— Не любите лук? — шутливо произнес Джей.

— Моя любимая еда, — ответил Огастин. — Ты говорил, что есть какие-то новости?

Кивнув, Джей широким жестом обвел комнату и мальчиков, самому младшему из которых было тринадцать, активно снующих вокруг них.

— Следим в реальном времени за почтой, использованием социальных сетей и прочей деятельностью в Интернете каждого из шестнадцати тысяч жителей этих островов. Все веб-камеры архипелага и паромов, которые их обслуживают. Номера телефонов всех жителей, все электронные счета, разговоры в чатах, фотографии, собранные данные, любые виды деятельности: «Микрософт», «Яху», «Гугл», «Фейсбук», «Палтолк», «Ю-тьюб», «Скайп», «Снэпчат», «Вотсап»… все стекается в эту комнату. «Нуклон» дает нам возможность сортировать телефонные звонки, выделяя ключевые слова, «Карта сокровищ» — мгновенно установить местоположение любого подключенного устройства: смартфона, планшета, компьютера… «Самовлюбленный жираф Тор» и «Мускулистый» — частные сети «Гугла» и «Яху». Все зарегистрировано, отфильтровано, записано, проанализировано…

— Я думал, у тебя есть новости, — настойчиво произнес Огастин свистящим голосом.

Джей развернул в его сторону планшет. Грант наклонился над ним и увидел на экране «Сиэтл таймс».

— Газета… — протянул он. — Это что, шутка?

— Читай.

Глаза Гранта сузились в две щелки, когда он заметил улыбку Джея.

— Пожалуйста, не заставляй меня ждать…

— Рейнольдс хорошо поработал. Можно сказать, что на этот раз ему, похоже, повезло.

— Поясни.

— Читай…

Огастин взглянул на статью:

— «Девушка-подросток убита на Гласс-Айленд»… И что?

— Для нас представляет интерес ее дружок.

Огастин подошел к большой промышленной кофемашине и подставил чашку под один из носиков.

— С какой точки зрения интересует?

— Шестнадцать лет. Воспитан двумя лесбиянками… приемный.

С тех пор как Ноа позвонил ему, у Шимански было время чуть дальше продвинуть свои изыскания. Это просто безумие, что учебные заведения плохо защищают частную жизнь учащихся. Огастин повернулся.

— Нет профиля на «Фейсбуке» под собственным именем, а у пользователя под ником Фанат фильмов ужасов ни фото, ни личной информации, — продолжил Джей.

Глаза его босса вспыхнули.

— Ни одного фото где-либо еще в Интернете…

Огастин поднял брови.

— Также не фигурирует на фотографиях класса…

Джей увидел, что Грант замялся.

— Даже можно подумать, что его нет в школе всякий раз, когда их фотографируют.

Он выдержал пристальный взгляд Гранта.

— По словам Рейнольдса, парнишка — их подозреваемый номер один. Я просмотрел сообщения офиса шерифа и его переписку с окружным прокурором. Там подтверждается то, что мне сказал Рейнольдс…

Теперь зрачки напротив него буквально полыхали огнем.

— Но есть кое-что получше, — добавил Джей.

Пауза, которую он выдержал, едва не вывела Огастина из себя.

— Девушка была беременна.

На этот раз Огастин едва не выронил чашку.

— Господи, — прошептал он.

Его взгляд устремился куда-то за толстые стены этой крепости, на северо-запад, к веренице подернутых туманом островов в тысячах километров отсюда.

— Ты думаешь, это может быть… он?

Шимански пожал плечами:

— Это была бы чертовская удача.

— Просто восстановление справедливости. До сих пор мы добились очень немногого…

— Во всяком случае, этим стоит заняться вплотную. Достаточно совпадающих моментов.

— Если все, что ты сказал мне, верно, у парнишки есть профайл, Джей. Ты хорошо понимаешь, что это значит?

— Да.

— Думаешь, отец — это он?

— А кто же еще? Это его подружка.

— Она могла его обманывать… Этим и объясняется, что он ее убил.

В течение секунды настоящих мучений Огастин спрашивал себя, неужели ему только что невероятно повезло и он наконец нашел сына; одновременно он чувствовал себя таким же невероятно несчастным, ведь едва найденный сын превращается в преступника.

— Полагаю, раз она была беременна, они собираются сделать генетические сопоставления со всем мужским населением острова?

— Завтра Рейнольдс должен встретиться с патологоанатомом, — произнес Джей. — Это один из его старых знакомых. Служба судебно-медицинской экспертизы надежно сохранила ДНК эмбриона для такой цели.

Огастин ударил ладонью по металлическому столу, пролив немного кофе на свои светлые брюки, но даже не обратил на это внимания.

— Нам нужен анализ ДНК, Джей! Сравнение генетических данных эмбриона и моих! Если результат анализа отрицательный, это не значит, что парень — не мой сын… может быть, она спала с кем-то еще, кроме своего дружка… Но если положительный, тогда я являюсь… дедом…

От такой перспективы он потрясенно замолчал.

— На этом острове происходят и другие странные вещи, — продолжил Джей.

Огастин посмотрел ему в глаза.

— Например?

— Несколько дней назад начали просматривать электронную переписку и обмен текстовыми посланиями жителей острова… Я выявил небольшие супружеские измены, скромные объемы незаконной торговли, незначительные махинации… Есть одна более интересная подробность: похоже, их кто-то шантажирует.

— В смысле?

— Мы перехватили много электронных писем. Анонимных, разосланных некоторым адресатам. На этом камне обитает какой-то поганец-шантажист, Грант. Он хитер. Он рассылает письма из интернет-кафе в Сиэтле, Белвью или Эверетте… Никогда не посылает в одно и то же время, никогда — из одного и того же места. Никаких повторений не обнаружено. Все выглядит совершенно случайным. И сообщения рассылаются с телефона с одноразовой картой, всякий раз купленной в разных магазинах.

— Ну и?..

— Среди жертв — и мамы этого парнишки, Генри. Шантажист угрожает им, что обнародует их секрет: секрет происхождения их сына… так он и написал…

— О господи! — воскликнул Огастин так громко, что многие повернулись к нему. — Господи Боже всемогущий! Это он, Джей! Это Генри! Никаких сомнений: это мой сын!

Грант прервался: из его левой ноздри показалась тонкая струйка пурпурной крови.

— Если все так, это подтвердят результаты анализа, — осторожно заметил Джей, пока босс вытирался платком.

— Это он, я тебе говорю! Ради всех святых! Этот шантажист… надо его обнаружить… нам нужны записи с камер видеонаблюдения отовсюду, где они есть!

— Над этим я и работаю.

26. Мишель/Мередит

Первое, что я сделал, вернувшись домой, — это залез в «Гугл». Когда я набрал «Огастин», поисковик выдал несчетное количество ссылок, среди которых были католическая энциклопедия со статьей об Аврелии Августине, больше известном под именем Святого Августина, ссылка на сайт о модной одежде, отель в Праге под названием The Augustine, бюллетень «Вестник Святого Августина» во Флориде, «Дезинсекторы Августина» — общество истребления термитов, находящееся в Канзасе, и так далее.

Я вбил в строчку поисковика «ант Огастин» — и получил некоторое количество профилей на «Фейсбуке», принадлежащих разным Антам Огастинам и Энтони Огастинам, живущим в Америке, Канаде и Австралии. Ни у кого из них не было чего-то ненормального или таинственного. В большинстве случаев это оказались молодые люди моего возраста или чуть старше, со вкусами и интересами, как у многих миллиардов двуногих.

Спустя полчаса, посвященных рассматриванию их любимых спортсменов, музыкальных групп, онлайн-игр, — странное дело: любимые писатели указывались значительно реже, — так же как других любимых занятий и предпочтений: «стать самым лучшим», «приколы для взрослых», «оружие», «охота и рыболовство», «аниме читать онлайн», «рестлинг США», «без музыки нет жизни», «шестьдесят штук, которые парень должен знать о телках»… я пришел к окончательному выводу, что человека, которого я разыскиваю, среди них, скорее всего, нет.

Я услышал, как открывается входная дверь, и в гостиной раздался голос мамы Лив и звук брошенных на тумбочку ключей от машины.

— Генри? — позвала Лив.

Я глубоко вдохнул.

«Ладно, вперед, — подумал я. — Выясним все. Сейчас». Я снова вспомнил, как Шейн сказал мне: «Ты уже доказал это там, наверху».

Я встретился лицом к лицу с Оутсами, выслеживал ночью в лесу Джека Таггерта и Даррелла Оутса — то, что я при этом дрожал как овечий хвост, не имеет значения. Так неужели я боюсь собственной мамы сильнее, чем Оутсов? В качестве ответа на этот вопрос моя храбрость забилась куда-то в дальний уголок сознания и притворилась абонентом вне зоны доступа. Вне всякого сомнения, ответ был утвердительным… Потому что Лив обладала аргументами, которых не было у Оутсов, даже если в свое время возможность быть сброшенным в машине с крутого склона показалась мне очень весомым доводом…

В некотором роде аргумент власти.

Лив могла одним взглядом разрушить любые рассуждения соперника, как пламя дракона — самую плотную линию обороны. За ней всегда оставалось последнее слово. Всегда…

Боюсь ли я ее?

Ответ «да».

Люблю ли я ее?

Естественно.

Уважаю ли?

Попробуйте этого не сделать…

— Иду!

А если она меня все-таки увидела во время того обеда? Я встал, ощущая, что ноги налились свинцом, и вышел из комнаты. Барабанная дробь. «Парни, — сказал тихий голосок, пока я спускался по лестнице со скоростью аквалангиста, передвигающегося под водой, — смотрите сюда: Генри Уокер сейчас изобразит нам крутого бунтовщика…»

Я одолел последнюю ступеньку.

Лив и Франс прекратили разговор. Они посмотрели на меня из гостиной.

Я сделал шаг, второй, а затем остановился. Примерно в двух метрах от них.

— Кто такой Огастин? — спросил я.

* * *

Вернувшись из Вашингтона в таком сильном волнении, какого очень давно не знал, Грант Огастин принял душ, надел белую хлопковую одежду и, чтобы успокоиться, следующий час посвятил йоге и медитации. Он еще не закончил комплекс упражнений, когда позвонил Джей.

— Парнишка только что занимался поисками в Интернете.

— Какого рода?

— Он набирал в «Гугле» твое имя…

* * *

— Где ты слышал это имя? — спросила Лив.

Мне показалось, что ее взгляд вдвое увеличился в объеме. В зрачках назревала гроза. Я попытался перейти в режим противостояния — психическая версия адепта кунг-фу, которая приводит в боевую трансформацию, — но знал, что она может в любой момент положить меня на обе лопатки.

— Генри, я задала тебе вопрос.

Сказать правду или солгать?

Солгать…

— Я несколько раз слышал, как вы произносите это имя…

Ее глаза обшарили меня с холодным медицинским выражением, будто ловкие пальцы хирурга, делающие операцию на открытом сердце, обнаруживая еще и ложь — наглую, вопиющую.

— Мы никогда не произносим это имя в этом доме, — серьезным тоном произнесла Лив, в ее голосе не было ничего дружественного.

Мои плечи обвисли.

— Я слышал, как ты произнесла это имя во время обеда у Ширли сегодня днем…

Смутившись, я отвел глаза. В зеркале над камином я заметил ее изумленное отражение. Франс держалась позади, но я видел на ее лице растущее беспокойство при свете маленьких лампочек бра, висящих по четырем углам гостиной.

— Ты… что? — Лив недоверчиво потрясла головой. — Ты за мной… следил?

И что на это ответить? Яснее ясного, что я именно это и сделал.

— Ты случайно услышал мой телефонный разговор, так?

На этот раз я согласился.

Я увидел, как ее лицо превращается в маску твердости и неумолимости, а глаза чернеют.

— Ты за мной шпионил… ты следил за мной…

Лив не верила своим ушам, я некоторым образом — тоже: и представить себе не мог, что смерть Наоми за несколько дней приведет меня к такому. Я прекрасно понимал, что если б раньше и задал вопрос о своем происхождении, то почти со стопроцентной вероятностью Лив оборвала бы меня. А она была человеком, который действовал на меня сильнее всего на свете, буквально обездвиживая. Моя приемная мать — полновластный владыка…

А затем со мной произошло кое-что еще — прилив гордости, уверенность, что теперь или никогда, что я в своем праве. Я поднял голову.

— В чем дело? — спросил я. — По телефону ты сказала, что считаешь, что нас нашли. О ком ты говорила? Поэтому у меня нет права выкладывать свои фотографии на «Фейсбуке»? И вообще в Интернете? Чтобы нас не нашли? Отвечай!

Лив собралась поступить как обычно — словами отправить меня за пределы ринга, — когда рука Франс легла на ее руку, легкая, как перышко. Мама Лив обернулась к ней; Франс же вмешалась на языке жестов, торопливо, будто слова теснились у нее на губах.

«Думаю, пришло время сказать ему, — понял я. — Генри имеет право знать. Ему шестнадцать, Лив. Надо сказать ему, что произошло. Мы не имеем права больше держать его в неведении… Пришло время ему сказать… Пришло время».

Лив повернулась ко мне с непреклонным выражением в глазах. За много лет я научился разбираться в ее настроениях, понимать, какие процессы ею управляют. Лив не любит полутонов: у нее все либо белое, либо черное. Понять, смягчить, простить — это не в ее характере, ее натура несгибаема. Осуждать — вот что она отлично умела делать. Отличать хорошее от плохого, друзей от врагов… Ее знаменитая поговорка: «Со мной или против меня». С Лив приходилось выбирать, в каком ты лагере. И в случае ошибки права на второй шанс уже не будет.

В каждой семье есть свои неписаные правила. Каждая семья — это государство со своим собственным правительством, где царствуют законы, не действующие в соседнем доме, десятки мелких привычек и соглашений, которые, скрытно от чужих взглядов, укрепляют единство. Вне всяких сомнений, наша семья не была демократией. Внезапно во мне, к моему собственному удивлению, вспыхнула мысль — ясная, прозрачная.

Я ее терпеть не могу, я ее ненавижу. Она мне даже не мать…

От этой очевидности у меня пресеклось дыхание; в течение нескольких секунд я в упор смотрел на Лив и осознавал, что больше ее не боюсь. Мама Франс улыбнулась мне. В ней было много снисходительности, полностью отсутствующей у Лив, — настоящий океан, как тот, что за окнами. Уверен, она могла бы простить мне почти все — даже убийство Наоми, если б я оказался виновным. Франс скрестила руки на сердце и подбородком указала на Лив и себя.

«Мы тебя любим».

Затем она поднесла правую руку, сложенную лодочкой, к голове за правым ухом.

«Слушай».

— Сядь, Генри, — приказала Лив, указывая на диван.

Я уселся.

— Я категорически не одобряю то, что ты сделал, — сказала она суровым и резким голосом, и мне снова захотелось провалиться сквозь землю. — Ты меня разочаровал, крайне разочаровал… С некоторых пор ты меняешься, Генри, и эти изменения мне не нравятся…

— Я расту, — попытался я парировать голосом, в котором на самом деле не было уверенности.

— Ты ведешь себя как придурок! — загремела Лив, и гроза разразилась надо мной. — Никогда больше не делай со мной такого, слышишь? Никогда…

Я опустил голову.

— Но Франс права: пришло время, чтобы ты все узнал…

Если б я был чуть более проницательным, то лучше прочувствовал бы иронию ситуации: они столько лет скрывали от меня правду, а чувствую себя виноватым я. Лив подошла к эркеру и, повернувшись ко мне спиной, посмотрела на террасу, освещенную маленькими лампочками, которые отбрасывали желтые лужицы на пол из кедра.

— Ты знаешь, что ты приемный ребенок… — начала она.

* * *

Итак, Грант Огастин — это имя моего отца. Я был уверен, что никогда раньше его не слышал. Как и имя Мишель, которое без конца встречалось в ее рассказе. Мишель — их лучшая подруга, она жила по соседству с ними в Лос-Анджелесе, одна со своим малышом. Совершенно восхитительная женщина, веселая и душевная, но у нее была рана, которая отказывалась заживать. За несколько месяцев Мишель стала им обеим как сестра. Я удивился взгляду Лив, который та бросила на Франс: может быть, в конечном итоге чуть больше, чем сестра.

— Мы все время жили на два дома — вместе находились то у нас, то у них. Даже сделали проход между нашими дворами. Это был воистину самый лучший период жизни…

Она обозначила паузу, и я увидел, как ее затылок отклоняется назад.

— Затем, день ото дня, здоровье Мишель начало ухудшаться, — продолжила Лив. — Однажды я заметила, что она сильно похудела, в другой день — что оставила в мусорнице нашей ванной большое количество волос… она все время была усталой… она еле ползала, ее глаза поблекли, она…

— Это была моя мать, да? — прервал ее я.

Лив кивнула.

— Да… Твои родители не погибли в автокатастрофе, Генри. Но я к этому и веду. Мы догадывались, что с ней что-то происходит, и вот наконец однажды вечером она позвала нас выпить по стаканчику и объявила: «У меня рак». Вот так. Скоротечная дрянь. Она протянула всего несколько месяцев. Мы очень переживали. Ты должен понять, что мы сильно любили Мишель. Она действительно была нам как сестра, даже несмотря на то, что мы знали ее всего лишь год. Но к тому времени мы уже решили переехать, — добавила она, понизив голос и бросив взгляд на другую мою маму. — Франс… ну, она… получила предложение, от которого невозможно отказаться, — занять ответственный пост в Балтиморе… Видишь ли, ей открывалась карьера. Она не могла не воспользоваться таким шансом. Мы собирались уехать из Калифорнии…

Лив повернулась ко мне. Ее глаза сверкали.

— Вот тогда Мишель и решила рассказать нам свою историю — которая и твоя тоже. Она сказала нам, что ее прошлое не было славным; несколько лет она была девушкой из эскорта. У нее были все виды клиентов, но твой отец стал чем-то большим. Твой отец, который, впрочем, был человеком злым, опасным и скверным. Мишель не хотела, чтобы он нашел тебя, этот человек токсичный, как она говорила…

— Но она все же сочла возможным завести от него ребенка, — прервал я ее.

— Да. Ошибка юности. Мишель была его любовницей. Содержанкой, так более верно. Но и влюбленной тоже… Какой он на самом деле, она обнаружила лишь забеременев. Тогда он резко изменился и потребовал избавиться от ребенка. Это даже не обсуждалось. По ее словам, уже тогда он был достаточно властным. Не только могущественным, но и беспринципным. Он сказал, что если понадобится, то сам возьмет нож и разрежет ей живот, можешь себе представить? Он ей угрожал — физически. И Мишель ему поверила. Понимаешь, он был женат и пришел в отчаяние, все же он публичная персона с политическими амбициями. И речи не могло быть о том, чтобы у него оказался незаконнорожденный ребенок от какой-то эскорт-девицы! Он не хотел этого ребенка и настаивал, чтобы Мишель от него избавилась, по-хорошему или по-плохому. Но она не могла этого сделать; врачи считали, что такая операция очень опасна для ее здоровья. Думаю, у нее были проблемы с кровью. И потом, для нее это был последний шанс стать матерью. Поэтому она сбежала с ребенком в животе. С тобой. Она хотела тебя сохранить. Как большинство девушек этой профессии, Мишель откладывала деньги. Полгода она прожила в одном месте, родила, а затем опять переехала. С поддельными документами. После этого она совершила ошибку. Послала ему фотографию: ты, трехмесячный, у нее на руках, и подпись: «Это твой сын». У твоего отца были только дочери. Глупая месть. И опасная. Это Мишель поняла слишком поздно. Начиная с того мгновения он вбил себе в голову мысль отыскать тебя, отыскать своего сына во что бы то ни стало. Для него это стало навязчивой идеей… Мишель узнала это от Марты, помощницы твоего отца, которая стала ее подругой. И еще Марта сказала, что они не должны теперь поддерживать отношения. Твоя мать прекрасно понимала, с чем это связано. Она знала, что за работа у твоего отца, какими средствами он располагает…

Лив снова прервалась и взглянула в сторону Франс, которая кивком ободрила ее, чтобы та продолжала рассказ.

— Но, повторяю, та Мишель, которую мы знали, не имела ничего общего с той прежней. Это была прекрасная женщина — блестящая, привлекательная, правильная — превосходная мать, наша подруга…

— Что же произошло? — спросил я, чувствуя, как во мне нарастает невольное восхищение героиней этой истории.

— Однажды утром Мишель позвала нас к себе. К тому времени она была уже очень слаба, а мы через две недели собирались уехать… В следующем месяце Франс предстояло приступить к работе… То, что приходится оставить Мишель в таком состоянии, разбивало нам сердца, но, понимаешь, у нас не было выбора. Мы все очень сильно огорчались, обижались на весь мир, приходили в ужас…

Лив горестно посмотрела на меня. Ее лицо обрело новое выражение, явившееся таким резким контрастом с непримиримостью, которая ему предшествовала.

— Итак, тем утром Мишель позвала нас к себе. Мы уселись, выпили чаю, пообещали, что будем приезжать к ней; она жалко улыбалась, притворяясь, будто верит. Мы все думали об одном и том же: что, возможно, у нее не будет времени, наверняка не будет времени даже… Она сидела там, в утреннем свете, ее лицо было ужасно осунувшимся и мертвенно-бледным, на голове — хохолок. Мы немного помолчали, и вдруг Мишель сказала: «Увезите Генри». Мы с Франс посмотрели друг на друга, застигнутые врасплох. Ты играешь в соседней комнате, слышно, как ты что-то лепечешь… И мы тебя уже любим, о да, но чтобы вот так… мы никогда не представляли себе… такого… «Это невозможно», — сказала я наконец. «Но почему?» Я ищу ответ — пытаясь ее поберечь. Она такая слабая… Она в курсе, что мы много раз думали о том, чтобы завести ребенка, и тогда как раз искали донора. Она объясняет нам, что знает человека, который прекрасно изготовляет фальшивые документы, первоклассный специалист, он сделал документы и ей. Он подготовит документы, согласно которым ты — наш ребенок, а там, куда мы поедем, в любом случае не будут спрашивать отчета. И если тебе ничего не говорить, через некоторое время ты забудешь о ее существовании…

Я не помнил Мишель, у меня не было никаких воспоминаний, но в это мгновение я ее видел. Здесь, перед собой: очень красивая женщина, обезображенная худобой и болезнью, ее грустное лицо в нежном утреннем свете, падающем из окна, — и рядом я, не знающий, что ждет нас обоих. Во мне будто что-то сломалось.

— Короче говоря, в тот день мы отказали. Она умоляла, но мы сказали «нет». Затем вернулись к себе… Было лето. Окна открыты. Мы услышали, как она плачет у себя в доме, рядом. Все последующие дни мы чувствовали себя виноватыми, нам становилось все больше и больше стыдно. Ты был очаровательным малышом, мы уже любили тебя как племянника, как члена нашей семьи, но чтобы любить как сына… А она… она скоро умрет, не зная, что будет с тобой… В какой приемной семье ты окажешься… А может, что еще хуже, твой отец в конце концов отыщет тебя и заберет. Эти вопросы преследовали, мучили нас… Каждый вечер мы с Франс это обсуждали, каждый вечер нас грызли все те же вопросы, те же горести, то же чувство вины. Когда мы приближались к окну ее комнаты, выходящему во двор, то видели Мишель на веранде; она курила сигарету за сигаретой, подняв глаза к нашему окну, — ждала, надеялась…

Лив подняла плечи, подошла к бару, налила себе глоток скотча и понемногу отпивала.

— И вот однажды утром мы позвонили ей и сказали: «Мы это сделаем». Ты бы видел ее радость, Генри… Думаю, ничто на свете не сделало бы ее такой счастливой. На несколько часов, на несколько дней болезнь была полностью забыта, и в Мишель закипела энергия. Мы всё организовали. Всё приготовили. Бумаги, твои вещи, указания, что сказать тебе, что — в школе, куда ты пойдешь… Приближался отъезд, но Мишель его больше не страшилась. Казалось, она почти торопится избавиться от этого груза. Иметь возможность уйти спокойно. И вот наступил момент расставания. День отъезда оказался поистине ужасным… ужаснее, чем можно себе представить. — Лив посмотрела в глубину своего стакана. — Мы знали, что больше никогда ее не увидим, она была слишком ослабленной… Мишель тоже это знала: что больше не увидит ни нас, ни тебя. На прощание она сказала такие слова: «Меня зовут не Мишель, я Мередит. И его отца зовут Грант Огастин. Дождитесь, когда Генри станет взрослым, сильным, ответственным мужчиной… я знаю, что благодаря вам он таким и станет, — мужчиной, способным самостоятельно решать и выбирать. Тогда всё ему и скажете. Пообещайте мне». Мы пообещали…

Я не знал ее — совсем или знал очень мало, — но не смог сдержать слез.

— Дальнейшее ты знаешь.

Лив замолчала. В течение долгих, очень долгих секунд тишина была наполнена присутствием призрака — призрака моей матери, умершей четырнадцать лет назад. Я чувствовал, что руки мои так напряжены, что побелели костяшки, а щеки мокры от слез.

Я вытер их рукавом.

— Мой отец — Грант Огастин, вы наводили о нем справки?

Обе мамы согласно кивнули.

— Это очень могущественный человек, с колоссальными средствами. Он руководит фирмой, которая работает на Агентство национальной безопасности. Его компания упоминалась в связи со скандалом Сноудена.[47] Он может иметь доступ ко всей нашей электронной переписке, ко всем звонкам и любой другой деятельности в Интернете, к тому же в любой момент.

Теперь я лучше понимал, почему мне было запрещено оставлять свои следы во Всемирной паутине.

Все прояснялось.

Я будто снова увидел на пароме высокого типа в черном, снова услышал маму Лив, говорившую по телефону: «Думаю, они напали на наши следы; думаю, они нас обнаружили». Содрогнувшись, я громко повторил эту фразу.

— Ты говорила по телефону о нем, о его людях?

Лицо Лив помрачнело, и она вздохнула:

— Да. Я… я сделала глупость.

— Какую глупость?

— Послала бумажную открытку… Той Марте, которая в свое время помогала твоей матери. Чтобы дать ей знать, что у тебя все хорошо… Я подумала, что прошло столько лет и никакой опасности больше нет… Это была ошибка.

Я спросил себя, не одного ли из его людей я видел тогда на пароме — того высокого типа в черном.

— Это поэтому мы так часто переезжали? — спросил я.

В глазах Лив сверкнули молнии. Она покачала головой:

— Нет. Это не имело никакого отношения к твоему отцу. Во всяком случае, напрямую. Мы переезжали всякий раз, как кто-нибудь пытался узнать чуть больше о тебе и о том, как тебя усыновили. Когда ты был маленьким, всегда находился кто-то — социальные службы, работники системы образования, соседи, — у кого возникало желание совать нос куда не надо… И вот из предосторожности мы регулярно переезжали из одного штата в другой. Понимаешь, мы бы не пережили, если б тебя отняли у нас… Должна сказать, это погубило наши профессиональные карьеры, но мы ни о чем не жалеем. Потому что мы тебя… ты самый драгоценный подарок, который когда-либо сделала нам твоя мать. И вот ты вырос… Шестнадцатилетний подросток, воспитанный двумя мамами, привлекает меньше внимания, чем мальчишка…

— Если не считать того, что его девушку убили, — добавил я.

— Да, — не стала спорить Лив. — Возможно, скоро нам придется еще раз переехать, Генри…

— На этот раз они не отпустят нас так легко. Если сейчас мы исчезнем, у нас на хвосте будет ФБР.

На какой-то короткий момент эта перспектива погрузила обеих мам в молчание.

— Кто был тот человек в ресторане? — спросил я.

— Частный детектив, которого я наняла, — пояснила Лив. — Он гей. Его мне рекомендовали члены сообщества. Он в курсе почти всей этой истории. Если в двух словах, он следит за теми, кто следит за нами…

Детектив-гей… Я подумал о романах Джорджа Бакста и Ричарда Стивенсона, которые иногда валялись в гостиной.

— У меня еще один вопрос, — сказал я. — Вас кто-нибудь шантажирует?

Мамы вытаращили глаза.

— Откуда ты это узнал?

— Говори сначала ты.

— Да.

— Он шантажирует вас тем, что связано со мной, да? С нашим секретом… У вас есть какие-то догадки, кто это может быть?

— Ни малейшей.

— Сколько времени это продолжается?

— Несколько месяцев, — ответила Лив. — Теперь моя очередь спрашивать. Повторяю: как ты это узнал?

Я рассказал им о наших приключениях в лесу и в горах. Я не рассказал про Нэта Хардинга и его вечеринки. В глазах Лив я прочел изумление и недоверие.

* * *

Я снова поднялся к себе в комнату. Оставил открытой свою страничку на «Фейсбуке» — в противоположность той, что была озаглавлена «Я — убийца», которую модераторы так еще и не закрыли, — и увидел, что у меня новое сообщение.

Ник отправителя представлял собой несколько случайных символов: Clcdjkdoieç_’hj’’2e. Без сомнения, выбраны первые, попавшиеся под руку…

Я кликнул на значок, ожидая новых оскорблений, но на этот раз там было скорее предупреждение, краткое и недвусмысленное.

Не доверяй им. Они обе лгут.

Часть II

27. Видеокамеры

— Здесь.

Крюгер внимательно уставился на экран компьютера. На первом видеоролике можно было видеть Генри, который держит Наоми за руки, в самом левом краю изображения, встряхивая ее, как грушу, посреди волн и порывов ветра. И ее расширенные испуганные глаза, в то время как туловище опасно опрокинулось назад, над бортовым проходом. За ее спиной можно было заметить огромные волны. С камеры, укрепленной над постом управления, снимающей носовую часть, Генри было видно со спины, повернутого в три четверти. Камера находилась далеко, и шел дождь. С этого ракурса не представлялось возможным разобрать выражение его лица.

Затем Наоми оттолкнула Генри. Он упал на пятую точку, она обогнула его, чтобы оказаться на лестнице, ведущей к закрытым палубам, исчезнув из поля зрения камеры, за нижний край экрана. Техник поставил видео на паузу. Время съемки было обозначено в углу: 18.02.

— Здесь, — уже сидя, повторил техник; шеф Крюгер и Крис Платт стояли по обе стороны от него.

Вторая видеозапись: с камеры слежения наверху лестницы. Техник нажал на кнопку. Видеозапись начала проматываться в ускоренном режиме. Он переключил на нормальную скорость, и на отметке 17.58 все увидели сперва, как работник в форме паромной компании торопливо спускается по ступенькам, повернувшись спиной к камере. Это был тот, который накричал на Генри. Он пояснил, что его предупредил рулевой, который услышал внизу шум. В тот вечер на борту не было представителя Министерства внутренней безопасности, как это часто бывает на паромах штата Вашингтон начиная с 11 сентября. Затем в 18.02 Наоми появилась внизу лестницы и начала подниматься по ступенькам, становясь на экране все крупнее. Вид у нее был перепуганный. Поднявшись, она повернула направо, в единственно возможном направлении, и в 18.03.19 покинула поле зрения камеры.

— Здесь.

Теперь одна из камер, снимающих главное помещение. Общий план от бара до передних иллюминаторов, едва различимых в глубине. Повсюду пассажиры, сидят и стоят, ходят туда и сюда. Техник включил ускоренный режим, и вся толпа, будто охваченная бешенством, забегала во всех направлениях. Затем он снова включил нормальную скорость и наставил палец на точку на экране. Наоми появилась из закутка, где была лестница, ведущая на нижнюю палубу, двинулась по проходу между столами прямо на камеру, повернув налево и исчезнув в туалете.

Техник снова ускорил режим воспроизведения.

В 18.23 было видно, как все встают. Из-за ускоренного режима казалось, будто они страдают пляской святого Витта. Зал быстро опустел. Толпа пассажиров хлынула к лестницам. Техник снова включил нормальный режим: Наоми, выходящая из туалета…

Он включил видеозапись, где в углу экрана была лестница; Наоми спускалась в числе последних пассажиров.

Техник проделал какие-то операции, и появились две другие видеозаписи, на обеих — нижние палубы, где находилось около ста сорока машин. Первая камера охватывала один из боковых проходов, другая — большой центральный проход. Техник кое-что показал Крюгеру на видео: боковой проход, Генри Уокер и Чарльз Сколник терпеливо ожидают в салоне «Форда» Генри. Техник указал пальцем на вторую видеозапись: Наоми выходит с лестницы в центральный проход, оказавшись вне поля зрения своих друзей, направляясь вглубь, к последним машинам. Туда, где находилась камера, свисающая с потолка перед проходом. Было видно только море крыш, к тому же обзор периодически перекрывал не то грузовик, не то микроавтобус: невозможно было увидеть, в какую машину села девушка.

— Итак, Генри сказал правду, по крайней мере относительно того, что произошло на пароме, — подытожил Платт. — Она скрылась в туалете и сделала все, чтобы остальные ее не нашли…

— И они с Чарли искали ее на совесть, — заметил Крюгер. — Как они перерывают весь паром, можно заметить на множестве других записей, даже в ускоренном просмотре. Вместе с братом Ника.

— Если хотите, я могу все показать с нормальной скоростью, — предложил техник.

— Нет, и так хорошо, — отказался Крюгер. — Что меня интересует — это машина, в которую села Наоми.

Техник включил в ускоренном режиме запись с камеры, показывающей заднюю часть центрального прохода: там можно было видеть балет машин, одна за другой выбирающихся из чрева парома, едва тот прибыл к месту назначения. Затем в нормальном режиме было видно, как приближаются последние машины. Мокрые ветровые стекла, отблески, блики — ни одного из сидящих там просто не различить.

— А камера на пристани, которая укреплена на галерее?

— Я четыре раза прокручивал запись, пытаясь улучшить четкость изображения. Без толку… Из-за темноты и дождя, который шел в тот вечер, все еще хуже, — ответил техник.

— Однако известно, что она покинула паром на машине, но мы не знаем, на какой, — вновь подвел итог Платт.

— Во всяком случае, это доказывает, что об этом Генри сказал правду.

— Это не доказывает, что он не убил ее позднее.

— Тогда возникает следующий вопрос: после прибытия Наоми больше никто не видел. Следовательно, последним, кто видел ее живой, был тот, к кому она села в машину.

— И, возможно, убийца, — признал Платт. — Нам следует любой ценой найти свидетелей. Должно быть, кто-то из пассажиров видел, как она садится в эту чертову машину. Нам нужны регистрационные данные всех автомобилей, которые в тот вечер находились в центральном ряду. Это возможно?

— Скорее всего, — отозвался техник, работая над изображением.

— Также известно, что на борту был Таггерт, — сказал Крюгер.

— И Даррелл Оутс… Будет интересно посмотреть, не находилась ли в центральном ряду машина кого-то из них.

— Наоми никогда не села бы в машину к Джеку Таггерту или к этому чокнутому Дарреллу. И на Таггерта ничего не нашли.

— За исключением того факта, что у него украли компьютер. Вот ты в это веришь?

— Ни секунды. Но, возможно, то, что находилось в нем, не имело к Наоми никакого отношения. Мы оба знаем, на каких сайтах зависают эти двое…

— Ты думаешь, как я?

— Что именно?

— Что убийца — кто-то из пассажиров…

— Об этом я ничего не знаю. Что меня огорчает: ее мать так и не появилась… Знает ли она что-нибудь? Связана ли она каким-то образом со смертью дочери? А может быть, она тоже мертва? Отошли досье в ССРУ; пусть посмотрят, не было ли других случаев, когда подросток был убит после того, как воспользовался паромом и один из его родителей исчез… или не находили ли уже труп в рыболовной сети.

ССРУ — Система слежения в расследовании убийств — в штате Вашингтон была аналогом Программы предотвращения насильственных преступлений ФБР: подразделение, занимающееся сопоставлением информации о насильственных и сексуальных преступлениях. Этот отдел соединял воедино информацию государственных следователей, когда-либо работавших с однотипными делами, заносил в базу данных отработанные следы, детали, представленные теми же следователями и не всегда фигурирующие в их докладах.

— Решение находится здесь, на пароме, — объявил Платт. — Надо найти, в какую машину она села. В тот вечер на борту было более шестисот человек. Взрослые, школьники, ученики школы… Кто-то обязательно что-то да видел…

28. Clcdjkdoieç_’hj’’2e

Я прошел перед домом Наоми, прежде чем подвезти Чарли в школу. Ночь уже сменялась днем, но небо над деревьями лагеря трейлеров, где жили Наоми с матерью, было еще темным.

Их вагончик стоял в глубине большого квадрата с песком и редкой травой, посреди которого рос большой вяз, куда мы, когда были моложе, часто приходили играть. Там же стояло два других вагончика, закрывающие три из четырех сторон квадрата, последняя выходила на центральную улицу лагеря. Тогда мы построили хижину на двух самых толстых ветках вяза и поднимались туда по веревочной лестнице. И то, и другое еще сохранилось. Мне было странно видеть вагончик закрытым, с полицейской лентой, вдоль и поперек пересекающей веранду, в то время как остальной лагерь просыпался, готовился к новому дню работы или безработицы: вокруг витали запахи кофе, блинов и яиц, заводились моторы, загорались фары; ученики младших классов, щебеча, как воробьи, шли пешком к автобусной остановке.

Я не смог удержаться, чтобы снова не подумать о матери Наоми, которая проводила время, летом и зимой проветривая дом на колесах, заталкивая свои рабочие одежки в стиральную машину, высушивая и развешивая белье. Не то чтобы она была страстной любительницей домашнего хозяйства — во многих отношениях как раз наоборот: сколько раз Наоми была вынуждена довольствоваться наскоро сделанным гамбургером или, вернувшись из школы, готовить себе ужин… Ее мать, работавшая крупье в казино в резервации ламми, проводила больше времени в своей комнате, чем в кухне. Или попивая пиво на веранде — при этом ее совершенно замечательные ноги были выгодно подчеркнуты шортами, севшими от стирки или купленными на два размера меньше. Но она была окутана запахом табака, пропитавшим ее одежду и кожу, — зловоние, принесенное из казино. Женщина пыталась избавиться от него, но безуспешно: запах царил в их доме повсюду. Нам всегда требовалось несколько секунд, чтобы, зайдя в гости, привыкнуть. Наоми тоже пахла так, как если б сама курила, когда я целовал или обнимал ее.

Ее мать мы очень любили. Она могла быть такой забавной, если ей случалось выпить лишнего, строила гримасы… Я знал, что Джонни и Чарли находят ее горячей штучкой, несмотря на возраст: слова «красотка» и MILF[48] часто вылетали из их ртов в отсутствие Наоми. Они не понимали, как с такими данными и не найти себе парня.

Мальчишками мы называли это место лагерем. Мы его обожали. И часто выдумывали предлоги, чтобы пойти к Наоми и вернуться сюда. Помню, на тринадцатилетие мамы подарили мне новые кеды — суперудобные, на толстой подошве, моим маленьким ногам было в них тепло и уютно, — и велосипед «Интерсептор», тоже новенький, блестящий. Я был так горд, когда проезжал с приятелями по главной улице лагеря. Я мечтал жить в таком же вагончике — возможно, потому, что в крохотной комнатке Наоми было проще, чем в больших домах, представить себе, что мы находимся на борту космического корабля или в подводной лодке.

Тогда я не понимал, какая необеспеченная у них жизнь, и видел в этом лишь романтическую сторону…

Я припарковал машину у поросшего травой квадрата и вышел. Дойдя до веранды, на некоторое время задержался. Желтые полицейские ленты хлопали на пронизывающем утреннем ветру, который холодил мне щеки. За ночь температура понизилась.

Вдруг я снова увидел лагерь в снегу, во время бури в декабре 2010 года. Непрерывно падающие снежные хлопья, мертвая тишина, дым из печных труб, вереницы улиц, укрытых толстым белым покрывалом, и мы, забившиеся в свою хижину, которую сделали чуть более удобной и защищенной от сырости, натаскав туда старых вязаных пледов и подушек, пристроив стремянку в качестве стола, защитившись от сквозняков занавесками и старыми коврами. Есть ли на свете существо более счастливое, чем ребенок, играющий снежным днем?

Я заметил пару глаз, наблюдающих за мной в одно из окон трейлера справа, и вернулся к машине.

— Тебе что, наплевать? — подал голос Чарли, заправляя за ухо прядь черных волос. — Мы сейчас на паром опоздаем!

— Нет, все хорошо… Заехал посмотреть трейлер Наоми.

— Для чего?

— Полиция повесила ленту, ты это знал?

Чарли покачал головой.

— Как думаешь, где сейчас ее мать? — спросил он. — Мертва?

— Я об этом ничего не знаю.

Чарли бросил на меня острый взгляд.

— Генри… мой брат Ник сказал мне, что записи с камер на пароме подтверждают нашу версию. Наоми уехала с кем-то, но кто это, у них не получается разглядеть…

— Мы должны его найти, — сказал я.

— И как мы это сделаем?

— Можно хотя бы расспросить всех учеников, кто тогда был на пароме…

Мы ворвались на парковку. В чрево парома уже поднимались последние машины; мы скользнули за ними.

— Предоставь это сделать нам — Кайле, Джонни и мне, — сказал Чарли. — Ты нынче не в ореоле святости.

— Обожаю, когда ты так высокопарно выражаешься, брат мой.

* * *

Ноа Рейнольдс оставил свою «Краун Викторию» на парковке возле дома 9509 на Двадцать девятой авеню в Эверетте, в сорока семи километрах к северу от Сиэтла. Здание из кирпича и стекла. Рядом с соседними оно казалось до смешного маленьким, поскольку вклинилось, так сказать, среди взлетно-посадочных полос, огромных ангаров и строений завода «Боинг», возвышающихся подобно древнеегипетским гробницам. Последние вмещали не больше и не меньше, чем самые огромные здания мира: четыреста тысяч квадратных метров площади, тринадцать миллионов кубических метров объема и целую толпу погрузчиков. Главная дверь имела ширину сто метров и высоту — двадцать пять. А кроме этого, там находились банк, магазинчики, здание пожарной охраны, много кафешек «Тулли», собственная полиция и своя электростанция.

Ноа не удивился, когда, выйдя из машины, чтобы пересечь парковку в направлении Института судебно-медицинской экспертизы, был встречен рычанием отрывающегося от земли «Боинга 787 Дримлайнер». Он поднял глаза к самолету. Тот тяжело поднимался в небо и напоминал крупную летающую косатку. Ноа поймал себя на мысли, что если и есть люди, которые в состоянии выносить такой шум, то разве что мертвые. Чуть позже он прошел в застекленные двери и три минуты спустя предстал перед высоким парнем в черном пуловере под блузой и со странным взглядом — из-за полуопущенного века, напоминающего жалюзи магазина, застрявшие на половине пути. Из-за этого непослушного века доктор Фрейзер Шац всегда производил впечатление полусонного. Обманчивое, которое вводило в заблуждение не одного начинающего адвоката, когда он приходил свидетельствовать в суде. Ноа не знал никого, кто был бы еще большим профессионалом, чем доктор Фрейзер Шац, главный эксперт и директор судебно-медицинской службы округа Снохомиш.

— Привет, Ноа, — сказал Фрейзер, пожимая руку Рейнольдса мягкой прохладной ладонью, которая вгоняла в дрожь молодых полицейских, в первый раз пришедших на вскрытие. — Давненько не виделись.

— Здравствуйте, доктор, как ваши мертвецы? У них все хорошо?

— Они в прекрасной форме, — ответил Шац с непонятной кривой улыбкой. — Если так будет продолжаться, в конце концов они меня заловят.

— Кто, мертвецы?

— Нет, округ.

А именно — новый глава исполнительной власти округа Снохомиш… Ноа знал, что он провернул масштабную операцию по реструктуризации служб судебно-медицинской экспертизы. Рейнольдс заметил, что у Шаца темные круги под глазами и утомленный вид. Он слышал, что главный судмедэксперт и глава исполнительной власти не ладили между собой. По чьей вине, Ноа не знал. Все, что ему было известно: Шац отличался вспыльчивым характером. Ему было комфортнее с мертвыми, чем с живыми.

— Они ищут, к чему бы придраться в моем управлении, — добавил Шац, двигаясь вперед по коридорам.

Ноа всегда считал, что судебно-медицинские службы, как и полицейские в штате, чересчур многочисленны. Полиция округа, службы шерифа, полицейские департаменты Сиэтла и Белвью, полиция округа Кинг — та, что несет службу в метро города, — полиция Университета Вашингтона, имеющая полномочия во всем штате, и полиция штата Вашингтон, которая нынче занимается всем: убийствами, кражами, бандами, подразделениями SWAT,[49] — все они стараются наступить друг другу на пятки. То же самое с судебно-медицинскими службами. Например, округ Кинг располагал опытными патологоанатомами, но это скорее исключение, чем правило. Основную часть времени работа исполнялась коронерами. Кроме того, в маленьких округах бюджет ограниченный; а еще, начиная с июля, всеми правдами и неправдами избегали вскрытий как слишком затратных мероприятий. Настоящий бардак…

На ходу Шац повернулся, чтобы посмотреть на Ноа:

— Что происходит? В полиции теперь работают пенсионеры?

— Теперь я работаю на себя, доктор.

— Я в курсе.

Шац проводил гостя в свой кабинет. У главного судмедэксперта была своя стена славы — мозаика фотографий и нескольких статей, где упоминались только деятели регионального уровня, но от этого он не переставал быть самым хорошо оплачиваемым сотрудником округа. Его бюджет доходил до двух миллионов долларов в год, и в прошлом году его службы провели триста девяносто одно вскрытие.

— Что я могу сделать для тебя? — спросил Фрейзер, усаживаясь в кресло.

— Это по поводу той молодой девушки, найденной мертвой на пляже…

Судмедэксперт сложил кончики пальцев под подбородком.

— И?..

— Она была беременна.

— Точно.

— Вы собираетесь делать сравнительный анализ ДНК для генерального прокурора островов Сан-Хуан?

— Снова точно.

— Значит, где-то вы храните ДНК эмбриона…

Падающее веко Шаца легко вздрогнуло в знак заинтересованности.

— К чему ты клонишь, Ноа?

— К этому.

Рейнольдс вынул из кармана маленькую белую заламинированную упаковку. Прибывшую специальным авиарейсом этим утром. Он получил ее всего час назад.

— Что это?

— Образец ДНК.

— То есть?

— Я всего лишь хочу сравнительный анализ генетических маркеров этого ДНК и ДНК эмбриона…

Повисло молчание, нарушаемое рычанием взлетающего или приземляющегося самолета. Генетических маркеров, используемых в судебной медицине, было от пятнадцати до двадцати, почти по количеству точек совпадения пальцевых отпечатков.

— Господи, Ноа, ты вообще отдаешь себе отчет, чего у меня просишь?

— Никто никогда не узнает, даю слово.

— За исключением владельца этой ДНК… Кто это? Отец эмбриона? Ты понимаешь, что это может быть информация, важная для расследования?

— Знаю. И сам поделюсь ею с Крюгером, когда настанет время, если результат сравнения будет положительным. Не отец — дед…

— Не понимаю…

— Все, что тебе нужно знать: некий человек думает, что является отцом парня жертвы, но еще не вполне в этом уверен.

Шац пристально посмотрел на Ноа; на этот раз в его глазах загорелись огоньки.

— Значит, если этот эмбрион — его внук, — подытожил он, вертя скрепку в руке, — это будет означать, что парень — его сын… Если, конечно, предположить, что она беременна от своего приятеля… Что касается этого, я уже отправил в лабораторию запрос на сравнительное исследование его ДНК и ДНК эмбриона: по требованию Крюгера. Но, очевидно, даже если результат положительный, это не ответит на твой вопрос, — продолжил Шац, качая головой. — В противоположность этому, — добавил он, указывая на белый пакетик. — Кто это, Ноа? Мне необходимо знать. Иначе не может быть и речи о том, чтобы я это сделал.

— Грант Огастин.

— Это имя мне ничего не говорит.

— Деловой человек, который баллотируется на выборах губернатора Вирджинии. Ты видишь в этом какую-то проблему?

— И как это связано с парнишкой?

— Этот парнишка воспитан двумя мамами, которые его, так сказать, усыновили. Подозреваем, что они воспитывали его с самого рождения. Долгая история… Скажем так: расследование привело нас к этому парню. Этот тип, Грант Огастин, уже шестнадцать лет ищет своего сына, Фрейзер, можешь себе представить? Может быть, у тебя в руках выход из отчаяния, которое гложет отца шестнадцать долгих лет… Отца, ребенка которого воспитывали другие люди, который не видел, как он растет, который до недавнего времени даже не знал, что он жив…

Шац поднял руку, будто говоря: «Не переигрывай».

— Он хочет отыскать его — или боится, что перед выборами разразится скандал?

— Он хочет отыскать своего сына. Нет ничего на свете, чего он желал бы сильнее. Подумай об этом. Все, что тебе нужно сделать, — это небольшой сравнительный анализ. Перед всеми остальными. Ты просто должен это сделать.

— Я тебе вообще ничего не должен.

— Каждый из нас двоих делает свою работу…

— Это верно.

Шац протянул ему руку над рабочим столом. Рейнольдс вложил ему в руку пакетик.

— Всего лишь «да» или «нет», — сказал судмедэксперт. — Больше ничего… А потом ты расскажешь мне всю историю.

* * *

Мы встретились во время перемены.

— В настоящее время никто не может вспомнить, что Наоми делала на пароме, — сказал Чарли. — Но мы опросили далеко не всех. Мы бросили клич: если кто-нибудь что-то видел, пускай он сперва скажет это нам.

Пронзительно кричали чайки, белые черточки на сером фоне. Промозглый ветер пытался проникнуть под одежду. Приближалась зима.

— Так в любом случае все они думают, что это я. Меня сильно удивит, если они вам помогут…

Я снова подумал о послании, найденном на «Фейсбуке»: «Не доверяй им. Они лгут»… И о типе, с которым разговаривала Лив. Этот детектив… Сказала ли она правду? В классе я вновь вспомнил слова Хардинга: «Это кто-то такой, кого не заподозришь. Совсем… Полагаю, это тот, кого практически не замечаешь. Скрытный, неприметный. А еще он обладает определенной информацией…»

И снова возник вопрос: шантажист и убийца — являются ли они одним и тем же человеком?

В кафетерии я едва клевал со своей тарелки. Чарли, Джонни, Кайла и две другие девочки из класса были заняты общением, но все было не как раньше: смех раздавался редко, а некоторых тем в беседах избегали.

Вокруг нас царил обычный гул голосов, но время от времени я ловил на себе подозрительные взгляды, и разговоры за соседним столом стихали до нескольких децибел; явный признак, что говорят обо мне.

Все это становилось все более и более невыносимым.

Накалывая на вилку кусочек говядины по-тайски с рисом карри, я внезапно подумал о матери Чарли. В это время она должна сидеть за кассой в магазине «Кен & Гриль» со своим мужем, который готовит еду в кухне, и Венди, наливающей пиво и кофе за прилавком в другом конце магазина. Я снова почувствовал нечто вроде зуда. Очень часто я заставал ее у окна комнаты — она смотрела, как я ухожу, и махала мне рукой. Чарли как-то сказал, что у окна мать проводит бо́льшую часть времени. И, оглядываясь назад, невозможно не признать, что это окно и ее силуэт в моей памяти неразделимы. Это тот, кого практически не замечаешь. Скрытный, неприметный. Мать Чарли — за кассой, его отец — в кухне, Ник — в офисе шерифа… Зуд усилился. Дом пуст… Чарли упоминал, что сигнализация в магазине работает только в разгар сезона. Я снова увидел большой двор, огражденный высоким забором из досок, и деревья в глубине — сотни раз я играл в этом дворе, а затем он стал слишком тесной игровой площадкой для подростков, особенно в хорошее время года, когда нас зовут море, бухты и другие острова, до которых рукой подать…

— Глупый, глупый, глупый, — сказал я сам себе. — Даже не думай об этом…

Но именно об этом я и думал. Легкая полуулыбка его матери, ее неброский силуэт, темные волосы, в которых начали появляться серебристые нити… Это тот, кого практически не замечаешь. Скрытный, неприметный. А еще он обладает определенной информацией… В магазине ее добродушный взгляд якобы случайно всегда в движении, незаметно следует за клиентами, эффективнее камеры видеонаблюдения. А сколько откровенностей она выслушала за кассой? Ей доверяют бездумно, естественно; никому даже в голову не приходит, что в ней есть хоть капля хитрости, злости и злого умысла. Это было невообразимо. «Ты превращаешься в сумасшедшего», — предупредил меня внутренний голос.

Я поднялся на ноги.

Выйдя из кафетерия, я направился к зданию администрации. И вошел в кабинет Ловизека.

— Я не совсем в порядке. Нехорошо себя чувствую, очень нехорошо.

— Ты хочешь пойти к врачу?

— Я хочу вернуться домой.

Директор покачал головой, схватил документ.

— Согласен. Кто у тебя сегодня дома?

Я ответил.

— Хорошо. Я ее предупрежу…

Добрый час я прождал парома. Мои пальцы дрожали на руле. На пароме я отключил мобильник. Зал почти пустовал, бар был закрыт. Наконец я устроился в своей машине и врубил музыку.

Прибыв на Гласс-Айленд, я повернул направо, затем налево и поднялся по Мейн-стрит. Припарковался в сотне метров от магазина «Кен & Гриль» и остальной путь проделал пешком. Пройдя перед магазином по противоположной стороне улицы, втянул голову в плечи и накинул капюшон, затем резко свернул с дороги и пересек шоссе в направлении забора; он был частично скрыт машинами клиентов, припаркованными со стороны магазина, и грузовиком поставщиков, что играло мне на руку. Я прошел позади них, с другой стороны от бокового входа в гриль-бар, который находился перед контейнером со льдом, закрытым на висячий замок.

Подходя к забору, я бросил взгляд назад, сосредоточив внимание на улице. Затем схватился за забор и, перепрыгнув его, оказался на мокрой траве двора и какое-то время оставался на корточках. Сердце у меня забилось чуть быстрее. Начиная с этого мгновения, если меня застукают, мне будет трудно объяснить, почему я здесь.

Как большинство задних дворов, этот был завален всевозможным хламом, но еще там есть складной садовый столик, скворечники на каждом пне и надстроенная веранда. Когда нам было по двенадцать лет, мы с Чарли ползали под ней, представляя себе, будто мы спелеологи, оказавшиеся в ловушке в марсианском гроте, кишащем плотоядными существами. Чарли корчился, испуская крики: «Агггггххххх!» и «Спасите! На помощь! Они пожирают мои ноги, оххххх!» — беспорядочно двигая ногами во все стороны. Однажды ночью, когда я оставался у них, Чарли пытался убедить меня, стуча по перегородке двухэтажной кровати, низ которой занимал он сам, что в подвале спрятались какие-то злобные существа и что если кто-то из нас будет иметь несчастье забраться ночью под веранду, его никто никогда больше не увидит.

Разумеется, я ни на секунду не поверил, без устали повторяя:

— Чарли, я знаю, что это ты там стучишь.

А он так же неутомимо отвечал:

— Клянусь тебе головой своей матери, Генри, это не я!

Но одно другому не мешало: его истории с глухими ударами по перегородке меня до смерти пугали, и он это знал.

Я подошел к веранде и задней двери под навесом, покрытым битумной черепицей, будучи почти уверен, что дверь открыта. В мертвый сезон, когда туристы разъехались, никто на Гласс-Айленд не закрывает заднюю дверь среди бела дня.

Я долго вытирал подошвы, а затем вошел.

Внутри было тихо, как я и ожидал. Все находились в передней части дома, в магазине. Внезапно я подумал о Нике, и на короткое мгновение желудок у меня скрутило от волнения. Учитывая все, что происходит, Ник сейчас должен быть в офисе шерифа; если же нет и он найдет меня здесь, без сомнения, я заслужу самую роскошную порку в своей жизни.

Небольшой коридор нижнего этажа был заставлен пирамидами ящиков с ревеневым, ванильным и лавандовым лимонадом. Одна дверь выходила налево, в хозяйственную часть дома, другая — направо в кухню. Напротив меня, справа от лестницы, — дверь, за которой коридор, ведущий в магазин. Я поднялся по ступенькам на верхний этаж, в комнаты, на дрожащих ногах, судорожно хватаясь за пропитанные воском перила лестницы. Ступеньки чуть поскрипывали под вытертым ковром. Добравшись до лестничной площадки, я заколебался. Комната родителей Чарли находилась в глубине; первая дверь вела в комнату Чарли, вторая — в комнату Ника. Внезапно я осознал нелепость своей выходки. Что я рассчитывал здесь найти? Какой-то признак того, что хозяйка дома и есть тот самый шантажист? Какую-то небольшую деталь, которая вдруг прольет на все свет, будто в телесериале? Смешно… Я подумал о Наоми. Ее смерть оправдывала любые рискованные поступки. Именно вмешиваясь в частную жизнь обитателей острова, как это уже сделал шантажист, я рано или поздно открою правду. Однако я был убежден, что ничего здесь не добьюсь, разве что разрушу самую прекрасную дружбу своих юных лет. Я уже собрался положить конец этой авантюре, когда увидел дверь комнаты Чарли…

…приоткрытую.

Машинально я приблизился и, сдерживая дыхание, заглянул внутрь.

Там царило необыкновенное спокойствие. За окном шел дождь. Гитара Чарли была прислонена к стене, возле светящейся карты мира, перед которой мы не раз мечтали о том, как поплывем против течения на пироге по Ориноко или Замбези. Его коллекция видеоигр лежала стопкой у кровати, а игровая приставка — на ночном столике. Повсюду понемногу разбросана одежда; гардероб, полный клетчатых рубашек, которые Чарли всегда застегивал до самого верха, открыт нараспашку. Лежбище, из которого ему так трудно было извлекать себя каждое зимнее утро, было расстелено и хранило отпечаток его тела. На стене — постер легендарного концерта «Нирваны» в Рединге, так же как и таблички такого рода: «Здесь проходит чемпионат мира неудачников», «Супергерои — геи: они носят колготки», «Запрещается проводить видеосъемку и мастурбировать» (эта была повешена над вымпелом «Сиэтл Сихокс»), «Диплом зомболога», а на письменном столе — разноцветная лампа в виде ракеты, учебники и включенный компьютер… Я прислушался, но с нижнего этажа не проникал ни один звук, даже голоса покупателей. Единственное, что долетало до моих ушей, — приглушенный шум машин, проезжающих по Мейн-стрит.

Я толкнул дверь и вошел. Снова тихонько скрипнул под ногами пол. Это напоминало оборотня: знакомая невзрачная обстановка, в которой с наступлением ночи явно начинается подозрительная деятельность. Я пересек комнату до самого письменного стола, посмотрел на компьютер. Затем протянул руку и нажал на кнопку сенсорной клавиатуры. Экран засветился. Рисунок рабочего стола — море и острова с косаткой, делающей пируэт над волнами. Иконка электронной почты… я кликнул по ней, и от меня потребовали пароль.

Примерно год назад я был удивлен, попав туда с планшета Чарли. Я сделал это не нарочно, но не смог удержаться от того, чтобы не посмотреть. Я не знал, изменился ли он с тех пор… Я напечатал: «ЗОМБИЛЕНД», — и почта открылась! Не знаю, что я искал… Но мой пульс ускорился от того, что я совершил взлом в личное электронное пространство Чарли. Однако меня ждало разочарование: почта была пуста. Но от этого волосы у меня на затылке не перестали стоять дыбом. Почему он удалил все письма? Я удивился, испытав некий дискомфорт от этой вроде бы незначительной детали… Он боялся, что сюда сунет нос полиция? Похоже, у него еще не было времени удалить свой аккаунт. Чарли действовал второпях, перед тем как отправиться в школу.

По телу пробежала дрожь, неприятное ощущение усилилось.

Что он хотел скрыть — и от кого?

А затем я увидел то, от чего кровь в жилах заледенела, как от ночного сквозняка на кладбище. Внезапно меня чуть не вырвало. Имя, написанное в правом верхнем углу экрана, было не его обычным ником — тем, которым он пользовался на планшете. Впрочем, это даже и не имя. Всего лишь случайный набор знаков:

Clcdjkdoieç_’hj’’2e

29. Резервация

Снова выходя на Мейн-стрит, я дрожал от ярости и обиды. У меня болела голова, и я направлялся к аптеке, когда витрины уже начали загораться. Весь город утонул в густом тумане, сквозь который проглядывали, причудливо преломляясь, огни, фары машин и уличные фонари, будто система планет и светил в газообразной среде.

Такие зимы на Гласс-Айленд.

Чарли…

О нет, Чарли, только не ты… Ни одно предательство не причинило бы мне больше страданий. Меня предала девушка, которую я любил, а теперь настала очередь моего лучшего друга, моего брата: Чарли… Вот эта мысль была ужасна, отвратительна.

Войдя в сверкающую огнями аптеку, я прошел к прилавку; с моих волос стекала вода, подошвы хлюпали по плиткам пола. Меня обслуживала аптекарша, и я не мог не думать обо всем, что знал про нее. На ней был кашемировый свитер и облегающие джинсы, губы подчеркивала глянцевая помада. Сам ее взгляд словно ласкал, и на мгновение я представил, как бью ее, отвешиваю пощечины, таскаю за волосы и, бросив на пол, заставляю извергнуть наружу все, что ей известно.

Я попросил парацетамол, и аптекарша пошла за лекарством.

Выйдя наружу, я забился в тесный проход между аптекой и соседним зданием. Между булыжниками росла трава. Я ждал в полумраке, с сердцем, колотящимся от гнева, черного, как нефть, и не менее мрачной грусти. Я увидел, как он пошел вверх по улице, в тумане, опустив голову, с рюкзаком на спине и скейтом под мышкой. Я помахал рукой: Чарли поднял глаза и увидел меня.

— Генри? Ты чего это здесь?

Я сделал ему знак подойти и отступил в узкий темный проход. Он шагнул в улочку вслед за мной.

Тогда я схватил его за воротник и ударил.

* * *

Ноа оставил свою «Краун Викторию» на парковке. Он вошел в казино, пройдя под массивной деревянной конструкцией на входе. Едва миновав двери, остановился, будто наткнувшись на стену, внезапно атакованный гвалтом и запахами.

Под люстрами игровые автоматы дребезжали, позвякивали, издавали десятки электронных звуков, индивидуальных для каждого из фруктов, животных, гладиаторов и греческих богов, появляющихся на экране. Ноа ошеломленно огляделся вокруг. Их были сотни. Всюду, куда ни кинь взгляд. Большинство игроков составляли блондинки от сорока до шестидесяти лет. Они точно пришли сюда не для того, чтобы шутки шутить. Набирали комбинации на сенсорных экранах или с помощью больших кнопок, рылись в стаканчиках с монетами, которые заталкивали в машины в лихорадочном темпе, как если б кормили необычайно прожорливую скотину. Когда они выигрывали, раздавались пронзительные мелодии. Что же касается пропитанной табаком атмосферы, она явно была не предназначена для того, чтобы поддерживать клиентов в добром здравии. У Ноа защипало в носу: должно быть, в аду для некурящих пахнет точно так же. Судя по всему, индейский закон предписывал в общественных местах всем курить как паровозам.

Перед этим Ноа всего раз был в индейском казино, в Тулалипе на 5-й автостраде. Более привычный читать под классическую музыку, чем под это акустическое безобразие, он ускорил шаги, направляясь по центральному проходу. Посредине находились столы для блек-джека и покера. Здесь и работала мать Наоми… Рейнольдс внимательно оглядел игроков, но в это время они были немногочисленны. Ни один не привлек его внимания. Он вернулся в бар и сказал, что у него встреча с директором; бармен позвонил, а затем показал на широкий коридор справа от бара.

Ноа ступил на толстый разноцветный ковер. В противоположность окружающей его индейской резервации, казино демонстрировало все признаки процветания. Когда-то благосостояние народа ламми основывалось на ловле лосося. На протяжении веков воды залива Беллингхэм и окрестных островов были полны рыбы, каждый год поднимающейся сюда для нереста. Но эта экономика рухнула с появлением животноводческих ферм и чрезмерного вылавливания рыбы, что привело к пагубным последствиям и исчезновению лосося. Сегодня доходы от наркоторговли намного превосходили доходы от рыбной ловли на территории резервации. Совет племени даже снова ввел для наркоторговцев древнее наказание в духе времени: изгнание. «Значит, остаются казино, — подумал Ноа. — С восьмидесятых они служат источником дополнительного дохода примерно в трех десятках индейских резерваций, существующих в окрестностях Сиэтла, но деньги всегда привлекают стервятников, и на большинстве территорий индейские казино приносят больше, чем Лас-Вегас и Атлантик-Сити, вместе взятые».

Ноа постучал в дверь с надписью «Дирекция». Ему ответил важный голос:

— Войдите.

Директор — индеец-ламми — встал, застегнул пуговицу на пиджаке и прошелся по кабинету. Его рост приближался к метру девяноста, а весил он, должно быть, килограммов сто, но Ноа не видел над его поясом никаких признаков избыточного веса. В густых волосах виднелась седина, но брови оставались очень черными; у мужчины были четкие черты лица и высокие скулы, свойственные американцам индейского происхождения.

— Здравствуйте, это я вам звонил, — сказал Ноа.

— Да, частный детектив.

В его голосе не звучало никаких недоброжелательных интонаций.

— Это по поводу Шейлы Сандерс? Грязная история: дочь мертва, сама она исчезла… Присаживайтесь.

Директор вернулся на свое место. За креслом в окне Ноа заметил равнину, а над ней выделялись на фоне сумрачного вечернего неба заснеженные вершины Каскадных гор.

— Полиция вас допрашивала?

Директор утвердительно кивнул.

— Они мариновали меня пять часов. В два приема. Все здесь побывали, прямо настоящее нашествие: шериф Гласс-Айленд, полиция округа Уотком, наша полиция ламми, государственный патруль — все… Без сомнения, у них в сознании «индеец» и «преступник» — одно и то же. Но ведь Наоми, дочь Шейлы, умерла не здесь, разве не так? Вы в курсе, каким образом была убита эта юная девушка?

— Да, я слышал об этом.

— Ее тащили в сети… будто обычную семгу. Девушку, которая по отцовской линии принадлежит к народу ламми. Хочу вам напомнить, ламми — это не индейцы с равнин, искусство рыболовства тысячи лет передавалось от отца к сыну вплоть до настоящего времени. Теперь они мельчают, предпочитая стать крупье в казино, предпринимателями или наркоторговцами. Дочь индейца-ламми, утонувшая в проклятой рыболовной сети, которую тащили за лодкой… понимаете, к чему я веду? — Директор вскинул голову. — Вы думаете, что убийца — расист, месье Рейнольдс?

До этого мгновения Ноа такое и в голову не приходило. Впрочем, он в это и не верил: отец Наоми давно умер, а сама девушка жила далеко от резервации. Ее с ней больше ничего не связывало.

— Или рыбак, — отважился сказать он.

— Вы хотите сказать, что это мог быть один из наших?

— Между Сиэтлом, Ванкувером и Викторией зарегистрировано триста тысяч лодок, — возразил Ноа. — Сколько, по-вашему, из них рыбацких?

Директор пожал плечами, давая понять, что ему об этом ровным счетом ничего не известно.

— Я предложил им заняться этим следом, — настаивал он. — Но они смотрели на меня так, будто я им показал дерьмо у себя на ковре.

— Расскажите мне о матери Наоми…

Директор откинулся на спинку кресла. Его взгляд затуманился, устремившись в воспоминания.

— Красивая женщина, очень красивая… и за словом в карман не лезла.

По словам директора, мать Наоми была профессионалом высокого класса, а ее красота привлекала игроков-мужчин, которых всегда было больше за столами, чем у игровых автоматов. Кроме этого, она была не особенно контактной. Не завела себе друга среди персонала казино. Раз или два директор попытался побольше узнать о ее жизни — и Ноа понял, что тот, так или иначе, запал на нее, — но она его вежливо отвергла.

— Она что-нибудь говорила о своей дочери?

— Да, более того: это была единственная тема, которая ее интересовала. Она очень гордилась ее школьными успехами. Она говорила, что Наоми далеко пойдет, не то что она…

Лицо директора помрачнело.

— А Генри? — спросил Рейнольдс.

— Это кто?

— Парень жертвы. Шейла что-нибудь об этом говорила?

Директор покачал головой.

— Нет, никогда… напротив, с некоторых пор она беспокоилась, это было заметно.

— Беспокоилась о чем?

Индеец пристально посмотрел на него.

— О дочери, полагаю. Она перестала о ней говорить… Когда я заводил эту тему, она ее тщательно избегала. Что-то произошло, если вас интересует мое мнение. И это ее крайне тревожило.

— У нее в жизни кто-то был?

— Уж точно не из тех, кого я знаю. Убежден, что нет. Она была совершенно одиноким человеком. — Взгляд директора вновь затуманился. — В то же время она носила наряды немного вызывающие, во всяком случае, с точки зрения некоторых… Надо сказать, она ненавидела ханжей, старомодных консерваторов, лицемеров и любителей поучать. Это была прекрасная женщина, можете мне поверить.

Ноа понял, что примерная подчиненная была директору далеко не безразлична. Было ли между ними что-то? Он пообещал себе выяснить это.

— У вас есть какие-то догадки, где она может находиться? Может, Шейла говорила о каком-то бунгало, лодке или месте, где она могла бы отсидеться?

— Как вы знаете, они уже задавали мне этот вопрос. Я отвечу вам то, что ответил им: если хотите знать мое мнение, вы найдете ее лишь на шесть футов под землей — или в пучине морской.

* * *

Чарли потрогал распухшую губу и посмотрел на кровь у себя на пальцах.

— Ты совершенно свихнулся!

В его голосе было больше гнева, чем страха.

Я склонился над ним. Он еще лежал на земле, в полумраке улочки, и неоновые огни аптеки раскрашивали его лицо яркими цветами.

— Черт, да что на тебя нашло!

— Я обнаружил твою электронную почту, Чарли…

— О чем ты говоришь?

— О твоем втором аккаунте, которым ты пользуешься, чтобы посылать анонимные письма.

Он поднял глаза и недоверчиво посмотрел на меня:

— Ты вошел в мою комнату? Когда? Почему ты сделал это?

— Не важно.

— Не важно? Ну уж нет, с этим я не согласен! Лично мне это кажется чертовски важным, представь себе!

— Ты посылаешь мне анонимные письма, Чарли? Я думал, ты мой лучший друг…

— Не «письма», одно, — поправил он. — Лучший друг, говоришь? Тогда почему ты вламываешься ко мне в комнату, когда я в школе, черт тебя подери? Это что за дела?

— Не отвечаешь? Шантажист — это ты?

— Что? Пошел ты знаешь куда! — выкрикнул Чарли.

— Ты всегда завидовал другим, — продолжил я, сам не веря тому, что говорю. — Ты всегда мечтал быть на нашем месте, моем или Джонни, и спать с Наоми и Кайлой… Думаешь, я не знаю, как ты заглядывался на Нао?

В глазах друга я прочел сильнейшее изумление.

— В школе то же самое. Ты всегда старался быть капитаном команды, парнем, которого обожают все девочки… Но ни одна не воспринимала тебя всерьез. Что ты делаешь по вечерам у себя в комнате, когда остаешься один, Чарли?

В его взгляде я разглядел недоверие. Ярость. И боль. Мучительную боль. Раньше мы часто спорили, но не помню, чтобы я когда-нибудь так с ним разговаривал.

— Ответь, Чарли: почему ты посылаешь мне анонимные письма?

— Я хотел предостеречь тебя, черт! — пролепетал он, готовый расплакаться. — Это всё!

— Предостеречь от кого?

— От Лив и Франс!

Я выпустил его воротник и отошел. Чарли воспользовался этим, чтобы подняться на ноги. Он оперся спиной на стену аптеки и притронулся к челюсти. Я увидел на его воротнике пятнышки крови.

— Ты ударил меня, Генри! Ты вообще соображаешь, что только что сделал? Ты просто с катушек съезжаешь!

— От кого меня предостеречь?

Чарли дышал почти так же глубоко, как астматик во время приступа.

— Я кое о чем подумал, но не хотел об этом с тобой говорить… Я боялся, что после этого ты меня возненавидишь…

— Объясни.

Он поколебался.

— Это касается Франс.

Я оцепенел.

— Кое-что касательно нее, что заметила моя мать…

— Да рожай уже, чертово дерьмо!

Чарли печально посмотрел на меня.

— Ты знаешь, моя мать обожает торчать у окна своей комнаты и смотреть на улицу, когда не может уснуть. Оттуда видно всю Мейн-стрит до самого порта.

Я ничего не сказал, но подумал, что именно поэтому и проник к нему в комнату. Напряжение пронизывало все мое тело, я ждал продолжения.

— Однажды я услышал, как она говорит с отцом в задней части магазина; они не знали, что я здесь и слышу, как они произносят имя твоей матери. Потом я подошел…

Чарли высморкался, вытер нос.

— Я услышал, как она говорит: «Я уверена, что это Франс». А мой отец такой спрашивает: «В котором часу утра?» Мать отвечает, что да, это точно была машина Франс. Она выехала из дома, припарковалась у рыболовного магазина и вышла. Лило как из ведра. На ней была ветровка, но моя мать хорошо разглядела ее светлые волосы, и силуэт был точно ее… Затем моя мать сказала, что Франс открыла одну из урн снаружи, на углу Мейн-стрит и Аргайл-авеню. Когда она вынула руку из урны, у нее там что-то было. Конверт или упаковка, моя мать не уверена — было слишком далеко, чтобы разглядеть… Затем твоя мать снова села в машину и вернулась домой, Генри.

Я снова схватил его за воротник и прижал к стене аптеки:

— Ты врешь! Ты сам только что это придумал!

— Ну, давай! Двинь мне! Давай, засранец, раз тебе так хочется! Но тогда мы больше никогда не будем друзьями, слышишь? Больше никогда!

Выражение ярости на лице Чарли, должно быть, было ответом на мою. Я сжал его шею, и на какое-то мгновение мне очень хотелось сделать ему очень больно. Он потряс головой:

— Хватит, черт! Ты меня задушишь!

Я отпустил его. На шее Чарли была пурпурная отметина; он потер ее, гримасничая от боли и кашляя.

— Это истинная правда. Помню, этот разговор тогда меня очень заинтриговал. Я не слышал об этой истории с шантажистом и спросил себя, с чего бы твоей матери выходить ночью, чтобы рыться в урнах Ист-Харбор… Знаешь, о твоих мамах постоянно ходят слухи… Никто точно не знает, откуда они приехали. Я сказал себе, что, наверное, она русская шпионка или что-то в этом роде. И что она так получает инструкции… Знаю, это идиотство. И полное дерьмо…

— Это было до или после того, как мы пошли к Оутсам?

— Задолго до. В прошлом году… Я тогда хотел тебе это рассказать, но на следующий день, должно быть, что-то произошло, и это происшествие вылетело у меня из головы… Оно вспомнилось, когда ты пересказал нам то, что Даррелл говорил тебе в своей машине, а затем — когда Нэт Хардинг сказал об этом шантажисте…

Чарли говорил с неохотой, на его лице оставалось все то же выражение холодного гнева. Я сам чувствовал, как моя грудь раздувается под действием смеси адреналина, ярости и горя. Я испепелял его взглядом, и его глаза сверкали той же враждебностью. Я почувствовал, что что-то между нами сейчас окончательно разбилось и наша дружба не выживет после того, что случилось на этой улочке. Эта единственная связь, которая до настоящего момента объединяла нас столько лет, когда мы были как братья, умерла этим вечером, и это печалило меня… бесконечно печалило…

— Почему ты не сказал раньше?

Он сделал вид, будто разглядывает носки своих кроссовок.

— Я не знал, как тебе сказать… Клянусь, я хотел тебе сказать…

— Ты мне отправлял другие послания?

— Э?.. Нет! Только это!

— Почему ты мне прямо это не сказал? Почему чертово анонимное письмо, Чарли?

Теперь мой голос был почти плачущим. Я увидел, как Чарли побледнел, несмотря на искусственные неоновые краски у него на щеках.

— Потому что у меня были сомнения…

— Сомнения в чем?

— В тебе. Я хотел видеть твою реакцию.

— Почему?

— Потому, что я подозревал тебя, вот почему!

Он почти выкрикнул это. Я смотрел на него, совершенно ошеломленный. Глаза Чарли не могли быть более грустными, чем в то самое мгновение. Никогда раньше я не видел в них такого выражения. Да. Наша дружба окончательно умерла. После этого не существовало ничего, что могло бы ее спасти… Я развернулся и направился назад к машине; что-то окутывало меня, как влажное и холодное покрывало, отделяя от всего остального мира.

…безграничное отчаяние…

Я был несчастнее несчастного.

30. Взлет

Реактивный самолет рейсом в округ Ли, находящийся на крайнем юго-западе Вирджинии, но обладающий своим аэродромом, выруливал на взлетную полосу. Перед кабиной пилота стюардесса жестами показывала, как действовать во время аварии: маска, спасательный жилет… Пытаясь не обращать на нее внимания — правда, безуспешно, — Грант Огастин с тревогой спросил себя, какому проценту пассажиров на самом деле удается выполнить все как следует.

Он ненавидел самолеты, но тем не менее у него был свой собственный, реактивный: положение обязывает. В конце концов Джей убедил его воспользоваться им: так лучше, чем трястись восемь часов по дороге туда и обратно через Блю-Ридж.[50]

«И все это ради того, — размышлял Огастин, — чтобы позаигрывать со всякой деревенщиной на границе с Кентукки. С этими обитателями полупустых горных поселков, где старики еще говорят с акцентом, скрипящим, словно старый драндулет, молодые женщины кривляются, подражая героиням телешоу, а самый крупный город насчитывает меньше двух тысяч жителей…»

По другую сторону от центрального прохода Джей смотрел в иллюминатор на удаляющиеся огни аэропорта Шарлотсвилл-Албемарл. Иногда Огастин ненавидел своего верного пса за его хладнокровие при любых обстоятельствах. Должно быть, Джей угадал его мысли — он повернулся к Гранту и улыбнулся. Его блеклые серые глаза всегда сверкали внутренним огнем, который пробирал Огастина еще с тех пор, когда они были подростками. Откровенно говоря, Гранту, который благодаря современным технологиям контролировал сердце и разум каждого американца, никогда не удавалось прочитать, что на уме у человека, который был к нему ближе всех. Прожив при нем тридцать пять лет, Джей все равно оставался для своего босса тайной. Иногда по ночам Огастин просыпался в поту и вспоминал, что ему снился Джей, причем Джей, который — по неизвестным ему причинам — только что убил его спящего. Грант никогда не думал о том, чтобы обойтись без него, отказаться от его преданной службы, но изредка спрашивал себя — и при этом его внутренности завязывались в несколько узлов, — как отреагировал бы Джей, если б он и в самом деле так поступил.

Однажды Огастин видел Джея в действии. Он был еще студентом; подружка объявила ему, что оставляет его ради одного из игроков университетской футбольной команды. Джея же только что уволили из морской пехоты за неподчинение и насильственные действия по отношению к вышестоящим чинам. Они были друзьями с детства, но связь между ними никогда так не ослабевала, как в тот период. Однако именно к Джею Грант обратился, чтобы рассказать о своем несчастье: он до безумия любил эту девушку.

— Я этим займусь, — пообещал Джей.

Он подкараулил этого типа однажды ночью, когда тот возвращался с праздника, прыгнул на него и усыпил тампоном, пропитанным каким-то веществом. Когда парень пришел в себя, он был связан и находился в микроавтобусе Джея.

Неподалеку от студенческого городка в лесу был ручей, который тек между двух толстых стен живой изгороди. С одного берега до другого его пересекала толстая сточная труба. Джей — с закрытым лицом и вооруженный — привязал парня к трубе. Голого. Была середина зимы. Грант наблюдал за этой сценой, спрятавшись в кустах, с сильно бьющимся сердцем. Джей приказал ему не показываться. Так они и провели бо́льшую часть ночи: Джей и тепло одетый Грант. Время от времени Джей спокойно повторял одно и то же:

— Ты оставишь в покое эту девушку, понял? Если нет, я переломаю тебе руки и ноги, и тогда со своей спортивной карьерой можешь попрощаться, ясно? Кивни, если понимаешь…

Также Джей заставил его выпить полбутылки бурбона и проглотить какие-то таблетки. Пять часов спустя он оставил его перед больницей, пьяного и замерзшего.

Огастин знал, что с тех пор Джей творил куда худшие вещи — для него, только для него… и для его «Вотч Корп». Он улыбнулся Джею в ответ и увидел, как тот вынул из кармана телефон. Действительно, Грант почувствовал вибрацию.

— Сэр, — обратилась стюардесса к Джею, но Грант сделал ей знак оставить их в покое, и она замолчала, неодобрительно нахмурившись.

Кроме них двоих, она была единственной, кто находился в салоне, и, должно быть, рассматривала эту территорию как свою. Шум моторов усилился. Грант почувствовал, как на верхней губе выступили капли пота.

Он услышал, как Джей ответил: «Да», — а затем начал внимательно слушать.

— Уверен? Какова вероятность? Больше девяноста пяти процентов?

Грант почувствовал, что его пульс бьется все быстрее.

— Значит, дед — он, так?

На этот раз Огастин больше не сдерживался. Он выпрямился на своем сиденье, забыв, что находится в самолете, даже когда пол наклонился, будто лыжный трамплин, что обычно заставляло его вжаться в свое кресло, и потянулся через проход, не обращая внимания на яростный рев моторов.

— Спасибо, — сказал Джей. — Тебе перезвонят.

Он разъединил вызов и повернулся к боссу. Стоило Огастину увидеть выражение лица Джея, как волнение моментально покинуло его, а сам он мысленно воспарил в небеса. Светящаяся табличка наверху указывала, чтобы он оставался пристегнутым, но Огастин отстегнулся, чтобы наклониться еще сильнее.

— Все так и есть, — бросил ему Джей, перекрикивая рев двигателей. — На этот раз железно: ты — дед этого эмбриона!

Грант схватился за подлокотник и изо всех сил сжал его.

— Господи… Это же он! Этот Генри… Мой сын… После стольких лет поисков я наконец-то его нашел!

Внезапно перед глазами пронеслись все случаи, когда он, выбравшись из столицы на конференцию, в деловое путешествие или на семинар, мечтал заметить фигуру Мередит в зале, среди публики, увидеть, как она входит в дверь его гостиницы. Вылезая из такси, он мечтал заметить ее на другой стороне улицы, ведущей за руку сына. Бессчетное количество раз он обшаривал взглядом толпу встречающих в аэропорту, посетителей ресторана, искал взглядом среди пассажиров поезда, самолета, просматривал машину на автостраде… Шестнадцать лет он мучился… Шестнадцать лет выбрасывал огромные суммы на детективов и полицейских во всех крупных городах и мелких городишках Америки, даже в забытых богом местечках, названия которых их наводили на след. Был ли он сейчас счастлив? Нет, беспокоиться слишком рано и слишком поздно — Огастин слишком сильно боялся, что запоздалое чудо исчезнет, будто мираж в пустыне. Он чувствовал себя подавленным и одновременно сгорающим от нетерпения. Внезапно это турне по Вирджинии показалось ему невыносимо досадной помехой — и его охватило огромное сомнение.

— Значит, она была беременна от него… Джей, ты думаешь, что это он… ее убил?

Джей ухмыльнулся.

— Я просмотрел всю переписку офиса шерифа. Рейнольдс полностью отчитался передо мной. По всей вероятности, он — их главный подозреваемый.

Огастину показалось, что земля уходит у него из-под ног. Он повысил голос:

— Джей, это мой сын! После стольких лет я наконец-то нашел его. Они не украдут его у меня во второй раз! Я не позволю им забрать его у меня, слышишь? Надо найти виновного, Джей. И если это он, надо создать другого… Как можно скорее!

Джей, как обычно, кивнул.

— У тебя есть мысли, кого можно для этого использовать?

Джей задумался.

— Например, Чарли, — предложил он. — Его лучшего друга. Я провел немало времени в его планшете и смартфоне. Судя по всему, он знает об этом больше, чем говорит. Он часто общался с жертвой. Очевидно, без ведома твоего сына… Готов спорить, что он был влюблен в нее. И он немного одержим. Я слышал, сексуально озабочен. В его возрасте подобное нормально. Но и этого может быть достаточно. Кое-какие штрихи к портрету все же добавляет…

Огастин одобрительно двинул подбородком.

— Хорошая мысль. Но сначала надо найти виновного. Возможно, это и не Генри.

Самолет выровнялся и вернулся в горизонтальное положение. Сигнал пристегнуться погас. Вернулась стюардесса:

— Напитки, сэр?

Грант Огастин уставился на ее декольте, на хорошенькое лицо и на изгибы ее полной фигуры в элегантной форме.

— У вас есть шампанское? — спросил он и, получив утвердительный ответ, продолжил: — Приходите выпить с нами. У нас есть кое-что, что нужно отпраздновать.

— Что же это? — спросила девушка с манящей улыбкой.

— К сожалению, красотка, я не могу тебе это сказать.

* * *

Ноа посмотрел на дом. Шале, обычное для северо-запада Тихого океана, откуда должен открываться потрясающий вид на пролив и горы, когда туман не скрывает океан, как этим вечером. Ниже, между деревьями, угадывался причал, который словно выплывал из туманного моря, и призрачный силуэт лодочного сарая.

На темной громаде дома большинство окон было освещено: в тумане их светящиеся ореолы напоминали звезды. Над елями сияла полная луна, окруженная кольцом молочного цвета.

В зеркало заднего вида примерно в двух сотнях метров Ноа видел огни соседних домов.

Он взглянул на лежащий на пассажирском сиденье аппарат. Плоская коробка размером с пачку сигарет с черной антенной полметра длиной.

Рейнольдс застучал по клавишам ноутбука, лежащего у него на коленях.

На экране появились все сети вай-фай района в радиусе двухсот метров. Ноа насчитал четырнадцать подключений: два компьютера, четыре смартфона, один планшет, три телевизора, а также четыре беспроводных камеры видеонаблюдения. Наугад включил микрофон одного из смартфонов. Послышался мужской голос:

— Я не хочу сейчас об этом говорить. Синди, у нас денег нет, слышишь? Мы на мели!

— Не моя вина, что я вышла замуж за пьянчугу и неудачника, — ответила Синди.

Ноа улыбнулся. В наши дни больше не надо ставить микрофоны в каждом доме — смартфоны, планшеты и компьютеры куда эффективней миниатюрных «жучков» и старых шпионских видеокамер: компьютерная эра, благословенная для всех шпионов мира. Но это не то, что он ищет. Рейнольдс подключился к одному из компьютеров. Кто-то смотрел порнофильм — групповуха с участием типов, наряженных байкерами, и силиконовой блондинкой посредине. Генри еще не вернулся; маловероятно, что его две мамы имеют пристрастие к такого рода фильмам. Он разъединил связь.

Камеры видеонаблюдения…

Ноа немного покопался. Появилось изображение с одной из камер: гостиная, камин, большое зеркало над ним, чуть в стороне — стеллаж, заполненный книгами и видеодисками. Его взгляд сместился вправо от экрана. Большая застекленная дверь… Бинго. Изображение было не очень четким, но Ноа все равно узнал просторную террасу из кедрового дерева, за ней в тумане — очертания пристани и лодочного сарая, а напротив — те, кого он видел из машины.

Он вошел…

Рейнольдс заметил смартфон, лежащий на низком столике… Сразу же поискал его в списке и ввел новые инструкции. Высветились слова: «Захватить микрофон». Он задействовал звук телефона, который видел в камере. В наушнике, вставленном в его левое ухо, раздался звук шагов. И вот в поле зрения камеры появилась женщина.

Миниатюрная, темноволосая.

Ноа улыбнулся: «Так вот на что ты похожа».

Появилась вторая женщина: крупнее, худощавее, блондинка, красивая немного старомодной красотой. Она делала быстрые движения руками. Язык жестов. Вторая мать Генри — та, которая глухонемая и которую зовут Франс.

Ноа включил синхронную запись.

— Я беспокоюсь за Генри, — сказала брюнетка. — Мне позвонил Ловизек, чтобы спросить, лучше ли он себя чувствует, и я не знала, что ответить…

Брюнетка, которую звали Лив Майерс, схватила бутылку в баре. Ноа зажмурился: «Джек Дэниелс». Она плеснула себе в квадратный стакан большой глоток.

— Я так поняла, сегодня днем Генри прогуливал занятия. — Лив принюхалась. — Здесь его нет… Куда он пошел? У тебя есть какие-нибудь догадки на этот счет?

Брови блондинки поднялись на середину лба, а руки открылись, изображая полное незнание.

— С ним что-то неладное, Франс, — сказала брюнетка. — Совсем неладное… Я очень беспокоюсь.

Блондинка пустилась в длинные рассуждения на языке жестов; брюнетка, судя по всему, сосредоточилась, чтобы все понять.

— Что? Когда это?

Блондинка ответила, но Рейнольдсу было неясно, что она сказала.

— Ты уверена?

Блондинка энергично кивнула.

— Почему Генри рылся в наших старых бумагах?

Жест блондинки, выражающий незнание.

— Ты действительно уверена?

Энергичный кивок.

— Может быть, ты сама переложила их, не обратив на это внимание?

Движение слева направо с раздраженным видом.

— Ладно, ладно… Что же он мог искать?

Пожатие плечами, приподнятые брови.

Ноа задержался, чтобы посмотреть на это. Завороженный тем, что видел.

Обычная сцена…

Но что из этого обычного остается нам, когда наши рассуждения, споры, вспышки гнева, беседы: личные, семейные и дружеские — все это прослушивается? Что остается, когда жизнь каждого гражданина выставлена на всеобщее обозрение и разглядывается людьми, скрытыми в тени? В оборудовании, которым пользовался Ноа, не было ничего сверхъестественного. И даже самый ленивый хакер планеты способен без труда взломать пароль сети вай-фай. А когда ты в Сети — это означает, что перед тобой широко открыты все двери и окна, а стены стали стеклянными, словно ты там, среди этих парочек, семей, холостяков, — невидимый… Эдвард Сноуден, этой осенью появившийся на первых страницах газет, объявил, что младенцы, которые сегодня рождаются на свет, никогда не узнают, что означают слова «частная жизнь».

Рейнольдс задействовал другую камеру: коридор, в который выходят комнаты нижнего этажа. Дверь в глубине была открыта. За ней он заметил металлический шкаф с архивными ящиками. Внимание его многократно усилилось.

Ни одно из электронных приспособлений не даст ему возможности увидеть, что находится в этих ящиках. Даже если одна из двух женщин откроет какой-то из них, все равно камера находится слишком далеко. Придется к ним заглянуть…

Ноа выключил компьютер и вернулся в гостиницу.

31. Туман

Всю ночь туман клубился перед моим окном. Я не любил ночей, когда он поднимается с моря, пахнет йодом, распространяется по улицам, наводняя остров, отделяя его от всего остального мира, заставляя потухнуть звезды и все источники света за исключением бледных лун уличных фонарей и зловещих красно-зеленых огней светофоров. Мне все время кажется, что из него что-то может внезапно появиться. Что-то или кто-то…

Мама Франс — тот самый шантажист…

Неужели это возможно? Ее поступку обязательно должно быть объяснение. Возможно, все было наоборот: шантажист поместил в эту урну какое-то доказательство власти, которая у него есть над ними обеими.

Не верь им. Они лгут.

Итак, то послание отправил мне Чарли. Чарли, которого в нашем доме принимали бессчетное количество раз. Чарли, с которым мои мамы обращались как со своим вторым сыном, как с моим братом, — что и было правдой до нынешнего вечера.

Меня грызла печаль. Она не давала дышать. На груди словно лежало что-то тяжелое, что никогда, как мне казалось, не станет легче.

Уснуть не удавалось. Ко всему прочему мне было страшно — я боялся будущего, где меня могла ждать только катастрофа. Возникло чувство, что остров, который все эти годы был приютом, убежищем, недолго останется таковым. Что мне нужно покинуть его как можно скорее. Чтобы отправиться в тюрьму? Туда, где ведется полицейское расследование? Нашли ли они какие-то другие следы? От шефа Крюгера у меня больше нет никаких новостей.

Я слушал тишину дома. Все было спокойно. Посмотрел на светящиеся в темноте цифры на табло будильника: 2.02. Мамы уже десятый сон видят. Включив лампу у изголовья, я склонился над ящиком ночного столика и вынул оттуда маленький электрический фонарик. Отпихнув простыню и покрывало, накинул халат поверх пижамы и босиком направился к двери. За пределами моей комнаты царила тишина. И темнота. Все огни были потушены, кроме моего. Мама Франс и мама Лив спали через две двери от меня. Я дошел до их комнаты. Приник ухом к перегородке. Ни единого звука, кроме легкого похрапывания. Я поколебался, но, зная, что их дверь не скрипит, открыл ее. В слабом свете, падающем от окна, я созерцал два сонных лица. Одно из них — Лив — умиротворенное и безо всякого выражения, другое — Франс — нахмуренное, измученное даже во время сна; такое впечатление, что во сне она борется с каким-то внутренним врагом. Послушав их дыхание, я снова закрыл дверь.

Когда я вернулся домой, после того как подкараулил Чарли в переулке, Лив спросила, что произошло. В ее голосе звучали нотки недоверия. И я отчетливо видел подозрение в ее глазах.

Лестница…

Мои босые пальцы ног на ковре; зеркало над камином поймало мое отражение — я спускаюсь по ступенькам.

Гостиная была окутана молочным полумраком из-за тумана, клубящегося за стеклами, будто вата. Луч фонаря скользнул по стенам, породив большие тени в углах.

Я тихонько пересек гостиную до самого коридора, ведущего в их кабинеты; светящаяся кисть маяка обмахивала то стены, то мебель. Во второй раз за эти несколько дней я вошел в кабинет Лив — туда, где находится шкаф-картотека с металлическими ящиками, в котором мои мамы хранят документы. На этот раз я намеревался методично перерыть их, один за другим. Входя, я не стал зажигать ни верхний свет, ни лампу из разноцветного стекла, стоящую на древности, которая служит Лив рабочим столом. За полосками жалюзи и лижущими оконное стекло языками тумана угадывался темный силуэт рябинового дерева.

Ящик издал слабое звяканье, когда я его открыл. Я направил внутрь луч своего фонарика, как дантист, осматривающий рот с испорченными зубами, и начал перебирать лежащие там документы. На самом деле я не знал, что ищу. В фильмах те, кто это делает, либо наделены уникально чуткой интуицией, либо такой же уникальной удачливостью. Ни то, ни другое ко мне не относилось. Следующий час я провел, вынимая папки и просматривая их содержимое. Без толку. Счета за телефон, электричество и дрова, счета из охранной фирмы, бронирование клиентов на будущий год, бухгалтерская отчетность за мини-гостиницу, банковские выписки… Я шарил в тумане в поисках того, природу чего я не понимал, но предполагал: стоит мне это увидеть, как я сразу пойму, что передо мной то самое, важное… Вот только ничего похожего в ящиках не попадалось. За исключением большого конверта — опечатанного и без надписей, но у меня не было времени его открывать, а затем снова заклеивать. Задвинув ящики, я подошел к старому рабочему столу.

«Если что-то такое и есть, оно должно находиться в этой комнате», — сказал я себе и засунул пальцы под кожаный бювар. Ничего. Открыл все три боковых ящичка. Ничего. Затем центральный ящик. Авторучки, конверты, скрепки, ножницы, степлер…

На всякий случай я сунул руку под крышку стола над ящиком, как это делают в фильмах. Надо ли говорить, что мы смотрели одни и те же: я почувствовал под пальцами какой-то предмет, приклеенный липкой лентой.

Это почти вызвало у меня улыбку. Вот так кино нас и воспитывает. Ключ спрятали именно здесь; киношнее не бывает.

Я очень осторожно отклеил его, надеясь, что после этого ленту снова можно будет приклеить.

При свете фонарика осмотрел его.

Я был уверен, что этим ключом мне не удастся открыть ни один замок в доме. Это был ключ от висячего замка. Большой ключ от большого замка.

Но что же им открывают? Без замочной скважины с одним ключом я опять окажусь в тупике. На ключе не было никаких пометок, которые могли бы так или иначе пролить свет.

«Счета», — подумал я.

Может быть, кое-что я и пропустил, но теперь точно знал, что разыскиваю.

Отсек или склад для хранения мебели.

Внезапно я снова подумал о логотипе, который до этого заметил в верхней части листочка, прикрепленного к последней странице счетов охранной фирмы. Там был изображен маяк… И этот маяк я уже видел: на рекламных щитах по обочинам дорог на континенте. Это была эмблема сети хранилищ, склады и ячейки которых, как правило, находились вдоль главных дорог, особенно вдоль 5-й автострады.

Я опять вернулся к металлическому шкафу.

В это мгновение я услышал, как на верхнем этаже скрипнул пол. Незадолго до этого я включил свет, заметив, что батарейки фонарика через десять минут окончательно сдохнут. Поспешив повернуть выключатель, я вслушивался в звук шагов из темноты с колотящимся сердцем. В окно через равные промежутки времени продолжала заглядывать световая кисть маяка, которая, проникая сквозь жалюзи, раскрашивала мебель и стены полосками. Затем все вновь тонуло во мраке — до следующей вспышки света; будто стробоскоп, работающий в замедленном режиме. Старый маяк всегда наводил меня на мысли о биении сердца. Светящееся сердце острова… Затем кто-то спустил воду в туалете и вернулся в спальню.

Я в очередной раз открыл верхний ящик, как можно осторожнее, чтобы избежать шума, и отыскал папку со счетами. Листок был все там же, пришпиленный в самом конце. С тем самым логотипом. «Пасифик сторидж» — компания, занимающаяся складским хранением. Я провел пальцем по одной из строчек: контракт был заключен от имени Лив Майерс на помещение пять на десять футов — то есть около полутора метров на три. Расположена на Эвегрин-уэй в Эверетте. В левом верхнем углу страницы был крохотный план: это место находится менее чем в двух километрах от выезда с 5-й автострады — Франс постоянно проезжает там, направляясь на работу в Редмонд.

Внезапно по телу пробежала дрожь, я весь покрылся гусиной кожей под тонкой тканью пижамы и более плотным халатом. Этот спрятанный ключ и хранилище сами по себе ничего особенного не означали. Если речь идет всего лишь о хранении того, что мы увезли из Техаса, чего ради вот так прятать ключ?

И ведь посреди ночи мать Чарли увидела именно Франс, вынимающую конверт из урны Ист-Харбор, о которой вскользь упомянул Даррелл в своем рассказе. Но хранилище оформлено на имя Лив. Я выдвинул предположение, что обе мои мамы — шантажистки, но оно показалось мне настолько бессмысленным, настолько нелепым, что я отверг его.

Обязательно должно существовать другое объяснение.

И оно, судя по всему, находится в ячейке номер 181 склада «Пасифик сторидж» на Эвегрин-уэй, Эверетт, штат Вашингтон.

Я положил все на место, погасил свет и поднялся к себе в комнату. Прокрадываясь мимо спальни мам, сжав ключ в руке, подумал об этом хранилище.

У меня нет выбора, я не могу позволить себе роскоши ждать, так как за мной охотится полиция. Я должен отправиться туда и лично во всем удостовериться… Кто знает, какую правду предстоит мне найти в этой ячейке?

Когда мой телефон звонил, я был в ду́ше, и за матовыми стеклами ванной комнаты темнота еще не рассеялась. Я выключил воду и, обернувшись большим полотенцем, вернулся в свою комнату.

— Алло?

— Генри?

Голос Чарли. В нем слышалась паника. Я вспомнил о нашей стычке в переходе и почувствовал неловкость. Неужели он воображает себе, что между нами ничего не изменилось и все опять будет как раньше?

— Что случилось, Чарли?

На мгновение я подумал, что он звонит, чтобы извиниться, и сейчас скажет мне, что был и всегда будет моим другом и эта ситуация ему невыносима.

— Вчера полиция устроила у Оутсов облаву, — сказал он.

Я ничего не ответил, размышляя о последствиях.

— Это тебе брат сказал?

— Я слышал, как он говорил по телефону. Они нашли место, где те хранили наркоту и, судя по всему, нарколабораторию.

— У Оутсов была нарколаборатория?

— А ты что думал? В этом-то и проблема, Генри.

При звуке его голоса я почувствовал, как волосы у меня на руках встали дыбом.

— Дарреллу удалось от них смыться. Он в бегах и наверняка в ярости…

Мне не составило особого труда представить себе, на что способен разъяренный Даррелл, и в такой перспективе не было ничего радостного. Я вспомнил его слова: «Если я поймаю этого сукина сына, он у меня пожалеет, что вылез на свет из брюха своей шлюхи-матери. Потому что я его заставлю страдать, и очень сильно. Я ложкой вырву глаза у этого мешка с дерьмом, а потом помочусь в глазницы и понаделаю из его кишок ремней для радиатора…» Все мое тело снова покрылось гусиной кожей.

— Знаешь, что он скорее всего думает? — подлил Чарли масла в огонь. — Что это мы его сдали, а не то, что это обычное совпадение…

«И скорее всего, он прав», — сказал я сам себе. Я будто снова увидел Шейна — серого, с дрожащими губами, каким он был на пароме на обратном пути.

— Шейн, — сказал я. — Это определенно его проделка. Не знаю, что Старик с ним сделал, но, думаю, Шейн отомстил. Он проворачивал дела с Дарреллом. И, возможно, знал, где находится их лаборатория…

— И ты действительно считаешь, что для Даррелла существует разница между Шейном и нами? — простонал Чарли. — Черт, он всех нас засунет в один мешок, вот что он сделает!

Голос моего друга звенел, словно он едва сдерживался, чтобы не заплакать или не взвыть.

— Мы по уши в дерьме, Генри!

«Да ну? — подумал я. — Вот же новость».

32. «Пасифик сторидж»

Увидев, что та, которую звали Лив, запирает дверь дома, Ноа закрыл книжку. Через ветровое стекло он наблюдал, как она садится в «Вольво» и задним ходом выезжает с подъездной аллеи у гаража.

Машина проехала мимо него. Рейнольдс включил зажигание и спокойно перестроился в другой ряд: маловероятно, чтобы на этом острове он потерял ее из виду. Главное, чтобы Лив его самого не заметила. Они ехали не торопясь; теперь Ноа следовал на приличном расстоянии, чтобы ни в коем случае не оказаться в зеркале заднего вида «Вольво». Затем он увидел, как женщина повернула от Мейн-стрит в сторону порта. Подождав, пока она поднимется на паром, он двинулся в обратном направлении. Вторая мать Генри выехала часом раньше, на континент, где она работала, а сам Генри отбыл на пароме в школу «Пенси». У Ноа было несколько часов спокойствия.

Он снова устроился на некотором расстоянии от дома.

Самое время.

Если быть до конца откровенным, он немного нервничал. То, что он готовился сделать, было незаконным, даже для него. Это могло стоить ему лицензии. Но Джей выразился предельно ясно. С того момента, как он нападет на след мальчишки, его вознаграждение утраивается. Опасность исходила от соседей. Если кто-то из них предупредит шерифа Крюгера или один из его заместителей поймает Рейнольдса за руку…

Отогнав эту мысль, Ноа вышел из машины. Дул очень сильный ветер. Воздух был очень влажный и нес запах океана, но дождя не предвиделось.

Дважды позвонив и обождав примерно с минуту, следя за пустынной дорогой, он без труда вошел, воспользовавшись отмычкой. Гудок системы сигнализации дал знать, что у него всего несколько секунд, чтобы набрать правильный код на панели у двери. Рейнольдс быстро набрал комбинацию, так как перед этим видел в объектив камеры слежения, как ее набирали эти две женщины. В последней цифре он слегка сомневался — видимость была не самой лучшей, — но даже если б ее не удалось установить, он выдал бы сотруднику компании, который сразу же перезвонил бы ему, ответ на идиотский вопрос службы безопасности. Им его снабдил кто-то из команды Джея, после того как с неприличной легкостью взломал компьютеры этой компании. Код оказался верным, гудок прекратился. Как и ожидалось, внутри царила тишина. В воздухе витали легкие ароматы цветов в вазах, запах духов и воска. По дороге проехала машина и исчезла вдали.

Ноа не стал терять времени. Он прошелся по комнатам нижнего этажа, затем поднялся на верхний и одну за другой просмотрел спальни: сперва для постояльцев, затем — двоих мам. Он ожидал найти в ящиках комода какие-то секс-игрушки, но напрасно. Также никаких дамских штучек. По правде говоря, ничего особенно привлекательного: обычные предметы одежды и кое-что из сексуального нижнего белья, вот и всё… Затем он проник в комнату Генри и начал методично, но со всей возможной аккуратностью обшаривать ящики и шкафы. Перед тем как приступить к очередному, детектив фотографировал местоположение каждого предмета, а затем скрупулезно клал изученную вещь туда, где она лежала. Он продвигался быстро, но тратя достаточно времени, чтобы ничего случайно не пропустить. Ноа знал, что сегодня, когда люди хранят большинство воспоминаний и архивов в недрах своих компьютеров, ящики содержат куда меньше секретов, чем раньше, и не особенно задерживался на них. Он взглянул на ноутбук Генри, стоящий на рабочем столе. Благодаря тому, что в доме имелся беспроводной Интернет, у него была возможность спокойно изучить содержимое ноутбука прямо из машины. Незачем тратить на это время. Затем Ноа повернулся к стенам — и испытал настоящий шок. Господи боже! От пола до потолка каждый квадратный сантиметр покрыт мрачными, вызывающими тревогу изображениями, полными кричащих цветов: желтый, оранжевый, черный, красный… Объятые ужасом физиономии, окровавленные тела, чудовищные создания. Да в этой комнате Хэллоуин все двадцать четыре часа в сутки! Ноа содрогнулся. Присев на краю кровати, он подумал о подростке, живущем здесь. О парнишке, который вырос в укромном уголке, в то время как его отец — один из самых могущественных людей нации — искал его во всех концах страны. Что знал он о нем?

Ноа мысленно отметил, что за исключением постеров фильмов ужасов в комнате не так много следов мальчишки. Так, будто он поселился здесь лишь временно. «Кто ты, Генри? — подумал он. — Что ты прячешь за этой броней?» Сфотографировав рабочий стол, кровать, стены, Рейнольдс снова вышел.

Он вернулся на нижний этаж и направился к металлическому шкафу-картотеке, который ранее заметил в камере слежения. Открыл первый ящик. Папки с бумагами…

Он взглянул на часы. Все жители дома отбыли на паромах, но все равно не стоит искушать судьбу. Ноа недостаточно долго изучал привычки этой женской парочки, чтобы быть уверенным, что никто не свалится как снег на голову: помощница по хозяйству, несезонный постоялец… Он оглядел ряды папок, тесно стоящие на полках. Открыл их одну за другой, просматривая сложенные там счета, квитанции и ведомости, выкладывая некоторые из документов на стол и фотографируя с помощью той же суперплоской фотокамеры, снабженной подключением беспроводной связи, а затем кладя на место.

В глубине души детектив чувствовал, что решение здесь или неподалеку. Он уже навел кое-какие справки о двух матерях Генри и о нем самом; на Гласс-Айленд, похоже, не знали, как они жили, прежде чем прибыли сюда. По части секретности эти женщины могли бы дать сто очков форы людям из ЦРУ.

Впрочем, чуда Ноа не ожидал — всего лишь небольшой след, который приведет его на путь к следующему, и так далее… У него всегда так было. Достаточно знать, куда смотреть. Однако счета ничего особенно не прояснили, разве что указали на наличие ячейки в хранилище «Пасифик сторидж» на континенте. Может быть, в этой стороне и стоит поискать… Ноа отличался терпением, оно всегда вознаграждается. А вот поспешность как раз заставляет совершать ошибки.

Он снова закрыл шкаф, посмотрел кругом. До сих пор охота не была особенно удачной. Рейнольдс уже собирался уходить, когда решил во второй раз перерыть верхний ящик. Его внимание привлекла одна деталь, которую он пропустил в спешке. Ноа снова ее нашел: большой запечатанный конверт из крафт-бумаги, без всяких надписей. Детектив вынул его из папки, где тот хранился, и внимательно осмотрел. После минутного колебания разорвал верхний клапан и, сунув руку в конверт, вынул оттуда несколько скрепленных между собой листов бумаги. Сначала он спросил себя, что перед ним такое. Листы формата А4, с печатным текстом и подписями. Ноа поднес один из них к свету. Кажется, какой-то договор… Затем прочитал больше, до слов: «У меня нет никакого намерения или желания считаться законным родителем…» В верхнем левом углу стояло название общественной организации, абонентский ящик в Лос-Анджелесе.

Детектив почувствовал, как внезапно его дыхание участилось. Возможно ли, что сейчас он держит в руках самую важную деталь пазла?

Погруженный в свои мысли, он слишком поздно услышал шум мотора.

Черт!

Рейнольдс поспешил поставить папку на место, сунул конверт под куртку и бросился в коридор. Оказавшись в гостиной, он собирался выскользнуть через заднюю дверь, но услышал стук каблуков и увидел силуэт, который вырисовывался за витражом слева от входной двери. Не успеет! Ключ с шумом поворачивался в замочной скважине и замер, когда кто-то с другой стороны двери понял, что та не заперта. Мгновением позже створка с шумом распахнулась. Появилась светловолосая женщина, которая при виде Ноа испуганно вытаращила глаза.

Рейнольдс поспешно вынул удостоверение частного детектива.

— Дверь была открыта, — пояснил он. — Я думал, дома кто-то есть, вошел и позвал хозяев. Мне очень жаль, что напугал вас.

Затем он понял, что все это без толку: мать Генри глухая. Но, похоже, она прочитала его слова по губам, так как схватила со стойки у входа блокнот и ручку. Ноа услышал, как стержень скрипит по бумаге. Затем женщина показала ему написанное:

«Я вам не верю».

Он постарался изобразить самую невинную улыбку, но и сам знал, что мало наделен артистическими способностями. «Нет-нет, что вы, уверяю: здесь было открыто». Женщина одарила визитера откровенно скептическим взглядом. Снова из-под ручки вышло торопливое:

«Чего вы хотите?»

— Я расследую смерть Наоми Сандерс, — произнес Рейнольдс, преувеличенно артикулируя каждый звук. — Я журналист.

Ответ насквозь продрал страницу блокнота:

«Убирайтесь».

Он поднял руки. «Согласен. Я уже ухожу».

Ноа прошел перед хозяйкой дома. Ее нахмуренные брови напоминали перья перепуганной птицы, а телом она походила на длинноногого зуйка. Детектив живо представил себе полые кости, медленные движения, некоторую вялость.

— Еще раз примите мои извинения. Хорошего дня.

У него был мобильник, свисающий с левой руки как фотоаппарат… Повернувшись, чтобы пожать женщине руку — она отказалась протянуть ему свою, — Ноа привел его в действие.

В тихой комнате щелчок раздался для него одного.

Он услышал, как захлопнувшуюся за ним дверь запирают на ключ.

* * *

Большая красная вывеска сверкала на фоне обложенного тучами ночного неба: ««Пасифик сторидж». 800.44. Хранение. Один доллар за первый месяц». После занятий я оставил Чарли, Джонни и Кайлу, садящихся на паром на Гласс-Айленд, и подождал другой — на континент. Затем направился на юг, на 5-ю автостраду, до выезда Мукилтео — Уидби-Айленд-Ферри на уровне Эверетта.

Затем на запад до 526-й дороги, чтобы через километр съехать с нее и свернуть налево от светофора на Эверетт-уэй.

Еще через пару километров справа наконец появился маяк, который служит символом отделений «Пасифик сторидж».

Маяк на входе был ненастоящим, его фонарь бросал отблески на облачное небо. Когда я припарковался на стоянке перед справочной, дул свирепый ветер. Он заставлял хлопать флаги и шевелил ряд чахлых кустов. Потоки воздуха несли с собой сырость, но дождя не было.

Молодой парень за стойкой — едва ли старше меня — выглядел так, будто от скуки вот-вот дойдет до состояния дохлой крысы. Он оторвал сонные красные глаза от своего смартфона и поднял их на меня.

Ограничившись коротким «привет», я выложил на стойку ключ и счет. Отвернувшись к экрану компьютера, он что-то набрал на клавиатуре и вновь посмотрел на меня.

— Хранилище оформлено не на ваше имя, и там не ваша фотография, — заметил он подозрительным тоном.

— Оно на имя Лив Майерс, — сказал я. — Это моя мать. Меня именно она и послала. Вот ключ и счет. Если хотите, позвоните ей, ее номер у вас есть.

Парень поколебался, зевнул, и его охватила огромная лень.

— Нет. И так хорошо.

Он нажал на кнопку за стойкой, и я услышал, как у меня за спиной заработал мотор, открывающий дверь.

— Вы можете показать мне, где это?

Парень еле заметно скривился — без сомнения, он предпочел бы и дальше посылать эсэмэски.

— Конечно, приятель. Это ячейка пять на десять футов, так?

Я кивнул. Мы вышли на крыльцо, и он указал на низкое здание сразу же за справочной, с железной дверью.

— Идешь по коридору. Маленькие ячейки там. Твоя должна быть в глубине.

И поспешил вернуться к своей переписке.

Я вошел в здание. Тесный коридор, освещенный неоновыми лампами. Что любопытно, стены выкрашены черной краской, а двери — темно-серые, так что свет люминесцентных ламп, уже ослабленный, был почти полностью поглощен, и по всей длине коридора царил неприятный полумрак. На каждой двери металлические дужки, закрытые висячим замком.

Ячейка 181 была предпоследней в ряду слева после коридора, где под прямым углом отходил второй коридор.

Я находился здесь один…

Я мог слышать биение своего сердца и снаружи — чуть приглушенный лай собак.

На экране моего телефона высвечивалось 17.39. Я послал мамам эсэмэску, сообщить, что остаюсь делать уроки с Чарли.

Я прошел до самой двери — мои шаги многократно повторяло эхо — и неподвижно встал перед ней.

Когда я вынул из кармана толстый ключ и вставил его в замочную скважину, моя рука была мокрой от пота. До сих пор я не обращал на это внимания, но подмышки под футболкой и утепленной курткой были такими же влажными.

Я сделал глубокий вдох.

Потянул за язычок замка.

Затем схватился за ручку и приподнял дверь; та пронзительно заскрипела, сворачиваясь в рулон.

Я шарил в темноте в поисках выключателя. Вскоре помещение залил неоновый свет. Настоящий хаос… Как будто сюда втиснута вся жизнь. Я увидел:

— кучу плетеных стульев, перевернутых вверх ножками;

— подушки со странными узорами;

— лампы с абажурами, упакованными в бумагу и прозрачные пакеты;

— игрушки;

— принтер;

— морозильную камеру;

— террариум, в котором осталось немного песочной смеси и искусственных папоротников;

— чехол для виолончели, покрытый царапинами и стикерами, футбольный мяч, красную мотоциклетную каску и даже манекен, производящий впечатление узника, умершего посреди всего этого хлама…

Часть пространства была занята коробками, сложенными у левой стены.

Где-то снаружи послышался автомобильный гудок.

Я отодвинул паутину, населявшую все свободное пространство, и клейкие нити обернулись вокруг моей руки, будто покрывало новобрачной — или вдовы. Я схватил первую коробку — ту, что находилась на самом верху стопки, поставил ее на цементный пол снаружи.

Не знаю, почему мое лицо покрылось мелкими капельками пота; на сквозняке было достаточно свежо.

Я вытер его рукавом.

Открывая коробку, скорчившись в центральном проходе, услышал, как заскрипела ржавая металлическая дверь.

Вошел какой-то тип. Близорукий. В комбинезоне.

Он двинулся в моем направлении, затем остановился и сунул ключ в замочную скважину в пяти метрах от меня.

Я погрузил руку в коробку.

Фотографии — некоторые в рамках, некоторые нет. Фото Лив и Франс, когда были моложе, мои фото…

Дверь типа с шумом скрутилась. Затем он принялся все перерывать в своем отсеке в пяти метрах от меня; я услышал несколько приглушенных, но яростных ударов и даже шум падающих и разбивающихся предметов.

— Срань господня! Проклятое дерьмо!

Чувствуя, что у меня сжимается сердце, я снова сосредоточился на фотографиях. В памяти почти не сохранилось никаких воспоминаний, связанных с запечатленными на них счастливыми моментами: по крайней мере, если судить по радостным взглядам и улыбкам. Обычное счастье. Начиная с моего. Мне десять лет, и я позирую перед акулой студии «Юниверсал», сидя в вагончике аттракциона, рядом с Франс. Мне семь или восемь лет, и я купаюсь в бассейне — нашем? — а мама Франс загорает с черными очками на носу и с романом Клайва Баркера в руках. Мне столько же, или почти столько, это Новый год перед елкой, обе мои мамы в пижамах на коленях по обе стороны от меня. Кто фотографировал, я так и не смог вспомнить. За пыльным ветровым стеклом длинная прямая дорога под палящим солнцем, за рулем мама Лив; я сижу рядом с ней, поворачиваюсь спиной к объективу и кривляюсь. На самом кончике носа у меня слишком большие очки, до самых бровей надвинута дамская шляпа. Эту экспедицию я помню: мы уехали из Лос-Анджелеса на восток, через пустыню.

Другой Новый год, со снежными сугробами. Где это? В Вермонте? В Орегоне? Столько всяких мест… Перед верандой — маленьким непритязательным павильоном — снеговик, вместо метлы он держит бандонеон.[51]

Какое-то время спустя я почувствовал, что мои глаза увлажнились.

Внезапно я пожалел, что в этом коридоре есть еще кто-то, кроме меня. Мне хотелось бы остаться одному со своими воспоминаниями, которые выбрались из коробки, словно джинн из лампы.

Но тот тип метался, как лев по клетке, во власти какой-то истерии. Будто в каморке только что пробудился Халк.

Я продолжил разглядывать снимки — свидетельства своего счастливого детства. Счастливого? Действительно? Существует ли свидетельство более лживое, чем фотография? Чем больше я изучал их, тем больше мне казалось, что в своих воспоминаниях я вижу совсем другое: маленький мальчик, который играет, забавляется, но у которого всегда грустный вид. Потому что в глубине души он знает — все должно быть не так, как есть. Маленький мальчик всегда знал — теперь я прекрасно это понимаю, — он знал, что ни одна из этих женщин не является его матерью. Они заняли ее место, играют ее роль, но никогда ее не заменят.

По моим щекам потекли слезы.

Этот мальчик хорошо знал, каким-то глубинным чутьем, что он сирота, приемный ребенок, перемещенное создание… Он чуял это инстинктом, словно дикое животное, которое притворяется домашним, но не забыло прежней свободы.

Я снова сложил фотографии в коробку и перешел к следующей.

Никаких открытий меня там не ждало — одни сплошные бумаги, похожие на те, что были дома в металлическом шкафу, разве что более старые.

Со следующей коробкой то же самое.

Это произошло на четвертой.

Едва я открыл ее, как сразу же догадался, что это значит.

Конверты… Туго набитые… Едва я приоткрыл один из них, мои пальцы задрожали.

Передо мной предстало то, чего я боялся больше всего: банкноты…

О дерьмо.

Сперва я ощутил приступ головокружения и тошноты.

О, нет-нет-нет, только не они — о господи, нет…

В то же самое время я отметил кое-что другое — запах. Я наклонился, чтобы понюхать деньги. Это и в самом деле шло от них. Они воняли табаком.

Внезапно до меня дошло, что шум прекратился и в коридоре царит тишина; это открытие заставило меня подпрыгнуть.

Стоя на коленях на цементном полу, я повернулся туда, где находился этот тип…

Сердце так и подскочило в груди.

Теперь он был не в своем отсеке, а прямо за спиной, надо мной. Я поднял глаза; его высокий силуэт заслонял ослепительный свет ряда неоновых ламп. Наклонившись, он внимательно смотрел на меня:

— У тебя не будет отвертки?

Я отрицательно помотал головой, и этот тип смылся без единого слова.

Видел ли он банкноты? Да и какая разница? В любом случае это не мои деньги. Это дурно пахнущие деньги, и мне они не нужны. Он вполне может спереть их, если ему так хочется.

Но что, если он известит полицию? Я схватил коробку и снова закрыл ячейку. Затем направился по коридору к выходу. Тип смотрел мне вслед сквозь свои очки. Когда я оказался на свежем воздухе, начали падать первые капли, большие и холодные, как хлопья снега.

Они скатывались мне на щеки — одновременно со слезами.

33. Маяк

С пунцовым лицом Огастин наклонился над молодой женщиной. Она тяжело дышала, приподнимая колени, ее прозрачные каблуки запутались в подушках софы. Пальцы Гранта были в ней. Его член фонтанировал, он чувствовал тепло, исходящее от ее живота, когда забарабанили в дверь люкса «Томаса Джефферсона». Вот дерьмо! Грант погрузил пальцы еще глубже. Молодая женщина на софе изогнулась. Полы ее рубашки развевались возле бедер; женщина издала хриплый стон. Внезапным движением она вцепилась в Огастина, удерживая его.

Кулак снова забарабанил в дверную створку.

Грант вытащил пальцы, схватил белое полотенце, лежащее на ведре с шампанским, опустил пальцы в лед и вытер руку.

— Иду!

Он пересек гостиную и вестибюль при входе, отпер дверь. В коридоре был Джей. Они посмотрели друг на друга. Без единого слова.

— Входи, — сказал Грант.

Девушка удрала в спальню. Джей остановился, принюхался:

— Здесь Миа?

Грант кивнул.

— Скажи ей, чтобы выметалась.

Огастин обогнул рояль, прошел через небольшой кабинет-библиотеку и исчез в главной спальне. Минутой позже перед Джеем продефилировала чернокожая девушка, великолепная и вызывающая, парящая на прозрачных двадцатисантиметровых каблуках «Феррагамо» и туго обтянутая полосатым брючным костюмом.

— Здравствуй, Джей, — сказала Миа.

— Привет, Миа.

Огастин сразу же закрыл за ней дверь.

— Бардак… — начал Джей.

Грант извиняющимся жестом поднял руки:

— Знаю.

— До выборов чуть больше шести дней, дерьмо!

— Хорошо, Джей.

Эта интонация означала, что разговор на данную тему закончен. Джей замолчал.

— Что тебя привело?

Помощник Гранта вынул свой мобильник и протянул ему. Тот внимательно посмотрел на изображение на экране: блондинка лет сорока, симпатичная, удлиненный силуэт, нахмуренные брови и обеспокоенный вид.

— Кто это?

Джей ответил.

— Значит, говоришь, одна из матерей моего сына?

— Ее зовут Франс.

— В любом случае это не Мередит, — отрезал Грант.

— Она могла прибегнуть к пластической хирургии. В наше время с ее помощью возможно все. Включая изменение роста.

Грант покачал головой.

— Это не она, Джей. Даже хирургия не в состоянии настолько изменить все. Посмотри как следует. Общий вид, форма лица… Ничего не соответствует. Ничего. Это не может быть она, это невозможно.

Джей кивнул.

— У меня возникло такое же впечатление, — признал он.

— А другая?

— Лив Майерс? Брюнетка, широкая, как «Хаммер», метр пятьдесят четыре. Чтобы Мередит стала такой, ей пришлось бы ампутировать ноги по колено.

Гранту эта шутка пришлась не по вкусу. Он вытащил из ведра бутылку, подошел к одному из балконов. Освещенный монумент Вашингтона, крыши Белого дома, поток городских огней под звездным небом — от этой панорамы он никогда не уставал. Через застекленные двери, открытые несмотря на холод, проникал адский шум транспорта на Шестнадцатой улице.

— Если это не она, Джей, тогда где она скрывается?

— Скоро найдем. Под наблюдением все население острова. За каждым движением его мам следят. Ее скоро найдут.

— А Генри?

— К нему в машину подложили маячок. Но вот что странно: похоже, этим вечером он отправился в одно из мебельных хранилищ Эверетта на севере Сиэтла.

— Зачем?

— Это еще неизвестно. Однако Рейнольдс отслеживает все их разговоры и имеет доступ к их камерам видеонаблюдения. Просматриваются все их метаданные, всё, что в компьютере, просеивают как сквозь сито. Пазл уже заканчивают складывать, это всего лишь вопрос нескольких дней.

— Отличная работа, Джей. А теперь возвращайся к себе. Иди отдыхай.

— О том, чтобы Миа спала здесь этой ночью, не может быть и речи, договорились?

Огастин утвердительно кивнул. Джей ушел. Грант взял с маленького столика книгу под названием «Революция». Если верить историкам, Томас Джефферсон любил вино, музыку, книги, науки и искусства. Он переписывался с учеными всего мира, увлекался архитектурой — это он с помощью французских архитекторов нарисовал Капитолий Ричмонда, — виноделием, садоводством, географией, математикой. Кроме того, он изобрел и улучшил целую кучу инструментов — например, шифровальную машину. Выступал за отделение церкви от государства, но с противниками был настоящим Макиавелли… Черт, какой человек! Поднеся бокал к губам, Грант спросил себя, что будут говорить о сегодняшних политиках — похотливых обезьянах, глупых и продажных демагогах. Вероятно, он плакал бы. Но особенно восхищал Гранта тот факт, что у Джефферсона была черная любовница. Он так и не дал ей свободы, но освободил двоих ее сыновей. Тесты ДНК, взятые у потомков молодой женщины, подтвердили, что некий Эстон Хемингс — в самом деле сын бывшего президента и черной рабыни.

Ребенок…

— Святой Томас, — прошептал Грант, поднимая свой бокал к висящим на стене картинам.

Затем вынул телефон и набрал номер, не помеченный никаким именем.

— Хорошо, — сказал он. — Можешь подняться… Но на ночь ты здесь не остаешься.

Через пятнадцать минут — Огастин улыбнулся: она не особенно торопилась — в дверь постучали.

— Открыто!

— Где ты?

— В спальне!

Огастин увидел, как она появляется на пороге, блистательная, столь же прекрасная, сколь и грешная.

— Твой «Хилли Би» был хорош?

Любимый коктейль Миа в этом отеле. Она подошла к хозяину апартаментов и наклонилась:

— Попробуй.

Женщина сунула язык в рот Гранта. Вкус одновременно сладкий и терпкий на фоне вкуса джина.

— Зови меня Томасом, — попросил он.

Миа изо всех сил отвесила ему пощечину.

— Ублюдок несчастный, думаешь, я не знаю, где мы находимся?

Он улыбнулся. Миа изучала политические науки в Гарварде. Она была лучшей в своей группе.

* * *

Ноа вернулся в гостиничный номер. Повсюду скотчем приклеены кусочки бумаги, стикеры, статьи из печатных изданий и фотографии. Он также задействовал белый стол, на котором маркером нарисовал схему. Как в редакционном кабинете.

Детектив внимательно посмотрел на эту схему, налил себе в мини-баре апельсинового сока, подошел к застеленной двери и вышел на балкон. На пристани звякали ванты, и фонари вдоль причалов были как острова в море тумана. Его тревожила парочка моментов. Теневая зона, заминка в стройной системе. Он думал о том запечатанном конверте, который нашел у Генри… О находящемся в нем договоре… Кто этот человек под кодовым названием 5025-ЕХ? Будет не так-то легко найти его в таком мегаполисе, как Лос-Анджелес, но, по крайней мере, у него есть адрес, откуда начинать: координаты фирмы, указанные в договоре. Даже несмотря на то, что тот десятилетней давности.

Ноа испытывал то же ощущение, что тогда в комнате Генри: впечатление, что мальчика там нет, что комната на самом деле не его — чуть больше, чем номер в гостинице, куда въезжают на время с несколькими личными вещами.

Он посмотрел на залив. Скоро должен подняться туман. Ноа начинал различать рисунок сквозь него — медленно, кусок за куском, остров обретал форму.

* * *

Струи дождя хлестали по иллюминаторам и главной палубе, которая была наполовину пуста. Восемь вечера. Бармен выглядел как человек, умирающий от скуки. Под столом у самых моих ног стояла картонная коробка. Черт, ну и рожи сделались бы у моих попутчиков, узнай они, что там внутри! В машине я подсчитал: больше двадцати тысяч долларов в купюрах от десяти до двадцати… И, возможно, это только последний урожай. Не могли же мои мамы каждый месяц заявляться в банк с пачками купюр; должно быть, они нашли способ как-то сбыть эти деньги.

Мои мамы шантажируют весь остров…

Невозможно.

И тем не менее я должен признать очевидное: все доказательства здесь, у меня перед глазами. Сколько времени это продолжается? Сколько жертв на их совести? Существует ли что-то еще, что они от меня скрывают? О да, один пункт из этого списка мне точно известен — личность моего отца.

Кто они такие?

Я хочу сказать, кто они такие на самом деле? Я начинал сомневаться во всем, что до сих пор знал. Даже в своих воспоминаниях: их очень легко состряпать для кого-то, в течение всего подросткового периода постоянно повторяя одни и те же истории, пока человек действительно не поверит всему, что ему рассказывают…

Мне казалось, что я вспоминаю: в девять лет я носил другое имя. Миль или Майлс… Или это фантазия? Кто не сомневался в своих воспоминаниях, в их подлинности? Кто никогда не спрашивал себя, сколько в них додуманного, приукрашенного? Все мы лжецы. Мы скрываем, подделываем, изменяем, заполняем пустоты. Все мы мифоманы, только проявляется это по-разному. Неужели вся моя жизнь до настоящего момента, то, как я вам ее описал, — всего лишь ложь? Осталось ли у меня хоть что-то, что может служить зацепкой? Чарли… Я сердился на него за то, что он отправил мне послание «они лгут», но это все равно что сердиться на врача за диагноз. Чарли хотел предупредить меня, предостеречь. Что ни говори, он был моим лучшим другом. Если я больше не могу доверять своим мамам, по крайней мере, могу же я еще верить своим друзьям, мне подобным, моим братьям?..

Будто уловив мои мысли, в это самое мгновение в кармане зажужжал мобильник, и я вышел. Это был он, Чарли. Я нажал зеленую кнопку справа.

— Чарли?

— Генри… О, Генри, о, черт, Генри… — Он в открытую рыдал в трубку. — О, Генри, дружище, я в таком дерьме! Надо… тебе надо прийти… Это он так сказал… О, дерьмо, какое дерьмо, Генри…

— Чарли, в чем дело? Что ты говоришь? Я ничего не понимаю! О ком ты говоришь?

— Даррелл… О, Генри, прости меня, брат, про…

Телефон был вырван у него из рук.

— Привет, Генри, дружок.

Моя кровь разом превратилась в лед: голос Даррелла.

— Даррелл?

— Не Даррелл, мелкий засранец! Мистер Оутс…

— Э… Да…

— Не слышу.

— Мистер… Оутс…

— Вы с приятелями попытались нас поиметь, Генри-красавчик…

Я судорожно искал, что сказать, но что? «Это не мы, это Шейн»? «Я и не думал с вами жульничать…»?

— Это не мы… мистер Оутс…

— Не пачкай мне мозги, мелкий дурик! Даже не пытайся выкручиваться!

Он орал. Его голос был совершенно истерическим. Я замолчал. В течение какого-то времени никто из нас не говорил. Затем он, судя по всему, взял себя в руки; его голос сделался мягким и ледяным.

— А теперь ты захлопнешь пасть и будешь меня слушать, понятно?

— Да.

— Иначе твой дружок, здесь и сейчас, сдохнет. Въезжаешь?

Я услышал, как совсем рядом стонет Чарли. А также шум волн.

— Я понял, да.

— Ладно. Ты где, мразь?

— На пароме, я возвращаюсь.

— Сколько времени?

— Прибываем через четверть часа… почти.

— Очень хорошо. У тебя остается шанс спасти своего кореша. Единственный. Втыкаешь?

— Да.

— Ну, так вот, что ты сейчас сделаешь…

Он выдержал короткую драматическую паузу, как это бывает в театре, а затем снова заговорил:

— Ты покатишь к маяку, припаркуешь машину внизу и поднимешься наверх, понял?

— Да. Я понял.

— Повтори…

Я повторил.

— И не советую тебе звонить поганым копам. Потому что едва я услышу звук сирены, я спихну твоего друга в пустоту, слышишь? Я столкну его вниз. Мне терять больше нечего, мне… больше нечего терять, дерьмо… из-за вас…

По моему телу пробежала дрожь, это продолжалось очень долго. Его тон был замогильным, безжалостным, не терпящим возражений.

— Иду, — сказал я, чувствуя, что кровь у меня окончательно заледенела. — Не делайте ему ничего… пожалуйста.

Не ответив, Даррелл разъединился.

* * *

Море было бурным. Когда мы причалили, волны заходили в порт. Ветер дул все сильнее и сильнее, дождь превратил улицы в ручьи: я как можно быстрее поднялся по Мейн-стрит — к счастью, машина шерифа не маячила на углу — до перекрестка. Сквозь струи проливного дождя я заметил фасад магазина «Кен & Гриль», затем повернул на Юрика-стрит, как если б возвращался к себе, но вместо этого резко свернул на север. Быстрый стук «дворников» вторил стуку моего сердца.

* * *

Телефон. Он вырвал Джея из сна. Сквозь стены пульсировали басы из расположенного по соседству клуба. Он повернулся в спальном мешке, брошенном на матрас, лежащий прямо на полу, и протянул руку, чтобы схватить вибрирующий рядом телефон.

— Ну?

— Мистер Шимански?

Джей узнал голос одного из молодых парней, которые работали в новом штабе.

Он посмотрел на будильник. Двадцать три тридцать. Сразу же насторожился.

— Что такое?

— Происходит какая-то странная штука; возможно, вам стоит самому поехать взглянуть…

— Какая еще штука?

— Генри… похоже, у него неприятности…

Джей выпрямился. На окнах не было занавесок. Через окна проникал неоновый свет из вьетнамского ресторана, окрашивая стены в кричащие цвета. Снаружи доносились голоса — шумела кучка подвыпивших студентов на Восемнадцатой улице.

— Какого рода неприятности?

— Около получаса назад он получил странный телефонный звонок…

— Около получаса? — уточнил Джей.

Он подсчитал. По тихоокеанскому времени, там, на Гласс-Айленд, 20.30.

— Э, да… Я вышел за колой… Когда вернулся, то уточнил, не случилось ли чего, пока меня не было, и вот этот звонок… Включить вам запись?

— Давай.

Лоб Джея сморщился, лицо приобрело суровое выражение.

— Бардак! — закричал он, даже не дослушав записи. — Выхожу! Немедленно предупредите мистера Огастина! Если он не ответит, дозванивайтесь!

С телефоном в руке Джей выскочил из своего спального мешка. Поискал номер Рейнольдса. Вместо него услышал голос автоответчика.

— Бардак! — повторил Джей.

Он поспешил в ванную комнату, открыл на полную мощность кран с холодной водой и сунул голову под струю. Быстро оделся и в прыжке схватил ветровку. Телефон начал звонить, когда Джей скатывался по узкой лестнице и, все еще застегивая рубашку, толкал застекленную дверь, выскакивая на тротуар. Ночь была прохладной, но Восемнадцатая улица кишела студентами и туристами, входящими и выходящими из клубов «Шарманка Мадам», «Небеса & Ад» и «Дым & Ствол».

— Джей? Ты мне звонил?

— Ноа? Тебе надо рвануть на маяк! Да, на маяк острова, на Лаймстоун-пойнт… Немедленно! Все объясню в машине… БЕГОМ! И позвони мне, когда выедешь!

— А?.. Ладно, ладно! Выбегаю, перезвоню!

Джей обернулся кругом. Голоса, смешки, крики, машины, которые сигналят, проезжая мимо. Дерьмовый квартал… Еще десять лет назад ему здесь нравилось. Но не теперь. На него налетел пьяный студент. Джей с яростью оттолкнул его, и студент рухнул на землю.

— Эй! — закричала девушка, которая шла с ним.

Не обратив ни малейшего внимания на ее истеричные вопли, Джей вошел во вьетнамский ресторан, пересек зал.

— Фонг, приготовь мне один из своих секретных кофе! Шевелись! Очень срочно!

* * *

Я мчался в ночи: низкие ветви елей, зеленая стенка, плотная и мокрая, пробегала в свете фар. Я ворвался на северное побережье. Хаос моря и скал, расположенных ниже, шум прибоя, тревожные очертания побережья, полного мысов и бухт.

Вдалеке свет, над деревьями, но я его еще не вижу…

Последний поворот, я обогнул лес. Он появился: один из стандартных белых маяков, какие можно встретить по всему побережью Калифорнии, Орегона и штата Вашингтон: тонкий, изящный, с металлической платформой на вершине, где стоит фонарь в будке, выкрашенной красным. Там еще есть домик, стоявший всегда заброшенным, сколько я помню. Я ехал слишком быстро. Из-за собачьей погоды все было туманным, расплывчатым, полным огней и цветов, которые разбрызгивались, сливаясь друг с другом.

Примчавшись, я затормозил, машину занесло, и она забуксовала, подняв на обочине целую тучу мелких камушков. Я выскочил наружу и побежал. В одну секунду — чистое безумие — мой взгляд ухватил все подробности… Огромная светящаяся кисть маяка, словно проделывающая туннель света от его верхушки сквозь тучи, бурный океан, лягающий скалы, будто боксер, опьяневший от ударов, гейзеры пены, истерические крики морских птиц — и особенно, особенно Чарли, привязанный к парапету, на самом верху, лицом к зияющей пустоте, снаружи…

Оттуда, где я находился, я видел носки его ботинок, торчащие с платформы.

— Генри-и-и-и-и! — провыл он.

Чудовищного внедорожника «Супер Дьюти» нигде не было видно. Я не знал, каким образом Даррелл выкрутился, чтобы вернуться на остров незамеченным, — может быть, морем, несмотря на грозу. Я вывалился на ведущий к маяку земляной подъем, покрытый песком и гравием, окруженный высокими скалами. Заброшенный дом и маяк были огорожены низкой стеной. Я прополз под ней, дверь на маяк была открыта… На короткое мгновение я подумал о ловушке, в которую затягивал меня Даррелл. Но был ли у меня выбор? Я не сомневался, что он способен сбросить Чарли вниз.

Я вошел.

Ступеньки внутри закручивались спиралью, и только металлические поручни, выглядевшие чертовски тонкими, удерживали от смертельного падения. На самом верху я увидел свет. Сердце застучало как сумасшедшее.

Я начал карабкаться наверх. Честно говоря, чертова лестница казалась просто свински неустойчивой. Рука цеплялась за перила, но меня не покидало ощущение, что достаточно пошатнуться, чтобы вырвать их с корнем. Ветер пел в ушах — словно бог, засунув нос в башню маяка, играл на ней, как на флейте.

— Поднимайся, — коротко произнес голос, от которого у меня сжались яйца.

Я послушался. Верхней площадки я достиг, задыхаясь, лоб покрылся потом. Я добрался до последних ступенек… Головокружение почти приклеивало меня к стене, ноги размягчились. Я не осмеливался смотреть в сторону пустого пространства.

Моя голова появилась на уровне платформы.

Оттуда, где я находился, через зияющий дверной проем кабины я видел спину и затылок Чарли, его руки над поручнями и запястья, привязанные к ржавой железной решетке тремя витками хлипкого шпагата. Страх, головокружение, сама ситуация: горло мне перекрыл твердый комок, я был не в состоянии сглотнуть. Рев океана и шум дождя, стучащего по металлической крыше, скребли по нервам.

— Подойди, — приказал Даррелл.

Чарли больше не говорил. Он слегка повернул голову, и я видел его искаженное лицо. Должно быть, он, как и я, спрашивал себя, что мне делать. Он знал, что я — его последняя надежда, и на его месте я не поставил бы и доллара на то, что у меня есть хоть какие-то шансы выпутаться из этого.

Я преодолел две последних ступеньки. Платформа еле заметно вибрировала то ли под моим весом, то ли от ветра. У меня упало сердце, когда я увидел физиономию Даррелла, снаружи, за изогнутым грязным стеклом. На меня смотрели маленькие раскосые глаза, прозрачные и сумасшедшие. Даррелл улыбался.

— Иди сюда, — произнес он. — Давай, прогуляйся наружу, красавчик Генри.

Я сделал шаг на круговой балкон, ветер взревел у меня в ушах.

За Чарли море было белым от пены, полное впадин и выпуклостей. Его поверхность то поднималась, то опускалась, производя впечатление, будто вся планета набухает и опадает, набухает и опадает.

Мной овладел смертельный страх. Мы были так высоко — подвешенные в пустоте…

— Наружу! Наружу! — скомандовал Даррелл. — Ну, вперед!

Платформа вибрировала под моими шагами. Мне казалось, будто все вокруг шевелится: маяк, земля, стены. Меня бы не удивило, если б балкон вдруг отделился от стены, увлекая нас в ревущую пропасть, которую я видел между ромбами пола. Я почувствовал, что вся кровь отхлынула в ноги и ступни; вибрация, которую я ощущал сквозь подошвы, ни капли не способствовала успокоению.

Чувствуя, как кишки скручиваются узлом, я обернулся к Дарреллу, как раз для того, чтобы увидеть, как он хватает меня за воротник и толкает дальше, к ограждению.

— Грязный маленький ублюдок!

Оутс пихнул меня к перилам, о которые я сильно ударился поясницей. Верхняя часть тела опасно прогнулась над ними, затылок оказался над пустотой, и я ощутил жгучую боль в позвоночнике.

Ледяной дождь обжигал мне глаза, вытаращенные от ужаса, лился на голову и на волосы.

Я взвыл:

— Черт, нет! Только не это!

Пальцы, сжавшиеся на моей шее, были единственным, что удерживало меня от падения. Даррелл наклонился надо мной; теперь я мог чувствовать его дыхание, которое, чуть прикрашенное алкогольными парами, напоминало запах из стоков канализации или запущенного погреба.

— Грязный дерьмовый урод! Грязный маленькой говнюк! — повторил он.

— Я ничего не сделал! Клянусь! Я ничего не сделал!

Волны разбивались о скалы.

Кровь у меня дошла до кипения.

Мозг пульсировал, будто внутри черепа билось огромное сердце; мысли ударялись о его стенки, как летучие мыши, пойманные в ловушку.

— Пощадите! Мы ничего не сказали! Клянусь вам!

Прямо над нашими головами с пронзительным криком парила чайка. Она словно убеждала Оутса меня столкнуть. Я видел ее клюв, который открывался и закрывался, и белоснежное брюшко.

И луч маяка, прожигающий небо.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто это совпадение: ты с приятелями заявляешься к нам, а несколько дней спустя поганые копы устраивают облаву? За дурака меня держишь?

Не успел я хоть что-то сказать, как на моем левом плече сомкнулась мощная рука и пальцы принялись искать болевую точку между ключицей и лопаткой, у головки плечевой кости. Когда Даррелл нашел ее, он погрузил туда пальцы, словно скульптор в глину, и внутри меня буквально взорвалась боль; я кричал, корчась и пытаясь избежать этих тисков, этого бесчеловечного огня.

— Это не мы! Клянусь! А-а-а-а-ах! Перестаньте это делать, я вас умоля-а-а-аю!

Но пальцы продолжали ковыряться в моей плоти, погружаясь все глубже и все более невыносимо давя на нервы и мышцы. Черт, я и не знал, что на свете существует такая боль! Маленькие раскосые глазки сверкали безумным, лихорадочным блеском, как у сумасшедшего, и одновременно Даррелл внимательно следил за моей реакцией.

— Врешь!

— Не-е-е-е-е-ет!

Я не мог даже покачать головой, настолько мучительной была боль; от этого давления у меня все парализовало в верхней части груди. Глаза вылезли из орбит и наполнились слезами. Я даже больше не боялся пустоты. Для меня существовал только этот огонь. Хотелось лишь одного: чтобы это прекратилось.

— А ведь я тебя предупреждал — не выкидывать со мной номеров.

Я гримасничал: боль поселилась в плече, будто электрический ток, прогуливалась вдоль нервов.

— Пошел на хрен, — внезапно выдохнул я почти безжизненным голосом.

— Чего?!

— Пошел на…

Жесткий, будто каменный, палец воткнулся в печень. На этот раз мне показалось, что сейчас вся желчь хлынет наружу, но она остановилась на полпути, подобно лифту, который обслуживает только тридцать первых этажей. Мой живот превратился в большой шар, надутый болью.

Лицо Даррелла изменило выражение, он покачал головой.

— Черт, — с отвращением выдохнул он, пристально глядя на меня. — Ты и вправду думаешь, что мне так хочется это делать? Что меня это забавляет?

— Твоя мать, — проблеял я между двумя хриплыми вдохами, — похоже, она сосет член в Ньюхэйлеме…

Я заметил, как его взгляд стал тупым и непонимающим.

— Чего?

Я говорил у самого его уха, но он не был уверен, что расслышал. Быть не может, чтобы я сказал такое. Не Дарреллу Оутсу, это невозможно.

— Это правда, что она обожает угрей?

— В смысле?

— Что она пихает их себе в киску?

Глаза у него засверкали, я увидел, что теперь Оутс стал совершенно ненормальным.

— Что ты сказал?

— Говорят, она заставляет ваших кобелей залезать на нее… Как их там зовут? Ах да, Саддам и Ким Джонг… Нет: Башар и Ким Джонг… Прямо имена… А-а-а-а-а-ах!

Даррелл нажал еще сильнее. Наверное, скоро его пальцы проткнут мне плечо и встретятся; он мог бы поднять меня за ключицу, как за вешалку.

— Кажется, она становится на четвереньки… а они ее…

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?

— Ты… ты все слышал… Даррелл, сукин сын… Оутс… Ай… Отсоси у меня, ублюдок…

Даррелл с расстроенным видом уставился на меня.

— Ты хорошо скрываешь свою игру, — бросил он и посмотрел на меня, будто изучая. — Мы с тобой одного поля ягода, верно, Генри? — Он покачал головой. — Но это ничего не значит. Все равно ты сейчас сдохнешь, вы сейчас оба сдохнете.

Побледнев до синевы, он отпустил меня. Мои легкие, издав хриплый звук, глубоко вдохнули влажный воздух. Я положил руки на колени. Даррелл казался сбитым с толку: все шло совсем не так, как он планировал.

— И кого ты сбросишь первым, Даррелл? — спросил я.

Он озадаченно нахмурился. Затем на долю секунды перевел лихорадочно блестящие глаза на Чарли:

— Вот он первым и подохнет. А ты будешь смотреть, как он падает.

Я дышал с трудом. Туловище у меня было наклонено, подбородок опущен.

Я поднял голову.

— Затем это будет…

Увесистый камень в моей руке со всего размаха ударил его в висок. Я подобрал его и положил в карман еще у подножия маяка, воспользовавшись парой секунд, когда, находясь там, наверху, на платформе, Оутс исчез из поля моего зрения, а я, соответственно, — из его. Все оставшиеся силы, весь свой вес, всю свою энергию отчаяния я вложил в это маятникообразное движение руки. Противник покачнулся, потеряв равновесие от силы удара. Я увидел, как в его раскосых глазах растет удивление, в его прозрачных сумасшедших глазах; в то мгновение, когда я снова ударил его камнем, прямо в нос. Разбив его — чисто и просто.

Одновременно боднул его головой, словно баран. Схватил его, как в футболе, и, воспользовавшись инерцией движения, швырнул к ограждению. Оутс оказался тяжелым, мощным. Но его висок и нос кровоточили, на короткий миг он растерялся — и был снесен моим порывом.

Руки противника попытались найти опору, схватить меня, и у него это, без сомнения, получилось бы, будь у него хоть немного времени прийти в себя.

Но как раз времени у него и не было — и его руки встретили лишь пустоту.

На долю секунды существовали только шум дождя, ветра и океана — а потом замолкли даже они. Последовала тишина, которая дала мне неслыханное ощущение силы и спокойствия. Я ощутил страх Даррелла — он словно подхлестнул меня; я оживился, взбодрился. А затем Даррелл перевалился через ограждение — голова, туловище, таз, ноги… — и я увидел, как он

пада

а

а

а

а

ет…

34. Дрон

— Черт возьми, Генри, что ты наделал?!

«А тебе бы хотелось, чтобы вместо него полетел вниз ты?» Я подумал это, но не сказал. Согнувшись вдвое, восстановил дыхание. У меня ужасно болели плечо и живот.

— Вытащи меня отсюда, — уже умоляющим голосом произнес Чарли.

Все его тело сотрясалось от озноба, ноги колотились одна об другую, будто кастаньеты, и я испугался, что он потеряет равновесие и свалится.

— Держись как следует, хорошо?

Чарли кивнул. Мне было трудно развязывать узлы, разбухшие под дождем. Пришлось отчаянно скрести их ногтями.

— Ну вот. Осторожно. Я тебя отвязываю…

Побелевшими пальцами Чарли схватился за перила. Медленно обернулся ко мне, повернувшись спиной к ревущему морю, скалам и трупу Даррелла внизу. Я крепко держал его за руки. Двигаясь еще медленнее, он перебрался через ограждение. Оказавшись на другой стороне, оперся об меня.

— Спасибо, — выдохнул он.

Затем соскользнул на металлическую платформу, усевшись спиной к маяку. Чарли икал, глаза его, полные ужаса и слез, были широко открыты.

Он громко разрыдался.

Я положил руку ему на плечо.

— Чарли, надо поскорее убираться отсюда.

Мой друг кивнул, при этом не переставая плакать.

— О черт, Генри… — выдавил он, дрожа всем телом. — Ох, чертово дерьмо, Генри!.. Какая-то пакость из фильма ужасов, правда?

Затем он принялся выть:

— Что же нам де-е-е-е-елать? Он же мертвый, черт! Он охрененно мё-о-о-о-ортвый!

Должен сказать, я это охрененно понимал.

Но в общем и целом припадок Чарли пошел мне на пользу. Вид его истерики прогнал другую — ту, что угрожала захватить меня. Он не позволил мне поддаться, обязывая сохранять хладнокровие. Я мягко схватил его за руки.

— Ну, пошли же…

Чарли послушался, встал. И упал мне на руки.

— Ай! — вскрикнул я, почувствовав боль в ключице, и подумал, что она может быть сломана или вывихнута.

— Генри, мы все еще друзья, верно?

— Так же верно, как то, что ты любишь девчонок с сиськами, приятель, — усмехнулся я.

* * *

Подгоняемый чрезвычайностью ситуации, Ноа ехал быстро. Он перезвонил Джею, и тот пересказал ему телефонный разговор Генри. При этом объяснив, кто такие Оутсы…

Черт, встреча на верху маяка! Ну кому взбрело бы в голову спешить в такую грубо подстроенную ловушку?

Перед Рейнольдсом приоткрылась завеса дождя, позволяя увидеть маяк. Он припарковался у подножия большого белого цилиндра и выскочил из машины.

Сразу же его хлестнули струи дождя. Ноа поднял глаза — наверху никого нет. Платформа пуста. Затем он увидел фигуру, вытянувшуюся чуть в отдалении, на камнях, у подножия маяка, и вздрогнул. Господи боже! Он опоздал! Ноа бросился туда. Оказавшись от нее примерно в пяти метрах, испустил вздох облегчения: это был не Генри… И уж точно не его приятель Чарли… Хотя тело было разбито и переломано — нога вывернута под неестественным углом, икра лежала под прямым углом к бедру в обратном направлении, задняя часть черепа разбита, будто скорлупа ореха, побывавшего в орехоколке. Из нее на камни текла кровь, почти такая же темная, как остаток черной воды прилива. Несомненно, это был взрослый человек, и Ноа сделал вывод, что перед ним то, что осталось от Даррелла Оутса. Логичный конец для того, чья жизнь и так была похожа на долгое падение в пучину преступлений и порока.

Поблизости не наблюдалось никаких машин. Это означало, что Генри и его приятель Чарли уже уехали.

Ноа двинулся к открытой двери, держа оружие в руке, и вошел в здание маяка.

Он сразу же увидел на металлических ступеньках влажные следы с песком. Два разных размера ноги… Службам шерифа не составит никакого труда определить их. Рейнольдс поднялся до самой платформы. Как и ожидалось, там никого не было. И за стенками застекленной кабины дождь уже стирал следы, оставив лишь обрывки веревки, еще привязанной к перилам. Ноа развязал ее и сунул в карман. Вытер перила своей курткой. Бросил быстрый взгляд на неспокойный океан и вернулся в кабину. Снова спустился по лестнице, вытирая одну ступеньку за другой носком ботинка, уничтожая отпечатки подошв, оставленные двумя подростками. Это заняло не слишком много времени, его же отпечатки определить нелегко… Особенно после того, как он ставил ноги в следы подростков, дважды пройдя расстояние между маяком и обочиной дороги — учитывая, что и здесь тоже сильный дождь сделал свое дело. Наконец, перед тем как уехать, Рейнольдс проехал по колеям, оставленным машиной Генри.

Генри и Чарли сумели столкнуть этого парня через перила.

Прямо подвиг…

Судя по тому, что сказал ему Джей, эти Оутсы были ходячим ужасом. С ними избегали связываться даже члены банд латиносов. Но Даррелл Оутс проявил легковерие по отношению к двум запуганным домашним подросткам, чего не сделал бы, будь перед ним первоклассный мерзавец, вооруженный до зубов.

Фатальная ошибка.

Даже смертельная. Он ослабил бдительность, чем молодые и воспользовались.

Черт подери, ну эти младенцы и дают прикурить! Кто же его толкнул? Генри? Чарли? Или оба вместе?

Ноа мысленно проголосовал за Генри.

Ему все чаще казалось, что этот сын двух мам обладает неожиданными возможностями. Что же касается этих самых мам, яснее ясного, что они таскают с собой больше секретов, чем фокусник в своем сундуке.

Продолжая вытирать лицо свободной рукой и повернувшись к Ист-Харбор, Ноа спросил себя, как бы отреагировали Крюгер и его заместители, обнаружив труп у подножия маяка. Он знал, что телефон Генри еще не поставлен на прослушку, — причина, по которой Ноа стер следы, в противном случае он бы от этого воздержался.

Он знал это потому, что Джей и Огастин слушали все разговоры на острове, включая, разумеется, полицию и офис прокурора: словно пара чертовых стервятников, они парили над этим островом.

Ноа чувствовал, что эта история пахнет все хуже и хуже. Его «Краун Виктория» двигалась в ночи. Если смотреть сверху, ее фары отбрасывали два треугольника света на ленту асфальта, извивающуюся то вдоль побережья, то посреди леса. В нескольких метрах отсюда приходили из океана и разбивались о скалы огромные волны, окаймленные пеной.

Ноа не знал, до какой степени был прав насчет стервятников: пока он удалялся, за ним следовал с высоты дрон «MQ-9 Рипер», снабженный камерами, чувствительными к видимому и инфракрасному излучению, а также радаром с отображающим устройством большого разрешения — такие использует пограничная служба. Хрупкая стальная птица, напичканная электроникой и композитными материалами, помятая ураганом.

35. Бегство

— Как это случилось?

— Что?

— Даррелл… Как он на тебя вышел? Как ты оказался привязанным на верху маяка?

Мы вернулись на Ист-Харбор, сделав крюк по западной части острова, чтобы не попасться навстречу машинам, следующим по направлению к маяку. Я припарковался напротив церкви Святого Франциска, у баскетбольной площадки. В это время здесь всегда пустынно. По крайней мере, зимой. Летом по ночам проводятся матчи, и молодежь Ист-Харбор очень любит здесь собираться; сотрудники муниципальной службы постоянно находят в лесу за баскетбольной площадкой окурки, пустые пивные бутылки и презервативы.

— Он ждал меня там же, где и ты: в проходе у аптеки. Когда я прошел мимо, он схватил меня за шиворот. Свою колымагу он припарковал с другой стороны. Думаю, в будущем мне стоит избегать этого места.

Воротник и весь перед рубашки под расстегнутой ветровкой у него промокли, волосы цвета воронова крыла прилипли к щекам, из носа текли сопли, но Чарли, казалось, этого не замечал. С другой стороны перекрестка сквозь ураганный ветер сверкали огни заправочной станции «Шеврон».

— У маяка я не видел никакой машины.

— Она припрятана в зарослях, остаток пути мы проделали пешком. Генри, я сожалею о том, что сказал тебе тогда… Ты мне… спас жизнь, черт возьми. Этого я никогда не забуду.

Колокольня церкви, заостренная и заканчивающаяся громоотводом в форме креста, была окружена стремительно несущимися массами влажного морского воздуха под черным небом, заполненным тучами. Хорошенькая метафора: громоотвод веры, который пытается отвратить все несчастья, обрушивающиеся на мир. Но теперь их было слишком много. Я посмотрел вокруг, сквозь стекла, по которым стекала вода. Струи дождя подметали спортивную площадку: на горизонте никого. Я вышел из машины и открыл багажник, затем вернулся и снова сел за руль. Затем бросил одну из упаковок Чарли на колени.

— Взгляни.

Мой друг открыл ее.

— Господи боже! — закричал он, будто я кинул на него змею. — Что это за бабки? Откуда ты это взял?

Я спросил себя, могу ли доверять ему. Затем рассказал ему всю историю: с ключом, найденным в столе Лив, и своей экспедицией в хранилище. В течение добрых нескольких минут Чарли оставался немым.

— Так, значит, они и есть те шантажисты?

Его интонация яснее ясного говорила, что это кажется ему таким же правдоподобным, как известие о воскрешении Майкла Джексона, который под большим секретом готовит свое возвращение.

— Если твои матери и вправду занимаются шантажом, откуда у них вся эта информация?

— Франс работает в Редмонте в сфере информационных технологий… — Это почти тавтология. — Не знаю, в чем точно состоит ее работа, но она вкалывает в отделе развития. У нее действительно высокая квалификация. Она могла взломать компьютеры острова.

— Зачем им это делать? Ради денег? Так? И всё? Из-за бабла?

Судя по всему, Чарли изо всех сил старался понять. Я тоже. На его вопрос я ответил кучей других.

— Как ты думаешь, почему они выбрали остров? Почему у меня нет права выкладывать свои фото в Интернете? Почему мы пересекли всю страну, чтобы обосноваться здесь? От кого мы убегаем, Чарли?

Порывшись между сиденьями, я нашел бумажный носовой платок, высморкался в него и продолжил:

— Все это приводит нас к другому вопросу: кого еще они шантажировали до этого?

«Мередит, — подумал я. — Действительно ли Мередит умерла? А может, они ее убили, как и Наоми? И это последнее слово в истории?»

Затем я снова подумал о том портрете Мередит, который они мне нарисовали, о волнении, которое душило Лив, когда она рассказывала, как однажды утром позвонила ей и сказала: «Мы это сделаем».

— Ты бы видел ее радость, Генри… Думаю, ничто на свете не сделало бы ее такой счастливой.

Как она упомянула о расставании:

— День отъезда оказался поистине ужасным… ужаснее, чем можно себе представить.

Тогда мама Лив была готова расплакаться. Нет: в тот вечер они обе были искренние. Искренние и расстроенные. Они не шантажировали мою мать — они тогда помогли ей, поддержали и вырвали меня из когтей социальных служб и приемных семей. Они сдержали обещание, а я-то подозревал их в самых худших злодеяниях…

Моя мать…

Эти слова пришли ко мне сами собой, непроизвольно. За несколько дней я открыл для себя и отца, и мать. Мы с Чарли посмотрели друг на друга. Глаза у меня были на мокром месте.

— Прости, Генри, — вздохнул он, кладя руку мне на плечо, — за то, что я сделал там, на верхушке маяка. Я вправду дико извиняюсь. Но есть и другой вопрос… Черт, даже не знаю, как тебе и сказать…

— Что? Что раз они шантажистки, может быть, они еще и…

Он бросил на меня взгляд, говоривший: «Ты и сам об этом подумал?»

— Чарли, — прошептал я. — Я не могу… просто не могу в такое поверить! Это не могут быть они, слышишь? Я же их знаю! Они не убийцы! Они никогда никого не убивали!

— Понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Но надо предупредить полицию.

— Пока не стоит. Даже если они что-то натворили, обнаружить это должен я…

— И как ты рассчитываешь за это взяться?

— Возможно, есть одно средство…

* * *

— Где он, Ноа?

Глядя на Гранта, Джей получил ответ по телефону. Судя по виду, его босса снедала тревога.

— Найди его, Ноа. Проведи там ночь, если нужно, но найди. А потом не отставай ни на шаг… Завтра утром у Оутсов первое судебное разбирательство. Ты в курсе, что это означает?

Это означало, что, внеся залог, они окажутся на свободе в ожидании процесса. А может, незадолго до смерти Даррелл позвонил кому-то из братьев и в подробностях рассказал о готовящейся встрече… Блейн и Хантер Оутс наверняка с ума сходят от ярости, и это еще мягко сказано. А вот Старик, должно быть, обдумывает план мести. Джей чувствовал, что дело пахнет кровью: последние несколько часов он провел, изучая досье этих ублюдков. И знал о них достаточно, чтобы оценить степень опасности, которую они представляют для Генри и его друзей.

Но на остальных наплевать. Огастина занимал один Генри. Если он потеряет его сейчас, оказавшись так близко к цели, он этого не переживет.

— Я рассчитываю на тебя, Ноа, — подытожил Джей.

И разъединил звонок. Огастин был бледен.

— Надо предупредить шерифа и полицию острова об опасности, угрожающей моему сыну.

— Невозможно не признать, что это он сбросил того парня с маяка, — заметил Джей.

— Господи! — воскликнул Грант. — А ведь это действительно сделал он!

Джей спросил себя, верно ли он уловил в голосе босса нотки гордости.

— Он в большой опасности, Джей. — Лицо Огастина омрачилось. — Надо немедленно направить туда других людей. Рейнольдс начинает стареть. Он не в состоянии справиться с этими бешеными. Может, они в самом деле чокнутые и умственно отсталые, но, судя по тому, что я прочел, они чертовски хитры.

Босс и его помощник находились в одном из бункеров в Вашингтоне, днем и ночью освещенных неоновыми лампами.

— Мы в процессе сбора всех метаданных, которыми располагаем. Еще несколько часов — и можно будет с минимальной погрешностью просчитать наперед все действия и поступки и тех и других…

Джей намекал на программное обеспечение, разработанное «Вотч Корп»: улучшенная версия «ПредПол» — программы для полицейского прогнозирования, которая в 2011 году использовалась полицией во многих американских городах. Разработанная антропологом, математиком, полицейским и криминалистом, «ПредПол», напоминавшая фильм «Особое мнение» и его полицейских-провидцев, использовалась не только в опасных кварталах, но и в более спокойных местах, таких как Лос-Анджелес, Мемфис, Нью-Йорк. Благодаря этой программе полицейские пребывали в готовности за много часов до того, как преступление, о котором предупреждал компьютер, совершалось в реальности. В чем секрет? Тайная математическая формула, сложный алгоритм, задействовавший и объяснявший сотни данных: статистика, теория вероятностей, уровень преступности, местоположение правонарушителей, перемещения, структуры сетей главных и второстепенных автомобильных дорог, степень легкости доступа и отступления, история правонарушений… Этот тип прогностического программного обеспечения набирал обороты в тот период времени, когда расцветала новая религия: вера во всемогущество компьютеров. Но, как и многие ветераны, Джей скептически относился к возможностям «ПредПол». Его успех он относил на счет грозной маркетинговой стратегии и сильного лоббирования со стороны заинтересованных учреждений.

Более того, он знал таких людей, как эта шайка обезьян из Каскейдс; а еще воинствующие экологи, неолуддиты, выживальщики, антиправительственные формирования, прослывшие мастерами искусства маскировать и подделывать свои данные. А без данных — король-то голый… Вечная борьба между машинами и теми, кто им сопротивляется.

— Предвидеть, что они сделают в ближайшем будущем, бесполезно, если нас не будет на месте, Джей.

На одном из экранов была хорошо заметна «Краун Виктория» Рейнольдса, сворачивающая в темные улицы Ист-Харбор. В то самое мгновение он ехал по Варбасс-уэй — улице, которая тянулась вдоль набережной. Вдруг примерно в километре к юго-западу от него замигал красный треугольник.

Джей тут же перезвонил Ноа.

— Его обнаружили; он у перекрестка Маргерит и Спринг, у волейбольной площадки. Будь осторожнее, чтобы он тебя не обнаружил.

Они с Огастином увидели, как «Краун Виктория» в сопровождении снимающего ее на видео дрона выезжает с Варбасс-уэй, лавирует на Аризона-стрит и возвращается в центр. Красный же треугольник мигал, но оставался неподвижным. Уже не в первый раз радиомаяк в машине Генри переставал подавать сигнал: должно быть, какие-то технические неполадки или из-за погодных условий. Технология еще недостаточно совершенна, чтобы вести передачу на таком расстоянии: всегда находятся какие-то недостатки. Интриговало кое-что другое: телефонные разговоры, эсэмэски и электронные письма, которыми обменивались члены этой маленькой шайки, были на удивление краткими и не представляющими интереса. Чересчур краткими и слишком не представляющими интереса, учитывая все происходящее. Как если б эти подростки опасались, что за ними шпионят. Что, в сущности, логично: Генри у полиции подозреваемый номер один, и все они, без сомнения, опасаются, что их прослушивают.

Все так, но Генри в своем компьютере делал запрос о Гранте…

Что он знает на самом деле? Что сказали ему мамы? Джей пожалел, что Ноа тогда не добился успеха в их доме. Они бы выиграли драгоценное время и неплохо сэкономили на поисках. А теперь все настороже.

Внезапно голос Гранта выдернул его из задумчивости:

— Мы выезжаем туда.

Джей обернулся.

— А? Что? — Он поднял руки. — Грант, но ведь завтра Хэллоуин! Ты должен посетить детскую больницу и разделить этот праздник с маленькими пациентами — вот что тебе следует сделать. А затем тебе надо присоединиться к своей жене и своим дочерям, чтобы прогуливаться по улицам своего города… Ты что, забыл? Важное значение семьи… Черт подери, через шесть дней выборы!

По результатам последних опросов, Грант и его соперник шли ноздря в ноздрю, для результатов выборов каждая мелочь могла оказаться решающей. И это не самое лучшее время, чтобы отправиться на другой конец страны. Завтра местный журналист собирается опубликовать на редкость компрометирующие сведения о сопернике Гранта — те, которыми его снабдил сам Джей. На них, будто дворняги на косточку, бросятся все средства массовой информации, которые захотят узнать, что думает об этих разоблачениях Грант Огастин.

— Мой сын в смертельной опасности, а ты хочешь, чтобы я проводил Хэллоуин с другими мальчишками за тысячи километров от него?! — гневно возразил Грант; его глаза сузились и напоминали две щелочки. — Хэллоуин! Я им что, сраный клоун?! Один из этих маскарадных зомби?! И какому только болвану пришла в голову такая дурацкая идея!

Джей увидел, как молодые люди вокруг них втянули головы в плечи, как черепахи в панцири. В отличие от них, сам Джей привык как к приступам гнева Гранта, так и к его красочной манере выражаться.

— Что ты хочешь сделать? — спокойно спросил он.

— Заказываем авиарейс в Сиэтл, затем гидропланом до Гласс-Айленд. Берем с собой все оборудование, какое только возможно, включая техников, которые едут с нами. Также найди мне в нашей службе безопасности двух-трех надежных парней. И место, где всем остановиться. Если надо, забронируй целую гостиницу. Желательно на соседнем острове: не стоит привлекать внимание… На вопросы журналистов можно ответить по телефону и вернуться за два дня до выборов. В любом случае ты сбросил такую бомбу, что нашему противнику капут, finito.

Огастин взглянул на часы, подошел к единственному окну, которое не было наглухо закрыто, и посмотрел на мокрую пустынную улицу, освещенную уличными фонарями. Внезапно он вспомнил свою первую встречу с Мередит. Это было в 1995 году на благотворительной вечеринке в Вашингтоне, в отеле «Хэй-Адамс», куда было приглашено много депутатов Республиканской партии и влиятельных лиц. Спутницей одного из таких деятелей и была Мередит; старый, набитый деньгами подонок, у которого были выходы на Конгресс. Она сидела за столом Гранта, слева от него. Он как раз только начал свое дело, но уже тогда питал честолюбивые надежды. У него была жена, две малолетних дочки, но его ослепила эта юная женщина, которая так непринужденно держалась в роскошной обстановке дворца. На ней было очень простое шелковое платье с открытой спиной — вызывающее, демонстрирующее взору затылок и лопатки. Волосы были уложены в изящную прическу. Высокая, с длинными ногами, спортивного телосложения. Что самое важное, это была одна из самых красивых женщин, которых он когда-либо встречал в Вашингтоне, а их он встречал немало. Грант спросил, чем она занимается в городе; Мередит ответила, что получает иезуитское образование в университете Джорджтауна, где изучает философию, теологию и гуманитарные науки. Позже он убедился, что она сказала правду, а такая работа была для нее средством оплачивать учебу. Несмотря на то что с первой секунды Огастин понял, с кем имеет дело.

Однако в ней было что-то удивительно стихийное и естественное. Ничего заученного или вычурного. Ее склоненный затылок напоминал стебель цветка, который клонится под тяжестью своей красоты. Грант перекинулся с Мередит парой словечек во время одной из скучных речей: те одна за другой раздавались с трибуны, и после каждой присутствующие послушно аплодировали. В какой-то момент он неожиданно для себя самого произнес эту странную фразу:

— А как же любовь?

Девушка тут же повернулась к нему и в упор посмотрела темно-карими глазами. В свете люстр в них плясали крохотные огоньки — и Грант подумал о каштанах, которые жарятся на огне.

— Любовь? В этом зале ее нет. Лишь тщеславие, честолюбие, зависть и ненависть.

— Тогда что же вы здесь делаете?

— Изучаю, чтобы узнать в тот день, когда с этим встречусь.

Ответив, Мередит переключила внимание на трибуну. В это самое мгновение — Грант хорошо это помнил — он и запал на нее. В конце вечера, сам себе удивляясь, он незаметно передал ей свой телефонный номер. Девушка взяла карточку, зажав ее между указательным и средним пальцем правой руки, а затем неуловимым движением легко провела по щеке Гранта кончиком пальца, закончив движение почти у его губ. Он счел это прикосновение эротичнее любой ласки.

Мередит позвонила две недели спустя. К тому времени Грант окончательно убедился, что она не позвонит, и решился выяснить у старого скряги имя женщины, сопровождавшей его в тот вечер. Грант и сейчас вспоминал единственные слова, которые она произнесла:

— «Виллард Интерконтинентал». Сегодня вечером. В двадцать три часа. Это будет стоить пять тысяч долларов.

— Какой номер комнаты? — спросил он в ответ.

* * *

Оторвав взгляд от окна, Огастин повернулся к Джею:

— Сейчас час ночи, там десять вечера. Я хочу, чтобы через два часа все были готовы. Вылетаем еще до рассвета.

* * *

Когда шерифу Бернду Крюгеру позвонили, он занимался кормлением орлов — ровно в 21.53, как он укажет позже в своем докладе. Его старый «Джи-эм-си» был припаркован на поросшей травой обочине Миллер-роуд, в открытом багажнике лежали кусочки курятины в вакуумной упаковке. Бернд Крюгер размахивался и кидал их через забор на влажный луг, и орлы, собравшиеся вокруг на высоких деревьях, пикировали вниз в свете фар — вжжжж, — хватали кусочки курятины на бреющем полете, выставив когти вперед, словно нажимали на педаль тормоза, и — хоп! Быстро снова взлетали на самые верхние ветки.

Величественные. Царственные. Великолепные. Невзирая на дождь.

Орлы лысые и орлы королевские.

На острове была самая большая популяция орлов на всем архипелаге, а значит, и во всем штате. Здешние орлы жили парами; они соединялись на всю жизнь.

«В сущности, как и большинство человеческих созданий до недавнего времени, — мысленно признал Крюгер. — Пока развод не стал таким же обычным делом, как переезд или покупка новой машины». Он и сам был в разводе: его жена умирала со скуки на острове и вернулась в Сакраменто, где выросла. Крюгер покачал головой, и с козырька его бейсболки сорвались брызги воды. А вот орлам на дождь наплевать.

Но не его жене. Именно из-за него она и вернулась в Калифорнию. Из всех причин отъезда, соперничавших за первую строчку в рейтинге и даже помогавших друг другу, именно эта вода, непрерывно падающая в неба, и поставила окончательную точку в их отношениях. Эти тучи, цепляющиеся за горы о́строва, пронизанные холодным свинцово-серым светом, эта вода, которая обволакивала, осаждалась, капала с покрытых мхом крыш, с деревьев, журчала в канавах и заставляла выходить из берегов реки в глубине леса. Сколько раз жена ему говорила — с упреком, словно он виноват и в этом тоже, — что ей кажется, «будто вся эта вода течет ей прямо на голову». Под глазами у нее постоянно залегали темные круги, волосы были грязными, изо рта одновременно с утренним кофе несло бурбоном.

Переговорное устройство зашипело, когда шериф не успел перекидать и половины припасов.

С неохотой он повернулся к передней части «Джи-эм-си».

У его заместителя, Анхеля Флореса — иными словами, у Энжи Флера, — был голос человека, проглотившего слишком острый чили.

— Бернд, тебя хочет видеть заместитель прокурора.

— Она здесь? Прямо сейчас?

— Ну да.

— Ладно, еду.

Перекидав оставшееся мясо, шериф закрыл багажник и сел за руль. Он резко повернул на Миллер-роуд. Его пульс ускорился. Им все-таки придется арестовать Генри. Других следов они не обнаружили, а прокурор больше не хочет ждать.

«Это дело — настоящее несчастье, — размышлял Крюгер. — С две тысячи девятого года первое убийство на островах, и надо же такому случиться, что жертва — подросток».

Злонамеренные поступки, вандализм, обычное хулиганство — к этому всему он смог привыкнуть: с течением времени таких случаев на архипелаге стало больше. Только в прошлом году Крюгер раскрыл добрых два десятка краж со взломом на четырех разных островах. В наши дни обворовывают даже школы, спортивные залы и продовольственные банки.[52] Также были случаи семейного насилия, ссоры между соседями, потасовки в барах, преследования по телефону, разведение костров на пляжах в нарушение правил, несовершеннолетние в состоянии алкогольного опьянения — все те же болваны, о которых говорится из года в год. В публикациях не было недостатка.

Связями с местным населением шериф занимался сам — а для этого требовались авторитет и сноровка. Менее опытные сотрудники были заняты в службе дорожного движения. Однако летние ночи, с сумерек и до двух пополуночи, когда прибывает поток туристов, — это совсем другая история. Тогда и случаются потасовки; молодежь отправляется в поездку под градусом или под кайфом, заявляется на вечеринки, приняв метамфетамин или кокс.

Вот зимы обычно более спокойные.

Двенадцать автомобилей и три лодки: под юрисдикцией Крюгера больше соленой воды, чем твердой земли.

Десять минут спустя он въезжал в Ист-Харбор с северной стороны. Офис шерифа на Мейпл-стрит находился в новом прочном кирпичном здании, примыкающем к дворцу правосудия, тоже новому. Тамбур на входе, а слева окошко, за которым была темная комната, где светились экраны мониторов «Моторола»: комната службы «911». Бронированная дверь напротив, скрывающая остальные помещения. В общей сложности пять кабинетов для пяти заместителей шерифа плюс к этому мини-кухня, зал для переговоров, в глубине — камеры и кабинеты следователей, судебных приставов, а также самого Крюгера. Они переехали в две тысячи десятом году, так как старое здание стало слишком ветхим и слишком тесным. Но и в новом им уже не хватало места. В проекте значился дополнительный этаж, но из-за недостатка финансирования он так и не был построен.

В кабинете Крюгера ждала Лиза Вассерман, первый заместитель прокурора по уголовным делам. Это была хорошенькая женщина, немного резковатая, с сильным характером. И меньше зациклена на политике, в отличие от своего начальника. Крюгер ее ценил.

Но не в этот вечер.

— Привет, Лиза.

— Привет, Бернд.

Она стояла, прислонившись к столу для совещаний, затянутая в джинсы и жакет от брючного костюма.

— У вас есть что-нибудь новое?

— В каком плане? — спросил он.

— Вот только не надо со мной в игры играть, Бернд. Другие следы, кроме того, что связан с Генри?

— Еще нет, но…

— Флойд не желает ждать. На этого парня уже достаточно материала.

— Вот же дерьмо, да ведь он еще мальчишка, Лиза! Представляешь, через что ему тогда предстоит пройти?

— Ему шестнадцать, Бернд!

— Это местный паренек. Я знаю и его самого с девятилетнего возраста, и его матерей. Он никогда не влипал ни в какие истории.

Лиза Вассерман вздохнула:

— Бернд, посмотри правде в глаза — всё против него. — Она принялась считать на пальцах: — Он был дружком жертвы, она была беременна, тем же вечером они вдрызг поссорились. Черт возьми, он же ее едва не скинул с парома, и, наверное, сделал бы это, не появись там служащий!

Вот поэтому офис прокурора и готов взяться за Генри. Есть достаточно доказательств, и не будь того видео с парома, прокурор ни за что не рискнул бы проиграть процесс, получивший настолько широкую огласку. Он прекрасно знает, какое сокрушительное действие эта запись окажет на присяжных.

— У него нет алиби на ночь убийства. Девушка очень многим объявила, что они расстаются. Что тебе еще нужно?

— А ее мать? Что ты о ней скажешь? Он и ее тоже убил? По какой причине?

— Может быть, она оказалась свидетелем чего-то, я-то откуда знаю? Это ваша работа — состряпать дело! — Лиза продолжила считать: — Прошлым летом он работал на рыбацком судне…

— Рыбацкое судно, — задумался Крюгер. — Да! Они все время думали, что жертву столкнули с рыбацкого судна. Но ее с таким же успехом могли столкнуть с чего-нибудь и поменьше. А эта сеть могла присутствовать для того, чтобы повернуть розыски в ложном направлении…

Голос Вассерман вырвал его из задумчивости:

— Арестовываем его, Бернд. Все это и так уже слишком затянулось. Слышишь?

Он кивнул.

* * *

В кармане у Чарли завибрировал телефон. Вынув его, он взглянул на экран.

— Черт, это Ник! — Поднес телефон к уху. — Алло… А? — Несколько секунд слушал. — Почем я знаю, где он… Ага, так я тебе и сказал! Да пошел ты, урод… Хорош уже меня доставать, говорю тебе — не знаю, где он… Ага, щас, пошел на хрен.

Он дал отбой и посмотрел на меня:

— Это был мой брат. Они тебя ищут.

— Кто?

— Офис шерифа.

— Думаешь, они нашли Даррелла? — спросил я.

— Тогда мы услышали бы сирены.

— Но тогда почему они меня ищут?

Ответ я прочел в его глазах, и это разом выбило меня из колеи. В это мгновение в моем кармане завибрировал телефон.

— Генри? — раздался голос мамы Лив, когда я ответил на вызов. — Ты где?

— В машине, мама. А что?

— Тебя ищет шериф… Он хочет с тобой поговорить… Генри!

— Да, мам?

— Пожалуйста, не делай глупостей…

Я сделал глубокий вдох и спросил, будто ничего не знаю:

— Каких еще глупостей?

Какую-то долю секунды она колебалась.

— Прятаться… бежать… что-то в таком духе… Уверена, что в этом ничего такого нет. Все образуется. Сходи к шерифу. Прямо сейчас, хорошо?

— Хорошо, мама.

Когда я закончил разговор, у Чарли был совершенно ошалевший вид.

— Они же тебя сразу арестуют.

Так, будто говорил: «У тебя рак». Или же: «Мы только что напоролись на мину». Или: «Разве это нормально, что у самолета нет заднего багажника?» Меня охватил страх; я ощутил головокружение, словно стоял на краю пропасти. Ужасное ощущение. Так должен чувствовать себя последний живой моряк на корабле, который стремительно тонет.

— Что ты будешь делать? — поинтересовался Чарли с тем же похоронным видом.

Неожиданно в темноте взвыла полицейская сирена. Слишком близко… Я кинул сумку на заднее сиденье и открыл дверцу:

— Возвращайся к себе, Чарли.

И исчез в ночи.

* * *

Вот дерьмо!

Ноа поднял голову от своего телефона как раз в тот момент, чтобы увидеть, как дверца старого «Форда» открывается со стороны водительского сиденья. Он видел, что Генри смылся. Сквозь ветровое стекло он взглядом проследил за ним; парень пробежал вдоль ограждения баскетбольной площадки, затем пересек улицу по направлению к перекрестку, напротив заправочной станции. Его приятель Чарли, в свою очередь, вышел из машины. Он оперся на потрескивающую крышу, закрыв лицо руками, в то время как вой сирены все приближался.

«Боже правый, — подумал Ноа. — А ведь Генри сейчас удирает!»

Он выскочил из «Краун Виктории». Генри пересек перекресток и исчез в проходе между двумя высокими кирпичными складами. Обдираясь о стены, Ноа бросился в том же направлении. Проход был завален горами шин и поддонов. На секунду Рейнольдс заметил силуэт Генри на другом конце, в полосках света уличного фонаря, но он сразу же исчез в левой стороне.

Ноа, спеша из всех сил, пересек проход и, задыхаясь, выскочил на Малкольм-стрит. Сперва он его не увидел. Поискав глазами, в конце концов заметил: Генри, будто кролик, удирал через сквер, скрытый темнотой, которая царила под деревьями. Он обогнул музыкальный киоск и вынырнул с другой стороны на Блер-авеню, затем пробежал по широкому пустынному тротуару вдоль фасада «Вудс кофе», проскочил под тентом кинотеатра, а затем снова исчез на темной улочке между зданиями «Театр палас» и «Лайтхауз винтаж & костюм» — магазина одежды и бижутерии по сниженным ценам. Ноа следовал за ним, но его бег значительно замедлился, и он чувствовал, как в правом боку сильно закололо. Он вышел из того возраста, когда творят такие глупости. Скоро Генри оторвется от него. Тем не менее Рейнольдс довольно быстро поднялся по улочке и направился по земляной тропинке между сосен. Тропинка резко спускалась до самого залива. Детектив двинулся дальше. Как раз вовремя, чтобы увидеть Генри сотней метров ниже, его маленький силуэт, освещенный вспышкой молнии.

На неровной земле, которая стала скользкой от опавших листьев, Ноа опасался подвернуть ногу. В сумерках он мало чего видел, к тому же дождь усилился, и кусты шуршали под ветром. Его порывы трепали листья, которые задевали Ноа, будто крылья летучих мышей. Тяжелые холодные капли ударили в лицо, заставив зажмуриться. Слева между деревьями у причала мужчина заметил лодки: зыбь уже начинала их подталкивать. За пределами бухты было еще хуже — море побелело, волны разбивались о скалы и шквалистый ветер выворачивал деревья, растущие на берегу моря, так, словно хотел вырвать их с корнем.

Что Генри собрался делать?

Выйти в море в такую погоду было самоубийством, по мнению Ноа, не выносящего качки.

Добравшись до поворота примерно в сотне метров над бухтой, он увидел такое, отчего его буквально парализовало.

Генри волок каяк к черным волнам. Он вытащил его из темного угла, под земляным валом, где их было как фасолин в банке.

Но это же сумасшествие!

Ноа вытер мокрое лицо и, сложив руки рупором, окликнул Генри, но шум ветра заглушил его голос. Отдышавшись, Рейнольдс глубоко вдохнул и повторил попытку. На этот раз мальчик, похоже, услышал и поднял голову в его направлении.

На мгновение он неподвижно замер, разглядывая Ноа на узкой прибрежной полосе, усыпанной галькой. А затем продолжил двигаться к береговой линии, наклонившись вперед и таща каяк за собой. Ноа видел, как он бросил туда сумку и вошел в воду, даже не разувшись. Даже здесь, в самой закрытой части бухты, волны злобно раскачивали лодки.

Остановись, убьешься!

Ноа сделал еще шаг, и размокшая земля ускользнула из-под ног. Он выругался, растянувшись во весь рост и почувствовав острую боль в левой лодыжке. Также при падении он задел правой ладонью кусок скалы, выходящий на поверхность у края тропинки, и новый приступ боли пронзил его от запястья до локтя. Но не рассиживаться же тут! Рейнольдс снова поднялся на ноги и продолжил спускаться по склону, хромая, подпрыгивая и махая рукой, будто семафоря:

— Генри! Не делай этого! Вернись!

Но каяк уже удалялся, сильно раскачиваясь на волнах и направляясь в сторону жадной, изголодавшейся пасти моря.

36. В шторме

Когда порывы усилились, я понял, что, приближаясь к выходу из бухты, направляюсь в полнейшую херню.

В течение последних часов ветер все крепчал и крепчал. Здесь я прочувствовал это куда лучше, чем на земле. Он с воем обрушился на меня, когда я шел через фарватер. Сильное волнение в заливе превратилось в пенящиеся волны, которые принялись раскачивать каяк сразу, как только я оставил позади последние скалы.

Меня будто бросили в барабан стиральной машины.

Болтало во все стороны; я крепко вцепился в весла.

Волны перехлестывали через борт, окатывая меня с ног до головы. Вода понемногу заполняла лодку, так как непромокаемого фартука не было.

С черного неба неслись потоки ледяной воды, бомбардирующие корпус лодки и мой череп.

Теперь я греб, зажмурившись и широко открыв рот, пытаясь глотнуть воздуха.

Бросив взгляд вдаль, я содрогнулся: море превратилось в обширное бело-зеленое пространство, полное пены и волн. В моем направлении быстро мчались тучи, постоянно меняя форму: это были то лошади, вставшие на дыбы, то поезда, несущиеся на полной скорости; соборы, атомные грибы, дым в глубине ночи… Я греб еще сильнее, вглядываясь в смутный рисунок островов впереди. Расстояние до них я обычно проходил достаточно быстро. Но этой ночью мне казалось, что я остаюсь на том же месте.

— Ну, ты и влип, парень, ты в курсе?

Голосок пытался пристыдить меня, но я отказывался его слушать.

— Черт, вот так качка…

— Тебе не кажется, что течение относит тебя не в ту сторону, приятель?

Я заорал посреди всего этого водного месива, теперь далеко от берегов.

Но голос продолжал:

— Ты чувствуешь этот запах… чувствуешь его? Это запах Тихого океана…

«А не пошел бы ты», — подумал я, делая очередной гребок.

Дрожа.

Пронизываемый порывами ветра.

Раскачиваемый волнами.

Затем ветер, похоже, немного ослаб, дождь вроде как затих. Я вздохнул, закрыл глаза. Именно в этот миг огромная бушующая волна подняла каяк, заставив меня опрокинуться. Я почувствовал, как его корпус резко наклонился, и, еще даже не поняв, что происходит, перевернулся.

Я попытался выполнить необходимый маневр — ударить веслом по воде, чтобы вернуть каяк в прежнее положение, — но в меня ударила вторая волна.

Господи! Обычно я выполнял такое на раз, но сейчас, этой дикой грозовой ночью, растерялся и запаниковал.

Я нахлебался воды, откашлялся, сплюнул; я отбивался. Мне удалось так легко освободиться, потому что не пришлось тянуть за ремень, чтобы снять фартук: я всего лишь двинул бедрами — и мгновением позже поплыл по волнам, которые уносили меня.

Я заметил каяк; он быстро мчался в открытое море, повернувшись бледным брюхом к небу, в противоположном направлении. А я решил добираться вплавь.

Вокруг меня ревел ветер с моря, тучи все скапливались на небе, меня обдавало водяными брызгами, а я все…

плыл… плыл…

плыл… плыл…

в этой унылой и зловещей обстановке…

* * *

Мало-помалу без моего ведома мозг отключился от слишком тревожной реальности, и я принялся плавать в…

…странном милосердном забытьи…

Что-то толкало меня вперед… Я снова ощутил резкую боль в плече, которое Даррелл почти продырявил пальцами, но мое тело не могло быть расколото надвое, как мне показалось, ведь я продолжал плыть. Взгляд по-прежнему был прикован к островам на горизонте, будто прицел ружья.

Вдруг в этой долгой и ветреной ночи я почувствовал, что я больше не один.

Повернув голову, я увидел ее — совсем рядом.

Менее чем в двух метрах…

Воду рассекал ее большой черный плавник. Двигающийся в моем направлении.

Боже мой, срань господня…

Я тут же перестал плыть. И замер настолько неподвижно, насколько это возможно. Когда косатка проплыла совсем рядом, я ощутил ударную волну от нее. Меня обогнало ее черно-белое тело, большое, словно корпус корабля. Я скорее домыслил, чем увидел ее крохотный глаз спереди, у белого пятна.

Затем она удалилась. Я долго провожал глазами ее плавник, не осмеливаясь снова поплыть из страха привлечь ее внимание движением воды.

Только спустя несколько бесконечно долгих минут я возобновил движение. Меня не покидала паника. Движения стали лихорадочными, беспорядочными. Трехметровые волны, пенистые горные пики, поднимали, уносили меня. Я кашлял, икал, дрожал от холода, наполовину утонув, и плыл, плыл…

Вот тогда у меня и возникла эта галлюцинация: взметнувшаяся из бездны и тянущаяся к небу призрачная рука — бледная, с растопыренными пальцами. Я знал, что это рука Наоми… И что это невозможно. Меня охватила паника. Затем рука снова погрузилась в морскую пучину.

Не было поверхностного течения, которое заставило бы меня дрейфовать, но от этого силы таяли не менее быстро, когда я наконец заметил перед собой линию прибоя. Зрелище, которое буквально подхлестнуло меня. В невменяемом состоянии я проделал последние десятки метров, и мои подошвы ощутили под водой твердый камень. Я ободрал себе руки и колени, желая выбраться на этот чертов скалистый и предательский берег, полный острых краев, скользких склонов и коварных подводных камней, между которыми клокотало море.

Когда я все же выбрался на пустынный песчаный пляж, то дрожал и стучал зубами от холода.

Сухим меня было не назвать при всем желании, учитывая, что дождь снова принялся поливать пляж, а ветер с моря по-прежнему одолевал, но я очень надеялся отыскать убежище. Этот остров я знал как свои пять пальцев.

Сидар-Айленд…

Маленький, лесистый, почти плоский клочок земли полтора километра длиной с двадцатью дачными домиками по периметру — все в это время года закрыты. И только двое постоянных обитателей на другом его конце.

Стоя на коленях на песке, я отдышался, что оказалось совсем не быстрым делом, и, упершись руками в бедра и наклонившись вперед, изверг из себя смесь морской воды и желчи. Когда я поднялся, прошло уже довольно много времени, затекшие мускулы отозвались болью на попытку пошевелиться. Я пересек пляж, направляясь к маленькой тропинке, которая извивалась по лесу, мимо всех дачных домиков. Здесь часть дождя удерживали деревья, но я совершенно закоченел: обхватив себя руками, я дрожал так сильно, что зубы стучали и никак не могли успокоиться. Кроссовки были полны воды и поскрипывающего песка, джинсы прилипали к телу.

Не поддавшись соблазну укрыться в первом же домике, который мне встретился (если полиция будет обыскивать остров, с него и начнет), я прошел мимо примерно с полдюжины, прежде чем выбрать современный коттедж на сваях с алюминиевой крышей и дубовым каркасом, находящийся примерно в километре от того места, где меня выбросило на берег. Три ступеньки вели на большую террасу вокруг дома, нависающую над все еще бурным морем, но находящуюся на достаточном расстоянии, чтобы видеть, как призрачные хлопья пены поднимаются в темноте и оседают на пристани вдалеке от жилого строения.

Толкнувшись в каждое окно по очереди, я обнаружил то, где ставни не были закрыты как следует. Обмотав кулак рукавом, я разбил стекло и две минуты спустя уже находился внутри.

Пошарив на стене у двери, нащупал выключатель. К счастью, электричество не отключено. Очень просто обставленная комната с односпальной кроватью. Пройдя по коридору, я оказался в зале, который, судя по всему, служил кухней-гостиной, и повернул выключатель.

Затем без промедления отправился на поиски ванной комнаты. Найдя ее, разделся и скользнул под струю воды. Я еще дрожал — от холода или от облегчения; по коже бежали мурашки, когда меня окутало облако теплого пара. Смягчающая ласка обжигающе горячей воды сняла напряжение с мускулов и мозга, переполненного мрачными мыслями, и я наконец расслабился.

Вряд ли полицейские примутся обыскивать остров раньше чем через несколько часов или даже несколько дней. Они подождут, пока закончится гроза.

Я снова подумал о стоявшем на дороге мужчине в черном, который кричал, чтобы я вернулся.

Кто он такой?

Сколько дней он следовал за мной, шпионил — и вот теперь он боится за меня… Откуда он взялся? Кто его послал? Огастин?

Я подумал о Чарли, о мамах, о Даррелле, валяющемся у подножия маяка…

Выйдя из душа, я обсох и растерся полотенцем, пока кожа не стала красной, как у омара. Затем порылся в аптечном шкафчике, разыскивая дезинфицирующее средство; оно нашлось между лейкопластырями и гигиеническими тампонами «Тампакс». Я обработал ссадины на руках и ногах, в том числе на коленях, покрытых черными лунками и коричневатыми ранками, — судя по всему, от прибрежных камней, — а затем заклеил их лейкопластырем.

Меня посетила мысль: «Надо поспать».

Чтобы утихла боль, которая возвращалась, по мере того как мышцы остывали.

Чтобы забыть о косатке, внезапно появившейся на волнах, о нескончаемом падении Даррелла, о теле Наоми на Агат-Бич, о потухшем взгляде Чарли в машине, о руке, вынырнувшей из океана…

…о деньгах моих матерей в багажнике «Форда»…

Я наполнил водой один из стаканов для полоскания зубов и поискал в аптечном шкафчике обезболивающее. Их выбор оказался на удивление обширным — должно быть, жителей домика одолевали все виды воспалений и невралгии. В итоге я остановил свой выбор на «Демероле», для верности добавив «Оксикодон», даже не потрудившись узнать, сочетаются между собой эти два средства или нет: у меня болело все, что только возможно.

За дверью обнаружился мягкий халат, махровый, как в гостиницах, и я закутался в него.

Вернувшись в главную комнату, я почувствовал, как меня охватывают первые волны блаженной усталости, — или это уже сработали болеутоляющие? Я просмотрел книги, стоящие на деревянном брусе, служившем каминной полкой: Чак Паланик, Джим Линч, Шерман Алекси, Джудит Джанс… только местные авторы. Мне захотелось разжечь огонь, но это было бы рискованно — дым мог привлечь внимание. Я включил батареи на полную мощность, отодвинул в сторону застекленную дверь, ведущую на террасу, затем открыл ставни окон, выходящих на бурное море, — в комнате послышался рев ветра, — проворно закрыл дверь и потушил все огни.

В доме царил полумрак. Я отыскал в одном из ящиков на кухне свечку и коробок спичек. Зажженную свечу отнес на низкий столик.

После этого рухнул на диван. Не знаю, то ли сказывалось изнеможение, то ли подействовали таблетки, но это был самый глубокий, самый удобный и самый уютный диван, на котором я когда-либо сидел.

Я перевел взгляд на сероватый прямоугольник окна и уставился на темное море, ощетинившееся светлыми гребнями, обложенное тучами черное небо, белые брызги, взлетающие в воздух на фоне скал по всей длине маленькой бухточки, и невидимый горизонт. Я слышал, как вокруг дома грохочет гром, ветер свистит в вершинах сосен, стоящих вдоль берега, а цепь стучит о пристань. Слышал, как трещит дом, будто жалуясь. Как ни странно, эту атмосферу я находил самой умиротворяющей. Думаю, в какой-то мере этим блаженным состоянием я был обязан действию лекарств.

В то самое мгновение, когда я уже погружался в сон, мой онемевший мозг будто иглой пронзила мысль:

«Агат-Бич».

Под закрытыми веками появилась картинка.

Кое-что, имеющее отношение к Агат-Бич…

Внезапно, на долю секунды, мое сознание будто молнией озарило: я увидел правду.

Но слишком поздно: сон вымел эту мысль, словно дождь, который уже давно смыл с пляжа мои следы, и я уснул.

37. Блондинка в ветровке после полуночи

— Где Генри?

Сидя за столом для совещаний, в центре шума и суеты, Чарли покачал головой, готовый расплакаться. Кто-то принес два дымящихся стакана.

— Чарли, — сказал Крюгер, отпивая глоток кофе, — ты хочешь отправиться в тюрьму?

Это слово будто хлестнуло его, и живот моментально отреагировал приступом боли. Парень, похожий на Филипа Сеймура Хоффмана,[53] молча смотрел на Чарли, пожевывая зубочистку.

Вся эта суматоха началась, когда одна из патрульных машин, выехавших на поиски Генри, наткнулась на тело Даррелла у подножия маяка. Не прошло и часа, как прибыло множество полицейских из патрульной службы штата Вашингтон, а с ними — целая толпа каких-то парней с континента. Служба шерифа превратилась в настоящий цирк. Постоянно кто-то входил и выходил, хлопали двери, отъезжали и с шумом тормозили машины. Все вокруг пребывали в возбуждении, гавкали, будто собаки в питомнике, и даже иногда отпускали шуточки. В то же самое время никому и в голову не приходило оплакивать смерть Даррелла Оутса…

Сейчас Чарли находился под перекрестным допросом. К нему приехал его брат Ник в сопровождении другого заместителя шерифа.

— Сотрудничать в твоих интересах, — бросил он Чарли на ухо, злобно выкручивая ему руку движением, полным полицейской — или братской — жестокости, вталкивая его в помещение за решеткой, где находятся задержанные преступники.

— Чарли, — вкрадчиво произнес Крюгер, — его машину нашли припаркованной возле баскетбольной площадки. Где ты был этой ночью? Никто из друзей тебя не видел. Твои родители говорят, что ты куда-то ушел. Матери Генри тебя тем вечером тоже не видели. Ты хоть осознаешь, в какие неприятности влип?

Чарли осознавал, но молчание ему пока казалось наилучшим решением.

— Я вам уже сказал: я не знаю, где он.

Эту фразу он повторил уже непонятно в который раз.

И уже в который раз на нем остановились их взгляды, ясно говорившие: «Ну, конечно же, нет».

И снова полицейские так же безмолвно переглядывались.

Кто-то вошел, наклонился и что-то прошептал на ухо Крюгеру, лицо которого тут же омрачилось. Он искоса посмотрел на Чарли, и на этот раз тот прочел на лице шерифа новое выражение: самое искреннее беспокойство. Которое привело его в замешательство.

Что-то случилось…

Человек с зубочисткой перестал жевать: он тоже ждал.

— Чарли, — начал Крюгер очень мягким голосом, — найден каяк, опрокинувшийся у входа в бухту. Пустой…

Чарли ощутил шум крови в ушах.

— Спасательная служба прочесывает весь район и остров. — Ты уверен, что ничего не хочешь нам сказать? — Кулак Крюгера обрушился на стол, заставив его подпрыгнуть. — ЧАРЛИ, НУ В КОНЦЕ-ТО КОНЦОВ!

— Это мы… — произнес он.

Филип Сеймур Хоффман номер два перегнулся через стол.

— Что — «вы»?

— Даррелл Оутс… это мы…

— Боже мой! — воскликнул псевдо-Хоффман.

— Это вы его столкнули? — недоверчиво поинтересовался Крюгер.

Чарли кивнул. И рассказал им.

Все.

С самого начала: с их расследования.

Как они рылись в хибаре Джека Таггерта, как обнаружили видео, как следили за Таггертом и Дарреллом, когда те разбили и закопали компьютер.

— Срань господня! — воскликнул на этот раз Филип Сеймур Хоффман.

Чарли рассказал, как они отправились к Оутсам, чтобы расспросить их…

— Что вы сделали? — не поверил Крюгер.

…как они расспросили Нэта Хардинга и узнали о существовании на острове шантажиста…

— Этот парень смеется над нами, Бернд!

…как Генри обнаружил деньги в ячейке хранилища, арендованного на имя матери; как после полицейской облавы Даррелл Оутс подкараулил Чарли в Ист-Харбор и силой увез его на маяк, заставив позвонить Генри.

Вошла яркая женщина в костюме и начала слушать. Чарли узнал ее: она недавно приходила в магазин его родителей.

— Кто его столкнул? — спросила женщина.

Крюгер обернулся к ней: он не слышал, как она вошла.

— Генри. Но это была необходимая самооборона… Иначе это он столкнул бы нас на камни…

Чарли поведал о яростной стычке между Генри и Дарреллом наверху маяка, в результате которой тот перевалился через перила.

— Я видел, как Генри пытался его удержать, — солгал он.

— Это произошло у тебя за спиной. Значит, ты не так много и видел.

— Не с самого начала, верно… Но я хорошо видел, как Даррелл толкнул Генри к ограждению и попытался спихнуть его вниз. Генри отбивался.

— Даррелл очень крепкий, — заметила женщина, глаза которой были жесткими и блестящими, будто галька. — И он привык драться… Как Генри справился с ним?

— Об этом я ничего не знаю. Но когда Даррелл перегнулся через перила, я хорошо видел, как Генри пытался удержать его от падения.

На самом деле он видел совершенно противоположное.

Чарли надеялся, что Генри подтвердит его версию в тот день, когда его будут допрашивать, — если этот день будет, если он еще… жив. Чарли подумал о пустом каяке, и в животе у него зашевелились страх и отчаяние.

За его свидетельством последовало молчание.

— Черт, ну и история, — наконец сказал шериф.

— Если, конечно, все это правда, — сдержанно произнесла женщина, бросая на Чарли подозрительный взгляд.

— Поездка к Оутсам, Нэт Хардинг, поездка в хранилище, существование шантажиста — все это можно достаточно легко проверить, — заметил псевдо-Хоффман. — И мы сразу же допросим его приятелей. Он не мог придумать все это, Лиза. Такого рода события оставляют следы… Впрочем, уже найдено доказательство, что малыш говорит правду.

На лице женщины возникло удивление, а Чарли, нахмурившись, поднял голову:

— Какое?

— Деньги, о которых идет речь: их обнаружили в машине Генри, оставленной у баскетбольной площадки. Пачки упакованных банкнот. В багажнике. На пассажирском сиденье тоже. Это ведь те деньги, о которых ты рассказывал, не так ли, Чарли?

Тот согласно кивнул.

— Тем не менее это не освобождает от ответственности, — возразила женщина, но в ее голосе было все меньше убежденности. — Убийца, который помогает полиции, создавая видимость, будто сам ищет виновного, — такое уже видели.

— Позволь задать тебе вопрос: а если убийца Наоми и шантажист — одно и то же лицо? И еще одно — куда уехала мать девочки?

— Вернемся к нашей истории с шантажистом, — вмешался Крюгер. — Ты говоришь, что Генри подозревал своих мам?

— Да. Из-за денег, а еще из-за того, что видела моя мама…

Неожиданно Чарли почувствовал, что все взгляды сосредоточились на нем.

— Это как?

— Моя мама… однажды ночью она видела, как мама Генри что-то берет из урны… конверт… упаковку… посреди ночи! Тогда она ничего не поняла, но когда Генри обнаружил деньги, о которых уже говорилось…

— Которая, Чарли?

— А?

— Которая из матерей Генри?

— Франс…

Чарли увидел, как Крюгер вопросительно уставился на женщину, подняв брови. Та согласно кивнула.

Крюгер поднялся, открыл дверь, и в комнате появилась мать Чарли.

Чарли испытал потрясение. Мама выглядела такой усталой, такой обеспокоенной. В первый раз он заметил седые волосы, которые появились у нее в последнее время, глубокие темные тени под грустными глазами. И на него нахлынула волна нежности.

— Можешь идти, Чарли, — сказал Крюгер. — Спасибо за помощь. Брат тебя сейчас проводит.

— Не стоит, я могу вернуться сам.

Проходя мимо, под влиянием внезапного порыва Чарли обнял мать. Они прижались друг к другу. От этого им обоим стало легче. Она поцеловала его в щеку. От нее так хорошо пахло, и он сказал себе, что любит ее. О да, он любит ее больше всего на свете.

Затем Чарли вышел. Прежде чем дверь за ним закрылась, он услышал голос Крюгера:

— Присаживайтесь, миссис Сколник.

* * *

Женщина чувствовала, что под огнем их взглядов стала совсем маленькой.

— Да, — подтвердила она, — я видела, как она вышла из машины и пересекла улицу, направляясь прямо к урнам.

— Что вы делали у окна в такое время?

Миссис Сколник покраснела, как если б только что призналась в чем-то запрещенном или постыдном.

— У меня бывает бессонница… Мне очень не хочется так поздно включать телевизор или компьютер… я недостаточно бодра, чтобы читать, вот и смотрю в окно… Мы находимся в самой верхней точке Мейн-стрит… С верхнего этажа видно большую часть города и порт. Это… я не выслеживаю… просто… я люблю этот город… он успокаивает меня… все эти огоньки, ночь… корабли у причала, тишина… пустынные улицы… Такое чувство, что ночью, когда все спят, остров принадлежит мне одной… В Сиэтле всегда было шумно. Никогда не наступала полная тишина.

Оттого, что она так оправдывается, женщина почувствовала себя еще более виноватой. Вокруг ее красивых глаз обозначились морщинки.

— Вы уверены, что это была именно она?

Миссис Сколник с удивлением взглянула на маленького светловолосого толстяка.

— А кто еще? Это была ее машина, она приехала с Юрика-стрит…

— Но ее лица вы не видели?

— Нет, отчего же… частично… видела светлые волосы, которые выглядывали из-под капюшона: шел проливной дождь. Разумеется, это была она.

Блондинчик покачал головой, продолжая жевать свою зубочистку. Поправил очки на носу.

— Миссис Сколник, — сказал шериф, — вы говорили об этом происшествии с кем-то из матерей Генри?

Женщина коротко кивнула, так, что было трудно определить, это означало «да» или «нет».

— Однажды я сказала Лив, которая зашла за Генри.

— И?..

— Она выглядела совершенно ошеломленной, будто с неба свалилась. На секунду я подумала, что она сейчас обвинит меня, что я все это придумала, и я уже пожалела о своих словах. Она сказала, что я, должно быть, ошиблась. Что это не иначе какое-то недоразумение. Но она казалась такой потрясенной. Она не прикидывалась…

Крюгер взглянул на Платта. Его глаза за стеклами очков были непроницаемыми, как у сфинкса, и только зубочистка двигалась из одного угла рта в другой и обратно.

— Миссис Сколник, — как можно мягче произнес шериф, наклоняясь к ней, — вас кто-то шантажировал?

— Что?

— Вас шантажировали, миссис Сколник? Являетесь ли вы жертвой шантажиста, как многие жители этого острова?

В ее взгляде они прочли сильнейшее недоумение.

— Вы это серьезно? Нет, конечно! Во всяком случае, мне нечего скрывать.

Украдкой Крюгер бросил долгий взгляд на Лизу Вассерман. «У каждого человека найдется что скрывать», — читалось на его лице.

— В вашем магазине бывает очень много людей, у вас нет догадок, кто это может быть?

Рот женщины вытянулся в нитку.

— Вы правы, я вижу, как передо мной проходят самые разные люди. И можете мне поверить, не то чтобы сомнительные… Но если я начну о них говорить, то и до утра не закончу.

— Подумайте.

— Извините, но я не привыкла заниматься домыслами безо всяких доказательств.

Ее тон не допускал возражений. Крюгер вздохнул. Лиза Вассерман откинулась на спинку стула. Платт поправил объектив камеры, которой все это снимал.

* * *

Ноа смотрел на огни фонарей, сверкавшие вдоль набережной, хрупкие и беспомощные посреди этой грозы. Океан выглядел все таким же угрожающим. Там, где находился Ноа, было слишком темно, чтобы различить фигуры спасателей. Он вынул телефон.

— Ноа? — заговорил Джей на другом конце. — А что за шум? Ветер? Что происходит?

Рейнольдс ответил ему. Он рассказал о бегстве Генри на каяке в грозу.

— Я в курсе, — ответил Джей. — За ним следили с помощью дрона «Рипер», но из-за грозы потеряли… У тебя есть какие-нибудь новости?

— В скалах нашли каяк, — сказал Ноа. — Пустой… Они думают, что он утонул.

Повисло молчание.

— Возможно, он сделал это нарочно, чтобы они так думали, — предположил Джей. — У этого парня есть задатки.

— Верно, — согласился Рейнольдс, полагая, однако, что первое предположение может оказаться ближе всего к истине.

— Мы будем здесь через несколько часов, — осторожно сообщил Джей. — Как только гроза немного успокоится, мы пошлем более легкие дроны, чтобы прочесать все острова… Надо его найти, Ноа. Во что бы то ни стало. Ты знаешь, что поставлено на кон.

Да, это он знал: отец, который ищет своего сына. Отец, располагающий более значительным состоянием, чем все остальные отцы: один из самых могущественных жителей страны. Более того, он принадлежал к той горстке людей, которые держат в руках миллиарды других и в любой момент могут собрать о каждом больше информации, чем есть у Господа Бога.

«Но даже такой отец, — сказал себе Ноа, — недостаточно могущественен, чтобы остановить смерть. Смерть своего сына…» И в каком-то смысле Рейнольдс считал это благом.

* * *

Бернд Крюгер проводил мать Чарли до двери и посмотрел, как она удаляется, сопровождаемая порывами ветра.

— Ты ей веришь? — спросил Платт ему в спину.

Крюгер взглянул на часы. Почти половина третьего ночи.

— Что? Когда она сказала, что у нее нет секретов? Нет, конечно! У каждого человека есть хотя бы один.

— И какой, по-твоему, у нее секрет? Связь на стороне? Уклонение от налогов? Постыдное прошлое? Болезнь? Сексуальные извращения?

— Я-то откуда знаю? А у тебя что, нет секретов? Чего-то такого, что бы тебе не хотелось, чтобы я знал…

Он увидел, что Платт улыбается, будто подумав о действительно забавном секрете, таком, от которого Крюгер просто рухнет на обе лопатки, и зубочистка еще выше поднялась к его левому уху.

Но шериф мысленно был уже не здесь. Слишком много темных зон. Но они приближаются… Несомненно… Он подумал о расследовании, которое вели Генри и его друзья. Эти подростки проделали невероятную работу! А он-то собирался их допечь…

Он поразмышлял о Таггерте и Нэте Хардинге…

А затем подумал о пустом каяке…

Когда наступит утро, он допросит Франс и Лив. Бернд молился, чтобы не пришлось одновременно объявлять им о смерти сына.

Из завесы дождя медленно возник силуэт.

— Ну что? — спросил Ноа Рейнольдс. — Чарли знает, где находится Генри?

Крюгер осторожно взглянул на бывшего полицейского.

— Нет, — он качнул головой. — Но зато знает, кто столкнул Оутса с маяка…

Ноа подпрыгнул:

— Кто?

— По словам Чарли, это они находились там в ту ночь. Они спорили. Даррелл перегнулся через перила. А Генри сделал все, чтобы удержать его от падения… Вот что он мне сказал.

— Ты ему веришь?

Бернд Крюгер куснул нижнюю губу.

— Нет.

38. Полеты и пролеты

Той ночью мне снилась Наоми. Сон был спутанным, загадочным, полным невразумительных образов. В моем сне мы занимались любовью. Прямо на полу часовни — театральной студии Нэта Хардинга. Кругом суетились люди, много людей. Здесь собралось все население Гласс-Айленд. На всех — взрослых и детях, тонких и толстых — были белые маски, из одежды — черные футболки с короткими рукавами и черные брюки, все ходили босиком. Я лежал между ногами Наоми, она стонала, и, проникая в нее, я ее рассматривал. Все было горячим, влажным и тяжелым, будто неясная, тревожная атмосфера теплой летней ночи. Этот сон одновременно был эротичным, самым захватывающим и в то же время самым болезненным из всех, что мне когда-либо снились.

Мгновением позже, по одному из тех пространственно-временных капризов, которые бывают только во снах, мы оказались на Агат-Бич. На одной из скал, окаймляющих пляж, где ее нашли мертвой, находился импровизированный алтарь с цветными свечами, букетами цветов и папоротников, а еще записки, которые придерживались большими камнями. Десятки, сотни свечей, огоньки которых колебались на ветру. Их бледный воск походил на водоросли, свисающие со скал. Я говорил что-то вроде:

— Ты меня все еще любишь?

— Да, Генри! — отвечала она.

Но я не знал, предназначено ли это «да» для того, чтобы поощрить мои движения, или это ответ на мой вопрос. Я уже собирался оставить ее, когда обнаружил, что над нами склонился Чарли.

— Что ты здесь делаешь, Чарли?

— Господи, — пробормотал он, — это же манекен, Генри! У нее нет киски!

— Нет, ты что! Это Наоми. Посмотри же, это она!

— Это глупости, приятель, Наоми мертва.

Я перевел взгляд на нее, но она была более чем жива и невероятно сексуальна. В больших аметистовых глазах отблескивали огоньки свечей, живот округлился, кожа натянулась, как на барабане. Рот приоткрывался и снова закрывался, как у рыбы; Наоми целовала меня, вытянув острый язык, но ее поцелуй имел минеральный вкус водорослей и морской воды.

Целуя, я попытался вернуть ее к жизни, вдыхая воздух ей в легкие, которые отзывались эхом, будто пещера.

«Она мертва, — думал я. — Я сейчас целую мертвую».

— Нет, я жива, — проговорила вдруг Наоми.

Еще мгновение спустя мы очутились в море. Вода была теплой, плотной и липкой. Я целовал Наоми, она постанывала. Я поднял голову и увидел искусственный спутник, прямо над нами, будто огромное насекомое, в металлическом панцире и ощетинившееся антеннами. Внизу находилась видеокамера, которая нас снимала. Вдруг раздался громовой голос:

— Что ты делаешь, Генри? Она мертва!

Я догадался, что это голос Гранта Огастина. Я продолжал то, что делал.

— Это хорошо, — сказала Наоми.

И вдруг каждый из моих мускулов стал таким же чувствительным, как струна арфы…

…пробудилась каждая молекула тела…

Каждый нерв оголился…

И во вспышке ослепительного удовольствия я выпустил струю; мое семя хлынуло, будто чернила осьминога, чтобы затем растечься беловатым облачком и раствориться в…

Во всей крови…

Красной…

В этот миг я понял, что это не вода, а кровь, что я занимаюсь любовью с Наоми в море крови, которая была настолько яркой и нежной, будто лепестки мака, кровь теплая, липкая и бархатистая.

Я не переставал этим наслаждаться.

Вот тогда я и проснулся.

* * *

Я посмотрел на свой влажный, липкий живот между полами халата, и мне стало стыдно. Я снова увидел бессвязные образы из своего сна, эту череду бессмысленных нагромождений. Увиденное во сне — это мощное чувственное возбуждение, содержащее сильный эротический посыл, — теперь казалось мне болезненным и отвратительным миражом. У меня всегда было чувство — может быть, благодаря строгому воспитанию Лив, которая хотела сделать из меня правильного мужчину без единого пятна на репутации, — что мои сны тянут меня вниз, в грязь, и мне не хотелось, чтобы выражение лица выдало, что во мне есть что-то ленивое и необузданное. В противоположность мнению Фрейда, врачебная мудрость считает причиной таких сновидений переполненный мочевой пузырь или еще какой-то физический стимул. И, может быть, поэтому мне приходилось вставать, чтобы облегчить острое желание.

Окончательно пробудившись, я с отвращением разглядывал пятно на диване. Но в первый раз такое случалось под влиянием образа мертвой и в чужом доме.

О, Наоми, прости меня…

Я едва не задохнулся от нахлынувшего приступа печали. Мне захотелось плакать, но я и так уже достаточно жаловался на судьбу. Я бросился в душ, пока штормовой ветер свистел в щелях стен и оконных стеклах, — как мне показалось, чуть слабее.

* * *

Снова вернулась боль во всем теле. Будто множество уколов иголкой в руках и ногах и более глубокие, более обширные ожоги вокруг плеча и туловища.

Я снова принял обезболивающее, но на этот раз не ограничился одной таблеткой. Я чувствовал себя еще нездоровым, в мыслях царил сумбур. Мне было трудно отличить происходящее сейчас от ночных злоключений и побочных эффектов лекарств. До смерти хотелось кофе (на стойке в кухне стояла кофемашина), поесть (желудок уже жаловался) и немедленно забраться под одеяло, повернувшись лицом к морю. Даже если забыть о том, что здесь явно не курорт, я не мог оставаться здесь слишком долго.

Первое, что требовалось сделать, — это найти корабль или хотя бы лодку.

Я схватил свою вчерашнюю одежду. Она была еще влажная и вся в песке. Прачечная. Должна же она здесь быть…

В самом деле, я нашел ее, толкнув дверь, а затем другую, за кухней, и — слава богу, поощряющему потребление и американское понятие о комфорте, — там и вправду были стиральная машина и сушилка. А также в коробке лежали средства для стирки и флакон кондиционера.

Я выбрал короткую программу, зашвырнул в машину свои шмотки и вернулся в кухню перекусить. Увы, приготовить блины или вафли не из чего. (А больше тебе ничего не хочется? Ты не на каникулах в отеле сети «Бест Вестерн», приятель.) Нашлись всего несколько бисквитов и баночка старого меда, но я был настолько голоден, что проглотил все это не глядя.

Программа стирки закончилась, и я положил вещи в сушилку. Сорок пять минут спустя я плавно вышел в чисто отмытое утро, пахнущее океаном и сосновой хвоей.

Это было чем-то большим, чем временное затишье: ветер ослаб до легкого бриза, от которого вздрагивала листва на деревьях, дождь прекратился. Повсюду были видны повреждения, оставленные грозой. Землю устилали сломанные ветки и целые горы листьев, длинные жгуты водорослей отбросило куда дальше, чем обычно, когда их выносит приливом. В двадцати метрах от дома валялся мусорный бак на триста шестьдесят литров; в лесу я увидел поваленное дерево, которое, падая, увлекло за собой множество других.

В желудке ощущалась приятная тяжесть, к которой добавлялся еще и вкус кофе во рту. Обезболивающее начало действовать. Возможно, оно являлось также антидепрессантом или транквилизатором, поскольку я ощутил подозрительный восторг и уверенность в себе. Я чувствовал себя легким, сильным и полным воодушевления. В приподнятом настроении я отправился на разведку.

Мое хорошее настроение не замедлило испариться, стоило обнаружить, что на острове нет ни одной лодки.

Ничего. Nada.[54]

Опасаясь краж, никто и не подумал хранить их в гараже. Те, кто приезжает сюда на лето, наверняка оставили свои лодки на зиму у пристани в Ист-Харбор, а то и отвезли в прицепах внедорожников в Анакорт или Беллингхэм до следующих каникул…

Я шел по тропинке к следующему дому, когда услышал шум, доносящийся с запада. Смутное жужжание вскоре усилилось, превратившись в отрывистый рев, и я понял… Мне едва хватило времени броситься в чащу, когда над деревьями появился вертолет. Ветер от его винтов гнул и шевелил ветки вокруг меня. Я слышал «тап-тап-тап» его лопастей, завывание турбины и боялся только одного: что парни сверху заметят среди зелени цветное пятно моей одежды.

Я видел, как он пролетел, удалился в глубь острова, затем услышал, как, заложив большой круг, вертолет снова вернулся ко мне.

Черт!

Я оставил открытыми ставни домика, где ночевал! Если пассажиры вертолета в курсе, что все они необитаемы, то сразу же вызовут «кавалерию»… Летательный аппарат снова завис у меня над головой. Он оставался на месте, я чувствовал волну воздуха почти у себя под ногами, крохотные сквозняки на земле между кустами и миллионы капель, поднятые всей этой суматохой… Затем он повернул на север и направился к другому острову.

Слава богу!

Я с облегчением вздохнул. Сердце билось как сумасшедшее, но я решил, что теперь, после того как они проверили остров, на какое-то время можно расслабиться. Однако надо как можно скорее закрыть ставни и постараться не оставлять никаких следов своего пребывания.

Должно быть, колесо судьбы снова повернулось, так как в ангаре последнего дома, который мне довелось посетить, я обнаружил надувную лодку марки «Зодиак», оснащенную мотором «Ямаха».

Уверен, археолог, открывший новый саркофаг фараона, не был так счастлив. В то самое мгновение, когда я рассматривал свою находку, меня снова посетила мысль:

«Агат-Бич».

* * *

В четверг 31 октября, в 7.30 утра Бернд Крюгер нажал кнопку звонка дома, расположенного по адресу 1600, Экклстоун-роуд. Сначала он услышал звонок внутри, а затем голос: «Минутку!»

Крюгер подождал, взявшись обеими руками за пояс, в позе человека, воплощающего власть, но когда дверь приоткрылась и он увидел на пороге Лив Майерс — эту маленькую женщину с характером питбуля, — его самоуверенность моментально испарилась.

— Здравствуй, Лив.

— Бернд… где мой сын? Где Генри? Вы его нашли?

Она остановила на нем взгляд расширенных от беспокойства глаз, но от этого не потеряла ни капли своей природной властности.

— Еще нет, Лив… нашли каяк…

— Что? Где?

— В скалах на входе в бухту. Я могу войти?

Он увидел, как лицо Лив исказилось. Ошеломленная, женщина замерла на пороге, пошатываясь, словно боксер, который сейчас рухнет, но это продолжалось недолго. В следующее мгновение она встряхнулась и отступила, чтобы дать ему войти. Крюгер вошел в гостиную, которая будто сошла с разворота журнала или каталога: комфорт, утонченность и оттенок приглашения к путешествию в виде сундуков, книг и черно-белых фотографий.

— Хочешь кофе?

— Да, спасибо.

Услышав шелест тапочек по полу, шериф повернул голову. Одетая в пушистый халат поверх ночной сорочки, с беспорядком в волосах, на него смотрела Франс. Бернд заметил, что тревога снедает ее в самом буквальном смысле слова. Вчера вечером женщины позвонили ему, чтобы спросить, не нашелся ли Генри, и сообщить, что он не вернулся. Едва рассвело, они снова позвонили ему в офис. Вероятно, они не спали всю ночь. Бернд знал, что Франс читает по губам.

— Здравствуй, Франс, — поздоровался он. — Нет, мы его еще не нашли… Но мы не теряем надежды. Должно быть, он где-то отсиживается…

Пока он не договорил, Франс по-прежнему в упор смотрела на него, будто ожидала чего-то большего, и Бернд чувствовал себя неловко. К счастью, Лив выбрала именно это мгновение, чтобы вернуться с чашкой кофе.

— Почему вы сделали вывод, что Генри находился в этом каяке? — бросила она ему. — Его лодка здесь, я проверила.

— Показания Чарли… Вчера вечером он был с Генри. По его словам, тот узнал, что его разыскивают, и пустился в бегство. И еще свидетельство другого человека, который последовал за ним и видел, как он на каяке направился в сторону пролива.

От шерифа не укрылся огонек в глазах Лив.

— Другого человека? Который следовал за Генри? Это еще что за история?

— Речь идет о частном детективе.

— С чего это частный детектив следовал за Генри? — спросила Лив наполовину подозрительным, наполовину обвиняющим тоном.

Франс задвигала руками, и Лив ответила ей, рассказав о брошенном каяке. Блондинка побелела как полотно и повернулась к Бернду; в ее взгляде читалась ужасная тревога.

— Генри очень хороший пловец, — сказал он, чтобы успокоить ее. — Без сомнения, ему удалось добраться до другого острова, в данный момент территорию обследуют с вертолета. Кроме того, сейчас, когда гроза утихла, я отправил людей поочередно обыскать их. Им помогают полиция штата и береговая охрана. — Шериф повернулся к брюнетке: — Лив, в багажнике Генри нашли наличные деньги… много денег.

Обе женщины изучающе смотрели на него. Крюгер чувствовал бы себя куда лучше, если б перед ним сейчас было двое мужчин, пусть даже агрессивных, чем такие женщины, как эти.

— По словам своего друга Чарли, Генри нашел эти деньги в хранилище мебели на Эверетт, оформленном на твое имя, Лив… А также он говорит, что их с Генри компания обнаружила, что на острове орудует шантажист. — Бернд покачал головой и поднял руку. — Знаю, что все это выглядит невероятным, но… это еще не все… Нэт Хардинг заявил, что является жертвой шантажа…

Крюгер поднял взгляд на Лив. Та казалась изумленной. Взглянув на Франс, он снова сосредоточил внимание на брюнетке.

— Кроме того, мать Чарли утверждает, что видела, как Франс посреди ночи выехала на Ист-Харбор и что-то достала из урны: конверт или упаковку — нечто, где могли находиться деньги.

Франс выглядела так, будто ее только что ударили кулаком прямо в лицо. Шериф снова переключил внимание на Лив. Та повернулась к Франс, и женщины безмолвно переглянулись.

— Итак, мой вопрос таков: является ли одна из вас тем человеком, который шантажирует других?

Молчание.

— Бернд, ты ведь это не серьезно? — резко спросила Лив; глаза ее сверкали от сдерживаемого гнева.

— Лив, если вам известно хоть что-нибудь, самое время об этом рассказать. Каким образом случилось так, что Генри нашел пачки денег общей суммой двадцать тысяч долларов в коробке, лежащей в хранилище, оформленном на твое имя?

— Боже правый, я ничего об этом не знаю!

— А как случилось, — Крюгер искоса посмотрел на Франс, которая, судя по ее виду, ожидала продолжения, — что мать Чарли видела Франс на Ист-Харбор вынимающей из урны какую-то упаковку в два часа ночи?

Франс энергично потрясла головой в знак отрицания, и в уголках ее глаз появились слезы. Она повернулась к своей подруге, и ее руки принялись лихорадочно летать в воздухе, образуя слова и фразы.

— Франс говорит, что она ничего не понимает и не знает, о чем ты говоришь. Она говорит, что никогда не была на Ист-Харбор в два часа ночи, никогда не доставала из урны что бы то ни было, что это бессмыслица, что мать Чарли кого-то с ней спутала…

— Миссис Сколник выразилась очень ясно, — возразил Крюгер. — Она узнала и машину, и Франс.

Руки продолжили свой безмолвный танец.

— Это невозможно. Франс клянется, что не имеет к этой истории никакого отношения, что ничего не понимает, но она… очень боится.

Теперь на щеках Франс блестели слезы, она умоляюще смотрела на шерифа. Лицо Лив оставалось сдержанным. Франс продолжала свой монолог на языке жестов.

— Она говорит: «Найди моего сына, умоляю, найди его»… Вот что она говорит, Бернд. Слышишь? Найди Генри! Эту историю мы уладим позже… Я жду, чтобы мать Чарли повторила мне эти слова открыто, в лицо. — Ее голос стал жестким. — Не знаю, что там за история, но, черт побери, хочется верить, что все прояснится… А пока что ВЫПОЛНЯЙ СВОИ ГРЕБАНЫЕ ОБЯЗАННОСТИ ШЕРИФА — НАЙДИ МОЕГО СЫНА!

Крюгер вздрогнул. Лив повысила голос, и ее крик наполнил комнату. Он кивнул.

— Именно этим я и занимаюсь, Лив. — Встал. — Мы задействовали всех, кого только можно. В поисках на побережье нам даже помогают добровольцы. Мы скоро его найдем… и от всего сердца надеюсь, что живым. — Он направился к двери, но по дороге обернулся. — Мне вправду очень жаль. И хоть я и не понимаю, что происходит… надеюсь, что сегодняшняя ситуация сложилась не из-за вас. Но если это так, можете мне поверить, я это выясню.

Попрощавшись, он вышел.

* * *

Услышав знакомый шум, работник «Вест-Саунд-Марина» на Оркас-Айленд остановил трактор и навострил уши. Нетипичное время для гидропланов «Кениор-эйр». Сидя на своем месте, мужчина вытянул шею, чтобы разглядеть в небе над верхушками сосен приближающуюся белую точку.

Дождь затих, но бетонная площадка и деревянные набережные продувались ледяным ветром, а небо, обложенное тучами, меняло цвет от стального серого до розового лососевого вдалеке над открытым морем. Сезон уже давно закончился, и теперь редко кто приезжал. Доки заполняли беспорядочно сложенные бруски, доски и подъемные механизмы.

Работник поднял повыше козырек старой бейсболки «Соникс»[55] и наблюдал, как гидроплан, медленно опустившись на залив, легко касается волн. Самолет промчался еще около двухсот метров, затем описал четверть круга и скользнул к пристани. В последний момент пилот выключил зажигание, и гидроплан продолжил двигаться по инерции, а его поплавки погрузились в воду, словно водные лыжи в конце дистанции. Один из «Хэвиллэнд DHC-3 Оттер»: моноплан, который может поднять до десяти пассажиров и девятьсот килограммов груза.

Пять минут спустя мужчина увидел, как из салона выскочил десяток парней. Он нахмурился. Рожи у них явно не туристские. Несмотря на то что все были в гражданском, их выправка не вызывала сомнений: прежде чем стать разнорабочим, он более двадцати лет провел в армии. Еще там были двое волосатых мальчиков и высокий тип с хмурым лицом.

— Здесь все серьезно, — сказал себе работник, глядя, как те поднимаются по трапу, неся поклажу.

Все эти парни буквально сочились неприятностями. Одновременно вниз на пристань скатились два микроавтобуса и остановились на эспланаде. Парни выгрузили из гидросамолета большие черные ящики и быстро сложили их в микроавтобусы, не обменявшись ни единым словом. На крыльях машин работник заметил надпись: «Дир-Бич резорт». Суперсовременный роскошный отель, который прошлым летом открылся на юго-западной стороне острова, как раз напротив Гласс-Айленд.

Интересно, что эта компания собирается здесь делать в такое время года? Имеет ли это какое-то отношение к тому, что происходит на Гласс-Айленд? Историю с парнем, упавшим с маяка, обсуждали по всем местным каналам, как и историю с девушкой, которую нашли мертвой на пляже. Невольно мужчина обрадовался. Будет чем оживить вечерние разговоры в пабе и развлечься, строя предположения одно необычнее другого. Это что-то вроде природных катаклизмов, землетрясений, селевых потоков, терактов и войн. Все считают их досадным и зловещим явлением, но в то же время испытывают нездоровое любопытство и тайное возбуждение, когда это происходит — желательно с другими. Особенно войны — потому как это продолжается дольше и об этом куда больше говорят по информационным каналам.

Эти типы выглядят странно, а рожи у них и вовсе какие-то разбойничьи… Работник причала почувствовал, как мобильный телефон буквально зудит у него в кармане. Но тут один из этих громил, по виду бывший морпех, заметил его и на мгновение остановился, сверля соглядатая тяжелым взглядом. Затем наставил на него палец, изображая, будто стреляет.

Бах, бах…

«Мать честная!» — подумал работник.

Он натянул бейсболку «Соникс» на глаза, схватился за руль и вернулся к работе, направив трактор с прицепом к лодке, вынутой из воды и свисающей с большого передвижного крана.

* * *

Отель «Дир-Бич резорт» стоял на вершине скалы. Стекло и алюминий, прямые линии, прозрачность — здание будто парило в воздухе.

Внизу морская волна лизала пляж и отступала, лизала и отступала, неустанно, с журчанием и шипением. Одновременно раздавались резкие крики чаек и мяуканье ветра.

Стоя на большом балконе номера люкс, Грант Огастин разглядывал крохотные домики Ист-Харбор, находящиеся на другой стороне пролива, примерно в двух километрах. У него за спиной, за открытой стеклянной дверью служащие гостиницы и два молодых программиста возились, устанавливая компьютеры, разматывая кабели и электрические удлинители, направляя антенны, настраивая аппаратуру… Внизу, у закрытого на зиму бассейна, ожидала своего часа флотилия из трех небольших вытянутых клиновидных моделей, похожих на небольшие планеры, с луковицей видеокамеры высокого разрешения под брюхом. Легкие дроны. Улучшенная модель разведывательного беспилотного моноплана «RQ-7B Шедоу». Они были оснащены оптическими и инфракрасными камерами, GPS и «рыбьим глазом» с обзором сто восемьдесят градусов. Дроны могли работать в автономном режиме девять часов на расстоянии до ста пятидесяти километров, посылая изображение прямо на компьютеры, находящиеся в номере.

Погода достаточно ясная для хорошей видимости, и Грант направил бинокль на север Ист-Харбор, вдоль побережья острова до шале, обычного для северо-западного побережья Тихого океана: окруженного деревьями, с деревянной лестницей, спускающейся к морю, своей пристанью и лодочным сараем. Итак, в этом доме целых семь лет жил его сын. От волнения у него сжалось горло. Грант не допускал мысли, что Генри мог погибнуть за день до того, как им предстояло встретиться.

Он чувствовал себя расстроенным, охваченным лихорадочным возбуждением и ужасом.

Генри…

Ему нравилось даже это имя.

Конечно, он бы выбрал что-нибудь другое, но Генри-Генри-Генри… Ему нравилось даже его звучание… Генри Огастин… Генри Грант Огастин… Так как он даст ему свою фамилию и свое имя. «Ты жив, Генри, я это знаю. По-другому просто быть не может. Мы столько всего сделаем вместе… Отныне я никому не позволю встать между тобой и мной. Я снова нашел тебя, и скоро мы выстроим жизнь, в которой разделим всё. Всё. Я научу тебя всему, что знаю, а взамен ты научишь меня тому, что знаешь ты и чего не знаю я. Или, более того, что когда-то знал, но забыл. Так как жизнь очень изменила меня, Генри. Больше ничего, слышишь, ничего не будет как раньше. Обещаю тебе».

— Грант, — позвал Джей у него за спиной. — Здесь Рейнольдс.

Огастин обернулся, и на балкон вышел высокий, одетый в черное мужчина с каменным лицом, тяжеловесный, как статуя. Ветер тут же разлохматил ему волосы.

— Где мой сын?

Ответ Ноа был таким же прямым, как и вопрос:

— Я не знаю.

— А что же вы знаете?

— Он вполне мог утонуть… этой ночью был шторм.

Грант посмотрел ему прямо в глаза.

— Он жив, — отрезал он. — Я это знаю, чувствую. Он жив, и вы мне сейчас его найдете.

— Я больше ничем не могу быть вам полезен, сэр. У вас есть вся информация и все люди, которые вам необходимы. Я бы предпочел отрабатывать другой след…

Грант нахмурился.

— Какой след?

Накануне Ноа провел вечер за компьютером: наконец-то он нашел фирму в Лос-Анджелесе, упомянутую в договоре, найденном у Генри, фирму некоего доктора Джереми М. Холлифилда. Поисковая система выдала немало сведений об этом «докторе» Холлифилде. Субъект, который имел медицинский диплом, но несколько отдалился от первоначальной специальности, пробуя себя в довольно разнообразных областях, таких как йога, альтернативная медицина (он открыл аюрведический центр), спортивная медицина и даже психические расстройства. Его сайт назывался «Академия победителей». Изобретательный, но, судя по всему, не слишком одаренный по части деловых качеств, так как все, что он ни предпринимал, в конце концов с треском проваливалось. Тип с сомнительной репутацией. И что особенно удачно, Ноа удалось найти домашний адрес этого господина в Лос-Анджелесе.

— Какой след? — повторил Грант.

— След, который ведет нас в Лос-Анджелес, в те времена, когда его матери жили там…

Внезапно Грант стал очень внимательным.

— Чтобы заполучить некоторые сведения, мне понадобятся деньги. Люди такого толка, как тот, с кем я должен увидеться, понимают только единственный язык.

— Что за человек? Какие сведения?

— Это я вам сообщу, когда они у меня появятся.

Грант обернулся к Джею, тот кивнул.

— Сколько?

— Примерно тридцать тысяч долларов.

— Известно, что мой сын где-то здесь. Недалеко. Так чего ради?

Бывший полицейский Сиэтла пожал плечами:

— Возможно, он попытается сбежать, укрыться где-то в другом месте, вернуться туда. И потом, есть еще Мередит… Полагаю, вам хочется выяснить, что с ней стало и что известно ей.

Мередит… Грант уставился на собеседника. Кто знает, на что она сейчас похожа… Но все же да, верно, Рейнольдс прав — ему хочется знать.

— Вы действительно думаете, что эти бумаги вскоре приведут вас к ней?

— Может быть, да, а может быть, и нет… Но, во всяком случае, здесь, повторяю, я ничем не могу быть полезен. — Ноа указал на флотилию внизу. — По-моему, облет дронами — это слишком мало. И суматоха тоже, — добавил он, указав подбородком на людей в номере.

— Хорошо, отправляйтесь туда и держите меня в курсе. Если хотите, я могу предоставить в ваше распоряжение реактивный самолет.

— Незачем, — качнул головой Ноа. — Есть рейс «Аляска», вылет из Си-Така[56] в четырнадцать двадцать, у меня уже есть билет; в ЛАКСе[57] я буду еще до пяти пополудни.

Билет он заказал еще вчера вечером: оставалось всего два места. Грант удивленно посмотрел на гостя. Он знал не так много людей, которые отказались бы от возможности на халяву попутешествовать частным самолетом.

Ветер кусал их, налетая с боков. Огастин поднял воротник стеганой куртки, похлопал Ноа по плечу:

— Джей сказал мне, что вы прекрасно подходите для этой задачи. Он был прав. Вы проделали хорошую работу, месье Рейнольдс. Спасибо.

На лице частного детектива не отразилось никаких эмоций.

* * *

Два часа спустя Блейн и Хантер Оутсы появились у подножия разноцветного индейского тотемного столба, возвышающегося на углу Лотти-стрит и Грант-стрит в Беллингхэме перед входом в суд округа. Ротонда, которая, казалось, сошла прямо с экрана исторического фильма, большое здание из кирпича и стекла. Мгновение братья колебались, не веря происходящему, потом вдохнули свежий воздух свободы, зажгли по сигаретке, молча прикрывшись от ветра и готовясь долго ждать Старика. Тот улаживал детали залога с их чертовым уродом-адвокатом.

Пробившийся сквозь тучи тонкий лучик солнца осветил их бледные недоверчивые лица. В своих охотничьих костюмах, с дикими манерами, двое братьев выглядели в городской обстановке так же неуместно, как одетый в юбку римский солдат — в вестерне. Впрочем, то же самое можно сказать о большинстве, кто проходит мимо. Юрисдикция Верховного суда округа Уотком простиралась до озера Дьябло на востоке, до Ламми-Айленд на западе и до канадской границы на севере. Последняя приносила немало проблем: больше тысячи представителей «Бандидос», «Нуэстра Фамилиа»[58] и «Лос Амигос» свободно расползлись по всему округу и дрались с бандами, подчиненными канадскому чаптеру «Ангелов Ада», за контроль над наркоторговлей… В уединенных долинах Северных Каскадов была еще и незаконная торговля между Британской Колумбией и штатом Вашингтон. А кроме этого, процветали браконьерство, бытовое насилие, пьяные драки, хищения и ссоры между соседями, которые поставляли основную массу всякого рода придурков, регулярно выходивших из дверей Верховного суда округа.

Блейн и Хантер запросто могли бы выступать в качестве гидов для туристов: они знали это здание так же хорошо, как собственный дом. Блейн затянулся сигаретой и уперся в своего брата взглядом сквозь мутные очки. Где-то на улицах Беллингхэма раздался звук полицейской сирены. Глаза Блейна были похожи на два осколка слюды в темных орбитах.

— Что ты думаешь сделать ради Даррелла?

Хантер внимательно посмотрел на брата странным пустым взглядом поверх роскошных очков «Прада».

— Убить сукина сына, который его столкнул.

Блейн сделал еще одну затяжку и согласно кивнул. Облизнув кончик пальца, он пригладил свою черную козлиную бородку.

— Это мелкий ублюдок Шейн нас сдал. Вот кто за всем этим стоит.

— Об этом гаденыше не беспокойся. Скоро поймаем. И ему не поздоровится. Но Даррелл встречался на маяке вовсе не с ним. Нет, с каким-то другим засранцем понаглее его…

Он упирал на шипящие звуки, слова будто сталкивались между собой, и ярость текла у него изо рта подобно ядовитой пене. Лицо его было повернуто к открытому морю. К океану, к островам…

— Черт, знаешь, парень, — проскрежетал Блейн, — когда я думаю о поганце, который сделал это с Дарреллом, у меня такая ненависть, клянусь тебе… Этому сопляку еще отольется.

— Как можно было так легко отпускать этих мелких ублюдков, а? — спросил Хантер, продолжая заводиться. — Как Даррелл позволил себя вот так поиметь? Хочешь, скажу? Расслабились мы все, братишка. Притихли, типа как не при делах… А знаешь почему? Из-за Старика. Вот дерьмо, он рулит всем, как раньше. А куда ни плюнь, теперь дает слабину…

Но семидесятилетний мужчина, который в это мгновение появился из дверей суда, выглядел каким угодно, но не слабохарактерным. Он буквально излучал злость, безумие и ненависть. Маленькие блестящие глазки смотрели с его массивного лица то в одну сторону, то в другую, внимательно изучая улицу. Его мертвенно-бледные губы были крепко сжаты.

— Чего ждете? — бросил он. — Не торчите тут как приклеенные, идите ищите тачку! Черт, и за какие грехи у меня такие сыновья!.. Блейн, двигай задницей, черт бы тебя побрал!

Во взгляде Блейна вспыхнул гнев, но, как и всегда, он втянул голову в плечи и потащился к парковке, не дожидаясь добавки.

На шее Старика мышцы выступали, как у джазового трубача, словно он вот-вот взорвется. Хантер догадался, что отец сейчас в высшей точке кипения и лучше его не раздражать.

— Курить есть?

Хантер вынул пачку из своего стеганого жилета, вставил сигарету в рот Старика и зажег ее своей зажигалкой «Зиппо».

— Спасибо. И сними очки. А то прямо как сраный кретин.

Старший сын вздрогнул, но послушно снял очки, которыми так гордился и за которые выложил больше трех сотен в лавочке в Белвью.

Старик уперся ему в глаза взглядом наэлектризованной гремучей змеи:

— Генри, вот кто мне нужен… Этот дерьмовый помойный крысеныш и прикончил моего сына. У меня только что был разговор в офисе шерифа. Официальный. Это он столкнул его с маяка. Надо, чтобы он заплатил за это, слышите? Я пообещал маме… Господи Иисусе, клянусь всем, что для меня есть святого, — смерть твоего брата не останется безнаказанной, сынок.

* * *

Ноа снял пояс и куртку, сложил бумажник, мобильный телефон, компьютер и контактные линзы в пластиковую корзину и приготовился по сигналу сотрудника безопасности пересечь рамку безопасности аэропорта Сиэтл-Такома, когда у него возникло мимолетное воспоминание, легкое, как птичье крыло. Он неподвижно замер, роясь в памяти. Но воспоминание уже испарилось.

— Сэр, пожалуйста, проходите вперед…

Однако у Ноа было ощущение: то, что он так и не вспомнил, очень важно… Это было связано с тем самым первым разом, когда он говорил с Джеем по телефону об этом расследовании, и касалось того, что Джей ему тогда сказал.

— Проходите вперед, сэр! Проходите!

Уже без «пожалуйста» — сотрудник службы безопасности терял терпение. Ноа нахмурился. Что же это было, господи? Что это было?..

— Эй, вы! Вы что, глухой? Проходите!

Рейнольдс спохватился и пересек рамку.

— Извините, — сказал он.

— Будьте любезны встать здесь и поднять руки.

Ноа изогнул бровь:

— Почему? Рамка не зазвонила.

— Вы что, отказываетесь подчиниться?

— Я не отказываюсь; я спрашиваю, почему меня обыскивают несмотря на то, что рамка не зазвонила.

Он увидел, как сотрудник службы безопасности нахмурился.

— Послушайте, вы хотите сесть на этот самолет? Да или нет?

— Конечно, я хочу сесть на этот самолет. И не только хочу, я это сделаю. У вас нет права творить произвол и обыскивать меня только потому, что из-за меня вам пришлось немного понервничать.

— Сэр…

— Вы заставляете меня терять время и сами теряете свое. Вам лучше поинтересоваться вон тем парнем — мутный он какой-то.

Ноа увидел, как во взгляде собеседника вспыхнул гнев.

— Сэр, я не рекомендую вам…

— Чего не рекомендуете? Взгляни-ка в мои документы: десять лет в полиции Вашингтона, пять лет в полиции округа Кинг и восемнадцать — руководитель программы разработки системы. Хочешь учить меня профессии, парень? Тебе сколько лет? Продолжай валять дурака со мной — и окажешься на месте грузчика.

— Валите отсюда.

— Спасибо.

Рейнольдс прошел вперед к конвейерной ленте, чтобы забрать свои вещи. Женщина за пультом сканера бросила на него неодобрительный взгляд. Вставляя ремень в брюки, Ноа вспомнил: открытка, которую тогда получила эта женщина — Марта Аллен… Как раз из-за этого Джей и Грант обратили внимание на острова — а затем там произошло это убийство…

В зале для отбывающих он поискал свободное место, положил дорожную сумку у ног и вынул из куртки снимки, которые сделал в комнате Генри. Внимательно посмотрел на фотографии. Рядом с ним лепетала маленькая девочка, разговаривая со своей куклой. Ее мать, закутанная в покрывало, гладила дочку по волосам, а проходящие мимо пассажиры беспокойно косились. Ноа схватил телефон и позвонил Джею:

— Вы сделали анализ чернил, которыми написана та открытка?

Когда Джей ответил, Ноа объяснил ему, чего хочет.

— Ладно, — ответил Джей, — я посмотрю, что можно предпринять. Как только будут какие-то новости, я тебе позвоню. О чем ты думаешь, Ноа?

— Не сейчас. Сперва результаты.

— Хорошо, дело твое.

Рейнольдс разъединил вызов. Его одолевали сомнения. Все они кое-что пропустили. Оно было здесь, но они не увидели. Как в тестах для дальтоников, составленных из цветных точек: есть форма, рисунок, скрытый среди точек…

Дальтониками оказались они все.

39. Один

Вот теперь я приближаюсь к концу этой истории. И, без сомнения, к самой печальной и самой драматичной ее части.

Агат-Бич.

Эти два слова вспыхивали в моем сознании, будто неоновая вывеска захудалого мотеля на севере Аврора-авеню в Сиэтле.

Я разглядывал «Зодиак» на прицепе в чьем-то гараже, когда ко мне пришло это. Одна подробность — но ужасная, она заставила меня до смерти разволноваться. Нет, это невозможно! Я отказывался это признать, этому обязательно должно найтись объяснение.

Я повернулся и направился прямо в свое убежище — там в одной из комнат, похожей на маленький кабинет, был компьютер. Я включил его. В ожидании, когда все загрузится, я запустил кофемашину.

Хозяин этого места не счел нужным запаролить компьютер. Люди так наивны… Большинство передвигаются в электронном пространстве, как американские туристы, которые, находясь на мексиканской улице, кладут на стол свои портмоне, ключи от машины и банковские карты.

Как только компьютер оказался готов к работе, я напечатал в строчке поисковика: «Агат-Бич».

Он выдал мне кучу ссылок — все недавние, все связаны со смертью Наоми и тем фактом, что ее тело обнаружено на пляже. Я просмотрел их. Все статьи вышли после 23 октября, однако самая старая — из газеты от 23-го числа, но это было вечернее издание. Я набрал в строчке поисковика: «Убийство, Гласс-Айленд, пляж» — и едва не угробил глаза, разбирая следующие статьи в свете экрана, в крохотной комнатке, где я оставил ставни закрытыми.

Ни в одной из тех, что вышли утром 23-го числа (в интернет-изданиях были даты и время), не было слов «Агат-Бич». Во всех говорилось о «пляже на Гласс-Айленд», без уточнения. Я нашел ту статью, которую мы читали на планшете Чарли в лицее.

Этим утром полиция Гласс-Айленд нашла на одном из пляжей безжизненное тело. Согласно некоторым источникам, речь идет о семнадцатилетней девушке, но кто она, нам не сообщили.

Здесь тоже не упоминался Агат-Бич… Очевидно, полиция сохранила при себе информацию, чтобы не так быстро оказаться в центре назойливого внимания прессы. Однако когда я прибыл на парковку, там уже было много народа. Вероятно, информация о том, что служба шерифа обнаружила тело Наоми именно на Агат-Бич, уже распространилась по острову, и первым журналистам, прибывшим на место, чтобы ее найти, было достаточно лишь задать несколько вопросов или последовать за толпой любопытных.

Да, это представлялось логичным.

А вот что было куда менее логичным: я помчался туда без малейшего сомнения.

Даже ничего ни у кого не спросив.

Следовал ли я за другими машинами? Вовсе нет. Дорогу перекрыли, и на Миллер-роуд никого не было.

Так каким образом я узнал?

Ответ на этот вопрос был у меня с самого начала — застрявший в мозгу, как кусочек мяса между зубами… с тех пор, как на сцене появились слова «Агат-Бич». Сердце принялось изображать тамтам, сперва потише, а затем во всю силу. Я не хотел этого ответа, но тем не менее я его знал: на пароме я позвонил маме Лив, чтобы попросить ее связаться с матерью Наоми, и рассказал ей то, что секунду назад прочел в планшете Чарли. Что на каком-то пляже острова нашли тело молодой девушки. Лив была потрясена и попыталась меня успокоить:

— Послушай, Генри, это всего лишь совпадение.

А затем она сказала следующее, я это хорошо помню:

— На Агат-Бич действительно нашли труп? Какой ужас!

Да. Так и было: благодаря ей я без колебаний бросился на Агат-Бич…

Откуда у нее эта информация, раз ее скрывали от широкой общественности? Ясно одно: она не могла прочитать это в газетах.

Я сглотнул слюну. Можно предположить, что сосед, житель острова, оказался информирован о том, что произошло, — но почему же тогда в телефонном разговоре Лив делала вид, что ничего не знает? Я вернулся в главную комнату, погруженную в темноту, которую разгонял лишь свет маленькой лампы. Сделал сто шагов, ощущая, как внутри меня подтачивает яд сомнения. Мозг буквально кипел.

Конечно, это ничего не доказывает… Но есть еще и деньги.

Деньги за шантаж.

Мало-помалу кусочки пазла складывались воедино. И тут внезапно я подумал еще об одном — и кровь у меня заледенела.

* * *

Разъединяя вызов, Крюгер казался озабоченным.

— Только что освободили Оутсов.

Крис Платт отставил в сторону свой стаканчик кофе и нахмурился.

— Ого, — сдержанно произнес он.

Крюгер искоса взглянул на него.

— Думаешь, они сразу захотят отомстить за смерть Даррелла?

— Если они знают, что это Генри его столкнул, они, без сомнения, захотят преподать ему урок.

Шериф сжал губы.

— За исключением того, что еще неизвестно, жив Генри или мертв…

— Жив, — сказал Платт. — Все, кого я допрашивал, единодушны: Генри очень хороший пловец. Безусловно, он сейчас где-то отсиживается.

— В этом случае нужно любой ценой найти его, пока это не сделали Оутсы… Я только что связался с шерифом округа Уотком: после того как они вышли из здания суда, за ними следили. Оутсы не стали возвращаться к себе. Они поехали по Пятой автостраде на юг. Полиция Уоткома оставила их, когда они покинули пределы округа и въехали в Скаджит.

— Они сразу сядут на паром до Анакорта.

— По-моему, так оно и выглядит.

Полицейские замолчали. Это была отнюдь не хорошая новость.

— Вот ведь черт… Генри в бегах, Оутсы прибывают сюда, зажав ножи в зубах, а еще Сет только что предупредил, что на Оркас-Айленд на гидросамолете прибыли какие-то странные парни, они остановились в «Дир-Бич резорт». По его словам, похоже не то на мафию, не то на иностранную разведку… Можешь мне сказать, что происходит? А ко всему прочему этим вечером еще и Хэллоуин; на улицах будет целая куча ребятни. Не хотелось бы, чтобы кто-то из них словил шальную пулю, если дело запахнет керосином.

— А еще куча взрослых в масках, — заметил Платт. — Очень удобно, когда хочешь пройти неузнанным…

Они снова молчаливо посмотрели друг на друга. Все это не обещало ничего хорошего. Совершенно. Крюгер повернулся к приколотому к стене расписанию прибытия парома.

— Оутсы выехали в десять часов утра… Они могут сесть на паром в двенадцать тридцать пять и быть здесь в четырнадцать часов… или же в четырнадцать сорок — и прибыть в пятнадцать сорок пять… Потом прибытие в семнадцать десять, семнадцать пятьдесят, девятнадцать двадцать, двадцать сорок пять и двадцать один сорок пять…

— Я бы сказал, семнадцать пятьдесят или девятнадцать двадцать. Они подождут, пока стемнеет и все будут на улицах, в надежде воспользоваться неразберихой.

— Сейчас скажу Нику, чтобы следил за домом Генри, а Анхель займется паромами.

— А те парни с Оркас-Айленд — думаешь, это случайность, что они сейчас там?

— Я не верю в совпадения, Крис, но зато верю в неприятности. А их я вижу на горизонте огромную кучу.

— Не нравится мне эта история, — задумчиво произнес Платт с сумрачным видом. — Может быть, нам следует запросить подкрепление?

— Потому что у нас трое болванов, которые прибывают в вечер Хэллоуина? Полиция штата Вашингтон и береговой патруль уже заняты поисками Генри. Нам придется выпутываться самим.

— Оутсы опасны, Бернд. Сколько наших людей в состоянии противостоять им, если ситуация выйдет из-под контроля?

— Все просто. Здесь есть ты и есть я.

* * *

Банкноты…

Вот мысль, от которой у меня внутри все заледенело.

Они воняли табаком.

Едва я открыл упаковки — там, в плохо освещенном коридоре хранилища, — как сразу почувствовал запах.

Дымок остывшего табака, которым они были пропитаны, исходил от упаковок. Тот же запах, который постоянно витал в доме на колесах Наоми; ее мать притаскивала его с собой из казино и, несмотря на все усилия, не могла от него избавиться.

Внезапно я понял. Всё… Кровь бросилась мне в лицо. Этим запахом деньги пропитались вовсе не в хранилище.

Они находились у Наоми, в ее трейлере. Причем достаточно долго, чтобы впитать эту вонь, которую Наоми носила с собой в школу и повсюду, как если б курила она, а не клиенты казино, где работала ее мать.

Внезапно я вспомнил, где слышал этот запах сразу после смерти Наоми. В машине Лив… После того, как меня допросили в офисе шерифа. Когда она подвезла меня на парковку Агат-Бич, чтобы я забрал там свою машину.

«Точно», — сказал я себе, ощущая во рту вкус желчи.

Лив не курит, я и не подумал о сигарете — даже подсознательно, не обратив на это внимания… Тогда я был отключен от окружающего мира, словно находился под наркозом. Я был слишком ошеломлен, чтобы думать о чем-то, кроме Наоми. Я лишь отметил мимоходом этот резкий дымный запах, витающий в машине.

Этому было единственное объяснение: после дома Наоми деньги побывали в машине Лив. Незадолго до того, как я в нее сел. Иначе запах уже успел бы исчезнуть.

Я снова подумал о Франс, вынимающей упаковку или конверт ночью из урны в Ист-Харбор… А если то, что она взяла, было не деньгами, а уликой, подброшенной шантажистом?

У меня так болела голова, что казалось, мозг сейчас взорвется.

Погрузив руки в волосы, я скорчился, скрипя зубами.

Запах табачного дыма в машине Лив сразу после убийства…

Запах на банкнотах…

Запах в трейлере Наоми…

Правда предстала передо мной во всем своем отвратительном безобразии.

Шантажистом была мать Наоми — а возможно, и она сама.

Лив хотела вернуть деньги не тем, так другим способом, и ситуация вышла из-под контроля.

Рыболовная сеть, пляж, обнаженное тело Наоми — возможно, все это было всего лишь инсценировкой, чтобы заставить полицейские службы двигаться не в том направлении…

Знала ли мама Франс? В конце концов, это она забрала улику из урны. Но ячейка в мебельном хранилище была на имя Лив — несмотря на то, что мама Франс каждый раз, направляясь на работу в Редмонд, проезжала меньше чем в двух километрах от него. Таким образом, оформить ячейку на ее имя было бы логичней и удобней.

Раз вышло не так, на то имелась важная причина: Франс ничего не знала.

Во всяком случае, в той части, что касалась денег. А что насчет убийства?

Были ли у нее какие-то подозрения?

Что еще скрывает Лив?

Может, Франс находится в опасности, сама того не ведая? Она же глухонемая и не услышит, как к ней подберется злоумышленник… От этой мысли я весь покрылся холодным потом.

Я уронил лампу, книги с камина и свою кружку кофе, которая разбилась в темной тихой гостиной. Войдя в ванную комнату, подставил голову под струю воды, отчаянно ища выход, а затем заметил изможденного неопрятного парня, смотревшего на меня из зеркала, и изо всех сил заорал на него.

С сильно бьющимся сердцем я отдышался.

И вот тогда я услышал шум.

* * *

Блейн подул на суп из моллюсков, а затем поднес ко рту. Он забрызгал свою козлиную бородку и вытер ее отворотом рукава, а затем втянул в себя новую ложку супа. Взгляд его маленьких глазок охотника не сходил с закрытой палубы парома.

Они искали возможного представителя сил правопорядка, но был мертвый час, паром почти пустовал, и никто из пассажиров не напоминал полицейского в штатском. Согласно тестам, которые ему пришлось пройти в первый раз в заключении, его ай-кью составлял 63.[59] Блейн не блистал умом, но зато был одарен звериным чутьем.

Он снова с шумом втянул в себя ложку супа, и женщина средних лет, сидящая на банкетке напротив, повернулась, испепелив его взглядом. Блейн уставился на нее, демонстративно облизнув губы и издав звук, который, как он думал, намекал на акт совокупления.

Шокированная женщина отвернулась. Довольный Блейн перенес свое внимание на остальной зал.

Он все еще был в ярости.

Каждый раз, когда Блейн думал о Даррелле, ему хотелось убивать, — и вовсе не быстро, нет…

Он взглянул на часы.

Пятнадцать часов три минуты.

В Ист-Харбор паром прибудет меньше чем через час. Оутс почти жалел, что в зале нет ни одного ублюдка-полицейского; в конце концов, его роль — отвлекать силы полиции, а вовсе не пройти незамеченным или избежать стычки. А еще больше он жалел, что не участвует в операции: старший брат и отец снова отодвинули его в сторону.

Он всегда был пятым колесом в телеге.

Но это время прошло. Теперь, когда Даррелл мертв, Блейн скоро покажет всем им, из какого теста сделан.

* * *

Небольшой катер «Мако 238» 1989 года выпуска, оснащенный двумя парными моторами «Меркурий», подпрыгивал на волнах довольно резво, но не превышая скорости: незачем привлекать внимание береговой службы. Впрочем, у него большой навес.

Как это часто случается зимой, в проливе Розарио была сильная качка, серое море всюду, куда хватало взгляда, топорщилось белыми барашками, но Старик знал, что оно успокоится, как только они достигнут скалы Спиндл, чтобы скользнуть в Пивин-пасс.

Одним глазом он смотрел на компас, а другой повернул к покрытому тучами небу. Старик опасался появления вертолета, хотя водонепроницаемый навес, покрывающий кабину, защищал их от посторонних взглядов.

Выйдя из здания суда в Беллингхэме, Оутсы демонстративно направились по 5-й автостраде на юг. Как они и ожидали, ублюдки-полицейские следовали за ними до границы округа. Затем, не обнаружив другой слежки, Оутсы направились к паромному причалу и оставили Блейна подниматься на борт на автомобиле. На парковке их ждала вторая машина. Старик и Хантер добрались до своего катера, мокнущего у причала в Анакорте, выдали газ и поднялись по каналу Гемс до пролива, а затем сделали поворот на север.

Старик готов был спорить на что угодно: шериф Гласс-Айленд ждет их на паромной пристани в Ист-Харбор.

Находясь у руля, он внимательно всматривался в горизонт своими маленькими жестокими глазками, держа руку на ручке газа. Затишье оказалось недолгим. Ветер снова подул со всей яростью, небо и море смешались в неразборчивую мешанину дождя, волн и туч. Гром грохотал прямо над ухом, от чего бросало в дрожь. Сидящий перед ним Хантер весь позеленел — его остолопы-сыновья страдали морской болезнью. Старик вздохнул. Даррелл был лучшим из них, и вот Даррелл мертв…

Его грудь просто распирало от сильнейшей жажды мести. Он изо всех сил втянул ноздрями воздух, насыщенный морскими брызгами, будто дикий зверь, который чует добычу.

* * *

За огромными пуленепробиваемыми окнами отеля Грант Огастин с беспокойством наблюдал, как портится погода. На большой пустынной террасе дул порывистый ветер, такой сильный, что сотрясались алюминиевые перила. Внизу на дроны рядом с бассейном натянули покрытие, как и на пришвартованные лодки. Прошлой ночью во время бегства его сына они уже потеряли один аппарат стоимостью несколько миллионов долларов. Техники отказывались поднимать их в воздух в такую погоду, и даже лично Огастин не мог их заставить это сделать.

Прижавшись носом к стеклу, Грант вздохнул. Несмотря на то что едва наступило четыре часа, небо было практически черным, и над Гласс-Айленд собирались тучи.

За его спиной работал на полицейской частоте сканер, подслушивая разговоры. У обоих техников на экранах была целая мозаика изображений: камеры слежения в офисе шерифа, на улицах Ист-Харбор, на пароме и в доме Генри.

— Здесь что-то не так, — сказал за его спиной один из компьютерщиков.

Грант обернулся, Джей подошел к парню.

— Посмотрите: это с камер видеонаблюдения парома, который прибывает на Ист-Харбор через… пятнадцать минут.

Джей наклонился над плечом молодого компьютерщика:

— И что?

— Вот. Узнаёте его? Вот этот тип. — Он указал на одну из фотографий, прикрепленных к стене. Изображение парня, сидящего далеко от камеры, на другом конце зала, было нечетким, но сомнений не оставалось. — Блейн Оутс.

— Он один, — заметил Джей.

— Именно. И я не вижу остальных двух, если только они не остались в машине.

— Черт!

* * *

Шум…

Я прислушался. Но вокруг снова воцарилась тишина. Стоя посреди гостиной, я улавливал журчание своей крови — и глубину безмолвия, царящего в доме. У меня было безумное желание открыть все ставни и впустить свет.

Затем я услышал это снова.

Тихий звук. Отдаленный. Но он приближался. Что-то вроде «бзззз-бзззззз»… Словно пролетал большой шмель. Мотор лодки… И она направлялась прямо сюда.

Я погасил все огни и поспешил к заливу. Толкнул застекленную дверь, которая отъехала на своих направляющих, и приоткрыл ставню. Взглянул наружу. Действительно, на море маячила белая точка. Она прокладывала себе путь сквозь волны и направлялась прямо сюда. Вот дерьмо! Я снова закрыл ставню, зажег свет и огляделся. Поспешно подобрал книги, валяющиеся на полу осколки чашки, но одним, который оказался острее остальных, порезал указательный палец. Из него потекла кровь, разбрызгивая повсюду капельки. Я выругался. Снаружи шум мотора нарастал — затем он изменил режим, и я понял, что лодка замедляет ход, перед тем как войти в бухту.

Ошеломленный, я бросился к окну, которое не хотело так просто открываться. Я распахнул его, и в комнату хлынул свежий воздух. Тайком от посторонних взглядов я перепрыгнул через подоконник. Оказавшись на террасе с другой стороны дома, закрыл за собой ставню.

И устремился в направлении леса.

Ветер снова очень сильно дул в ветвях.

Я бежал во весь опор сквозь лес, пока бок не пронзила острая боль. Резко остановившись, упершись руками в колени и широко открыв рот, я отдышался, а затем снова побежал чуть медленнее, к тому месту, где находился «Зодиак».

40. Хэллоуин

Заместитель шерифа Анхель Флорес вставил бутылку яблочного «Бриска» в кольцо дорожного стола, заметив, как с парома выкатился «Шевроле эль Камино» почтенного возраста. С большим капотом седана, маленькой двухместной кабиной и мощной грузовой платформой пикапа позади это чудо напоминало корабль на колесах. «Жаль, в Америке такое больше не производят» — вздохнул Флорес.

Он напрягся: за рулем был Блейн Оутс.

Флорес сразу же его узнал.

Один…

Куда, к черту, делись двое остальных? В гаснущем свете дня с борта парома спустились только десятка два машин, из-за дождя их ветровые стекла подметали «дворники». Ни Хантера, ни Старика Флорес так и не увидел. Ну, бардак… Куда они подевались? Было всего четыре часа дня, но на Ист-Харбор уже начали зажигаться огни. Небо над заливом почернело, ветер хлопал флагами и даже сотрясал древки.

— Проклятая хэллоуинская погода, — пробормотал Флорес себе под нос и вызвал по радио шерифа Крюгера. — Блейн Оутс только что выехал с парома. Один.

— Можешь повторить?

— Блейн один. Его брата и отца на борту не было. Что мне делать?

— Следовать за ним, само собой!

Заместитель Крюгера тронулся с места и помчался в направлении Мейн-стрит, куда перед этим свернул «Шевроле». Обнаружить его не составило никакого труда: автомобиль был припаркован в нескольких метрах отсюда, возле «Портовой таверны». Блейн как раз закрывал машину, и Флорес увидел, как тот быстрым шагом пересекает тротуар и, даже не посмотрев вокруг, заходит в таверну.

Флорес схватил радио.

— Блейн вошел в «Портовую». — Поколебался. — Если хочешь знать мое мнение, какой-то он слишком спокойный. По-моему, это сильно похоже на отвлекающий маневр, Бернд.

— Спасибо, Анхель.

Крюгер разъединил вызов.

— Хантер и Старик нашли другой способ незаметно пробраться на остров, — зловещим голосом объявил он.

Платт уже был на телефоне.

— Я звоню в округ Уотком. Они должны знать, есть ли какая-то лодка…

— В штате Вашингтон есть более двухсот официально зарегистрированных лодок и катеров, Крис, а они вполне могли записать ее на вымышленное имя.

— Этого нам не узнать.

— Во всяком случае, слишком поздно: если Блейн здесь, значит, они уже высадились.

* * *

На Сидар-Айленд заместитель шерифа Рон Уинслет прыгнул на поливаемую дождем шаткую пристань, пока его напарник осторожно управлял лодкой.

Океан яростно бросался на штурм скал и маленького пляжа, и не хотелось бы посадить на мель одну из трех лодок, которыми располагала полиция Гласс-Айленд. Уинслет добежал до лестницы, ведущей на террасу, окружающую дом, и быстро обежал его, просматривая двери и окна, как уже это проделал больше чем с дюжиной домов, начиная с сегодняшнего утра. На стороне, противоположной от моря, полицейский резко остановился. Одна из ставень была приоткрыта. Рон вытащил служебное оружие и медленно отодвинул ставню. Стекло за ней оказалось разбито, окно распахнуто…

Он повернулся к пристани:

— Причаливай! Надо обыскать эту хибару.

* * *

Сеймур-бей на западной стороне Гласс-Айленд увенчан туманной и поросшей лесом Маунт-Гарднер. Его маленький пляж, зажатый между двумя скалистыми мысами, постоянно исхлестанный ветрами и утопающий во мгле, для всех мальчишек острова означает приключение и тайну. В противоположность восточной стороне западное побережье осталось почти нетронутым, за исключением небольшой гавани Кресент-Харбор на северной оконечности. В том возрасте, когда они еще не полностью захвачены своими компьютерами и игровыми приставками, мальчики — девочки тоже, но меньше — любят плескаться здесь, придумывая истории о пиратах, кораблекрушениях, морских чудовищах и островах сокровищ.

Сейчас здесь находились два человека, мало восприимчивые к подростковому очарованию этого места: старый Оутс и его сын.

Старик, который знал эти воды как свои пять пальцев, помнил, что здесь есть защищенная бухта, где можно оставить лодку: справа, сразу за пирсом, даже если в наши дни им больше никто не пользуется.

Их ждал Джек Таггерт, стоя под дождем. Со светлой пряди волос вода стекала на и без того мокрые очки.

— Привет, Джек, — поздоровался Старик, высаживаясь на берег. — Сегодня вечером здорово качает.

— Здравствуйте, сэр, — отозвался Таггерт, который больше никого не величал таким словом, и пожал большую пятерню Старика. Она была холодной и мокрой после того, как долго сжимала руль, но у Старика хватка все равно была крепче, чем у него. — Привет, Хантер.

— Привет.

Таггерт был приятелем Даррелла, но не его брата. Хантер его не жаловал. Он считал, что тот выглядит как слабоумный подросток, — все эти светлые волосы, румяные щеки, очки…

— Тачка есть? — спросил Старик.

— Ага, она ждет вас на парковке. Оставьте ее потом на том же месте и положите ключи в бардачок.

— Возвращайся к себе. Ты нас не видел.

— Конечно.

Попрощавшись кивком, Таггерт удалился в темноту, которая уже начала сгущаться.

— Придурок, — бросил Хантер. — Никогда не мог понять, что Даррелл в нем нашел.

Старик от комментариев воздержался.

* * *

— Возможно, парнишка скрывается на Сидар-Айленд, — сообщил заместитель шерифа Рон Уинслет в громкоговоритель. — Во всяком случае, кто-то недавно находился в одном из домов. Также нашли следы крови в гостиной и влажные салфетки в урне ванной комнаты. Кровь даже не высохла. Вероятно, он ранен.

— Продолжайте обыскивать дома на острове, — приказал Крюгер. — И будьте осторожны. Не думаю, чтобы он был вооружен, но никогда не знаешь наверняка. Сейчас я не могу послать вам подкрепление, учитывая, что здесь происходит… Задействован весь личный состав, у меня ни одного свободного человека, Рон. Но я предупрежу полицию штата Вашингтон.

— Принято. Конец связи.

Крюгер разъединил вызов и посмотрел на Платта, который бросил ответный взгляд исподлобья в манере Филипа Сеймура Хоффмана.

— Живой.

* * *

Я потащил «Зодиак» через лужи, туда, где волны с шумом обрушивались на песок. Открытое море было все в белых гребешках, и я знал, что будет сильная качка. Перед тем как вытащить лодку из гаража, я убедился, что в баках достаточно топлива. Сейчас меня трясло, я продрог до костей.

Вернувшись в дом, я схватил трубку стационарного телефона, стоявшего в прихожей.

Полагаю, что дрожал я не только от холода, но и от страха. Я боялся того, что сейчас услышу, — боялся правды. Мой мозг посылал сигналы тревоги во все части тела, и от этого мои руки на телефоне дрожали еще сильнее.

Я вспомнил, как Лив и Франс всегда утверждали, что порвали связи с родственниками из-за своего «нетрадиционного» образа жизни, но теперь спрашивал себя, не было ли это очередной небылицей. В первый раз я видел их под другим углом зрения. Я пытался угадать за каждым из их движений и взглядов скрытые побуждения, ложь, секреты…

Неужели наша семья тоже разлетится вдребезги?

Неужели в конце концов не останется больше ничего?

А существовала ли она вообще? Или все это с самого начала было ненастоящим? Иллюзией? Фантазией, в которую каждый из нас вносил свое видение, дурача остальных?

Набирая номер, я чувствовал поднимающуюся тошноту. Слушая гудки, чувствуя себя разбитым и опустошенным, я глубоко вздохнул, чтобы отогнать дурноту. Я так устал…

Затем гудки прекратились.

— Алло? — ответила мама Лив.

* * *

С пяти вечера на улицах начали появляться мальчишки. Сидя за рулем, заместитель шерифа Анхель Флорес увидел, как на Мейн-стрит вышли две небольшие группы в сопровождении смеющихся родителей. Маскарадные костюмы родителей были предсказуемы: Джек Воробей, Дарт Вейдер, ведьмы… А вот мальчишки, наоборот, доставляли куда больше проблем сорокалетнему Флоресу, у которого не было детей. Молния, перечеркивающая лоб, и поддельные очки без оправы — с этим понятно: Гарри Поттер, но остальные?

Когда дверь «Портовой таверны» открылась, он переключил внимание на нее. На крыльце лежали вырезанные и подсвеченные тыквы. Конечно, не настоящие, а пластиковые лампы в форме тыкв. На ветру настоящие свечи сразу потухли бы.

Появился мужчина в черной зимней куртке. На нем была маска Чубакки,[60] полностью закрывавшая всю голову, и Флорес услышал, как тот говорит с проходящим мимо Дартом Вейдером. Но слов было не разобрать. Родители покатились со смеху, а наряженный Чубаккой поприветствовал их и отправился дальше.

Заместитель шерифа посмотрел на часы. Семнадцать двадцать. А значит, уже больше часа, как Блейн Оутс находится где-то здесь. Может быть, самое время осмотреться… Флорес вышел из машины и направился в паб, ощущая сильные порывы ветра. Едва он вошел, его одновременно поразили царящее внутри уютное тепло и звуковой уровень разговоров. Флорес пробежался по залу глазами, сердце забилось быстрее. Ни в зале, ни в баре Оутса не было.

— Привет, Анхель, — бросил ему бармен.

Вместо ответа полицейский устремился к лестнице, ведущей на небольшой бельэтаж, тоже битком набитый. Но Оутса не было и там.

Флорес почувствовал, как его охватывает паника.

Он снова спустился вниз и направился к туалетам. У раковин никого, но одна из кабинок оказалась закрыта. Он постучал.

— Блейн!

— Это не Блейн! — протрубил голос, который явно не мог принадлежать молодому мужчине. — Это граф Дракула!

Под звуки спускаемой воды послышался придушенный смех, перемежающийся с невнятным бормотанием и приступами кашля. Анхель подумал о мужчине в маске Чубакки и черной куртке. Когда Блейн вошел в паб, куртка на нем была зеленая. Того же роста и телосложения… Двухсторонняя куртка! Какого же дурака он свалял! Заместитель шерифа снова выскочил в зал, стремительно пересек его и вышел на крыльцо.

Мальчишки с родителями были уже далеко, а Блейн Оутс исчез.

* * *

В аэропорту Ноа назвал таксисту адрес: Николс-кэньон. Каньон на севере от Лос-Анджелеса, начинается от Голливудского бульвара и змеится ниже Малхолланд-драйв. Так себе поездка по разросшемуся мегаполису, самая длинная артерия которого насчитывает более сорока километров. Но шофер-мексиканец предпочел избежать вечерних пробок на 405-м шоссе, срезав путь по бульвару Ла-Сьенега. Получилось еще хуже: из-за аварии на Болдуин-хилл они оказались там заблокированы.

«Пальмы, асфальт, пробки, неон и смог — добро пожаловать в Лос-Анджелес», — сказал себе Ноа, пока шофер ругался на чем свет стоит.

* * *

— Выйди в сад, — сказал я твердым голосом, — дом, возможно, прослушивается — и перезвони по номеру, который высвечивается на табло.

— Генри? — воскликнула мама Лив. — Слава богу, ты жив! Почему ты не позвонил раньше? Мы здесь умирали от беспокойства!

В ее словах я ощутил огромное облегчение, но сам чувствовал холод и безразличие, некую отстраненность и продолжил тем же тоном:

— Выйди в сад и перезвони на номер, который высвечивается, только со своего телефона, мама. Разговор окончен.

— О чем ты говоришь? Какой телефон? Я ничего не понимаю!

— Сделай это. Я знаю, что он у тебя есть. Как-то раз я слышал, как ты по нему говорила… Телефон с предоплаченной картой… Я жду.

Я дал отбой.

* * *

— Я его потерял! — объявил Флорес.

— Что?

— Я потерял Блейна! Он вышел из паба в маске и заговорил на улице с кем-то из родителей. Я недосмотрел!

— Не может быть! — рявкнул Крюгер, оборвав разговор на полуслове.

Отложив все дела, он позвонил Нику Сколнику, которого отправил следить за домом Генри.

— Ник? Как там у тебя? Все хорошо?

— Докладывать не о чем, — ответил брат Чарли.

* * *

Ник выслушал указания и прервал диалог. Похоже, шеф Крюгер здорово нервничает. Машинально он взглянул на дом, огни которого светились сквозь проливной дождь, и снова включил 92.9 KISM, «Рок-радио Беллингхэма», однако струйка хорошего классического рока утонула в потоке рекламы и болтовни.

Ник предпочел бы находиться рядом с Триш, которая сейчас, должно быть, в пабе с подругами, в суперсексуальном хэллоуинском костюме. У Ника еще не было времени выяснить, кем она нарядилась, но он представлял себе облегающие шорты, лиф, позволяющий видеть половину ее бюста, и грим в стиле вамп или коммандо. От одной этой воображаемой картины его пенис затвердел в брюках из синей саржи. К несчастью, Крюгер вызвал весь состав на эту чертову ночь Хэллоуина…

И не только по случаю зомби и ведьм, свободно разгуливающих по улице. Этим утром были освобождены Оутсы, и они охотятся за Генри. При мысли об этом Нику стало не по себе. Он был в курсе, что те уже на острове. И Старик не оставил ему выбора. Где Генри? Он никогда не испытывал к нему особой симпатии, но, черт возьми, этому малолетнему придурку грозит смертельная опасность. И еще одному придурку — его собственному брату. Как Ник и утверждал по телефону, столкнул Даррелла вовсе не Чарли.

* * *

— Боже мой! — воскликнул Огастин, услышав в динамиках голос сына.

— Сделай это. Я знаю, что он у тебя есть…

— Это он, Джей! Он жив!

Прислонившись спиной к окну, Джей молчал, нахмурив лоб. Под его глазами залегли тени. Целые сутки он не смыкал глаз и начинал ощущать утомление.

Джей попытался мысленно встать на место своего босса, понять, что тот сейчас чувствует, в первый раз услышав голос сына. Но оттого, что он не был отцом и никогда им не будет, с этим возникли некоторые проблемы.

— Как-то раз я слышал, как ты по нему говорила… Телефон с предоплаченной картой…

Его голос был грустным, но решительным. В нем чувствовалась огромная усталость, но он оставался твердым.

«И достаточно холодным», — с уважением отметил про себя Джей.

Затем разговор был прерван.

В номере люкс, превращенном в командный пункт, Грант поднял на Джея обезумевший взгляд. Судя по всему, босс был сильно поражен происходящим.

— Где он? — спросил Грант. — Где он, черт побери?

Джей посмотрел на него. Босс принялся двигаться, бездействие его угнетало. Он проделал это долгое путешествие, чтобы прийти на помощь сыну, и в итоге не в состоянии его защитить. Если Генри окажется в руках этих дуболомов, он мертв, и все, что останется Гранту, — присутствовать на его похоронах. Подобная ситуация выводила его из себя. Он чувствовал, что начинает терять контроль.

— Джей, — сказал Огастин, — мы не можем сидеть сложа руки. Надо действовать.

Нахмурившись, Джей принялся размышлять, такой же растерянный и озабоченный, как и его босс.

Единственное, что нарушало тишину, — периодические радиопомехи, раздающиеся из динамиков. На мониторе, передающем изображение из гостиной, они увидели, как Лив направляется к входной двери.

— Вот ведь дерьмо, — с досадой произнес один из молодых компьютерщиков. — Снаружи нет микрофонов. Из-за этой грозы даже дрон не запустишь, чтобы сделать видеосъемку.

Джей повернулся к парню из команды — в черном свитере, кевларовом жилете и темных штанах. Зарядные устройства и пистолеты — тоже черные — ожидали своего часа, благоразумно разложенные на низком столике.

— Вертолет готов? — спросил он.

Другой парень утвердительно кивнул.

— Пошли! На остров, там разделимся на две группы: одна — патрулировать улицы Ист-Харбор, другая — следить за домом Генри и окрестностями. Пошевеливайтесь! А если там появятся эти психи, сделать из них отбивную.

* * *

— Coño, que mariconada![61] — воскликнул шофер-мексиканец, разглядывая застывшую стальную реку на бульваре Ла-Сьенега, в то время как на другой стороне дороги машины, спускающиеся из Западного Голливуда, преспокойно проезжали на юг с зажженными фарами.

Он обернулся к Ноа:

— Lo siento,[62] нам не повезло, сеньор. Судя по всему, мы из этой хрени не скоро выберемся. Вы торопитесь?

— Не особенно, — ответил Ноа, разглядывая дешевую олеографию, изображающую святую Деву Гваделупскую на приборной доске. — Это ждало шестнадцать лет и вполне может подождать еще два часа.

Он вынул из дорожной сумки конверт, который взял в комнате Генри. Перечитал находящиеся в нем условия договора.

«У меня нет ни намерения, ни желания считаться официальным родителем будущего ребенка. С момента моего пожертвования и в максимально возможной степени я отказываюсь от любых претензий, которые мог бы иметь в отношении ребенка, который родится благодаря моему пожертвованию. Данный отказ имеет силу независимо от того, будут ли мои образцы спермы использованы замужней или незамужней женщиной, а также вне зависимости от ее морально-этических целей и того, в каком штате или государстве они будут использованы».

Чуть дальше в договоре уточнялось:

«Донором спермы заключен договор с дипломированным врачом или официально зарегистрированным банком спермы, действующим в репродуктивных целях. Женщина, использующая образец и не являющаяся супругой дарителя, будет обладать всеми родительскими правами в отношении этого ребенка, несмотря на то, что ее родительство не является естественным».

Ноа вынул другой листок — формуляр, где в числе прочего уточнялось, что даритель принадлежит к белой расе, не страдает ни серповидноклеточной анемией, ни болезнью Тея-Сакса, ни муковисцидозом, что он умный, спортивный, любит все музыкальные направления, за исключением кантри и тяжелого металла. Он обозначен номером 5025-ЕХ.

Размышления Ноа прервал телефон, завибрировавший у него в кармане. Звонил Джей.

— Ты был прав, задав этот вопрос.

— То есть?

— Ручка в ящике — та, фотографию которой ты мне прислал.

— И что?

— Ты просто как в воду глядел: я связался с АТФ.[63]

Бюро алкоголя, табака, оружия и взрывчатых веществ: Ноа знал, что оно располагает базой данных по трем тысячам видов чернил. Теперь в шариковых ручках используются пасты на основе синтетических красителей, разведенных в растворителях и добавках; их компоненты могут быть выделены методом спектрометрии или хроматографии.

— По их мнению, модель ручки и состав чернил совпадают. Но, внимание, это чернила достаточно распространенного типа, используются и в других ручках.

— Что они тебе точно сказали, какими словами?

— Учитывая все обстоятельства, восемьдесят процентов вероятности, что данные чернила относятся к данной ручке.

— В качестве доказательства для суда это вряд ли достаточно.

— А для нас достаточно, Ноа, — отозвался Джей. — Хорошая работа, — добавил он.

— Скажешь об этом своему начальнику?

— Не сейчас. Посмотрим, что тебе удастся найти в Лос-Анджелесе.

Убирая телефон в карман, Рейнольдс испытал какое-то странное чувство. Открытка: он с самого начала знал, кто ее написал.

* * *

Находясь на грани нервного срыва, Франс спросила себя, куда ушла Лив. Затем ее поразила другая мысль: «Генри жив! Он цел и невредим!» Эта мысль должна была бы успокоить ее, но Франс не понимала, почему Лив куда-то поспешила, едва их сын позвонил.

Господи, что же происходит? И, главное, почему Лив все не возвращается?

Франс умирала от беспокойства…

По ту сторону застекленной веранды водостоки переполнялись от дождя и, должно быть, завывал ветер. Внезапно, впервые настолько отчетливо, Франс ощутила, что дом стал… враждебным.

Как давно у нее возникло это чувство? Ощущение, что земля снова уходит из-под ног. Что их маленькая вселенная скоро разлетится на куски. Чувство, которое ей уже довелось испытать. Тогда, в Лос-Анджелесе… Она поняла, что все события последнего времени говорят об одном: ужасная смерть Наоми, обвинения, выдвинутые против Генри, подозрительность, взгляды жителей Ист-Харбор, когда она делала покупки, недоброжелательные вопросы полиции… Это место, которым она так дорожила, которое так любила, мало-помалу стало для нее невыносимым. Теперь у Франс было только одно сильнейшее желание: уехать, как они это уже делали.

Бежать…

Как они сбежали из Лос-Анджелеса, пока не стало слишком поздно. Тогда они думали, что наконец-то смогут найди здесь мир и покой: сюда никто за ними не приедет. Но они снова оказались на краю пропасти…

Внезапно в вестибюле вспыхнул свет, и женщина вздрогнула. Сердце забилось сильно, будто у птицы, и Франс поспешила к двери. Она ожидала увидеть Лив, но вместо нее обнаружила мальчишек, наряженных в маскарадные костюмы и требующих добычу. Хэллоуин. Франс видела, как их рты открываются, испуская крики, которые она не слышала, и на мгновение у нее закружилась голова.

Неподалеку на аллее женщина заметила двух сдержанно улыбающихся ей родителей в дождевиках и полицейскую машину, припаркованную чуть дальше по дороге, в темноте. Машина стояла здесь с самого утра, потоки воды, падающей с неба, отскакивали от нее, как и от асфальта вокруг. Ее присутствие успокоило Франс.

Вся улица была наводнена людьми. Банты из гофрированной бумаги и китайские фонарики, которые шторм пытался унести прочь, весело танцевали на ветвях, раскачиваемых порывами ветра. Вокруг летали опавшие листья. Сильный ветер ударил Франс в лицо и приподнял ее светлые волосы. Она вернулась к барной стойке за сладостями и каждому из гостей дала по горстке.

Дети поблагодарили ее и побежали к следующему дому, находящемуся в сотне метров отсюда, в сопровождении своих родителей, которые в последний раз улыбнулись ей из-под своих капюшонов. Взглянув на полицейскую машину, женщина снова закрыла дверь.

Но где же Лив?

За окнами при малейшем дуновении ветра скользили тени веток, настоящий театр теней.

* * *

На бульваре Ла-Сьенега, напротив места происшествия, они преодолели преграду из полицейских машин и карет «Скорой помощи». Снова спустились на Родео-драйв и устремились к Беверли-Хиллз и Западному Голливуду. «Устремились» — это громко сказано», — отметил про себя Ноа. Счетчик показывал, что такси продвигается со скоростью пятнадцать миль в час.

* * *

Сидя за рулем патрульной машины, Ник внезапно увидел, как все огни в доме по ту сторону дороги разом погасли. Он напряженно выпрямился на своем сиденье. Это еще что такое? Ник включил «дворники», чтобы стереть с ветрового стекла дорожки, оставленные дождевыми струями. Дом, находящийся менее чем в десяти метрах от него, теперь выглядел темным монолитом. Да что там, черт подери, происходит? Поломка из-за грозы? Такое часто случается: во время плохой погоды замыкает линии электропередачи. Но, оглядевшись и заметив, что все дома вокруг освещены, Ник почувствовал неприятную дрожь.

Ой как нехорошо…

Он уже собирался открыть дверь, когда в зеркале заднего вида заметил две движущиеся тени. Они появились из зарослей и бегом приближались к машине по обочине дороги.

Не успел Ник сообразить, какую линию поведения избрать, как за окном возникло грубое лицо, наклонившееся над ним. Лицо с тонкими сжатыми губами и глазами гремучей змеи. Палец легонько постучал по стеклу, и Ник почувствовал, как его желудок поворачивается в животе.

— Вы что здесь делаете? — бросил он сдавленным голосом, открывая дверцу.

— Вечер добрый, Ник, как дела? — спросил Старик.

* * *

Примерно на полсекунды, когда все огни погасли, Франс подумала, что ослепла.

Затем, увидев серый полумрак, сочащийся сквозь застекленную дверь гостиной, она поняла: нет электричества. Такое случалось не в первый раз. Конечно, это гроза; должно быть, ветром на линии электропередачи повалило дерево или свалило столб… Женщина ощутила, как ее охватывает тревога. Лив нет, а теперь еще и эта авария… Черт знает что! Прошлую ночь она не спала, от усталости у нее дрожали руки. Неуверенным шагом она дошла до конторки, стоящей справа от входной двери, и принялась шарить среди бумаг, авторучек и всяких мелочей в поисках свечей и фонарика, которые должны были здесь находиться, но ни того, ни другого упорно не попадалось. Вздрогнула. Они должны были находиться здесь. Она практически уверена — Франс относилась к той категории людей, которые легко сомневаются…

Она опять вышла на крыльцо и посмотрела сквозь завесу дождя, все падающего сверху. Он шел вертикально перед ней и разбрызгивал землю; Франс словно стояла за водопадом. Наверное, водосточный желоб наверху забит листьями. Она взглянула на полицейскую машину, та все еще находилась здесь. Франс догадалась, что человек за рулем смотрит на нее. Зажмурившись, она узнала Ника, брата Чарли.

Ей снова захотелось отправиться на поиски Лив, но тапки сразу же погрузились в грязный ручей, который тек с посыпанной гравием аллеи. Франс отказалась от этого намерения, вернувшись вовнутрь.

Теперь дом, погруженный в темноту, производил гнетущее впечатление. Ничего определенного: просто смутное ощущение враждебности, которое она уже недавно испытала. Холодная волна прокатилась по телу. Франс отметила, что подмышки у нее промокли, а в горле пересохло. Где же Лив? Когда она поворачивалась, ослепительно-белый луч света маяка погладил ее по затылку и спроецировал на стене перед ней ее тень, резко осветив всю комнату, а затем исчезнув.

Женщина резко вздрогнула.

На долю секунды рядом с ее тенью появилась вторая.

Сердце высоко подпрыгнуло к самому горлу; ей показалось, что она может выплюнуть его себе в ладонь. Франс неподвижно замерла, по телу пробежала ледяная дрожь, кожа покрылась мурашками.

Когда она обернулась, за стеклянной дверью никого не было. Но ей не показалось: там действительно кто-то находился. Хотелось верить, что это Лив, но Франс и сама знала, что это не так: силуэт был намного выше ростом…

Один из полицейских?

Но тот бы воспользовался фонариком и сначала постучал бы, давая знать о своем присутствии.

Генри?

Но Генри прошел бы через парадный вход…

Франс хотела прислушаться к звукам в доме, но для нее тишина была абсолютной, мир безнадежно молчал. Ей захотелось кричать, но она знала, что не в силах издать ничего, кроме жалкого писка… А теперь в этой непроглядной черноте, полной темных углов, она больше ничего не видела — или почти ничего. Все ее чувства прекратили подавать информацию о том, что окружало ее. Франс почувствовала себя беззащитной.

Она бросилась к входной двери, чтобы открыть ее и пойти к машине Ника. Схватилась за ручку. Повернула… Ничего! Дверь была заперта! Внутри взорвался страх, гораздо сильнее того, что она только что испытала. Ее дрожащие пальцы искали ключ на обычном месте, но его там больше не было! Франс яростно забарабанила по толстым стеклам вокруг двери, открыв рот в безмолвном крике, но, учитывая, какой шум наверняка царит снаружи, никто ее не услышит…

Затылком Франс ощутила дуновение влажного воздуха.

Она развернулась на сто восемьдесят градусов.

Стеклянная дверь… она была распахнута настежь! Под действием ветра, ворвавшегося в комнату, створки разлетелись, будто привидения, исполняющие парный танец, и с шумом ударились о стену.

Совершенно ошеломленная, в панике женщина поспешила в коридор, к кабинету Лив. У нее в шкафу хранилось оружие. У Лив была лицензия на его ношение, и раз в неделю она — в отличие от самой Франс — упражнялась в стрельбе по целям, которые, должно быть, выглядели как та угрожающая тень, которую она увидела на стене. Коридор напоминал темный туннель. Франс углубилась в него, чувствуя, что ее нервы на пределе, и каждое мгновение ожидая, что тень выскочит и бросится на нее. Она ворвалась в комнату, но тут же отступила, будто натолкнувшись на невидимую стену.

Лив была здесь — но не в своем кресле, за письменным столом, а стоя снаружи, прижавшись лицом к стеклу.

Нет, «стоя» — не самое подходящее слово.

Ее руки были подняты и широко разведены в форме буквы V, туловище поддерживалось нижними ветками рябины, и когда они шевелились, шевелилась и она. Франс затошнило. Ее разум восставал против того, что было перед ее взором. Лив. Ее голова была запрокинута назад, словно она пыталась увидеть луну, верхушку дерева или струи дождя, стекавшие с ветвей в ее широко открытые глаза и в черный рот, откуда высовывался кончик языка. Ее жуткая тень смешивалась с тенью кустарника; они обе через всю комнату падали на кресло и письменный стол. Вместо бледной шеи у Лив была зияющая рана, изогнутая, будто улыбка безумного великана.

Зарезана…

Франс подумала, что ее сейчас вырвет. Пошатываясь, она отступила в коридор. У нее было ощущение, что она все падает и падает в темный бездонный колодец. В то же время она ощутила, что ее внутренности взбунтовались, вызывая несвоевременное желание поспешить в туалет, чтобы освободить кишечник.

Отступая, она споткнулась и потеряла одну из тапок.

Бросившись к лестнице, женщина натолкнулась на какое-то препятствие, пролетела вперед и сильно ударилась головой о дубовое навершие перил. Оглушенная, свернувшись клубком на нижних ступеньках, она поднесла руку ко лбу и нащупала на волосах что-то мокрое. Ужасно болели пальцы правой ноги — той, с которой она потеряла тапку и которой обо что-то ударилась. Луч света с маяка снова обмахнул гостиную между балясинами лестницы, и Франс увидела то, обо что она споткнулась в темноте: табурет, стоящий посреди коридора.

Только что его здесь не было…

Икая от страха, с полными слез глазами, женщина принялась лихорадочно карабкаться по ступенькам на руках и коленях. Жгло правое запястье: падая, она его вывихнула. Жгло и в груди, словно сердце хотело остановиться.

Добравшись до лестничной площадки, Франс продолжила на четвереньках двигаться по ковру, не осмеливаясь выпрямиться — таким образом чувствуя себя не настолько выставленной напоказ. Глупее некуда, но невидимая сила побуждала ее ползти, расплющившись по полу и попытавшись исчезнуть. В слуховых окнах лестницы снова мелькнул луч света с маяка, и Франс заметила лепнину на потолке, ряд дверей, стены, украшенные старыми фотографиями… Посреди потока беспорядочных мыслей, метавшихся в ее мозгу, она вдруг сказала себе, что так, должно быть, чувствует себя мелкий зверек, которого преследует хищник.

Крохотная ванная комната, ее собственная, в глубине обзорной башенки — вот ее нынешняя цель.

Дверь в башенку была открыта. Внутри царил серый полумрак.

Франс почти на ощупь проползла через гостиную, затем через спальню, вдоль большой кровати, где кучей лежали подушки, пролезла между камином и тумбой, на которой стоял телевизор, к двери ванной комнаты, наконец встала во весь рост.

Заперла дверь.

Дрожа с головы до ног, понемногу отдышалась.

В этом доме Франс чувствовала себя такой же чужой и уязвимой, как Тезей в лабиринте Минотавра, но теперь, закрывшись в крохотной ванной комнате, она ощущала себя чуть в большей безопасности. Если тот, кто находится в доме, захочет взяться за нее (о, да, он этого хочет!), ему придется взломать дверь, и на этот раз полиция, которая находится неподалеку, чтобы ее защитить («И которая ничего не сделала, чтобы спасти Лив от кошмарной смерти», — добавил тихий внутренний голос), услышит шум и придет на помощь.

Франс, схватив свой мобильник, спросила себя, не является ли причиной кошмара то, что произошло в Лос-Анджелесе. Разве они не заплатили свою цену, убегая, а не вступая в противостояние с полицией и социальными службами?

Страх не стал меньше. В убежище за этой дверью она лишь удерживает его на расстоянии, будто укротитель, вооруженный хлыстом. Но тут женщина поняла, какую ошибку совершила.

Она ощутила новую волну ужаса, осознав, что за ее спиной кто-то есть и она здесь не одна… Нет, она не услышала ни звука, но почувствовала нечто вроде шевеления воздуха и на долю секунды различила совсем другую тень среди тех, что танцевали на двери.

Открыв рот, Франс в ужасе повернулась как раз в то мгновение, когда ослепительный свет маяка прошел сквозь матовое стекло маленького круглого окошка. Из темноты выглянуло лицо. Совсем близко. Слишком близко. Свет маяка ударил в него, осветил, будто солнечный луч. От удара Франс пошатнулась. Испустила безмолвный крик… Ей показалось, что ее голова разбилась на кусочки.

Она отлетела назад, стукнувшись затылком о стеклянную дверь, но теперь боль была лишь вспышкой в куда более мощной грозе. Франс распахнула глаза. На долю секунды ее понимание было абсолютным, всеобъемлющим. И она смирилась с тем, что за этим последует, как смирилась с каждым из эпизодов своей жизни — хорошим и плохим.

* * *

Старик повернул ручку входной двери.

— Закрыто, — сказал он. — Обойди кругом.

Хантер в сопровождении Блейна исчез за углом. Старик попытался что-то увидеть сквозь толстые стекла вокруг двери, но внутри царила темнота. Однако окна других домов были освещены. Странно…

Минутой позже снова появился Хантер.

— Здесь что-то произошло: дверь на веранду распахнута и никто не отвечает…

Оутсы прошлись по саду, обходя выступы и углубления здания, минуя покрытые мхом навесы и беседку, где опавшие листья шелестели под дождем. Скользнули в зловещую тень, которую отбрасывал дом, поднявшись на террасу из кедра, нависавшую над склоном до самой пристани. После чего проникли в темную тихую гостиную, где их ждал Блейн.

Царящая в доме тишина не понравилась старому Оутсу. Он положил руку на предплечье сына:

— Ты это чуешь?

— Бензин, — прошептал Хантер в ответ.

Действительно, бензин… Душок витал в воздухе и покалывал ноздри, несмотря на ветер, гулявший по комнате. Внезапно Оутсы заметили пляшущий огонек, освещавший стены коридора, — желтый с вкраплениями оранжевого, — и с потолка повалил тошнотворный черный дым.

— Господи!

— Это еще что за дерьмо? — взвизгнул Блейн.

— Сматываемся, — решительно бросил Старик.

Оутсы вышли там же, где и вошли, буквально скатившись по лестнице. Они обогнули дом, когда раздались два выстрела, вслед за которыми послышался тот мяукающий звук, который Старик узнал бы из тысячи. Не раздумывая, он нырнул в траву, увидев, как в десятке метров от него изрыгнуло языки пламени дуло автоматического пистолета.

— Ай! — взвыл Блейн, хватаясь за ногу и падая на землю.

Старик перекатился под защиту покрытой мхом скалы и предпринял ответные действия. Тотчас же множество коротких, приглушенных очередей пистолета-пулемета встряхнули вечерний воздух, вершина скалы взорвалась, осыпав его дождем гранитных осколков. Оутс-старший снова услышал стрельбу из автоматического оружия, на этот раз одиночными выстрелами. Бесчисленные пули вгрызались в мягкую землю вокруг него, в пни и ветки, которые повсюду падали, будто срубленные градом свинца. Черт, да что это такое? Уж точно не служба шерифа. У этих парней огневая мощь коммандос! Хрен знает, откуда они повыпрыгивали…

— Блейн, ты как?

— Мне задело ногу-у-у-у…

Старик покачал головой. Блейн скулил, словно больной щенок. И за какие грехи ему такое потомство?

В доме один за другим раздалось несколько взрывов, стекла в окнах вылетели от жара, и в дождливую ночь хлынули языки пламени с черным маслянистым дымом и хлопьями пепла, которые начал разносить ветер. Старик собрался рискнуть и удрать с глаз долой, воспользовавшись тем, что всеобщее внимание отвлечено пиротехническим зрелищем, как вдруг уловил какое-то жужжание. Он поднял глаза и увидел нечто вроде огромной стрекозы, зависшей над ним. Едва Старик понял, что это здоровое насекомое — на самом деле летательный аппарат, как вновь поднялась стрельба. Свист пуль и злобное мяуканье перемежались тихим металлическим звяканьем… Все это, казалось, длилось целую вечность.

— Хватит стрелять, мать вашу! — взвыл старый Оутс, когда этот дерьмовый град наконец прекратился. В ушах у него еще звенело. — Все, ладно! Сдаемся!

— Бросайте оружие и выходите, подняв руки над головой так, чтобы их было видно! — раздалось в ответ. — И без фокусов!

— Да все, поняли, выходим! Да опустите же свои пушки, черт, здесь вам не Ирак!

Это и не банда латиносов. Эти ушлепки — настоящие профи. Они не проронили более ни единого слова. Не поносили Оутсов. Не выпендривались. Они были такими же холодными и бесчувственными, как их автоматы. Старик нахмурился, видя, как к ним движутся черные силуэты.

Оутсы и правда оказались в полнейшем дерьме.

41 Лос-Анджелес

Я смотрел на огни Ист-Харбор на горизонте. Океан с полутораметровыми впадинами между волнами был против меня. Ветер был против меня. Изливающиеся с неба водяные смерчи тоже были против меня. Бурная суматошная ночь была против меня. Мой гнев, горечь, бесконечная грусть были против меня. Вся вселенная восстала против меня, когда я с полнейшим беспорядком в мозгах направлялся на борту «Зодиака» к Ист-Харбор.

Лив — она мне во всем призналась…

Безжизненным замогильным голосом, в котором почти не было ее самой — и который я не узнавал. Она повторяла, будто выжившая из ума старуха: «Прости меня… прости меня… прости меня…» — бесчисленное множество раз. И облегчила себе сердце. Именно она — и никто другой — убила Наоми. Обстоятельства, при которых это произошло, остались довольно смутными, даже после объяснений, перемешанных с рыданиями и мольбами о том, чтобы я ее простил. Первый раз в жизни я слышал, чтобы она кого-то умоляла. В тот вечер, когда я поспорил с Наоми на пароме, Лив договорилась с ее матерью о встрече на юге острова, за Аподика-маунтин, в том месте побережья, которое зимой полностью заброшено. Лив поняла, что это она их шантажирует. И все пошло не так…

— Как ты это обнаружила? — спросил я по телефону, раздираемый сильнейшими и противоречивыми чувствами: гнев, изумление, ненависть, недоверие, опустошение, возмущение, ужас…

— Тот человек, которого ты тогда видел со мной в баре…

— Детектив?

— Да. Он вел расследование… У него были осведомители в казино, где работала мать Наоми. Он заметил, что бо́льшая часть жертв — клиенты казино с игорными долгами.

— И ты тоже?

— Да…

По голосу я понял, что Лив не хочется об этом говорить. И предоставил ей избавиться от оставшегося.

— Остальные принадлежали к… гм… «клубу» Нэта Хардинга, ты знаешь, что я имею в виду. Ведь от их трейлера до бывшей церкви в лесу меньше километра, Генри. Должно быть, она случайно услышала какие-то разговоры… Затем ей было достаточно переписать номера машин в один из вечеров, когда все это происходило… Или, может, подсмотрела за ними в окно… Франк, — я вспомнил, что так звали детектива, — много раз следовал за матерью Наоми.

Я снова подумал о том видео, которое было у Даррелла. И колебался, прежде чем задать ей следующий вопрос.

— А Наоми?

Лив ответила после продолжительного молчания:

— Мне очень жаль, Генри, но некоторые сведения, касающиеся тебя, совершенно точно сообщила матери сама Наоми. Другого объяснения я не вижу. Возможно, она это сделала, не зная, как мать использует полученную информацию, понятия не имею… Трудно сказать, каким образом, но именно так она в конце концов напала на след твоего отца и стала нас шантажировать…

Я снова подумал о Франс на улицах Ист-Харбор в два часа ночи, запускающей руку в урну. Я чувствовал себя таким разбитым, таким несчастным, что тут же едва не прервал разговор.

— Что случилось в тот вечер?

Между двумя женщинами произошла стычка. Сначала на словах. Затем беседа шла на повышенных тонах, после чего они подрались… И в какой-то момент («Мгновение, которое я никогда не забуду, Генри») мать Наоми упала назад, на камни. Если верить моей матери, несчастный случай. Увидев неподвижное тело и кровь, Лив поддалась панике и побежала к машине.

Именно в ту секунду, когда Лив трогалась с места, Наоми выскочила из машины матери. Когда Лив сказала мне это, я подумал, что мать подобрала Наоми на выезде с парома. Таким образом, все наши предположения о том, что произошло на пароме, оказались напрасны. Наоми бросилась и преградила ей дорогу… Лив потеряла над собой контроль и переехала ее. «Вот ведь дерьмо», — мелькнула у меня мысль.

Если верить ее словам, Лив не сомневалась, что Наоми отойдет в сторону, и удар вышел очень сильным. Было ли это правдой? «Это решит правосудие», — холодно подумал я. Как бы то ни было, ей пришлось спрятать тело в скалах. Лив забрала ключи от трейлера и машины, которую припарковала в лесу неподалеку. Затем пробралась в трейлер и нашла деньги, понимая, что из-за этих банкнот полиция может выйти на них с Франс. Пешком вернулась на место — около часа ходьбы, — чтобы забрать свою машину, и сложила деньги в багажник. Тогда она еще не решила, что с ними сделает — сожжет или воспользуется.

По возвращении домой Лив подождала, пока мама Франс уснет: та каждый вечер принимает снотворное. Затем взяла лодку, чтобы забрать тела, и тогда ей в голову пришла мысль оставить труп Наоми на Агат-Бич в старой рыболовной сети, которая долго валялась в лодочном сарае, а прежде протащить по скалам, чтобы замаскировать следы от удара машиной.

— Эта идея тогда выглядела удачной, но все едва не закончилось плохо, когда сеть попала в скалы.

Мать же Наоми она собиралась просто-напросто бросить в воду, но, к ее изумлению, прилив уже утащил тело! Несколько дней Лив с тревогой ожидала, что оно снова выплывет, но, судя по всему, море окончательно поглотило его. Возможно, в конце концов его где-нибудь и вынесет на берег.

А может, и нет…

У моря здесь свои тайны. Между заливом Десолейшн на севере и Олимпией на юге существуют тысячи островов, заливов, проливов, бухточек, каналов, связанных друг с другом и образующих фантастически сложную систему. А сам Тихий океан… Всем, кому надо избавиться от трупа, советую: приезжайте к нам.

От этой мысли я разразился безумным скрипучим смехом. Мои глаза переполняли слезы, а правая рука управляла трясущимся мотором «Зодиака».

Я намеревался все рассказать шерифу. И объявил об этом маме Лив.

— Это в любом случае сделала я, даже если они когда-нибудь решат упечь тебя в тюрьму, — ответила она угасшим голосом.

Я сам не знал, верю ли ей. Раньше я подумал бы, что она сделала это, чтобы защитить нас, — Франс и меня. Как волчица, которая защищает детенышей. Но теперь я осознавал, что ненавижу ее так же сильно, как раньше любил. Это относилось и к Франс: ее снисходительность — лишь от слабости и покорности тирании Лив. Как вышло так, что я оказался у них? Из всех семей, которые могли бы принять меня, я почему-то достался этим психопаткам…

— Ненавижу вас! — выкрикнул я.

Ответил мне лишь ветер. Подпрыгивая на волнах, я приближался к Гласс-Айленд, когда заметил в ночи оранжевый свет у побережья, на севере Ист-Харбор…

Оранжевый пульсирующий свет, над которым вздымался плотный столб дыма. При дневном свете он выглядел бы черным, но сейчас был чуть светлее ночного неба. Свет от пожара бросал отблески на толстобрюхие облака, поднимаясь к которым дым постепенно рассеивался.

Я думал, что схожу с ума: горел мой дом!

* * *

Я резко сменил курс — развернул нос «Зодиака» к нашей пристани. Я устремился вперед и буквально летел над волнами. Пока лодка приближалась к пристани — ужасающе медленно, двигаясь постепенными рывками, — к огням пожара добавились и другие — красного и синего цвета.

Я видел дом, который будто увеличился в размерах, и высокие языки пламени, пожирающие крышу. Из окон вырывались столбы дыма, перемешанного с пылью и пеплом. Пожарные были уже на месте, так как оттуда, где я находился, я различал блестящие наконечники пожарных рукавов. Часть воды превратилась в пар. Дом был деревянным. Еще до рассвета он превратился в кучу развалин.

Больше не беспокоясь о «Зодиаке», я прыгнул на пристань, растянувшись на скользких досках. Поднявшись на ноги, принялся торопливо карабкаться по лестнице, все время спотыкаясь.

Я провыл что-то вроде: «Мама! Мама!» — хотя, честно говоря, не особенно помню. Это была на редкость странная ночь; все выглядели немного пришибленными, слегка не в себе, будто футбольная команда, которой надрали задницы. Полицейские, пожарные, просто любопытствующие — все беспорядочно двигались, но общее впечатление было как при объявлении капитуляции.

Я обежал вокруг дома — точнее, того, что от него осталось — сквозь толпу пожарных в касках. Те сновали взад и вперед, не видя меня. Огромный ослепительный огонь превращал нас в движущиеся тени. Я перескакивал толстые шланги, извивавшиеся в траве, словно питоны, что барахтаются в грязи, перемешанной с мокрым пеплом.

Обгоревшие и еще теплые балки шипели под дождем. В других местах огонь усиливался — гудел, трещал, вздыхал. Он казался живым, он искал свой собственный путь. Он будто сражался против усилий пожарных и струй воды, которые изрыгали на него пожарные шланги. Две армии, столкнувшиеся лицом к лицу…

Другим впечатлением был грохот — или, скорее, окружающая меня плотная шумовая завеса, делающая все звуки не громче, а более пронзительными: крики, оклики, шум кабельных барабанов и колес, вязнущих в грязи, назойливые завывания сирен, потрескивание языков пламени, свист пара, потоки воды из брандспойтов… Посреди всего этого столпотворения я чувствовал себя до странности одиноким, будто разорвал экран в кинотеатре, чтобы войти в фильм.

Я огляделся кругом, надеясь увидеть своих мам. Торопливо пошарил всюду взглядом в поисках машины «Скорой помощи», носилок, золотистого пятна термозащитного одеяла.

Я рванулся вперед, и прямо мне в лицо, отключая зрительные нервы, ворвался другой пожар, красно-голубой, — от мигалок. Я зажмурился, как сова, с открытым ртом, и кто-то схватил меня, потащил назад, затем мне скрутили руки.

— На колени! — заорали за моей спиной. — На колени!

Я почувствовал, что меня заставляют опуститься на колени на размокшую землю, слышал, как мне зачитывают правило Миранды.[64] Одновременно с этим на моих запястьях защелкнулись металлические браслеты. Затем вмешался голос Крюгера:

— Да что вы творите? С ума, что ли, посходили? Снимите эти чертовы наручники! — Он схватил меня за плечо и бережно поставил на ноги. — Генри! Господи, да откуда ты?

— Из… из моря, — ответил я, понимая, как глупо это звучит. Будто я какая-то долбаная морская нимфа.

— Что?

— Я прятался на Сидар-Айленд, шеф… Я… стащил «Зодиак»… Я… я увидел пожар…

Шериф с крайне измученным видом посмотрел на меня; он пытался понять или же подыскивал слова. Я опередил его.

— Мои мамы… где они?

По его взгляду я все понял.

— Генри… передать не могу, как мне жаль…

— Что случилось? — закричал я.

Стоя здесь, я ощущал жар от углей, находящихся в десятке метров отсюда. Скоро больше ничего не останется. Шериф жестом указал на огонь. Повсюду порхали хлопья черного пепла и мелкие искорки. Воздух был наполнен едкой вонью.

И тогда я уже сам упал на колени.

Я поднял глаза к небу — к потолку туч, под которым танцевали стаи искр, разносимые ветром, похожие на множество светляков.

Я изо всех сил желал покоя,

сна,

смерти…

Мои мысли были невообразимым хаосом.

Мой мозг был словно охвачен огнем.

Я провыл:

— У МЕНЯ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕТ! БОЛЬШЕ НИКОГО! Я ВСЕ ПОТЕРЯЛ! ВСЕ ОНИ МЕРТВЫ, СЛЫШИТЕ?

Думаю, в то мгновение мир для меня перевернулся.

После этого я свалился без сознания.

* * *

В Лос-Анджелесе, когда такси наконец доставило его, Ноа посмотрел на белый дом под красной крышей, стоящий там, где Николс-Кэньон-роуд делает крутой поворот. На обочине шоссе он увидел круговое зеркало для машин, которые спускаются с высоты Малхолланд-драйв. Дом нависал над улицей, спрятавшись за деревьями, на вершине пандуса для машин: среди скалистых холмов, овражков и зарослей, где наверняка водятся койоты, ящерицы и змеи.

Ворота были открыты. Не обнаружив звонка, Ноа взобрался по крутому пандусу до трех ступенек крыльца, справа от гаража.

Тип, открывший ему, был в джинсах и кое-как заправленной в них длинной рубашке. Ноа узнал человека с интернетовской фотографии: та же маленькая седоватая бородка и густые черные брови.

— Джереми Холлифилд?

— Кто его спрашивает? — спросил мужчина, бросив осторожный взгляд на дорожную сумку гостя.

Ноа продемонстрировал удостоверение частного детектива:

— Меня зовут Ноа Рейнольдс. Я оставил вам послание на автоответчике, мистер Холлифилд. Хотелось бы задать вам несколько вопросов относительно Центра репродукции в Санта-Монике.

Мужчина поморщился.

— Бывшего центра, — поправил он. — Обанкротился в две тысячи третьем году… Почему я должен отвечать на ваши вопросы?

— Потому что я приехал из Сиэтла, чтобы их задать.

— Ты в Лос-Анджелесе, приятель, здесь не открывают дверь первому встречному, — возразил Холлифилд.

— Ну, тогда потому, что мой клиент богат, а вы по уши в долгах, и если информация его заинтересует, для вас это может оказаться хорошей возможностью, — ответил Ноа.

Джереми М. Холлифилд посмотрел на протянутую детективом визитную карточку. Он сидел в красном кресле с позолоченными ножками, которое вполне могло принадлежать Барбре Стрейзанд или какому-нибудь рэперу. В гостиной, как заметил Ноа, преобладал золотой цвет, кисточки, барокко и мужская обнаженка.

— Центр репродукции в Санта-Монике, — задумчиво произнес Холлифилд, — мой самый лучший проект…

Он покачал тапкой, висящей на пальце голой ноги. Пятнадцать лет назад, согласно информации, обнаруженной Ноа в Интернете, Холлифилд создал банк спермы: судя по всему, с целью обогатиться, а не для того, чтобы принести пользу обществу. Особенно учитывая его постоянные — и такие же бесплодные — попытки сколотить состояние.

— Что же пошло не так? — спросил Ноа.

Ответ его не особенно интересовал, но ему хотелось расположить собеседника к откровенности. Но лицо Холлифилда вдруг сделалось жестким.

— Мы подверглись нападкам из-за… э-э… проблем медицинского характера у младенца. Эта, скажем так, э-э… проблема… возникла по вине одного из доноров, понимаете? Хотя он прошел все возможные тесты…

Доктор потеребил печатку, а затем кольцо на большом пальце правой руки.

— Проблема обнаружилась… гмм… впоследствии. И донор воздержался от того, чтобы об этом сообщить.

— Это как?

— Он заразился уже после того, как записался к нам, но прежде, чем сделать пожертвование, дающее возможность зачать ребенка.

— Вы хотите сказать, что его не… проверяли каждый раз? — изумленно спросил Ноа.

Он увидел, как Холлифилд весь сжался.

— Мы нарушили процедуру. Это стало для нас началом конца… Клиника так и не оправилась от такого удара… Значит, вас интересует личность донора 5025-EX? — спросил он, чтобы сменить тему разговора.

Ноа окинул взглядом потертый ковер, пятна сырости на потолке. Они подтверждали то, что он накопал в Интернете: по части финансов Джереми М. Холлифилд находится в отчаянном положении.

— Да. Вы сохранили архивы?

Холлифилд кивнул. Вдруг его глаза сузились до состояния двух щелочек, делая его похожим на большую жабу. Ноа догадался, что тот прикидывает, сколько сможет вытянуть из своего гостя.

— Не верю своим ушам, — вдруг сказал он. — Я сижу здесь с вами, но не могу поверить тому, что только что услышал. Неужели вы и вправду хотите, чтобы я раскрыл личность донора 5025-EX? Вы в курсе, что это незаконно?

«Ах-ах, — хмыкнул про себя Ноа. — Ну, прямо святая невинность!»

Он улыбнулся настолько дружески, насколько это было возможно, учитывая отвращение, которое вызывал у него этот тип.

— Я целиком и полностью осознаю это.

— Значит, вы понимаете, что я не могу удовлетворить вашу просьбу?

— Никто ничего не узнает — ни от моего клиента, ни от меня.

— Даже на таких условиях. Что бы стало, если б все приходили ко мне с такими просьбами? — Джереми М. Холлифилд выглядел глубоко оскорбленным.

— Десять тысяч долларов.

Лицо хозяина дома немного смягчилось.

— Пятьдесят.

— Двадцать, — качнул головой Ноа.

— Сорок.

— Тридцать, и торг закончен, — подытожил детектив, зная, что именно эту сумму у Холлифилда требует банк. — Где вы храните свои архивы?

— Прямо здесь, — ответил Холлифилд, вздыхая и поднимаясь с места. — Поверить не могу, что я делаю это… Просто в голове не укладывается. Знаете, если я и предоставляю вам эту информацию, то лишь потому, что отдаю себе отчет: за всем этим стоит несчастный ребенок, который безуспешно пытается узнать, кто его отец.

Ноа не поверил ни единому слову. Жалкая попытка замаскировать свою жадность под благородный поступок. Можно подумать, этот тип сам в это верит. Детектив бросил на него суровый взгляд. Холлифилд двинулся по коридору, сделав знак следовать за ним.

— Целыми неделями я буду винить себя. Могу я хотя бы узнать, как вы распорядитесь этой информацией? — плаксивым голосом спросил Холлифилд.

— Не переигрывайте, Джереми, — оборвал его Ноа.

Коридор привел их в просторный гараж. Посредине стоял старый «Форд Мустанг», рядом на стойке — «Хонда Голдвин». На полу виднелись масляные пятна, по стенам были развешаны инструменты, в углу примостился металлический шкаф-картотека. Джереми подошел и открыл его.

«Невероятно, — мысленно отметил Ноа. — Он даже не заперт!»

Несколько секунд Холлифилд рылся в буквах Д-Е-Ф, а затем торжественно извлек из ящика папку.

— Вот и он! Даг Клэнси… Тогда он жил на Ла-Холья, на севере. Но не могу гарантировать, что адрес и телефон еще актуальны.

* * *

Когда дверь открылась, я поднял голову и услышал голос Хантера Оутса, оравшего на другом конце здания:

— Я хочу поговорить со своим адвокатом! Слышите меня, вы, сборище придурков?

Я сидел в кабинете сержантов, напротив камер, где были заперты Старик и его сыновья.

— Пойдем со мной, — приветливо сказал Платт, придерживая дверь открытой.

На какую-то долю секунды я подумал о Франс и Лив: что хорошо бы выхватить пистолет Криса и застрелить из него Старика.

Я последовал за Платтом. Мы обошли здание снаружи, и он толкнул дверь справа от себя. Конференц-зал, он же офис шерифа… Именно здесь я выдержал свой первый допрос — сразу же из глубин памяти выплыли воспоминания о Наоми на пляже и вопросы следователя.

Когда все вокруг начало вращаться, мне пришлось опереться о дверной косяк. Крюгер встал со своего места.

— Генри, тебе плохо?

— Нет-нет, все нормально…

Я подошел к стулу, на который указал шериф.

— Уверен? Может, лучше позвать врача?..

Когда я пришел в сознание после обморока, то обнаружил себя в больнице, где незнакомая женщина-врач долго исследовала меня, прежде чем передать в руки начальства. Не знаю, сколько времени я находился в отключке.

Я отрицательно помотал головой.

После того как санитар сделал мне инъекцию, в голове стоял туман, а ноги были какие-то слишком ватные.

— Если хочешь, отложим это на потом, — настаивал шериф Крюгер.

Я бросил взгляд на настенные часы. Почти восемь вечера.

— Нет-нет, все нормально.

Шериф кивнул.

— Хантер, Блейн и Гейлорд Оутсы обвиняются в убийстве твоих мам, — сказал он, — в поджоге дома и нападении на Ника Сколника.

Я уставился на него; голова была совершенно пустой, но до меня постепенно дошел смысл его слов.

— Что?

— Ник получил удар ножом. Похоже, когда появились Оутсы, он хотел вмешаться. Теперь его жизнь вне опасности, но у нас есть к нему вопросы насчет его взаимоотношений с Оутсами.

Голос Крюгера едва звучал, сам он выглядел предельно усталым.

«Гейлорд, — единственное, о чем подумал я. — Вот черт, Старика зовут Гей-лорд!» Мелькнула мысль о его родителях — возможно, таких же расистах и гомофобах, как и он сам, — которые нарекли сына таким именем, не подозревая, к каким последствиям это приведет семьдесят лет спустя!

— Что произошло, Генри? — мягко спросил Крюгер. — После того, как ты удрал на каяке.

Я кратко рассказал о своем пребывании на острове, уделив особое внимание разговору с Лив и тем признаниям, которые она сделала по телефону. Крюгер и Платт переглянулись, а затем, повернувшись ко мне, энергично кивнули, как если б они были членами экзаменационной комиссии, а я — абитуриентом, давшим правильный ответ.

— Как они умерли? — спросил я.

— Гм… — Шериф откашлялся, чтобы прочистить горло. — Лив была… гм… зарезана. — Когда он произнес это слово, его голос понизился почти до шепота, но я даже не дрогнул. — Что касается Франс, здесь трудно сказать, учитывая, что… без сомнения, она сгорела при пожаре… Знаешь, когда сначала задыхаются от дыма, а потом сгорают, то ничего не чувствуют… — Он опустил глаза, а затем снова поднял их. — Мы нашли кое-что, подтверждающее твое заявление о том, что произошло между твоей матерью и матерью Наоми… и между твоей матерью и самой Наоми…

Я молча смотрел на него.

— В лодочном сарае нашли сеть, абсолютно идентичную той, в которой было обнаружено тело Наоми. Конечно, это обычная рыболовная сеть, в которой нет ничего особенного, но, во всяком случае, данная деталь согласуется с твоими показаниями. Тем не менее с тебя подозрения все равно полностью не снимаются, так как этот сарай и твой тоже.

Крюгер выдержал небольшую паузу, собираясь с мыслями.

— Однако у нас есть доказательство, что сегодня ты действительно говорил с матерью по телефону. Продолжительность вашего разговора соответствует… А еще парень из мебельного хранилища подтвердил, что ячейка в самом деле оформлена на ее имя. У нас есть его свидетельство, что ты приезжал, чтобы там порыться. Парень сказал, ты выглядел каким-то нервным, и ему показалось, что он видел банкноты… Кроме того, Чарли и твои приятели рассказали о вашей экспедиции к Таггерту и Оутсам. Нэт Хардинг со своей стороны подтвердил ваш визит к нему и существование шантажиста. И, наконец, в вашей лодке нашли следы крови. Кабина была вычищена, но недостаточно хорошо. Кровь впиталась в мягкую обивку. В настоящий момент мы знаем, что эта кровь той же группы, что у Наоми. Наверняка лаборатория подтвердит, что это ее кровь. Принимая во внимание все это, уже сейчас можно признать, что ты говоришь правду.

Шериф улыбнулся, и я догадался, какое облегчение он сейчас испытывает.

— Там снаружи тебя кое-кто дожидается, — добавил он.

Я поднял глаза.

— Его зовут Грант Огастин; он утверждает, что ты его знаешь. Это так?

На этот раз завеса тумана приподнялась. Понимание, будто молния, прошибло меня от макушки до пяток.

— Да.

Крюгер в упор посмотрел мне в лицо. Его взгляд был острым, будто нож.

— Не знаю, откуда взялся этот тип, но с ним здесь настоящая армия. Я связался с ФБР, и мне приказали оказывать ему всяческое содействие. Господи, можно подумать, сюда прибыл генеральный прокурор собственной персоной!.. Генри, кто это?

— Это мой отец, — холодно ответил я.

— Что?

Я резко выпрямился на стуле и посмотрел вокруг себя.

— Можно мне кофе? Большой… и чтобы кофеина побольше.

Крюгер покосился на настенные часы.

— Ты уверен? А может, тебе лучше что-нибудь для сна?

— Кофе. И шоколадный батончик, если есть.

Я произнес это неожиданно твердым и резким голосом.

Шериф поднялся, не скрывая удивления.

— Конечно. Сейчас я все принесу.

* * *

Когда второе такси доставило его по указанному адресу, Ноа на мгновение задержался, вдыхая вечерний воздух, куда более теплый, чем в Сиэтле, и разглядывая освещенные дома между деревьями, выстроившимися вдоль улицы. Казалось, они явились сюда прямо из какого-нибудь фильма Билли Уайлдера.

Север, Ла-Холья-авеню в Западном Голливуде. Большинство домов были крохотными, с красными черепичными крышами, построенные в чисто калифорнийском стиле в период между двумя мировыми войнами. Владельцы подновили их и до огромных размеров расширили с задней части, втрое или вчетверо увеличив жилую площадь.

Возле урны, на краю тротуара, который Ноа пересек, чтобы позвонить в дверь, был припаркован внедорожник «Мерседес ML350». Двое мальчишек на самокатах с обеих сторон обогнули Ноа. Он мельком глянул им вслед. Эта прямая улица разительно отличалась от узкого ущелья, змеившегося среди холмов Голливуда. Ночь в этой части Лос-Анджелесе пахла асфальтом и бензином.

Когда Рейнольдс снова перенес внимание на дом, входная дверь уже была открыта. На пороге стоял мужчина лет сорока.

— Даг? — спросил Ноа.

— Да?

Ноа почувствовал, как его пульс слегка ускорился. Может быть, наконец повезло… Он медленно двинулся вперед по недлинной аллее между двумя карликовыми пальмами, освещенными прожектором. Даг был меньше его ростом, как и большинство людей. Волосы закрывали уши, загорелая кожа под шестидневной щетиной, рубашка с рисунком в виде обезьян. «Мы в Лос-Анджелесе», — напомнил себе Ноа.

Глаза теплого карего цвета прищурились за стеклами квадратных очков, когда мужчина разглядывал Ноа, стоящего с дорожной сумкой рядом с глиняным вазоном, где плавали водяные лилии.

— Меня зовут Ноа Рейнольдс, я частный детектив, — объявил Ноа тем рассудительным тоном, которым пользовался, чтобы успокоить тех, кого навещал. — Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов…

— На какую тему?

— Генри — это имя вам что-нибудь говорит?

Взгляд за стеклами очков послужил ответом сам по себе.

— Может быть.

— Сейчас ему шестнадцать. Его мам зовут Лив и Франс…

— Кто вас послал, мистер Рейнольдс?

— Тот, кто считает, что он не виноват в том, в чем его обвиняют.

— В убийстве. — Ноа увидел, как в глазах Дага вспыхнул огонек. — Что еще вы знаете о его мамах и обо мне?

Рейнольдс ответил ему внимательным и непринужденным взглядом.

— Что вы являетесь донором спермы, которая использовалась, когда они захотели зачать ребенка методом экстракорпорального оплодотворения.

* * *

Даг Клэнси сделал движение подбородком, приглашая следовать за ним, и поднялся на крыльцо дома. Внутри все было современным, усовершенствованным. От двадцатых годов не осталось ничего, кроме наружных стен.

— Скотч, бурбон?

— Нет, спасибо.

Ноа подождал, пока Даг нальет себе большую порцию. Было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что тот живет один. В раковине лежала посуда, в кухне на барной стойке перед единственным табуретом стоял включенный компьютер, и Ноа заметил на экране страничку онлайн-дискуссии.

— Итак, мистер Рейнольдс, — Даг повернулся со стаканом в руке, — что вы хотите узнать?

Ноа протянул ему учетную карточку донора 5025-EX, извлеченную из архивов Джереми Холлифилда. Даг ее взял.

— Это вы, не так ли?

— Я думал, это конфиденциальная информация… Как вы ее заполучили?

— Вы предоставили свою сперму мамам Генри. Вам это, очевидно, известно: когда я упомянул его имя, вы отреагировали достаточно живо. Однако, являясь анонимным донором, вы не должны были узнать о дальнейшей судьбе своей спермы, я не ошибаюсь?

— Все несколько сложнее.

— Отцом являетесь вы?

— Все несколько сложнее…

* * *

Я одним глотком проглотил кофе и съел плитку «Кит-Кат», а затем обратился к Крюгеру:

— Кто-нибудь может предупредить его, что я уже иду?

— Ты хорошо подумал? — спросил Платт. — Ты только что пережил тяжелейшее испытание в своей жизни, Генри. В данный момент ты крайне хрупок. Уязвим. Ты ничего не знаешь ни об этом человеке, ни о том, чего он хочет. Почему он появился спустя столько времени? У тебя есть какие-нибудь мысли на этот счет? Почему он не дал знать о себе раньше? Возможно, тебе следует подождать…

— Подождать чего? — возразил я. — У меня больше нет ни семьи, ни крыши над головой. Он — все, что мне остается.

— Если хочешь, можешь пожить у меня, — сказал Платт, у которого были жена и две дочки. — У тебя будет время прийти в себя и поразмыслить о своем будущем. Столько времени, сколько тебе понадобится.

Я был удивлен его предложением. На секунду оно растрогало меня настолько, что мне стоило большого труда сохранять хладнокровие. Но я покачал головой.

— Нет, спасибо. Это очень великодушно с вашей стороны, но, думаю, мне нужно это сделать. Сейчас или никогда. И я собираюсь встретиться со своим… отцом. Только оставьте меня в покое на несколько минут.

— Конечно.

Я отправился в туалетную кабинку, чтобы побыть там в уединении. Сидя на унитазе, облокотившись на колени и сложив руки на затылке, я расплакался. Меня сотрясали истерические рыдания. Я по-детски оплакивал своих мам, Наоми, все, что оставлял за спиной: Чарли, Джонни, Кайлу, остров… Эту жизнь, которая была моей целых семь лет. Я плакал так сильно, что едва не задохнулся. Слезы заливали перед моей футболки.

Я хотел облегчить душу теперь, чтобы не дать слабину перед ним. Я хотел, чтобы он увидел, как силен его сын. Когда слезы наконец иссякли, я вытер щеки рулоном туалетной бумаги и спустил воду. Выйдя, сполоснул лицо холодной водой и обтер подолом футболки. Посмотрев на себя в зеркало, подождал, пока мои опухшие глаза не высохли, глубоко вдохнул и вернулся к остальным.

* * *

— Даг, могу я вас спросить, чем вы занимаетесь в жизни?

Сидя в черном кожаном кресле, Ноа увидел, что Даг улыбается.

— Знаю, что это вас не касается, но я исследователь. Руковожу Калифорнийским институтом наносистем, комплексным исследовательским отделом в области нанотехнологий, в котором работают химики, биохимики, физики, математики, биологи… но мне бы не хотелось вам наскучить.

— Значит, вы — их сосед и друг?

— Да. — На какое-то мгновение, казалось, Даг мысленно очутился далеко отсюда. — Мы действительно были очень тесно связаны друг с другом, очень близки… На самом деле обе они были для меня больше, чем просто друзья. Мои сестры, члены моей семьи… Мы все время находились то у них, то у меня, практически жили вместе. Отдельными у нас были только спальни. Я бы что угодно для них сделал, мы просто обожали друг друга… Знаете, как в сериале «Друзья» или «Секс в другом городе».[65]

Ноа не знал — он никогда не смотрел телесериалов.

— И они решили завести ребенка?

— Да. Они не хотели обращаться ни в банк спермы — в одну из компаний, где делают это за большие деньги, — ни даже в общественную организацию. Нет, они хотели знать донора очень близко. Затем они по очереди изучили мужчин из своего окружения, и, по их мнению, я оказался, скажем так, наилучшим кандидатом.

Даг скромно улыбнулся, но Ноа понял, что это не гордость, замаскированная под смирение, а скорее искреннее смущение человека, который опередил других.

— Но, конечно, тогда я был всего лишь молодым неимущим исследователем. Помню, они подошли к делу на редкость серьезно. Тщательно просчитали периоды овуляции, повесили в гостиной большую таблицу: в колонке «плюс» — качества, которые требовались от донора, в колонке «минус» — недопустимые качества: слабый, ведомый, лицемер, нерешительный, ограниченный, скупой, сноб, самоуверенный, глупый, плешивый, консервативный. Однажды, подойдя к этому списку и просмотрев обе колонки, я решил: «Это про меня». Будто услышав мои мысли, они переглянулись и сказали: «Черт, а ведь и правда! Не хочешь стать нашим донором?» Я заверил их, что дам им свою сперму, переговорил с Центром репродукции в Санта-Монике…

— С Джереми Холлифилдом…

— Да. Настоящий мошенник, если хотите знать мое мнение. Прикинулся эдакой матерью Терезой, покровителем лесбийских пар, а сам только и думал, как бы набить карман.

Ноа начал понимать выбор мам Генри: помимо отлично работающих мозгов, Даг обладал приятной внешностью и производил впечатление человека, способного выдержать любое испытание и в то же время лишенного всякого высокомерия.

— Вот почему вам известно имя Генри. Ваш сын…

Даг покачал головой, его лоб перечеркнула морщина.

— Нет-нет, подождите, это еще не всё, история не закончена. Короче говоря, все сложилось. Вынашивать ребенка должна была Франс. После ряда неудачных попыток она наконец забеременела. — Даг сделался задумчивым. — Помню, как она готовила дом к появлению ребенка, покупала для него одежду, игрушки… Но у нее случился выкидыш. Некоторое время они обдумывали вариант, что ребенка выносит Лив, а затем склонились к усыновлению.

— К усыновлению, — мягко повторил Ноа.

От Дага не укрылось, что выражение лица собеседника изменилось.

— Мы подошли к критической точке, верно?

Рейнольдс согласно кивнул.

— Это тоже оказалась длинная и сложная история. Не стану пересказывать все подробности. Все случилось очень давно, но тот период своей жизни я никогда не забуду. Я прекрасно об этом помню — по правде говоря, даже более ясно, чем годы, минувшие со дня их отъезда. Итак, если в двух словах: однажды вечером я пришел с работы. Они были здесь, в этой самой гостиной, — вместе с Генри…

* * *

— Все хорошо, — сказал я Крюгеру. — Я готов…

Шериф бросил на меня почти отеческий взгляд. Они с Платтом встали по обе стороны от меня, как телохранители. Странная троица: один ниже меня ростом, другой выше. Таким образом они проводили меня к бронированной двери и тамбуру при входе. Затем мы вышли наружу, и я почувствовал на лице капли дождя. Затрещали вспышки фотокамер, ко мне подошел какой-то тип с камерой на плече. Отовсюду потянулись микрофоны, но шериф их оттолкнул:

— Мы сделаем заявление позже. Пожалуйста, дайте пройти!

Более-менее удачно мы пробрались через эту небольшую толпу.

Вот тогда я вас и увидел.

42. Вместе

— Да, — сказал Грант Огастин.

Он снова пережил то мгновение, когда Генри появился наверху лестницы, выходя из офиса шерифа. Это… чудо. Грант стоял на другой стороне улицы, Джей — рядом с ним.

И он увидел его.

В первый раз, вживую.

Своего сына.

Генри.

Грант увидел, как тот расколол небольшую толпу и двинулся к нему. Заметил его смертельно усталый вид, вытянувшееся лицо, глаза, обведенные глубокими тенями. Но заметил он и внутреннюю силу, такую же, как у него самого, эту неистовую волю, способную противостоять всему во что бы то ни стало, всегда снова подниматься на ноги. И непроизвольно ощутил гордость.

Сын остановился меньше чем в метре от него. Он внимательно смотрел на Гранта, карауля малейшую из его реакций. Молчание длилось уже несколько секунд.

— Знаешь, кто я такой? — наконец спросил Огастин.

Генри кивнул. Тогда Грант сделал еще шаг вперед, потом обнял его. Они обнялись — отец и сын, — будто расстались всего неделю назад. Прижавшись друг к другу под дождем, не говоря ни слова. Затем Грант отстранился, чтобы вытереть кровь, текущую из ноздри.

— Мне очень жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Так жаль… Мои искренние соболезнования, Генри.

Сын ничего не ответил — ни словом, ни жестом. Он пристально смотрел на Гранта.

— У меня есть место, где ты сможешь отдохнуть, подальше от прессы и толпы, если хочешь. Это совсем недалеко отсюда.

Новый кивок.

Грант подал сигнал Джею, который уже открыл большой зонт, и они направились пешком под потрескивающим куполом. Поднялись по улице к волейбольной площадке, ради такого случая превращенной в вертолетный аэродром. Грант положил руку на плечо своему сыну. Друг для друга они были всего лишь незнакомцами. Они еще не были семьей. Но такая возможность только что появилась: обстоятельства, несмотря на всю трагичность, уже расчистили для этого путь. Грант не мог вспомнить, когда раньше он чувствовал себя таким взволнованным. Новый горизонт, поворотный момент в судьбе, иная жизнь — о таком мечтает всякий мужчина, вступивший в его возраст.

* * *

— Я помню, как вы меня обняли, — сказал Генри, глядя на него. — То, что я почувствовал, просто… неописуемо.

— Ты же знаешь, что можешь говорить мне «ты», — напомнил Огастин сдавленным голосом.

Они сидели в сверхсовременном номере люкс «Дир-Бич резорт», и хотя снаружи грохотала гроза, здесь было на удивление тихо. Маленькие лампочки распространяли мягкий умиротворяющий свет, оставляя углы в тени. Атмосфера была уютной, спокойной, располагающей к откровенности.

— Затем мы поднялись в этот вертолет и покинули Гласс-Айленд, — продолжил Генри. — Не знаю… когда мы пролетали над Ист-Харбор, у меня было впечатление, что мы единственные, кто выжил в войне после ядерной катастрофы, что мы оставляем за собой сплошные руины. И, как оно бывает в фильмах такого рода, в конце кажется, что все снова возможно, открыты все варианты будущего. Это странно, но одновременно с болью я чувствовал воодушевление. Помню, как я на вас смотрел, — как я на тебя смотрел, — как ты с легкой улыбкой на губах внимательно глядел прямо перед собой. И я спрашивал себя: «Кто этот мужчина? Это и есть мой отец?» Все это было для меня таким новым, таким… запутанным.

— Понимаю, — улыбнулся Грант. — Когда я думаю, что все это случилось каких-то несколько часов назад… Должно быть, ты смертельно устал, Генри. Но я счастлив, что ты рассказал мне эту историю. Хоть она и ужасна, сейчас я лучше понимаю, что произошло. И мне так жаль, мой сын…

Грант опустошил свой стакан, прежде чем перевести взгляд с Генри на Джея. Тот без единого слова рассматривал мальчика, но за его маской бесстрастности проглядывало любопытство. Грант взглянул на часы: 23.15. Значит, Генри уже три часа подряд говорит, рассказывая им свою историю. Три часа, как они внимают каждому его слову. Три часа, как они упиваются им.

На маленькой стеклянной подставке в ореоле лампы завибрировал телефон Джея. Он наклонился над экраном. Это был Ноа. За сегодняшний вечер он звонил уже дважды.

— Я сейчас вернусь, — сказал Джей, вставая.

— Можешь не торопиться, — заметил Грант. — Мы с Генри пока что поболтаем, а затем пойдем спать. Это был самый долгий день на свете.

Он с нежностью улыбался, глаза его буквально светились.

Тем же вечером в 22 часа, Лос-Анджелес

— Сколько ему было лет?

Глаза Дага за стеклами очков смотрели на Ноа, но на самом деле он разглядывал страницу своей жизни, которая уже давно была перевернута. И которая, однако — Рейнольдс об этом догадывался, — стала в ней одной из самых незабываемых глав.

— Семь лет, когда я в первый раз увидел его.

— Семь лет, вы уверены?

— Да.

— Расскажите мне о нем.

— Это был гениальный ребенок… Умный, обаятельный, изобретательный, очень милый… Этот мальчик был одарен во всем, просто невероятно! В девять лет он умел пользоваться компьютером получше некоторых взрослых.

— В самом деле?

— Да. — Даг снова почувствовал, как возрос интерес Ноа. — Это важно?

— Может быть.

Они обменялись взглядами. Даг выглядел чересчур непринужденным, но, несмотря на это, Рейнольдс ощущал, что тот напряжен сильнее, чем минуту назад.

— Скажите, матери запрещали ему пользоваться Интернетом? — спросил детектив самым безобидным тоном, на какой был способен. — Размещать фотографии на «Фейсбуке»? Ну и тому подобное.

Даг слегка нахмурился.

— Они так делают? Действительно? В таком случае это означало бы, что они сильно изменились. Такое им было совсем не свойственно. Франс и Лив все ему позволяли; я говорил им, что это может навредить мальчику. Впрочем, там были проблемы…

— Какого рода?

— Как я уже сказал, это был очень милый, игривый и весьма смышленый ребенок. Но не только это…

По улице проехала машина. От света фар по стенам скользнули резкие тени, переместившиеся с одного конца комнаты в другой. Должно быть, стекла в окнах были толстыми, так как Ноа не услышал ни малейшего шума. Даг поднялся, чтобы закрыть шторы.

— Вы спрашивали себя, в чем смысл вашей жизни? Что вы собой представляете? Какой след после себя оставите? Однажды утром просыпаешься и понимаешь, что все мечты куда-то подевались и что ты ничего не оставишь после себя на этой планете, которая и без того окажется в полной заднице. Но с этим мальчишкой все иначе. Он как раз из тех, кто оставляет след. Он не просто так появился на этой планете и чувствовал это… Улавливаете ход моих мыслей?

Ноа спросил себя, куда клонит Даг. Ученый обратил на него нерешительный взгляд.

— Я… мне редко случалось видеть ребенка, который на лету схватывает все, что ему говорят. Я очень любил объяснять ему создание миров и галактики, эволюцию, землетрясения, наследственность, зарождение жизни, образование озонового слоя — да кучу всяких понятий. Его интересовало все! Помню, как-то раз я поймал себя на довольно малодушной мысли: какое счастье, что донором был не я, иначе во мне, пожалуй, зародилась бы ревность оттого, что я не могу удержать такого сына при себе, понимаете?

Ноа не сводил с Дага глаз. В первый раз за вечер в голосе ученого прозвучала нотка грусти.

— Это как мальчишки, про которых пишут в газетах. Пятнадцатилетний Джек Андрака, который изобрел быстрый и недорогой метод диагностики рака поджелудочной железы; а прежде чем сделать это, мальчик даже не знал, что такое поджелудочная железа! В этом году пятнадцатилетний Ник Д’Алойсио продал приложение к «Яху!» за тридцать миллионов долларов. Он самый молодой из тех, кто когда-либо делал вложения в венчурный капитал. Марк Цукерберг[66] говорит, что сегодняшняя молодежь намного умнее. Ну, поглядим… Блез Паскаль изобрел счетную машину в девятнадцать лет — а это было в тысяча шестьсот сорок втором году. Моцарт же создал свои первые произведения в шесть. Понимаете, что я хочу сказать? Такие мальчики были всегда, во все эпохи… Вот только сегодняшние отличаются — понимаете? Отличаются… Генри мог бы быть одним из них, но у него тоже есть свои теневые стороны.

Даг говорил живо, искренне — так, как, должно быть, говорил с коллегами-учеными, обладающими таким же, как у него, творческим умом, — но темп его речи вдруг замедлился.

— Генри мог проявлять жестокость по отношению к товарищам… Стоило ему впасть в ярость, как он уже не контролировал себя. Однажды Лив и Франс вызвали в школу потому, что он ударил другого ученика циркулем. Он почти воткнул его тому в середину лба! Господи боже мой, ему тогда было восемь лет!

Взгляд Дага затуманился, он выпил еще одну порцию. Схватив кончик своего галстука, воспользовался им, чтобы протереть стекла очков. Без них он выглядел голым и уязвимым.

— Были и другие происшествия в таком духе. Он был невероятным сорвиголовой, почти самоубийцей. Я бы сказал, что он любил опасность… Однажды его сбила машина. Ему захотелось пересечь перекресток на велосипеде в потоке машин! У него была травма, он потерял много крови. Когда его увезли в больницу на «Скорой», поднялась паника. Понадобилось сделать переливание крови, а у Генри первая группа с отрицательным резус-фактором. Вы же знаете, что люди с первой отрицательной могут получить кровь только первой отрицательной. Так уж вышло, что и у меня тоже первая отрицательная… Эта история еще больше сблизила нас с Генри. В какой-то степени я считаю его почти своим сыном…

Даг потер руки одна о другую. Ноа видел свое отражение в стеклах его очков.

— Затем ситуация осложнилась. Франс обнаружила в его комнате деньги… В конце концов Генри признался, что принес их из школы: он рэкетировал некоторых учеников — в восемь с половиной лет!

Ноа подумал об ощущении, которое испытал в аэропорту, — это впечатление, что все они что-то пропустили, что в центре ковра есть рисунок, единственный, имеющий к этому отношение.

— Это еще не всё. Другие ученики пожаловались… — Ноа заметил, что Клэнси до сих пор отказывается в это верить, даже спустя столько лет. — …Что они пострадали от… насилия… В туалете или за углом спортзала… Генри заставлял их… — Даг сглотнул комок, — о господи… задирать футболки, и он их… скажем так, скарифицировал, хотя, несомненно, даже не знал смысла этого слова… циркулем или кончиком карандаша… О господи! Эти мальчишки… они все были покрыты шрамами, их родители не замедлили позвонить в школу…

«О господи!» — подумал, в свою очередь, Рейнольдс.

— Франс и Лив были подавлены и опустошены. Я попытался поговорить с Генри. В целом он меня слушался, и вскоре эти истории прекратились. Но этот случай меня преследовал. Я начал по-другому смотреть на него, наблюдать, как наблюдают за животным… И начал кое-что видеть, а может, мне это подсказывало воображение… Мне казалось, что с матерями он ненормально холоден и отстранен. Да и со мной тоже… Генри был скорее рационалистом, жадным до знаний. Знаю, это может звучать противоречиво… Уверяю вас, он мог быть очаровательным, забавным, веселым, но у меня всегда было впечатление, что это вроде маски. Что он играет роль милого, привлекательного ребенка, и это уже в таком возрасте… — Даг хлопнул в ладоши. — Знаю, о чем вы думаете! Скорее всего, это плод моего чрезмерного воображения, согласен… вот только вскоре это снова началось. Франс и Лив консультировались у детского психиатра, но ситуация продолжала ухудшаться. Каждый день они боялись появления чего-то еще худшего, чем уже было. Этот мальчик был одновременно доктором Джекиллом и мистером Хайдом… С одной стороны, он был славным, с другой — нуждался в хорошем психотерапевте, если вас интересует мое мнение…

В кармане Дага зазвонил мобильник. Он вынул его, односложно ответил, добавив: «Я тебе перезвоню». Ноа прищурился. Выключив телефон, хозяин дома снова повернулся к нему:

— Когда мальчишка в итоге попал в больницу, я понял, что мы стремительно движемся к катастрофе. Социальные службы начали обращать пристальное внимание на воспитание Генри, правоохранительные органы — на некоторые происшествия, которые имели место неподалеку. В школе все громче раздавались голоса, ставящие под сомнение родительские навыки Лив и Франс… Те впали в отчаяние и начали отгораживаться от всего мира. Франс ушла с работы, чтобы целый день заниматься Генри. В школе он все чаще и чаще прогуливал занятия…

В голове Ноа вдруг будто молния вспыхнула мысль: «Надо как можно скорее позвонить Джею». Он посмотрел на Клэнси, который продолжал говорить, и ощутил покалывание в затылке.

— И вот в один прекрасный день обе они исчезли. — Даг щелкнул пальцами. — Вот так! Как испарились! В почтовом ящике я нашел записку. Лив и Франс объясняли, что уезжают, поскольку не хотят, чтобы у них забрали Генри, что они этого не вынесут. Они были убеждены, что со временем все уладится.

Он бросил на Ноа взгляд, в котором мелькнуло что-то странное.

— Но раз вы здесь, значит, ничего не уладилось… Он опять принялся за свое, так? Вы знаете, где они?

* * *

— Грант Огастин — это имя вам что-нибудь говорит? — спросил Ноа.

Даг нахмурился, затем покачал головой.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. И кто же это?

— Вы никогда не слышали этого имени раньше, от матерей Генри? — настаивал Ноа.

Клэнси снова сделал отрицательный жест.

— А от Мередит?

— Кто это?

Рейнольдс подался вперед.

— Некая Мередит, очень красивая женщина; это не вызывает у вас никаких воспоминаний?

Даг озадаченно уставился на собеседника.

— Говорите, очень красивая женщина? Мередит?

— Да. Возможно, она изменила имя. — Ноа вынул из кармана фотографию и протянул ее Дагу. — Женщина их возраста…

Тот внимательно рассмотрел снимок. И снова энергично потряс головой.

— Это невозможно. Я знал всех их друзей. Я вам уже говорил, мы были почти семьей: эта женщина никогда не принадлежала к их окружению.

— Вы в этом уверены?

— Ну, разумеется! А кто такой Грант Огастин?

— Его отец.

Даг отодвинул в сторону недопитый стакан.

— Это как? Чей отец?

— Отец Генри.

— Не верю, — сказал он.

Горел единственный маленький светильник, и большая часть комнаты была в тени. Даг поднялся и зажег другой — возможно, чтобы разогнать темноту, которая начала сгущаться вокруг них.

— Франс и Лив категорически отказывались говорить, кем были родители Генри. Полагаю, это единственное, что они от меня когда-либо скрывали. Признаться, меня это заинтриговало. И вот без их ведома я провел собственное небольшое расследование… Просмотрел статьи из периодической печати, электронные архивы газетных статей — и сделал вывод, что его родители погибли при драматических обстоятельствах. Знаете, как в романтических телесериалах: когда смотришь их сорок лет подряд, это оставляет свой след. К тому же я оказался прав. Мне удалось обнаружить кое-что, произошедшее несколькими месяцами раньше. Достаточно занимательная история. Если не сказать чертовски страшная. Мне стало понятно, почему они не захотели поделиться… Позвольте, я вам ее расскажу. Согласно моему расследованию, когда Франс и Лив усыновили Генри, он был сиротой, его родителей звали Джорджианна и Тим Мерсер. Знаете, как они умерли? Утонули недалеко от своей яхты, у побережья Сан-Педро… Единственный, кто находился на борту, — это их сын. Тогда ему было семь лет, представляете? По-видимому, он нечаянно поднял трап и не сумел вернуть его на место. На палубу по-другому было не подняться. Современная модель парусника с очень гладким корпусом, вот и всё. На корпусе даже нашли следы ногтей…

Клэнси провел рукой по лицу, и Ноа увидел, что его лоб весь покрыт крохотными капельками пота.

— Полагают, что отец попытался взобраться по якорной цепи, но к тому времени они уже долго плавали, погружались в воду и были слишком утомлены. Может быть, он снова упал в воду, кто знает… Не исключено, что он повторил попытку… но в его мышцах было полно молочной кислоты, понимаете? Так все и произошло: он утонул первым, мать после этого продержалась еще какое-то время. Можете себе представить — родители утонули у ребенка на глазах! И все это время он оставался там: сидя на палубе, смотрел, как они умирают. Когда спасательная служба нашла его, мальчик оставался очень спокойным. Он не плакал. Он был просто равнодушным. Это списали на последствия потрясения, которое ребенок испытал. Все эти долгие часы в море, пока его родители кричали и отчаянно боролись за жизнь… В средствах массовой информации не было ни одной фотографии ребенка. Но я почти уверен, что речь идет именно о Генри. В статье в «Лос-Анджелес таймс» есть фотография с более ранней вставкой: мальчик на ней очень похож на Генри…

Глаза Дага сверкали за стеклами очков.

— Господи боже ты мой, ну и ад! — в заключение произнес он сдавленным голосом. — Некоторые просто родились под несчастливой звездой, а другим, наоборот, везет.

— Можно я позвоню? — спросил Ноа.

Хозяин дома кивнул. Детектив встал, схватил свой телефон, вышел на крыльцо и набрал номер Джея.

— Какая группа крови у твоего босса? — спросил он.

Тот не колебался даже доли секунды.

— Вторая положительная. А почему ты об этом спрашиваешь?

Ноа объяснил и подождал указаний. Над его головой покачивались в ночи высокие пальмы. Опустив глаза, он заметил свет телевизора в окне дома напротив.

— Нет… это бесполезно… Джей, этот тип не представляет собой никакой опасности… Тебе достаточно установить наблюдение.

Закончив разговор, он вернулся в дом.

— Большое спасибо, Даг. Вы очень любезны. Действи…

Комната была пуста. И погружена в тишину. Рейнольдс почувствовал, что сердце так и подпрыгнуло в его груди. Он обернулся кругом. Даг появился из темного угла.

— Бог мой, ну и напугали вы меня! — проговорил детектив.

Ученый с улыбкой смотрел на него. Ноа наклонился, чтобы взять дорожную сумку.

— Даг, и последнее: вы никому не будете говорить об этой истории, слышите? Люди, на которых я работаю, так сказать, шутить не любят…

Клэнси кивнул.

— О какой истории? — спросил он.

Ноа улыбнулся.

— Спасибо, Даг. Не буду больше вам докучать.

* * *

Даунтаун, Лос-Анджелес. Ноа скользнул в стеклянный лифт гостиницы «Вестин-Бонавентур» вместе с двумя конгрессменами, у которых были бейджи на пиджаках. Они начали подниматься. Остались далеко внизу бассейны и водопады холла, а пассажиры зависли прямо в небе, снаружи.

— Твою мать, — сказал тот, что помоложе. — Прямо в этом лифте снимали сцену из «Правдивой лжи». Помнишь, ту, где Шварценеггер выкатывает верхом на кабине лифта…

И в самом деле, в кабине висела памятная табличка, где говорилось, что тут проходили съемки, но Ноа было на это наплевать. Как и на освещенные небоскребы на фоне ночного неба, и на огромный сверкающий мегаполис, расстилающийся у их ног на многие сотни километров. Картина, написанная светом, огненными артериями, сочетание неона и темноты…

До самого горизонта.

— Этот город просто создан для того, чтобы заниматься сексом, — сказал второй, постарше. — И я жажду секса. Я жажду киску.

Нетрезвые голоса. У обоих обручальные кольца. Очередные типы, принимающие тестостерон, чтобы омолодиться. Двери лифта открылись, и конгрессмены, хихикая, вышли на двадцать седьмом этаже. Тому, что помоложе, было нелегко идти прямо. Ноа проводил их взглядом, пока двери снова закрывались, и продолжил подниматься.

Тридцать второй.

Рейнольдс зажег в номере все светильники, бросил дорожную сумку на кровать, расстегнул воротник рубашки. Не обращая внимания на вид за окном, открыл мини-бар и схватил упаковку фруктового сока.

Взглянул на часы.

Двадцать три пятнадцать. Напоследок ему оставалось проверить еще одну вещь.

Минутой позже, сидя на краю кровати, он связался по телефону с директором индейского казино.

* * *

Наконец Ноа посмотрел в окно. Очевидно, мир продолжал вращаться вокруг своей оси, такси и машины — прочерчивать свой путь на огромных транспортных развязках Лос-Анджелеса, а человеческий род — спешить к своему вымиранию.

Но здесь, в этом номере, время остановилось.

43. Пробуждение

Джей разбудил Генри в три часа ночи.

— Вставай.

— Что?

— Вставай и одевайся. — Он бросил его одежду на кровать.

— Что происходит? — спросил подросток.

— Поспеши, — сказал Джей, не отвечая на вопрос. — Жду тебя в соседней комнате. И не вздумай шуметь.

44. «Поднимайся»

Через минуту Генри присоединился к Джею в гостиной. Почти все светильники были погашены, за исключением двух небольших бра над креслами.

— В чем дело?

Джей схватил его за руку и потащил к следующей двери.

— Минуту! — возмутился Генри, сопротивляясь. — Что все это означает?

— Сейчас увидишь.

Генри попытался освободиться.

— Почему здесь нет моего отца? Он в курсе?

Джей обернулся к нему лицом и приблизил рот к уху Генри.

— Я все знаю. Если ты собираешься остаться сыном своему отцу, в твоих интересах следовать за мной.

— Ничего не понимаю.

— Следуй за мной, и сейчас все поймешь.

На этот раз Генри послушался. Джей увидел в этом доказательство того, что они с Ноа не ошиблись.

Они вошли в лифт. Генри незаметно взглянул на Джея. Тот, погрузившись в свои мысли, хранил молчание.

Когда они появились в холле гостиницы, ночь была черной, влажной и враждебной; их окатило дождем. С другой стороны дороги в свете фонарей море было огромным, и волны с шумом ударялись о скалы. Они прошли до маленькой пристани, спустились по каменным ступенькам и добрались до освещенного блестящего причала.

— Куда вы меня ведете? — прокричал Генри, чтобы перекрыть шум грозы.

— А чего ты боишься? Что я брошу тебя в воду? Ты же сын Гранта Огастина, — иронично заметил Джей.

Он пересек носовую часть небольшой шестиметровой моторной лодки с крохотной, частично застекленной кабиной управления. Лодка раскачивалась и двигалась во всех направлениях.

— Поднимайся, — потребовал Джей.

— Нет.

В руке Джея появился пистолет.

— Заткнись и поднимайся.

45. В открытом море

Генри был весь мокрый. Он дрожал, ветер дул ему прямо в лицо. Стоящий за штурвалом Джей, казалось, оставался нечувствителен к холоду. На море была качка, и Генри, которого обдавало брызгами, пришлось крепко держаться.

Наконец Джей выключил мотор, и лодка, которую тут же начало раскачивать волнами, зарылась носом в воду. Кругом висела сплошная пелена ливня; не было видно даже Гласс-Айленд. Единственное, что удавалось различить сквозь завесу дождя, кроме поверхности воды совсем рядом с лодкой, — это свет маяка, будто составленный из точек и черточек: ослепительно-белая огненная стрела с картины кого-то из импрессионистов.

Генри рассматривал Джея, его худое лицо, лихорадочный взгляд, и ему казалось, что перед ним зверь, волк или койот, но не человек.

— Что случилось, Генри? — спросил Джей, глаза которого сверкали опасным блеском. — Ты выглядишь совсем бледным.

Ничего не говоря, Генри снова посмотрел на Джея, дрожа от холода и страха.

— Мне очень понравилась твоя история вчера вечером, — снова сказал Джей.

Он схватил в кабине термос, налил себе стакан и поднес к губам. Генри почувствовал долетевший до него запах кофе, смешанный с запахом дождя. Сквозь грозу светящаяся стрела маяка, должно быть, повернула к ним за его спиной, так как она осветила лицо Джея, который зажмурился, ослепленный, затем все снова потонуло во мраке.

— Нас ожидает долгая ночь. Хочешь?

На борту они находились одни, но Джей был более сильным, закаленным и держался настороже. Генри сделал знак, что не хочет.

— Какой талант рассказчика! Тебе следует задуматься о карьере писателя.

Глядя на него, Джей сделал новый глоток. Генри слышал ритмичный звук, с которым волны ударялись о корпус. Его мокрые волосы танцевали вокруг щек. Он увидел, что в свободной руке Джея снова появилось оружие. Юноша сделал над собой усилие, чтобы выдержать этот сверкающий взгляд, окруженный темнотой, и внезапно на него снизошло озарение, наполнившее его ужасом: он сейчас умрет — этой ночью.

— Какой роман! Увлекательный, поучительный, трогательный… Прямо-таки нереальная история… Но ты не смог удержаться, чтобы не оставить нам кое-какие крохотные улики то тут, то там: например, твое увлечение косатками, этими хищниками, находящимися на самом верху пищевой цепочки… И все эти фильмы ужасов в твоей комнате… Твои любимые? Ты сам их перечислил: «Проклятие», «Изгоняющий дьявола», «Кольцо»… Сплошные истории про злобных мальчишек! Все эти зацепки, которые ты нам оставил… Ты хорошо поразвлекся вчера вечером, Генри? Считаешь себя хитрее всех на свете, а?

Генри с вопросительным видом наблюдал за собеседником, разинув рот. Его нижняя губа тряслась. Он подумал о той ночи на пароме, когда все началось, — ночи, похожей на эту.

— Я не понимаю…

— Грант, который снова обретает сына спустя столько лет, сына, не виновного в преступлении, в котором его обвиняли, — какая волшебная сказка…

Свет маяка снова залил лодку. Светящаяся кисть во второй раз ударила в Джея, и тот поднял перед собой руку с оружием. У Генри свет был по-прежнему за спиной.

— Разве что у Гранта и Мередит никогда не было сына, а была дочь, не правда ли, Генри? — очень тихо произнес Джей, когда свет исчез.

— Что?

Из-за шума волн Генри задался вопросом, верно ли он расслышал.

— Твоя группа крови — первая отрицательная. А у Гранта — вторая положительная. У отца со второй положительной группой никаким образом не может быть сына с первой отрицательной… А вот у Наоми как раз вторая положительная.

— Ерунда! — возразил Генри. — Существуют случаи… очень редко, но они существуют…

— Да ну? Один шанс на сколько миллионов? Ну хорошо, допустим, так и есть. За исключением того, что старый добрый Даг — помнишь Дага? ваш сосед и лучший друг твоих мам — никогда не слышал о Мередит… И что, по его словам, когда тебя усыновили, тебе было не два-три года, а семь. А спорим, что если сделать сравнение ваших с Грантом ДНК, результат будет отрицательный? Твоих родителей звали Джорджианна и Тим Мерсеры. Они умерли — утонули, когда тебе было семь лет. А из того, что ты не сын Гранта, но ребенок, которого носила Наоми, — его внук, я сделал вывод, что фрагмент ДНК Гранта у эмбриона не от тебя, а от нее… Наоми доверилась тебе, не так ли? Сказала, что она дочь Гранта Огастина, и поведала историю Мередит, своей матери, так ведь? Но в таком случае, если придерживаться этой версии, по какой причине Мередит заставила Гранта поверить, что у него сын, а не дочь?

Генри упрямо молчал, не произнося ни слова, и стучал зубами.

— Может быть, по той же причине, по которой она не переставала убегать, прятаться и по которой сменила имя, — продолжил Джей. — Чтобы защитить ребенка, чтобы помешать Гранту найти его… найти ее в тот день, когда это взбредет ему в голову. Мередит знала, какими средствами он располагает. Очевидно, это многое меняло, раз с самого начала Грант Огастин искал мальчика вместо девочки. На языке военных это называется ложная цель, контрмера. Более того, она знала, что у него уже есть три дочери и что он мечтал о наследнике мужского пола. И вот, возможно, одним прекрасным утром она купила одежду для трехмесячного мальчика, нарядила в них трехмесячную Наоми и сделала фотографию с этим идиотским комментарием на обратной стороне — в таком возрасте трудно отличить мальчика от девочки, верно? — чтобы совершить некое… отмщение.

Это было мгновение, когда Генри решил действовать: мгновение, когда Джей ожидал этого меньше всего — именно потому, что не сводил с Генри глаз, — мгновение, когда светящаяся стрела, бьющая из-за спины юноши, временно ослепила Джея, заставила его поднять руку, в которой было оружие, чтобы не ослепнуть окончательно.

Генри знал, что у него есть лишь полсекунды форы: крохотный промежуток времени, когда Джей не будет знать, действительно двигается парень или это оптический обман из-за светящейся кисти и дождя. Он ударил Джея. Прямо в лицо. Затем бросился на оружие. Но Джей уже понял его маневр и, несмотря на боль, вызвавшую у него крик ярости, держался. Взрослый и подросток схватились: каждый тащил пистолет к себе, схватившись за него скользкими пальцами. Свободная рука Джея искала глаза Генри, будто лапа хищника, раздирая лицо, по которому стекала вода. Генри же лупил кулаком по ребрам Джея, одновременно колотя коленями ему по ногам. Затем они соскользнули вниз и упали на дно лодки, зацепившись за кормовую часть. Генри почувствовал, что его затылок яростно ударяется о борт. Лежа на палубе, наполненной водой, он получил столько же ударов, сколько нанес. Удары Джея были более точными, более разрушительными, но, к счастью для Генри, ему не хватало места и они слишком тесно были прижаты друг к другу. Наконец Генри изо всех сил укусил Джея за запястье, пытаясь найти вены. Взвыв от боли, тот выпустил оружие, которое упало на палубу. Генри бросился на противника. Он сделал поворот на сто восемьдесят градусов, направив оружие на Джея, когда тот уже собирался броситься в ответ.

— Грязный маленький ублюдок! Ты разодрал мне руку! — прорычал Джей.

— Заткнись! — крикнул Генри с колотящимся сердцем. — Назад! Назад!

Джей послушался, отступив к кабине на корме. Он держался за лодыжку.

— Вот дерьмо! Я подвернул ногу!

— Не шевелись больше!

Глаза Генри сверкали новым блеском. Он увидел луч надежды. Надежды выйти живым из переделки этой ночи, надежды спасти то, что еще можно спасти. Голова кружилась, сердцебиение было слишком быстрым, тело горело в тех местах, куда попали удары Джея. Тот сейчас неотрывно смотрел на ствол пистолета. Из его носа стекала кровь, пачкая свитер.

— Это Наоми тебе рассказала всю историю, верно? — продолжил Джей, будто не произошло ничего из ряда вон выходящего. — Думаю, она, в свою очередь, узнала это от своей матери… Перед тем как поселиться на Гласс-Айленд, Наоми и Мередит жили в индейской резервации ламми. Два закрытых сообщества, два места, куда не так-то легко проникнуть и где чужак не останется незамеченным. Нам стало известно: когда ее отец с матерью вернулись на территорию резервации после трех лет в Джорджии, Наоми было два года. Он представил ее как свою дочь. Ведь в то мгновение, когда она рассказала тебе свою историю — или чуть позже, — у тебя в сознании и проросло какое-то семечко? Семечко жадности и план преступления… Стать никогда не существовавшим наследником мужского пола… Но для этого надо было, чтобы ушли со сцены настоящая наследница и все, кто знает правду: Наоми, ее мать, твои приемные матери… Вот и твой мотив.

Генри ничего не сказал. Он размышлял. Обдумывал каждый вариант. Права на ошибку больше нет. Сейчас необходимо сыграть осторожно, но надежда оставалась. Подлинная надежда. Между тем Джей продолжал говорить.

— Однако ты, должно быть, знал, что рано или поздно Грант захочет сделать сравнительный анализ ДНК — анализ, результат которого, конечно, будет отрицательным. Наверняка ты долго размышлял над этим камнем преткновения в своем плане… И вот Наоми объявляет тебе, что беременна. Это же шансище! — Морщась, Джей потер лодыжку. — Должен сказать, что ты на удивление изобретательный парнишка, ты моментально понял последствия этой беременности. Ты понял, что это случай, который больше никогда не представится. И вдруг ты увидел решение: если б только удалось сделать так, чтобы был проведен анализ не твоей ДНК, а… вашего ребенка! Ведь это ты послал открытку Марте Аллен, не так ли? Наоми рассказала тебе историю Марты — этой храброй Марты, помощницы Гранта, которая помогла ее матери скрыться: историю дружбы, которая связывала Марту и Мередит… К тому времени ты уже знал, кем является твой так называемый отец и какими средствами он располагает: средствами самого могущественного и самого грозного правительственного агентства мира. Ты сказал себе, что за Мартой обязательно должны следить. И вот сначала ты этой открыткой привлек наше внимание к острову, а затем — слегка удостоверившись, что это не ускользнуло от нашего внимания, — убил Наоми. Убийство на острове в такой момент! Неизбежно интерес сосредотачивался на тебе — главном подозреваемом и парне жертвы. К тому же ты был уверен: еще больше, чем убийство, наше внимание обязательно привлечет твой аккаунт. Начать с того, что ты сам — приемный ребенок, которому так называемые мамы запрещают выкладывать свои фотографии на «Фейсбуке», у тебя точно такой возраст, какой нужен, и никто на острове не знает, откуда ваша семья прибыла на самом деле. У тебя просто идеальные данные, чтобы быть сыном Гранта Огастина. Ты знал, что патологоанатом обнаружит беременность Наоми и эта информация дойдет до моего босса. Разумеется, как ты и предвидел, он не мог противиться искушению сделать сравнительный тест своей ДНК с ДНК эмбриона. Должен сказать, ты проявил поистине дьявольскую хитрость. Ведь Грант не собирался брать для сравнения ДНК его матери, нет! Чего ради? Ведь он искал сына, а не дочь. Ему просто необходимо было знать, что этот эмбрион — его внук, чтобы подтвердить то, что уже заподозрил. Какая блестящая хитрость!

— Спасибо, — спокойно произнес Генри, изобразив улыбку.

Над их головами через одинаковые промежутки времени проходила светящаяся кисть. Мужчина и подросток сидели друг напротив друга, на дне качающейся лодки, промокшие до костей. Джей потирал то лодыжку, то окровавленное запястье, на котором виднелись следы зубов Генри. Или же вытирал кровь, которая выступала на его лице, смешиваясь с дождевой водой.

— Все почти сработало. Как и всякий стандартный сравнительный анализ ДНК, этот заключался в исследовании некоторого количества генетических маркеров. Эти маркеры, которые используются в криминалистике, как ты знаешь, не говорят совершенно ничего о самом человеке — не больше, чем отпечатки пальцев. Неизвестно, блондин это или брюнет, голубые у него глаза или карие… Короче говоря, блистательный Грант Огастин со всеми своими прослушиваниями и системами безопасности оказался в ловушке, которую расставил ему шестнадцатилетний парень! Снимаю перед тобой шляпу.

Джей наклонил голову, пристально глядя на ствол пистолета, который Генри поднял на несколько сантиметров.

— Даже не думай, — сказал он.

— В чем ты проявил очень большую ловкость — это устроив так, чтобы все сцены твоей истории, которые могли быть подтверждены другими свидетелями, являлись предельно точными. А те, свидетели которых мертвы, или те, где ты был один, переписал по своему усмотрению. Как, например, та очень трогательная сцена, где твои матери якобы рассказали тебе о Мередит и Гранте. Или телефонный разговор, произошедший вчера у тебя с матерью. Тот, где она тебе во всем призналась. Полиция подтвердила, что такой звонок действительно имел место. Вот только так получилось, что ты сказал ей выйти в сад и воспользоваться своим секретным телефоном, чтобы никто не смог подслушать разговор. О чем вы говорили? Там ты на нее и набросился, вдали от посторонних взглядов? Также готов спорить, что на Оутсов донес не Шейн, сделав анонимный звонок в полицию, а ты, Генри… Ты рассчитывал так или иначе выставить их убийцами своих матерей, и тебе это удалось. Это еще не считая того, что произошло на верхушке маяка. Все же, встав поперек дороги этим выродкам, ты здорово рисковал… А когда появились Старик и другой его сын, ты сделал вид, будто только что прибыл в лодке после всех событий, хотя уже какое-то время там находился. Ведь это ты поджег дом, и ты их убил…

— Это каким же надо быть чудовищем, — усмехнулся Генри. Внезапно в его голосе послышались такие дерзкие нотки, что Джей вздрогнул. — Они считали себя моими мамами… Что они о себе возомнили? — Джей увидел, как лицо подростка сделалось жестким. — Они никогда не были мне родителями! — выкрикнул он с неожиданной горячностью. — Никогда! Я их ненавидел. Они держали меня в клетке на этом сраном острове, словно я — какое-то чудовище… Они думали, что любят меня, но я прекрасно видел в их взглядах страх передо мной. Уже в Лос-Анджелесе они стыдились меня. Лив даже однажды сказала, что жалеет о том, что усыновила меня. Она тогда не знала, что я ее слышу…

— Они всем пожертвовали, все бросили ради тебя.

— Вы что, пытаетесь пробудить во мне чувство вины?

— А эта идея держать деньги, которые ты вымогал у жителей острова, в хранилище своей матери и сделать вид, будто затем нашел их! Один из наших людей недавно освежил память охраннику в мебельном хранилище: теперь он утверждает, что ты приезжал два раза… Или идея выслеживать Таггерта, а затем и Даррелла Оутса из-за кусочка пазла, который ты сам и подбросил на этот пляж! Конечно, ты уже знал, что вы с Чарли найдете в компьютере Таггерта… Мы везде понемногу покопались. Даже несмотря на умение заметать следы, Генри, ты в этом не так искусен, как думаешь. Но все же ты чертовски одаренный хакер. Очевидно, ты уже долгие годы развлекаешься, залезая в компьютеры соседей и прочих жителей вашего чертова острова. Ты знал все, или почти все, об обитателях Гласс-Айленд задолго до нас. Ты и есть тот шантажист… Должно быть, ты здорово веселился все это время.

— Не вам бросать в меня камень, — возразил Генри.

В его глазах полыхали новые огоньки. Теперь он совсем не выглядел испуганным. Незаметно лицо его изменилось, теперь это он был похож на хищника.

— Очко в твою пользу, — согласился Джей. — А Наоми — ведь это ты нанес ей все эти шрамы, не так ли?

Джей увидел, как губы подростка скривились.

— Наоми… Она все принимала слишком всерьез и так меня боялась… До сих пор не могу поверить, что ей хватило смелости порвать со мной в тот вечер на пароме! Знаете, это и послужило последней каплей для моего решения. Как вы и сказали, я тогда все предусмотрел, но это оставалось чисто умозрительным сценарием, понимаете? Просто моя фантазия. Даже когда я послал эту открытку, я не был уверен, что пойду дальше, я хотел просто… посмотреть, что будет, к чему нас это приведет. Но когда Наоми заявила, что хочет порвать со мной, я сказал себе, что она сама определила дальнейшие события.

Джей прочел на его лице высокомерие и услышал ликование в голосе.

— Не знаю точно, с какого момента она поняла, что находится в опасности. Может, когда я проявил слишком большой интерес к ее истории… или когда они с матерью тоже, в свою очередь, получили электронное письмо от шантажиста. Наоми наводила справки обо мне, всюду совалась… Даже поучаствовала в вечеринке этого урода Хардинга, чтобы посмотреть, не хожу ли я туда! И вот, чтобы ее наказать, я начал скарифицировать ее. Сначала маленькие разрезы то тут, то там, затем все больше и больше… После я утешал ее, клялся, что всегда буду с ней, что есть только мы, — и тогда я действительно так думал. В то же самое время эта история с вашим боссом буквально преследовала меня. Я прекрасно видел, что здесь есть… некая возможность. Затем Наоми забеременела, и все потихоньку начало вставать на свои места.

— Что ты ей сказал в тот вечер на пароме?

С губ Генри не сходила язвительная улыбка. Демонстративная.

— Что сейчас я выкину ее за борт, что убью ее.

— Поэтому она и спряталась в туалете, — заметил Джей безразличным голосом.

— Значит, этой ночью вы собирались убить меня? — ухмыльнулся Генри. — Знаете, Джей, вы действительно опасный тип!

— Я привез тебя сюда не для того, чтобы убить, Генри.

— Да ну? Тогда для чего?

— Где она?

— Это еще кто?

— Мередит, мать Наоми. Где ты ее выбросил? В ту ночь у тебя было не так много времени, чтобы сделать это, учитывая, что тебе предстояло заняться самой Наоми. Значит, это где-то недалеко…

— У вас нет никаких доказательств, — качнул головой Генри. — И вы сейчас умрете.

— В самом деле? А что подумает твой… отец, не увидев меня завтра? Я не один в курсе дела, Генри. Ты не выпутаешься из этого так просто.

Надежда была как прилив: она приближалась и отступала.

— Ты хочешь быть сыном или нет? — внезапно спросил Джей.

В его правой руке появился какой-то предмет — маленький, черный, похожий на револьвер мелкого калибра. Но на этом расстоянии достаточно большой, чтобы поджарить Генри мозги. Джей наставил свое оружие на подростка. С самого начала пистолет был привязан к его лодыжке.

— Твой не заряжен, — добавил он.

Волны колотили в корпус лодки, дождь поливал пассажиров.

— Вы лжете!

— Нажми на спусковой крючок и увидишь.

Два черных дула смотрели друг на друга. Джей увидел, как Генри нажимает на спуск. Щелчок. Ничего не произошло.

— Вот видишь. Ну, так что? Хочешь быть сыном или нет?

— А?..

— Сыном Гранта Огастина. Ты так близок к цели…

Несмотря на то что света было маловато, Джей увидел недоумение в глазах Генри.

— С чего бы вам мне помогать?

— А почему ты думаешь, что я это делаю?

Джей все так же сидел на дне лодки, прислонившись спиной к одному из вращающихся сидений кабины управления, от которых отскакивали капли дождя; его маленький револьвер был направлен на Генри. В его глазах промелькнуло что-то похожее на пылкость, преданность… и любовь.

— Верность, братство — слова, которые тебе чужды, верно, Генри? — Джей заговорил до странности нежным и взволнованным голосом. — С этим человеком я вырос, как ты вырос с Чарли. Когда нам было по десять лет, мы были самыми лучшими друзьями на свете… Мы расстались только тогда, когда я поступил в морскую пехоту, а твой отец — в университет. Я утверждаю, что это мой самый лучший друг — и в такой же мере мой босс. Твой отец из того разряда людей, которыми невозможно не восхищаться… или завидовать, в зависимости от темперамента. Я им не восхищаюсь, — уточнил Джей, — но я ему предан. Я знаю, что твой отец меня никогда не оставит, так же как я никогда его не предам. Потому что жизнь нас так свела, понимаешь?

Очевидно, Генри не понимал. Должно быть, он спрашивал себя, почему Джей без конца повторяет слово «отец», не новая ли это ловушка — как та, когда он сделал вид, будто обезоружен, чтобы побудить Генри раскрыть свою игру.

— Я прожил всю жизнь, служа этому человеку, — объяснил Джей. — Каждый раз, когда он нуждается во мне, я был здесь. Должно быть, кому-то вроде тебя это кажется бессмысленным, но подумай: кто из нас в действительности является хозяином другого? Для него я пожертвовал всем, для него делал наихудшие вещи. Если я открою ему правду, это станет для него ударом, от которого он не оправится. У него было подозрение, надежда, хоть и крохотная, — однако он мог жить с этим… Но открыть такое: что у него никогда не было сына, что его дурачили с самого начала, что его дочь стала жертвой убийства… Через несколько дней состоятся выборы, очень важные для нас. Даже и речи не может быть о том, чтобы он оказался замешан в случившемся здесь. Итак, ты поедешь с нами, будешь играть свою роль, и когда выборы пройдут, ты будешь официально представлен как найденный сын Гранта Огастина. Не беспокойся, я тебе помогу. У тебя такие возможности…

— Так это вы дергаете за ниточки, — проговорил Генри.

Джей улыбнулся.

— А разве я не делал это всегда? — Он внимательно вглядывался в туман. — Но есть одно условие…

Лицо Генри снова приняло недоверчивое выражение.

— Ты должен сказать мне, где она. Я хочу сам удостовериться, что тело Мередит не всплывет.

Джей увидел, что Генри размышляет.

— Поторопись. У нас не вся ночь впереди.

— Она недалеко отсюда, сейчас покажу вам.

Мужчина сделал Генри знак сесть за руль. Тот толкнул рычаг до упора, нос лодки поднялся из воды. Суденышко сделало разворот. Взмыло на волнах, вибрации мотора отдавались в корпусе. Далеко плыть не пришлось.

— Здесь, — сказал Генри, глядя на скалы в десятке метров от них.

Он указал на небольшой мыс, который заканчивался полосой больших поблескивающих скал, вдающихся далеко в море, куда трудно добраться, кроме как по воде. Остановились они в десяти метрах от места. Из-за пелены дождя появились деревья, застывшие в скорбных позах, и несколько елей и сосен над валунами.

— Она там… на глубине… Я положил ей в карманы груз…

Джей обвел кабину стволом пистолета.

— Там есть гидрокостюм. Готовься. Сейчас ты поднимешь ее.

* * *

Генри растерял всю самонадеянность. Ему было страшно. Он погрузился в темноту, держа в руке водонепроницаемый фонарик. Единственный звук, который раздавался, — это звук дыхания на вдохе и бульканье пузырьков, когда он выдыхал.

Генри спускался медленными гребками и старался регулярно сглатывать слюну, как посоветовал Джей. Наверху прожектор не менее тридцати сантиметров диаметром был сначала направлен в глубину, и Генри видел в пятне света водоросли и мелких рыбешек. Затем там, на поверхности, Джей выключил свет — иначе их было бы легко обнаружить, — и Генри продвигался вперед в узком коридоре света. Он начал ощущать давление толщи воды на барабанные перепонки. Он был превосходным пловцом, но погружался с аквалангом не больше трех раз в жизни; самый недавний — когда он сопровождал Мередит в ее последнее путешествие. И тело матери Наоми находится на глубине двадцати метров. Надо будет поднимать его осторожно, не поддаваясь панике, угрожающее присутствие которой уже чувствовалось.

Подросток не осмеливался думать о существах, которые наверняка смотрели на него из темноты, за пределами его поля зрения. Его поразила еще одна мысль: что, если Джей собирается убить его, как только заполучит труп? И его обещание — всего лишь блеф? На мгновение Генри захотелось удрать. И сдаться полиции… Но вдруг Джей и это предвидел? Может быть, здесь прячется парень с пистолетом или же за этим районом следит дрон. А может, все сразу…

В свете фонаря плавало множество соринок, крутясь вокруг друг дружки то в одном, то в другом направлении, в зависимости от течения, будто их приводил в движение невидимый маятник. Наконец луч фонаря достиг дна. Это дно напоминало зловещую сцену, жестоко пробужденную белым светом, но окруженную темнотой.

Все выглядело бледным и бесцветным, как на передержанной фотографии, но едва фонарь перемещался, освещенный участок снова погружался в самую непроглядную тьму. Генри заметил рыбу, которая походила на обычную палку с двумя глазами по бокам, и что-то вроде сороконожки посреди водорослей и камней. Затем он увидел ее.

Смутный образ заставил его дыхание участиться. Она была такой, какой он ее оставил: скрытой от взглядов досками. Покачиваясь, подросток подплыл и поднял их одну за другой. Он освободил ее карманы от миниатюрных гантелей, которые тогда туда положил. Во время этой операции Генри избегал смотреть на ее пустые глаза, призрачное лицо и колышущиеся волосы. Тем не менее ему пришлось взять ее на руки. От ощущения веса мертвого тела дрожь пробежала по всему позвоночнику под неопреном гидрокостюма. Дыхание начинало становиться чуть затрудненным в клапане, когда Генри поднялся к поверхности, но все же он позаботился о том, чтобы контролировать скорость подъема и двигаться медленней пузырей, которые производил. Он делал все, чтобы не видеть мать Наоми, направляя фонарь в другую сторону. Но та была всего лишь в нескольких сантиметрах от него — ее бесформенное распухшее лицо, ее бледная, будто восковая кожа, ее сильно раздувшиеся живот и грудь. Волосы покойницы танцевали в воде, словно водоросли, и задевали его маску. Толпа маленьких рыбок-падальщиков, извиваясь, следовала за ними, как группа заядлых фанатов. Ее лодыжки и запястья так и были связаны рыболовной сетью.

Во время этого медленного подъема, в этой вынужденной близости с мертвой, Генри прошел множество стадий: ужас, отчаяние, отвращение, смирение, нетерпение…

Когда же, наконец, он показался на встопорщенной дождем поверхности, Джей снова включил прожектор, и парень тут же ослеп после недолгого пребывания в темноте. Зажмурившись, ничего не видя, он толкнул тело наверх, и Джей подтянул его к себе, освобождая пловца от груза. В это самое мгновение Генри ясно понял, какой отныне станет его жизнь: он во всем будет зависеть от доброй воли Джея, который схватил его и поднял на борт лодки, помог избавиться от маски, вентиля и баллона. Они посмотрели друг на друга. Генри испытал странное ощущение, когда Джей искоса взглянул на него. Затем он принес черный нейлоновый чехол, с одной стороны закрытый на молнию, достаточно большой, чтобы поместить человеческое тело. Они спрятали в него мертвую Мередит, а затем перенесли все в кабину.

Снова оказавшись на свежем воздухе, Генри поспешил к борту, наполовину свесился через него, и его вырвало в океан. Услышав плюхающие звуки того, что выливалось из его горла и плавало на водной поверхности, он вздрогнул. Генри споласкивал рот морской водой, пытаясь отдышаться, когда перед ним появился Джей.

— Начиная с этого мгновения ты — сын Гранта Огастина. И будешь им до самой своей смерти… То, что произошло этой ночью, никогда нигде не проявится. И знай: на тот случай, если тебе когда-нибудь придет в голову устранить меня, чтобы никто больше не узнал правду, я подстраховался.

По всему телу Генри пробежала дрожь. Не глядя на него, Джей внимательно всматривался в туман над его головой.

— Ну вот, за одну ночь ты разбогател и стал сыном могущественного человека с лучезарным будущим впереди. Тогда почему же такой похоронный вид?

— Вы меня никогда не отпустите, верно? — произнес Генри, поднимая на него глаза.

— Ну, ты же не думал, что тебе удастся так легко выкрутиться?

После окончания

Два года спустя

Шумы. Звяканье, треск, череда звуков, будто кто-то плюет. Затем резкие пронзительные свистки, которые эхом разносятся по заливу, скрежет, похожий на звук трения о поверхность наполненного воздухом шара. Скрежет на высоких частотах. И плеск воды, волн.

Сидя в своем каяке, я вглядываюсь в туман. Тишина. Я сдерживаю дыхание. Появляется черный плавник, два, три, четыре — и, наконец, семь… Мое сердце бьется все быстрее. Медленно появляются большие хищники в черно-белом, выстроившись в ряд, словно для сражения. Их закругленные плавники рассекают морскую гладь.

Утро 29 декабря.

Снег шел накануне и продолжает идти.

Вокруг каяка крутятся белые хлопья, затем море проглатывает их.

Я поднимаю глаза к дрону наверху в белом небе.

Даже не видя его, я знаю, что он здесь.

На всякий случай я приветственно машу рукой в небо. Я представляю себе, как Джей улыбается, сидя перед экраном. Или, может быть, не улыбается. Даже его, может быть, там и нет, достаточно возможности, что он сейчас за мной наблюдает…

На секунду меня посещает мысль грести до косаток, поспешить к ним и заставить броситься на меня… Затем искушение проходит. Разве я не веду жизнь, о которой мечтал? Я добился всего, чего хотел: не собираюсь же я отказываться от всего этого — верно, Джей?

Странно. Мне так хотелось этой жизни… но она совсем не похожа на то, что я раньше представлял себе.

Конечно, есть и хорошее: выезды с отцом в лимузине, карманные деньги, своя комната и лошадь, которую я получил на Новый год. Но есть и другое. Есть Джей. Каждый раз, когда я пытаюсь выкроить себе маленькое пространство свободы, что-то выстроить, Джей с помощниками уничтожает это, как гадкие мальчишки, растаптывающие песчаный замок.

Как в тот раз, когда я встретил ту девушку на факультете.

Не самая красивая, не самая умная, просто девушка как девушка, симпатичная и забавная… Только представьте себе: вы самый одинокий студент в кампусе, потому что кто-то в тени распускает о вас мерзкие сплетни. Вдруг вы встречаете эту девушку, которая чудом не слышала их, и… вы чувствуете, что отчаянно нуждаетесь в близком человеке, что вы мучительно страдаете от одиночества.

Эта девушка была как… солнечный луч — понимаю, самый избитый штамп, какой только может быть. Но тем не менее так и было. Несколько дней я испытывал чувство, что оживаю благодаря этой девушке, на которую раньше даже не посмотрел бы. Мне было хорошо с ней. Жизнь, как я понял, может быть простой.

До того самого вечера, когда она захотела знать больше. Мы занимались любовью; я знал, что Джей или кто-то другой сейчас слушает нас, но мне уже давно от этого было ни жарко ни холодно. Я даже думал, что меня забавляет, когда благодаря мне она кричит в их микрофоны, а они вынуждены это слушать. Я зажег косяк, передал ей, и она сказала:

— Генри, я хочу знать о тебе все.

«Вот ведь дерьмо», — подумал я. Я даже не воспользовался своим обычным враньем. Для меня это было как пощечина.

— Лучше не стоит, — покачал я головой.

Ее это не остановило, даже наоборот. Она села на меня; ее бело-розовые груди в форме конусов и циркониевая сережка в пупке оказались прямо перед моим лицом.

— Я не слезу отсюда, пока ты мне все не расскажешь. — Я ласкал ее. — Я… хочу… все знать… черт, да… не останавливайся…

Меньше чем через пять минут зазвонил мой телефон.

— Прогони ее, — сказал Джей. — Выстави вон и скажи, чтобы никогда больше не приходила. Дай ей оплеуху, сделай ей больно, если подобное тебя развлекает, но прогони ее.

— А если нет, то что? — поинтересовался я.

— Генри, с кем ты говоришь? — спросила Амбер.

— Если нет, с ней произойдет несчастный случай, — ответил Джей в телефоне.

— Так давайте, вперед! Сбейте ее машиной, сбросьте с моста, посадите на иглу! А может, мне вообще на все наплевать? — заорал я и разъединил вызов.

— Генри, кто это был? — настаивала Амбер, уже почти в истерике.

На следующий день мне позвонили. Это была она.

— Грязный ты ублюдок, сукин сын, — процедила Амбер. — Никогда больше не хочу тебя видеть.

Я даже не осмелился спросить у нее почему. Потому что я знал. Я заранее знал, что это было бы отвратительно. И что я не смогу это отрицать. Дело в том, что корпорация «Вотч Корп» располагает компьютером, который умеет воспроизводить слоги, произнесенные вами, и говорить вашим голосом. Также они умеют подделывать видео. Манипулировать электронной перепиской. Подделывать фотографии… Они могут заставить кого угодно поверить чему угодно…

Моя сегодняшняя жизнь

Мой «отец» — восхитительный человек. Все в нем наполняет меня гордостью: его властность, обаяние, ум. Но иногда он держится как отстраненный и очень занятой отец. Теперь, заполучив меня, он не прилагает столько усилий — за исключением праздников, моих дней рождения и тех моментов, когда ему самому вдруг захочется пообщаться. Но Джей… Это будто ненормальная мать, настоящий параноик, который все время только и делает, что следит за каждым вашим движением, предугадывая каждую погрешность в вашем поведении. Я знаю, что мое студенческое жилище нашпиговано микрофонами, как и моя машина, телефон, компьютер, — и, возможно, не только мои, но и моих преподавателей. Я знаю, что во все мои предметы одежды и учебные принадлежности вмонтированы микрочипы. Возможно, какой-то из них засунули мне под кожу, когда я спал, кто скажет наверняка… В ванной комнате я внимательно осмотрел свое тело, но ничего не увидел. У меня нет друзей: Джей за этим следит. Он распускает обо мне слухи…

Я изучаю политические науки. Это выбор не мой, а Джея — но, конечно, мне пришлось заверить отца, что это у меня возникло такое желание. Я хороший студент, очень стараюсь, но понятия не имею, почему преподаватель по конституционному праву невзлюбил меня. Он меня ненавидит, это заметно. Он делает все, чтобы унизить меня перед другими. Мне так хочется подкараулить его после занятий и заставить проглотить свою наглость…

Остальные студенты меня тоже не любят. Я вижу это по тому, как они смотрят на меня, когда я иду мимо, по их насмешкам, шепоткам… по моему одиночеству в университетской столовой.

* * *

Не знаю, что за слухи ходят обо мне, но я знаю, что они существуют, — и знаю, что это снова по вине Джея. Таким образом, чем больше я изолирован от остальных и одинок, тем проще ему следить за мной. Чем больше все остальные ненавидят меня, отстраняются, тем проще его работа. Разумеется, я не имею права попытаться узнать, что они говорят. Или взломать их компьютеры… Всего лишь искать то, что необходимо для учебы… Также у меня нет права посещать интернетовские форумы, чтобы изливать душу перед такими же одиночками: когда я это сделал в последний раз, мой телефон зазвонил через десять секунд.

А после происшествия с Амбер — и разговаривать с девушками.

Джей не показывается. Вернее, показывается, но не часто. Впрочем, иногда, может быть, когда чувствует, что я вот-вот не выдержу, что я уже готов сломаться, он будит меня посреди ночи:

— Спускайся, я внизу.

Я спускаюсь.

— Чего ты хочешь, Джей? Сейчас три часа ночи.

— О, я никак не мог заснуть, вот и подумал, отчего бы не повидать своего старого приятеля Генри… — Он кладет мне руку на плечо. — Пойдем, я тебя приглашаю выпить по стаканчику в одном замечательном местечке.

В такие моменты мне очень хочется его убить, но он имеет надо мной власть и прекрасно это знает. Он хочет, чтобы я по-прежнему понимал, что он меня контролирует. Но еще он хочет помешать мне сделать глупость. И в течение нескольких часов ведет себя так, словно он мой лучший друг, — а, может быть, так оно и есть…

Странное дело: в конце концов я начал его ценить. Джей ничего не делает даром, это не в его стиле. Он действует не из-за жестокости, а по необходимости. Я прекрасно понимаю, что становлюсь все более и более зависимым от него — материально и психологически. Стокгольмский синдром? Возможно… Но Джей может вести себя и как настоящий цербер. Как в тот раз, когда я зашел в одну лавочку, где переоделся во все новое и выбросил старые шмотки в мусорный контейнер, а затем отправился пешком туда, где можно напиться и воспользоваться услугами проститутки. Тем же вечером какие-то парни взломали мою дверь и исколотили меня, прямо посреди ночи. После чего ко мне пришел Джей.

— Дай мне свою кредитную карту, Генри. Теперь ты будешь получать свои карманные деньги от меня.

Или в тот раз, когда мне позвонил Чарли. Я ушам своим не поверил, услышав по телефону его голос.

— Привет, — сказал мой старый друг. — Как ты?

Я промолчал. Он напал безо всяких предисловий:

— Я в Вашингтоне!

Эта новость вызвала у меня удивленный свист.

— С родителями… на три дня… вот я и решил, что мы можем воспользоваться этим, чтобы увидеться. Что ты об этом скажешь?

— Скажу, что это великолепная мысль! — ответил я, почувствовав, что сердце вдруг стало легким, как мыльный пузырь. Как же мне не хватало Чарли все это время…

Он засмеялся.

— Черт, как здорово слышать твой голос, приятель!

Чарли не видел, как мои глаза наполнились слезами — вдруг, без всякого предупреждения.

— Ага… ага… ты охрененно прав, старик. Как ты нашел мой номер?

— В «Сиэтл таймс» была статья о тебе, где говорилось, что ты изучаешь политические науки в университете Джорджа Вашингтона, мистер Огастин…

Чарли позвонил на факультет, и ему пришлось сделать несколько десятков звонков, прежде чем служащая снизошла до того, чтобы дать мой номер.

— Ладно, сегодня вечером в шесть, в баре «Черчилля»: это наша гостиница, ты ее знаешь?

— Заметано…

Я растянулся на кровати и в течение нескольких долгих минут предавался своим лучшим воспоминаниям. Наши каяки скользят по морю, наши обнаженные до пояса тела нагреты солнцем, и взрывы нашего смеха эхом отражаются от поверхности воды, встречи «Клуба неразлучных Ист-Харбор» в магазине «Кен & Гриль», крещение в реке… Лето, когда мне было тринадцать лет; мы с Чарли проходим каждый метр этого проклятого острова, проезжаем его на велосипеде, бежим, спотыкаемся, ползем, плывем, ныряем — две родственных души, два брата — по крайней мере, как я думал…

— Это неудачная мысль, — заявил Джей, когда я ему об этом сказал.

Но на этот раз я проявил твердость.

— И что ты собираешься сделать? Связать меня? Я пойду, нравится тебе это или нет.

Не знаю, что они в тот день подмешали мне в еду, но за два часа до встречи меня начало полоскать с обоих концов и трясти как в лихорадке. Я все-таки потащился, с волосами, прилипшими к покрытому испариной лбу, весь дрожа и с желудком, будто наполненным цементом. Но от встречи все равно пришлось отказаться, когда меня вытошнило прямо на перрон метро. Вовремя появившийся полицейский проводил меня домой.

После этого они изменили мой телефонный номер, и когда я попытался дозвониться с него до Чарли, автоответчик сообщил, что этот номер не обслуживается. То же самое и с магазином «Кен & Гриль». Они что, спалили его? Или воспользовались своими связями с телефонными компаниями? На этот счет у меня нет ни единой мысли.

В прошлом месяце у меня нашли псориаз на коже головы, на запястьях и ступнях.

— Это от стресса, — пояснил доктор.

Месяцем раньше было другое.

— Снижение иммунной защиты, — сообщил доктор. — Можете оценить свой уровень стресса, мистер Огастин?

Все остальное время Джей соблюдает сдержанность. Но я знаю, что он здесь. Чувствую, как он неотступно следит за мной. Даже когда я сплю, он здесь: можно подумать, что сам он никогда не спит. Я его пленник — другого слова не подберешь. Свобода. До недавнего времени я не знал смысла этого слова. Это могут понять только те, кто ее лишен. Я знаю, что у меня больше никогда не будет нормальной жизни. Больше никогда я не смогу любить, дышать, жить, как раньше… Моя жизнь будет лишь долгой пародией на то, о чем я мечтал, — Джей об этом позаботится. «Хочешь вернуть все назад, Генри? Снова стать маленьким мальчиком на своем острове? Об этом надо было думать раньше. Напоминаю: твои мамы мертвы. И, кстати, позволь сообщить новости о Чарли, Джонни и Кайле… У них все хорошо. Они понемногу приходят в себя. Иногда говорят о тебе; не так чтобы очень часто, но все же…»

Он думает, что держит руку на пульсе. Но однажды он ослабит контроль. Однажды мой час настанет. Сам того не понимая, Джей научил меня самому важному: терпению.

Если, конечно, он и этого не предусмотрел: моя случайная смерть через некоторое время, разумеется, повергнет Огастина в траур, но, по крайней мере, несколько лет у него был сын. Да, так и должно быть. Я представляю собой угрозу, и Джей не может позволить, чтобы это зашло слишком далеко.

Сегодня это страх. Страх перед завтрашним днем. Страх перед Джеем. Я постоянно должен быть настороже. Я чувствую, как день за днем во мне все больше разгорается паранойя, мой разум никогда не отдыхает. На каждом шагу мне кажется, что за мной кто-то следит. И, несмотря на все, я должен притворяться перед своим отцом. Это моя часть договора: притворяться счастливым, делать вид, что у меня все хорошо и я доволен жизнью. Это самый худший ад.

* * *

В конце концов я вернулся на остров. В последний раз. Дженнифер Лоуренс даже не пришлось меня убеждать. Сам не знаю почему. Я поговорил об этом с отцом, и тот спросил:

— Ты уверен, что это не будет слишком болезненно?

Я удивился еще больше, когда Джей не запретил мне туда ехать, хотя и не советовал этого делать. Но в конечном итоге мой отец оказался прав: это и вправду болезненно…

Я делаю последний гребок, сдираю юбку с каяка и вылезаю из него, чтобы ступить на крохотный пляж рядом с пристанью, под которой висят ледяные сталактиты. Стаскиваю комбинезон, с него капает. Небо такое белое, такое девственно-чистое, что я чувствую себя очищенным от всех своих грехов.

Почерневшие руины нашего дома наверху — над набережной и лестницей — исчезли; они дочиста убраны бульдозером. Со стороны дороги есть табличка «продается», она там уже больше года. Этим утром снег покрыл пустующий участок, как пластырь — свежую рану. На рассвете весь остров, парализованный и пребывающий в летаргии, кажется огромным ледоколом. Ели отяжелели от снега. Пройдя мимо магазина «Кен & Гриль», я увидел, что его крыша белая, как и перекресток Мейн-стрит (в верхней ее части) и Юрика-стрит, где первые машины уже оставили черные следы.

Подняв каяк на плечо, я взбираюсь по ступенькам, второй рукой держась за холодное дерево перил. Бросаю последний взгляд назад, на пролив, на море, на другие острова, которые едва угадываются сквозь метель, и мне приходится сдержать настоящую слезу. Обхожу пустое пространство, где был дом, и вижу в этом метафору своей нынешней жизни. Меня едва не тошнит. Я укладываю каяк, сажусь в машину, взятую в прокате, и возвращаюсь к Ист-Харбор.

Мой телефон звонит. Кто-то поменял звонок на песню «Прощай, дорога из желтого кирпича» Элтона Джона.

Не пора ли тебе приземляться,

Возвратившись издалека?

Надо было на ферме остаться,

Вняв словам своего старика.

«Джей, сукин ты сын», — думаю я. Безусловно, на линии никого нет. Но послание куда ясней.

* * *

Когда я прибываю в Ист-Харбор, снег становится еще гуще. Я делаю поворот перед магазином «Кен & Гриль», чтобы спуститься по Мейн-стрит к порту, и у меня снова ком в горле. Я медленно еду по белой улице. Я отпустил бороду, на мне кепка, и я еду на машине из проката с запотевшими стеклами, вокруг которой кружится снег: маловероятно, что кто-нибудь меня узнает, но невозможно сказать наверняка.

Пока я неспешно продвигаюсь по обледенелому шоссе, каждая подробность, каждая новогодняя витрина пробуждают в памяти какой-то случай, воспоминание.

Я въезжаю на парковку и как раз здесь вижу его.

Чарли.

Еще немного, и я его не узнал бы. Забавно: он тоже отпустил бороду. И похудел. Чарли возвращается из бара «Чистая вода, мороженое, рыба» («Звоните и делайте заказ в нашем баре, 425-347-9823»), зажав в одной руке стаканчик с кофе, а другой держа под локоть девушку. Или скорее молодую женщину. Очень хорошенькую. Уверен, что не знаю ее. Они садятся в новенький внедорожник, Чарли за рулем. Он поворачивает голову налево и обращается к женщине, сидящей в соседней машине. Отсюда, где я нахожусь, за машинами, я едва различаю рыжие волосы и губы, которые двигаются. Кайла… Мой взгляд перемещается, рядом с ней я вижу затылок Джонни. Что-то в них обоих изменилось. Это видно даже отсюда. Они выглядят более взрослыми, безмятежно спокойными…

Они одержали победу в жизни, победу над несчастьем.

Я наблюдаю, как пассажиры машин переговариваются — и смеются. Как мы когда-то… Мой телефон звонит, я отказываюсь отвечать, он продолжает трезвонить. Наконец я его беру.

— Алло?

— Прекрасное зрелище, да? — говорит Джей. — Не садись на этот паром, Генри, слышишь? Возвращайся следующим.

Он разъединяет вызов.

«Пошел ты куда подальше, — думаю я. — Я не твоя собственность».

Как и приказал Джей, я пропустил машины, поднимающиеся на паром, и остался на парковке один. Ждать следующего. До него чуть больше часа… Мне не хотелось невзначай столкнуться с ними и рассказывать о своей сегодняшней жизни.

Ветер гуляет по пустынной парковке с моей прокатной машиной посредине, и силуэт парома удаляется по направлению к входу в бухту. Без сомнения, дрон, который кружит там, наверху, охватывает всю картину. Я представляю себе, как они сидят за тем столом, который мы всегда занимали. О чем говорят они — ставшие почти взрослыми?

И как долго я уже не разговаривал с кем-то своего возраста…

Благодарности

Я вспоминаю, как герой романа «Индейский киллер» Алекси Шермана (американского писателя, этнического индейца, родители которого принадлежали к народам кордален и спокан) высказывался о своем абсолютно неаутентичном бледнолицем профессоре по индейской литературе в университете в Сиэтле: «Как Уилсон мог демонстрировать такую подлинность и традиционность индейского народа, в то время как сам не был ни индейцем, ни приверженцем традиций? Здесь есть настоящие индейцы, которые пишут настоящие индейские книги: Саймон Ортиз, Роберта Уайтман, Люси Тапахонсо и другие».

Дело в том, что это не подлинный американский роман: это подлинная дань уважения американскому роману (а также американскому кинематографу), отданная французским автором. И в первую очередь это роман о подростковом возрасте и страхе перед взрослением — в некотором смысле это везде одинаково, где бы ни происходило. И в этом смысле он подлинный. Только в этом смысле — несмотря на приложенное усердие.

Чтобы создать свой вымышленный остров, я вдохновился четырьмя реально существующими островами: три из них находятся в штате Вашингтон: Оркас-Айленд, Сан-Хуан-Айленд и Уидби-Айленд. Четвертый — в каких-то восьмидесяти километрах на север, канадский, расположенный в Британской Колумбии, называется Бовин-Айленд. Это его рельеф с двумя небольшими горами более всего напоминает рельеф Гласс-Айленд, хотя на Оркасе тоже есть гора — гора Конститьюшн в государственном парке Морейн.

Здесь я должен поблагодарить всех, кто там — в Сиэтле, Белвью, Беллингхэме и Ванкувере — помог мне немного понять эти территории, просветил меня. Особенно хочу поблагодарить сотрудников правоохранительных органов — действующих и находящихся на пенсии, открывших мне двери и захотевших поделиться своим опытом: у них у всех разные мнения и точки зрения относительно своей страны, профессии, роли и деятельности правительства. Также они не несут ответственность за мнения и высказывания, которые я вложил в уста своих персонажей. Никоим образом.

Итак, спасибо Марвину Е. Скину, главному следователю по уголовным делам, руководителю ССРУ (Системы слежения в расследовании убийств) при офисе генерального прокурора штата Вашингтон.

Спасибо Майку Кейту, бывшему следователю полицейского департамента Белвью, президенту и председателю ордена «Голубые рыцари»; Верлину Л. Джадду, бывшему члену полицейского департамента Сиэтла, его супруге Донне Ли; спасибо им за прогулки по изумрудному городу и его окрестностям. Спасибо Бернду Киршнеру, сотруднику полицейского департамента Сиэтла, за многочисленные истории, Джиму Риттеру, который позволил мне забраться в патрульную машину. Я признателен Элисон Каль, бывшей нашим экскурсоводом в Беллингхэме; я перед ней в неоплатном долгу, так как это она помогла мне понять подростков и многое другое, крайне важное для написания этой книги. Я должен поблагодарить своего спутника Константина Пападакиса, добровольного помощника полицейских сил округа Уотком. Спасибо им обоим за вечеринки у «Грязного Дэна Харриса» и в «Дос Падрес»: палтус был восхитительный, а текила как нельзя более уместна.

В Беллингхэме я также благодарю шерифа Джеффа Паркса и Спенсера Коупа, аналитика по уголовным делам, работающего в офисе шерифа округа Уотком, за подробные рассказы о бандитских группировках. Моя признательность Робу Ноу, шерифу округа архипелага Сан-Хуан, который любезно позволил мне заглянуть в служебные помещения. Если кабинеты службы шерифа Гласс-Айленд имеют с ними некоторое родство, то персонаж Бернд Крюгер — ровным счетом никакого.

В Ванкувере я благодарю Майка Серве из службы защиты Канадской королевской жандармерии; я не забыл фантастическую историю о гонках на моторных ваннах — как жаль, что здесь такое не устраивают. И, что не менее важно, благодарю Карена Фроста, бывшего работника управления по борьбе с наркотиками и финансового отдела полиции Ванкувера, бывшего офицера полиции в индейских резервациях и маленьких городках Альберты, без которого ничего не было бы возможно. Ура Международной полицейской ассоциации, Карен! Спасибо Майклу и Джону, что приняли нас в своем замечательном «Уайлдвуд-Манор» на островах Сан-Хуан: рай для оленей, лысых орлов и рыжих лис, частично вдохновивший на описание дома Лив и Франс. Также я должен поблагодарить Джона Галлахера за его книгу «Лучшие враги», написанную в сотрудничестве с Крисом Буллом, когда он был национальным корреспондентом «Адвоката» и журнала «Тайм», где описывается настоящая война, которая ведется против некоторых религиозных и гей-движений Соединенных Штатов. Наконец, спасибо Дэну, внимательному хозяину домика в Олд-Дорм на Боуэн-Айленд — еще одном месте, которое подпитало мое воображение при создании дома Лив и Франс.

Также есть у меня помощники во Франции и в Европе: Ив Ле Хир, начальник технического отдела уголовного розыска полиции Тулузы, и Клод Ивинек из криминалистической лаборатории, им я благодарен за всю информацию о ДНК. Спасибо Доминику Вентуре, придавшему форму и достоверность моим неловким наброскам острова; Кристофу Гийомо, одновременно шоферу, связующему звену с Международной полицейской ассоциацией и другу, Кристель, его супруге, за некоторые фотографии и вообще за все, а особенно за зоркий взгляд, которым просматривались мои тексты. А еще, конечно, спасибо моей супруге, все время сопровождавшей нас в этом восхитительном путешествии…

И наконец, спасибо моим издателям — Эдит Леблон и Бернарду Фиксо, способным говорить о героях моей книги как о реальных людях, и всем сотрудникам издательских домов XO и «Покет» за неоценимую поддержку, их увлеченность, оказавшуюся очень продуктивной, и особенно Каролине Риполь, благодаря которой этот корабль избежал стольких подводных камней и которая иногда спасала его от кораблекрушения.

Все ошибки и недочеты, которые еще могут здесь встретиться, исключительно мои.

Что касается одной из сюжетных линий этой книги: конец частной жизни, угроза, которая нависает над нашими политическими и личными свободами, развитие всех уровней Интернета, этого средства всемирного освобождения. Бесспорно, Интернет вот-вот станет инструментом всемирного контроля и пропаганды, в чем между собой соперничают правительства, фанатики и простые граждане. Это касается не только героев моей книги, это касается всех.

Примечания

1

Горизонтальный деревянный брус в верхней части фальшборта или борта шлюпок и беспалубных небольших судов. — Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, прим. пер.

2

Joint Mission Needs Statement (англ.) — заявка на выполнение задания, военный термин. Jusqu’à ce que la Mort Nous Sépare (фр.) — пока смерть не разлучит нас. В виде аббревиатур выглядят одинаково.

3

Трехсерийный семейный фильм о косатке по кличке Вилли и мальчике Джесси, ее друге.

4

Орлиные Скалы (англ.).

5

Бухта контрабандистов (англ.).

6

Обозначение темпа, среднего между адажио и анданте, а также название небольшой медленной пьесы.

7

Фильм Стивена Спилберга 1977 г., в центре сюжета — встреча людей с инопланетной цивилизацией.

8

Уолт Уитмен (1819–1892) — американский поэт и публицист, реформатор американской поэзии. Сборник первых стихов «Листья травы» — проникнут идеей об очищающей человека близости к природе.

9

Имеется в виду Абердин, шт. Вашингтон, родной город Курта Кобейна, где он начал создавать группу «Нирвана».

10

Новелла Генри Джея.

11

Третий и последний студийный альбом американской группы «Нирвана», выпущенный в 1993 г. Буквальный перевод — «В утробе» (англ.).

12

Провинция на западе Канады.

13

Город в округе Пирс на северо-западе США, штат Вашингтон, в 51 км к юго-востоку от Сиэтла.

14

AC/DC — австралийская рок-группа.

15

Усэйн Болт (р. 1986) — великий ямайский легкоатлет, специализировавшийся в беге на короткие дистанции, восьмикратный олимпийский чемпион и 11-кратный чемпион мира.

16

Этот пролив отделяет юг острова Ванкувер от северо-западной части штата Вашингтон (п-ов Олимпик).

17

Национальный праздник в США, отмечается в первый понедельник сентября.

18

Мистический триллер современного французского писателя Жиля Легардинье.

19

Дебютный роман Эллис Брет Истон, глашатая «поколения Икс».

20

Интеллектуально-эротический роман Генри Миллера.

21

Крупнейший в мире благотворительный фонд.

22

Лестница для подъема рыбы — сооружение, обеспечивающее рыбе свободный проход к месту нереста на трудных для прохода водных участках (водопады, пороги).

23

Государственный обвинитель (прокурор) в США.

24

Должностное лицо, расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства.

25

Имеется в виду калибр 4,5 мм, используемый для пневматического оружия. Обозначается в дюймовой системе как .177.

26

Стентор — в древнегреческой мифологии греческий воин, участник Троянской войны, способный кричать столь же громко, как кричат одновременно пятьдесят человек.

27

Название видеоигры.

28

Сассафрас — лиственное дерево.

29

Одно из агентств американской разведки. — Прим. авт.

30

Программа компьютерного слежения, используемая Агентством национальной безопасности США.

31

Теодор Джон Качинский (также известен как Унабомбер, р. 1942) — американский математик, социальный критик, террорист, анархист и неолуддит, известный своей кампанией по рассылке бомб по почте.

32

Разведывательная программа по сбору американскими спецслужбами информации, передаваемой по сетям связи.

33

RFID (англ. Radio Frequency IDentification, радиочастотная идентификация) — способ автоматической идентификации объектов, в котором посредством радиосигналов считываются или записываются данные, хранящиеся в так называемых транспондерах, или RFID-метках.

34

Глубокая паутина — множество веб-страниц Всемирной паутины, не индексируемых поисковыми системами.

35

Система прокси-серверов, позволяющая устанавливать анонимное сетевое соединение, защищенное от прослушивания.

36

Тур Хейердал (1914–2002) — норвежский археолог, путешественник и писатель.

37

От лат. «Всегда верен» — девиз морской пехоты США.

38

Роман американского писателя Джека Керуака.

39

Международный мотоклуб; один из мировых преступных синдикатов, вовлеченных в наркоторговлю.

40

Здание «1201, Третья авеню» — 55-этажный небоскреб, расположенный в Сиэтле.

41

Дейв Грол — американский рок-музыкант, бывший барабанщик группы «Нирвана», гитарист-вокалист собственной группы «Фу Файтерс». Ларс У́льрих — американский барабанщик и продюсер, один из основателей группы «Металлика».

42

28 июля 1945 г. Бетти Лу Оливер работала на 80-м этаже Эмпайр-стейт-билдинг в Нью-Йорке, когда в здание, чуть ниже, врезался бомбардировщик ВВС США и взорвался. Серьезно обгоревшую, ее эвакуировали на лифте, который сорвался на высоте 75-го этажа. Тем не менее она выжила после сразу двух несчастных случаев и занесена в Книгу рекордов Гиннесса. — Прим. авт.

43

Баллард — район и порт в Сиэтле.

44

Роберт Паттинсон — британский актер, известен как исполнитель роли Эдварда Каллена в вампирской саге «Сумерки». Дэниел Рэдклифф — британский актер, исполнивший роль Гарри Поттера.

45

Луиза Пенни (р. 1958) — всемирно известная канадская писательница (жанр детектива).

46

«Элис ин чейнс» (англ. Alice in Chains) — американская гранж-группа из Сиэтла.

47

Эдвард Джозеф Сноуден (р. 1983) — американский технический специалист и бывший сотрудник ЦРУ и АНБ США; стал известен всему миру после передачи им в СМИ секретных сведений относительно массовой слежки за гражданами и организациями.

48

От англ. M(other) I(‘d) L(ike) to F(uck) — Мамочка, с которой я бы перепихнулся. — Прим. авт.

49

Элитные полувоенные боевые подразделения американских полицейских департаментов, предназначенные для выполнения операций, чреватых для обычных полицейских большими потерями.

50

Блю-Ридж (Голубой хребет) — цепь горных хребтов и массивов на востоке США, вдоль юго-восточной окраины Аппалачей.

51

Бандонеон — музыкальный инструмент, разновидность гармоники.

52

Продовольственный банк — благотворительная организация, которая занимается сбором пищевых продуктов от производителей и поставщиков и передачей их нуждающимся.

53

Филип Сеймур Хоффман (1967–2014) — популярный американский актер.

54

Ничего (исп.).

55

«Соникс» — обиходный вариант названия «Сиэтл Суперсоникс», баскетбольного клуба, играющего в Национальной баскетбольной ассоциации (НБА).

56

Международный аэропорт Сиэтл-Такома.

57

Международный аэропорт Лос-Анджелеса.

58

Тюремная преступная организация мексикано-американцев Северной Калифорнии.

59

Значение IQ менее 70 часто квалифицируется как умственная отсталость.

60

Персонаж киносаги «Звездные войны».

61

Черт, ну что за бардак! (исп.)

62

Извините (исп.).

63

Федеральное агентство Министерства юстиции США.

64

Правило Миранды — норма уголовного процесса США, согласно которой перед допросом обвиняемого информируют о его правах.

65

«Д рузья» (англ. Friends) — популярнейший американский комедийный телесериал, повествующий о жизни шестерых друзей; «Секс в другом городе» (англ. The L Word) — американский сериал, рассказывающий о тесно переплетенных между собой судьбах восьми лесбиянок.

66

Американский программист и предприниматель в области интернет-технологий, долларовый миллиардер, один из основателей социальной сети «Фейсбук».

Content

Бернар Миньер
Гребаная история

Часть I

1. Паром

2. Как молчаливый смычок

3. Королевство

4. Старшая школа «Пенси»

5. Банановый слизень

6. Двумя месяцами раньше

7. Допросы

8. Послание

9. За двенадцать дней до этого

10. Логово

11. Пазл

12. Бессонница

13. Одиннадцатью днями раньше

14. В лесах

15. Тридцать шесть свечей

16. Десятью днями раньше

17. Усыновление

18. Рубикон

19. Неделей раньше

20. Дьябло

21. Обратный путь

22. Похороны

23. Разговор

24. Ночь

25. Глаза и уши

26. Мишель/Мередит

Часть II

27. Видеокамеры

28. Clcdjkdoieç_’hj’’2e

29. Резервация

30. Взлет

31. Туман

32. «Пасифик сторидж»

33. Маяк

34. Дрон

35. Бегство

36. В шторме

37. Блондинка в ветровке после полуночи

38. Полеты и пролеты

39. Один

40. Хэллоуин

41 Лос-Анджелес

42. Вместе

43. Пробуждение

44. «Поднимайся»

45. В открытом море

После окончания

Благодарности

Примечания