Мэри Хиггинс Кларк

Тень твоей улыбки

Моей младшей дочери Патриции Мэри Кларк, Пэтти,

чей ум, терпимость и обаяние наполняют радостью

нашу жизнь, с любовью

Благодарности

В своей последней книге я писала о медицинском чуде пересадки сердца и о том, что реципиент может воспринять некоторые особенности донора.

Эта история рассказывает о другом чуде — о том, которое медицинская наука объяснить не в состоянии. Прошлой весной я присутствовала на церемонии причисления к лику блаженных одной монахини, которая основала семь больниц для престарелых и инвалидов и которой приписывается спасение жизни ребенка только лишь молитвой.

На той замечательной церемонии я решила, что хочу включить этот сюжет в свой роман. Путешествие в неизведанный мир было полно откровений, и я надеюсь, вы тоже получите от него удовольствие.

Как всегда, я в долгу перед моими преданными наставниками и друзьями, которые во многом облегчают мою работу за компьютером.

Для меня большая радость, что на протяжении тридцати пяти лет моим редактором является Майкл Корда. С первой страницы до последней меня поддерживали его руководство, содействие и энтузиазм.

На каждом этапе работы нам помогала своими мудрыми предложениями и советами ведущий редактор Аманда Мюррей.

Огромное спасибо первому помощнику отдела редактирования Джипси де Силва; специалисту по печати и рекламе Лизл Кейд, а также моим корректорам Айрин Кларк, Агнесс Ньютон и Надин Петри. До чего замечательная у меня команда!

От души благодарю Патрицию Хэндал, координатора гильдии кардинала Кука, за ее неоценимую щедрую помощь при обсуждении процесса канонизации.

Большое спасибо детективу Марко Конелли за то, что ответил на мои вопросы относительно правил полицейского делопроизводства.

Благодарю также адвоката по патентным делам, господина Грега А. Парадайза, который консультировал меня по патентному праву, представляющему важный элемент в этой истории.

Пришло время снять шляпу перед замечательным фотографом Бернаром Видалем, который на протяжении двадцати лет прилетает из Парижа, чтобы сфотографировать меня для обложки, а также перед первоклассным парикмахером и стилистом Каремом Алсиной, благодаря которому я из года в год в лучшем виде появляюсь на обложке новой книги.

Мои успехи были бы невозможны без участия моего мужа Джона Конхини, исключительного супруга, и наших детей и внуков. Вы знаете, как я вас всех люблю.

А теперь, мои читатели и друзья, устраивайтесь поудобней и наслаждайтесь моим последним сочинением. Благослови вас Господь.

1

В понедельник утром Оливия Морроу молча сидела за столом напротив своего давнишнего друга Клея Хэдли, пытаясь осмыслить только что вынесенный ей смертный приговор.

На какое-то мгновение она отвела взгляд от его глаз, выражающих сочувствие, чтобы выглянуть в окно офиса на двадцать четвертом этаже здания по Восточной Семьдесят второй улице на Манхэттене. В отдалении она заметила вертолет, совершающий в это прохладное октябрьское утро неспешное путешествие над Ист-Ривер.

«А мое путешествие подходит к концу», — подумала она, догадавшись затем, что Клей ждет от нее какого-то отклика.

— Две недели, — проговорила она.

Это не было вопросом. Она взглянула на антикварные часы, стоящие на книжном шкафу позади письменного стола Клея: десять минут десятого. Первый день из этих двух недель — по крайней мере, начало дня, подумала Оливия, радуясь, что договорилась о раннем визите.

Он стал объяснять.

— Максимум три. Мне жаль, Оливия. Я надеялся…

— Не надо меня жалеть, — резко прервала его Оливия. — Мне восемьдесят два года. Несмотря на то что мое поколение живет намного дольше, чем предыдущие, в последнее время друзья у меня мрут как мухи. Наша проблема в том, что мы боимся слишком задержаться на этом свете и окончить дни в доме престарелых или стать для всех ужасной обузой. Знать, что мне осталось очень мало времени, но что при этом я не потеряю ясность ума и смогу до самого конца передвигаться без посторонней помощи, — это неоценимый дар.

Она умолкла.

Клей Хэдли прищурил глаза. Он понимал, почему безмятежное выражение лица Оливии сменилось тревогой. Еще до того, как она заговорила, он уже знал, что именно она скажет.

— Клей, пусть это останется между нами.

Он кивнул.

— Имеем ли мы право по-прежнему скрывать правду? — пристально глядя на него, спросила она. — Мама считала, что имела. Она собиралась унести это с собой в могилу, но в самом конце, когда рядом были только мы с тобой, поняла, что обязана нам сказать. Иначе поступить ей не позволяла совесть. Даже несмотря на все бесчисленные добрые дела, которые совершала Кэтрин в монашестве, ее добрая репутация всегда подвергалась сомнению из-за распускаемых слухов, что будто бы много лет назад, перед тем как уйти в монастырь, она могла быть в любовной связи с мужчиной.

Хэдли изучал лицо Оливии Морроу. Даже обычные возрастные признаки — морщинки вокруг глаз и рта, слабое подрагивание головы, то, как она наклонялась вперед, чтобы лучше услышать все, что он говорит, — почти не портили ее утонченной красоты. Его отец был кардиологом ее матери, и Клей занял место отца, когда тот вышел на пенсию. Сейчас, в пятьдесят с небольшим, он не мог припомнить то время, когда семья Морроу не являлась частью его жизни. Ребенком он испытывал перед Оливией благоговейный трепет, уже тогда понимая, как красиво и стильно она всегда одевается. Позже он узнал, что в то время она по-прежнему работала продавщицей в известном универмаге Олтмана на Пятой авеню и что ее модный гардероб составлен из вещей, купленных на дешевых распродажах в конце сезона. Она никогда не была замужем и вышла на пенсию в должности администратора и члена правления Олтмана уже много лет назад.

С ее старшей кузиной Кэтрин он встречался лишь несколько раз, в то время, когда она уже стала легендой — монахиня, основавшая семь больниц для физически и умственно неполноценных детей. Это были не только лечебные, но и исследовательские учреждения, в задачи которых входило найти пути исцеления детей или облегчения их телесных и душевных страданий.

— Ты знаешь, что многие люди называют чудом исцеление ребенка с раком мозга и приписывают это заступничеству Кэтрин? — спросила Оливия. — Ее считают кандидатом на беатификацию.[1]

У Клея Хэдли стало сухо во рту.

— Нет, я об этом не слышал.

Не будучи католиком, он смутно представлял себе, что это в конечном счете может привести к канонизации сестры Кэтрин в качестве святой и поклонению ей верующих.

— Разумеется, это означает, что будет проведено расследование на предмет ее материнства. На поверхность вновь всплывут прежние грязные слухи, и она почти наверняка потеряет шанс пройти беатификацию, — сердито добавила Оливия.

— Оливия, ведь была какая-то причина, почему ни сестра Кэтрин, ни твоя мать никогда не называли имени отца ее ребенка.

— Кэтрин не называла. Но моя мать назвала.

Оливия положила руки на подлокотники кресла, и Клей понял, что она собирается встать. Он поднялся и быстрыми шагами, неожиданными для столь грузного человека, обошел стол. Он знал, что некоторые пациенты называют его «толстый кардиолог». Иногда он, подмигивая, нарочито вздыхал: «Ох, лучше думайте не обо мне, а о том, как самим похудеть. А мне стоит взглянуть на картинку с рожком мороженого, и я поправляюсь на пять фунтов. Таков мой крест». Ему удалось довести этот спектакль до совершенства. А сейчас он взял руки Оливии в свои и деликатно поцеловал старую женщину.

Она непроизвольно отстранилась, почувствовав на щеке прикосновение его короткой седеющей бородки, но тут же, чтобы скрыть свою реакцию, ответила на поцелуй.

— Клей, пожалуйста, не рассказывай никому. Я сама скоро сообщу об этом тем немногим людям, которым до меня есть дело. — Помолчав, она добавила с иронией: — Вообще-то, пожалуй, стоит сказать им как можно быстрее. Может, это и к счастью, что у меня не осталось никого из близких.

Она замолчала, поняв, что сказала неправду.

На смертном одре ее мать рассказала ей, что Кэтрин, узнав о своей беременности, провела год в Ирландии, где родила сына. Его усыновила семья Фаррел, американская чета из Бостона, выбранная матерью-настоятельницей того религиозного ордена, к которому примкнула Кэтрин. Супруги назвали его Эдвардом, и вырос он в Бостоне.

С тех самых пор Оливия была в курсе основных событий его жизни. Эдвард женился лишь в сорок два года. Его жены уже давно не было в живых, и сам он умер лет пять тому назад. Их дочери Монике сейчас тридцать один, она работает педиатром в больнице Гринвич-Виллидж. Кэтрин была кузиной Оливии, значит, ее внучка тоже являлась ей родственницей. «Она единственный член моей семьи и при этом не знает о моем существовании», — с горечью подумала Оливия.

Освободившись из объятий Клея, она сказала:

— Оказалось, Моника очень похожа на свою бабушку, она тоже посвятила жизнь заботе о детях. Ты понимаешь, как ей пригодились бы все эти деньги?

— Оливия, разве ты не веришь в искупление грехов? Вспомни, чем занимался последние годы жизни отец ее ребенка, о том, скольких он спас. А как насчет семьи его брата? Они настоящие филантропы. Подумай о том, как они к этому отнесутся.

— Я и так об этом думаю. Мне необходимо все взвесить. Моника Фаррел — законная наследница прибыли от тех патентов. Ее дед Александр Гэннон завещал все состояние своим потомкам, если таковые будут, и только во второй черед — брату. Я позвоню тебе, Клей.

Доктор Клей Хэдли дождался, пока дверь кабинета закрылась, затем снял трубку и набрал номер, известный лишь узкому кругу людей. Услышав знакомый голос, он не стал тратить время на пустые слова.

— То, чего я и опасался. Я выяснил, что Оливия… она собирается рассказать.

— Мы не можем это допустить, — будничным тоном произнес человек на другом конце провода. — Вам придется этим заняться. Почему вы ей ничего не дали? Если учесть состояние ее здоровья, никого не удивила бы ее смерть.

— Можете мне не верить, но не так-то просто убить человека. А если ей удастся обнародовать все, прежде чем я смогу ее остановить?

— В таком случае нам придется подстраховаться. К сожалению, в наше время молодые привлекательные женщины не так уж редко подвергаются нападению на Манхэттене. Я немедленно об этом позабочусь.

2

Позируя для фотоснимка с Тони и Розали Гарсия на ступенях больницы Гринвич-Виллидж, доктор Моника Фаррел поежилась. Тони держал на руках Карлоса, двухгодовалого сына супругов Гарсия, с которого только что сняли диагноз «лейкемия». Жизни малыша теперь ничто не угрожало.

Моника вспомнила тот день, когда она уже собиралась уйти с работы и в этот момент в панике позвонила Розали: «Доктор, у ребенка на животе появилась сыпь». Карлосу тогда было шесть недель от роду. Еще не осмотрев мальчика, Моника с ужасом заподозрила у него начальные проявления детской лейкемии. Лабораторные исследования подтвердили это подозрение; шансы Карлоса выжить расценивались в лучшем случае как пятьдесят на пятьдесят. Моника уверила рыдающих молодых родителей, что считает эти шансы не такими уж плохими и что Карлос — крепкий парнишка и обязательно поправится.

— А теперь еще один снимок с Карлосом у вас на руках, доктор Моника, — распорядился Тони, забирая фотоаппарат у прохожего, вызвавшегося быть фотографом.

Моника протянула руки к вертящемуся двухгодовалому малышу, который к этому времени решил, что и так слишком долго вел себя смирно. «Снимок получится еще тот», — подумала она, помахав рукой в сторону фотоаппарата и надеясь, что Карлос последует ее примеру. Вместо этого он вытащил заколку из ее прически, и длинные русые волосы рассыпались у нее по плечам.

Обрушив на нее шквал благодарностей: «Да благословит вас Бог, доктор Моника, без вас у нас ничего не получилось бы» — и пообещав скоро привезти Карлоса на прием для проверки, чета Гарсия уехала, помахав на прощание рукой из окна такси. Моника вернулась в здание больницы и пошла к лифтам, на ходу пытаясь сколоть рассыпавшиеся пряди.

— Оставь так. Хорошо смотришься.

Это был доктор Райан Дженнер, нейрохирург, окончивший Медицинский университет Джорджтауна на несколько лет раньше Моники. Недавно он поступил на работу в больницу Гринвич-Виллидж и обрадовался, встретившись здесь с Моникой. Иногда, сталкиваясь в коридоре, они останавливались на минутку поболтать. Сейчас Дженнер был в хлопчатобумажных куртке и брюках, а также в хирургической шапочке — вероятно, шел из операционной или направлялся туда.

Рассмеявшись, Моника нажала кнопку лифта на подъем.

— Ну конечно! А может, мне в таком виде заглянуть к вам в операционную?

Открылась дверь лифта, идущего вниз.

— Возможно, я не стал бы возражать, — сказал Дженнер, входя в лифт.

«А может, и стал бы. На самом деле у тебя случился бы сердечный приступ», — подумала Моника, войдя в соседний, переполненный лифт. Райан Дженнер, несмотря на свой моложавый и легкомысленный вид, успел прослыть перфекционистом, нетерпимым к любым огрехам при лечении больных. Немыслимо было бы оказаться в его операционной с непокрытой головой.

Первое, что услышала Моника, выйдя на этаже педиатрического отделения, был истошный плач младенца. Она знала, что это ее пациентка, полуторагодовалая Салли Картер. Монику выводило из себя, что мать-одиночка почти не навещает дочь. Перед тем как подойти к ребенку, она остановилась у поста медсестры.

— Мамаша так и не появлялась? — поинтересовалась она, тут же пожалев о своей несдержанности.

— Со вчерашнего утра, — таким же раздосадованным тоном ответила Рита Гринберг, уже много лет работающая старшей медсестрой отделения. — Но нашла-таки время, чтобы позвонить час назад и сказать, что очень занята на работе. Еще она спросила, как Салли спала ночью. Доктор, говорю вам, все это как-то странно. Эта женщина похожа на мать не больше, чем чучела зверей в рекреации. Вы выписываете Салли сегодня?

— Не раньше, чем выясню, кто позаботится о ней, раз уж ее мать настолько занята. Салли привезли по «скорой» с астмой и пневмонией. Не представляю, о чем думали мать или няня, так долго не обращаясь за медицинской помощью.

Моника в сопровождении медсестры вошла в маленькую палату с единственной кроваткой. Сюда поместили Салли, потому что ее плач не давал спать другим детям. Салли стояла, держась за решетку. Ее заплаканное личико обрамляли светло-каштановые кудряшки.

— Она доведет себя до очередного приступа астмы, — сердито сказала Моника и, наклонившись, вынула малышку из кроватки.

Едва Салли прижалась к ней, как плач немедленно затих, перейдя в отдельные всхлипы, и наконец совсем прекратился.

— Господи, доктор, как она к вам привязана! Ведь у вас волшебные руки, — воскликнула Рита Гринберг. — Никто лучше вас не умеет обращаться с малышами.

— Салли знает, что мы с ней подружки, — сказала Моника. — Дайте ей теплого молока, и, уверена, она успокоится.

Дожидаясь возвращения медсестры, Моника качала ребенка на руках. «Это должна делать твоя мама, — подумала она. — Интересно, сколько внимания уделяет она тебе дома?» Обхватив теплыми ручонками шею Моники, Салли начала задремывать.

Моника положила сонную девочку в кроватку, сменила подгузник, потом повернула Салли на бок и укрыла одеялом. Вернулась Рита с бутылочкой теплого молока, но, прежде чем дать ее малышке, Моника с помощью ватной палочки взяла мазок из полости рта ребенка.

Она заметила, что во время своих визитов на предыдущей неделе мать Салли обычно останавливалась у буфетной стойки в холле и приносила с собой в палату Салли стаканчик с кофе. Потом она неизменно оставляла его полупустым на тумбочке у кроватки.

«Это всего лишь подозрение, — говорила себе Моника, — и я знаю, что не имею права это делать. Но я предупрежу Рене Картер, что должна с ней встретиться перед выпиской Салли. Мне бы хотелось сравнить генетические данные ребенка и этой женщины, ведь материал для анализа можно взять со стаканчика, из которого она пила. Она утверждает, что является биологической матерью, а если нет, то зачем ей лгать на этот счет?» Потом, напомнив себе еще раз, что не имеет права тайно производить генетический анализ, Моника выбросила ватную палочку в корзину для мусора.

Закончив обход остальных пациентов, Моника поехала в свой частный кабинет на Восточной Четырнадцатой улице, где обычно вела прием в послеобеденные часы. Было половина седьмого, когда она, стараясь скрыть усталость, попрощалась с последним пациентом, восьмилетним мальчиком с воспалением уха.

Выйдя из кабинета, Моника обнаружила, что Нэн Родс, ее секретарь и бухгалтер в одном лице, еще не ушла и приводит в порядок бумаги на своем столе. Эта полная добродушная женщина шестидесяти с небольшим лет нравилась ей своим неизменным терпением; Нэн оставалась невозмутимой, даже если в приемной царила суматоха. Подняв глаза от какого-то документа, Нэн задала вопрос, который Моника предпочла бы отложить на другой день.

— Доктор, а что делать с запросом из канцелярии епископа в Нью-Джерси? Помните, вас просили быть свидетелем на процессе беатификации той монахини?

— Нэн, я не верю в чудеса, вы же знаете. Я послала им результаты компьютерной томографии и МРТ. Данные говорят сами за себя.

— Но ведь вы считали, что с раком мозга в такой стадии Майкл О’Киф никогда не встретил бы свой пятый день рождения, верно?

— Без сомнения.

— Вы посоветовали его родителям отвезти мальчика в клинику Ноулза в Цинциннати, потому что это лучшая клиника, специализирующаяся на лечении рака мозга, но вы были совершенно уверены, что там ваш диагноз подтвердится, — настаивала Нэн.

— Нэн, мы обе знаем, что именно я говорила и что думаю, — сказала Моника. — Давайте не будем толочь воду в ступе.

— Доктор, еще вы говорили мне, что отец Майкла, узнав диагноз, очень расстроился и едва не потерял сознание, но мать сказала вам, что ее сын не умрет. Она собиралась обратиться с молитвами к сестре Кэтрин, монахине, основавшей больницы для детей-инвалидов.

— Нэн, сколько людей отказываются смириться с тем, что болезнь неизлечима? В больнице мы наблюдаем это каждый день. Они хотят услышать мнение других специалистов. Они требуют больше исследований, хотят пройти рискованные процедуры. Иногда неизбежное отодвигается, но в конце результат один и тот же.

При взгляде на стройную молодую женщину, в позе которой ясно чувствовалась усталость, Нэн смягчилась. Она знала, что Моника провела в больнице всю ночь, поскольку у одного из ее маленьких пациентов случился приступ.

— Доктор, я понимаю, что не должна докучать вам, но там будут свидетели из персонала клиники в Цинциннати, которые подтвердят, что Майкл О’Киф не мог выжить. А в настоящее время он полностью излечился от рака. Полагаю, ваш святой долг состоит в том, чтобы подтвердить, что у вас был разговор с матерью и вы сообщили ей о неизлечимой болезни ребенка. Но эта женщина сразу же обратилась за помощью к сестре Кэтрин.

— Нэн, сегодня утром я видела Карлоса Гарсия. Его тоже вылечили от рака.

— Это разные вещи, и вы об этом знаете. У нас есть метод лечения детской лейкемии. Но мы не знаем, как победить запущенный рак мозга с метастазами.

Моника поняла, что спорить бесполезно, кроме того, в глубине души она знала, что Нэн права.

— Я поеду, — сказала она, — но это вряд ли поможет нашей предполагаемой святой. Где мне следует дать показания?

— Вам надо встретиться с монсеньором из епархии Метахена в Нью-Джерси. Он предложил приехать в следующую среду после полудня. Поэтому я отменила все ваши назначения на тот день после одиннадцати.

— Да будет так, — уступила Моника. — Перезвоните ему и договоритесь. Вы готовы? Я вызову лифт.

— Иду, иду. Мне нравится то, что вы сказали.

— Что я вызову лифт?

— Нет, конечно. Вы сказали «да будет так».

— Ну и что?

— В католичестве «да будет так» — перевод для слова «аминь». Очень уместно в данном случае, не правда ли, доктор?

3

Это задание не вызвало у него восторга. Исчезновение молодой женщины-доктора в Нью-Йорке — лакомый кусок для таблоидов, и они-то уж постараются выжать из него все. Деньги были хорошие, но чутье Сэмми Барбера подсказывало ему, что надо бы отказаться. Сэмми арестовали лишь однажды, затем оправдали в суде, потому что он был очень осторожным и никогда не приближался к жертве настолько близко, чтобы оставить улики в виде материала для анализа ДНК.

Сэмми, сорокадвухлетний здоровяк с выпирающими через рукава спортивной куртки мышцами, официально числился вышибалой в одном из ночных клубов Гринвич-Виллиджа. Короткой бычьей шее, казалось, не соответствовало узкое лицо с проницательными карими глазами.

Сейчас Сэмми, сидя за столиком в кафе «Квинс» напротив представителя предполагаемого заказчика и покручивая в руках чашку с кофе, не отводил острого взгляда от собеседника. Вообще-то он уже успел детально изучить мужчину. Лет пятидесяти. Хорошо одет. Элегантен. Весьма приятной внешности. Запонки серебряные, с инициалами «Д. Л.». Сэмми сказали, что знать имя этого человека ему необязательно и что для контакта достаточно телефонного номера.

— Сэмми, вряд ли стоит отказываться, — мягко произнес Дуглас Лэнгдон. — Насколько я понимаю, вы не купаетесь в роскоши на гроши от вашей паршивой работенки. Кроме того, хочу вам напомнить, что, если бы мой кузен не поговорил с присяжными, вы сейчас были бы в тюрьме.

— Во всяком случае, они ничего не смогли доказать, — начал Сэмми.

— Вы не знаете, что они могли бы доказать, и никогда не узнаете, какое решение вынесли бы присяжные. — Мягкие нотки исчезли из голоса Лэнгдона. Он выложил на стол фотографию и подтолкнул ее к Сэмми. — Этот снимок был сделан сегодня вечером у больницы в Гринвич-Виллидже. Женщина с ребенком на руках — доктор Моника Фаррел. На обороте написаны ее домашний и рабочий адреса.

Прежде чем к чему-либо прикоснуться, Сэмми взял смятую бумажную салфетку и с ее помощью поднял фотоснимок. Потом поднес его к тусклому светильнику у стола.

— Красивая, — изучая снимок, прокомментировал он.

Затем перевернул фото и взглянул на адреса, после чего, не дожидаясь просьбы, положил снимок перед Лэнгдоном.

— Понятно. Не хочу, чтобы у меня это нашли, если вдруг попадусь полиции. Ладно, идет, я сделаю что нужно.

— Надеюсь. И побыстрей.

Лэнгдон засунул снимок обратно в карман пиджака. Когда они с Сэмми встали, Лэнгдон снова полез в карман, достал бумажник и, вынув из него двадцатидолларовую купюру, бросил на стол. Ни он, ни Сэмми не заметили, что снимок прилип к бумажнику, а потом плавно опустился на пол.

— Большое спасибо, мистер, — бросил им вслед Хэнк Мосс, молодой официант, когда Лэнгдон и Сэмми уже выходили через вращающуюся дверь.

Убирая кофейные чашки, он заметил фотографию. Поставил чашки обратно и бросился к двери, но ни одного из мужчин уже не было видно.

«Может, им это не нужно, — подумал Хэнк, — но вообще-то парень оставил большие чаевые». Он перевернул снимок и увидел напечатанные адреса, один на Восточной Четырнадцатой улице, другой — на Восточной Тридцать шестой, причем в первом был указан номер офиса, во втором — квартиры. Хэнк вспомнил о почтовых отправлениях особого рода, которые иногда приходили в дом его родителей в Бруклине. «Постой, — сказал он себе. — Сделаю-ка я вот что: положу фото в конверт и подпишу „Владельцу“. Пошлю его на Четырнадцатую улицу. Возможно, по этому адресу находится офис того, кто обронил снимок. Тогда, если это важно, он его, по крайней мере, получит».

В девять часов, когда смена окончилась, Хэнк зашел в крошечный кабинет рядом с кухней.

— Можно мне взять конверт и марку, Лу? — спросил он хозяина кафе, который в это время подсчитывал чеки. — Тут кое-что забыли.

— Конечно. Валяй. Вычту стоимость марки из твоей зарплаты. — Лу хмыкнул, изобразив на лице нечто вроде улыбки. Хотя и вспыльчивый по натуре, он искренне любил Хэнка. Парень был хорошим работником и понимал, как надо обращаться с клиентами. — Вот, возьми из этих.

Он протянул Хэнку простой белый конверт, и официант быстро нацарапал на нем адрес, которым решил воспользоваться. Потом Хэнк взял у Лу марку.

Десять минут спустя он бросил конверт в почтовый ящик по дороге в свое общежитие при университете Сент-Джон.

4

Оливия была одним из первых обитателей дома Шваба в Уэст-Сайде Манхэттена. И сейчас, по прошествии пятидесяти лет, она по-прежнему жила там. Многоквартирные дома были построены на том месте, где стоял когда-то особняк богатого промышленника. Строительная компания решила сохранить его имя, в надежде, что некоторая толика великолепия, окружающего особняк, распространится на новую беспорядочную застройку.

Первой квартирой Оливии была студия, выходящая на Уэст-Энд-авеню. По мере продвижения по служебной лестнице в «Олтмане» она стала присматривать себе квартиру побольше. Одно время намеревалась переехать в Ист-Сайд, но, когда в доме Шваба освободилась квартира с двумя спальнями и потрясающим видом на Гудзон, Оливия с радостью заняла ее. Позже дом стал кооперативным, и она выкупила свою квартиру, почувствовав себя наконец обладательницей собственного жилья. До переезда на Манхэттен она с матерью, Региной, жила в маленьком коттедже, притулившемся позади загородного дома семьи Гэннон, что на Лонг-Айленде. Ее мать служила у них экономкой.

Шли годы, и подержанную мебель Оливия медленно и вдумчиво заменяла на другую. Выучившись самостоятельно и обладая врожденным хорошим вкусом, она стала разбираться в искусстве и дизайне. Стены кремового цвета в ее квартире сделались удачным фоном для картин, которые она приобретала на распродажах имущества. Старинные ковры в гостиной, спальне и библиотеке были той палитрой, из которой она выбирала цветные ткани для обивки мебели и штор.

У попадавшего сюда впервые человека неизменно складывалось впечатление теплой и уютной гавани, дарующей спокойствие и безмятежность.

Оливия любила свою квартиру. На протяжении всех этих лет у «Олтмана», сопряженных с конкуренцией, мысль о том, что в конце дня она устроится с бокалом вина в просторном мягком кресле и будет смотреть на закат, была для нее постоянной отдушиной.

Это место было ее прибежищем еще сорок лет назад, в период жестокого разочарования — тогда она окончательно осознала, что Алекс Гэннон, блестящий врач и ученый, предмет ее безнадежной любви, никогда не позволит их отношениям перерасти в нечто большее, чем близкая дружба… Ему нужна была только Кэтрин.

После встречи с Клеем Оливия сразу поехала домой. На нее опять навалилась страшная усталость, из-за приступов которой она две недели назад и обратилась за консультацией к своему кардиологу. Чувствуя, что едва ли сможет переодеться, она все-таки заставила себя снять верхнюю одежду и облачиться в теплый халат голубых тонов, очень подходящих к цвету ее глаз.

Из чувства протеста против своей доли она решила лечь на диване в гостиной, а не на кровати. Клей предупреждал ее, что можно ожидать повторных приступов непреодолимой усталости, а потом однажды она просто не сможет встать.

«Но не сейчас», — подумала Оливия, потянувшись за шерстяным пледом, всегда лежавшим на тахте около кресла. Она села на диван, положила одну из декоративных подушек в изголовье, легла и натянула на себя плед. И только потом облегченно вздохнула.

«Две недели, — крутилось у нее в голове. — Две недели. Четырнадцать дней. А сколько это часов? Не важно», — засыпая, подумала она.

Когда она проснулась, тени в комнате подсказали ей, что уже вечер. «Перед встречей с Клеем я только выпила утром чашку чая, — вспомнила она. — Не хочется, но надо что-то съесть». Откинув плед, она медленно поднялась, опять вдруг ощутив настоятельную потребность проверить, на месте ли бумаги Кэтрин. На самом деле у нее возникло пугающее чувство, что они каким-то образом исчезли из сейфа в гардеробной.

Но нет, вот они, в папке, которую мать дала ей всего за несколько часов до смерти. «Письма Кэтрин к матери, — подумала Оливия, и у нее задрожали губы. — Письмо матери-настоятельницы к Кэтрин; копия свидетельства о рождении Эдварда; полная страсти записка, которую он дал моей матери для передачи Кэтрин».

— Оливия.

В квартире кто-то был, и он шел к ней по коридору. Клей. Трясущимися пальцами Оливия затолкала письма и свидетельство о рождении в сейф, не успев положить их в папку, закрыла дверцу и нажала на кнопку, которая автоматически запирала сейф.

Потом она вышла из гардеробной.

— Я здесь, Клей.

Она даже не попыталась скрыть прозвучавшие в ее голосе ледяные нотки неодобрения.

— Оливия, я волновался за тебя. Ты обещала вечером позвонить.

— Не припомню, чтобы обещала такое.

— Обещала, обещала, — с жаром подтвердил Клей.

— Ты дал мне сроку две недели. По-моему, прошло не более семи часов. Почему ты не попросил консьержа позвонить мне?

— Я подумал, что ты могла заснуть, и в этом случае ушел бы, не потревожив тебя. Ну, или, честно говоря… Если бы ты узнала о моем приходе, то могла бы не впустить меня, а я так хотел тебя повидать. Утром я, наверное, сильно тебя огорошил.

Оливия не ответила, и Клей Хэдли мягко прибавил:

— Оливия, ведь существует причина, почему ты дала мне ключ вместе с разрешением приходить, если я заподозрю неладное.

Она почувствовала, что ее негодование по поводу вторжения утихло. Клей сказал правду. «Позвони он, я бы сказала, что отдыхаю», — подумала она. Потом Оливия проследила за взглядом Клея.

Он смотрел на конверт из плотной бумаги у нее в руке.

С того места, где он стоял, ему отчетливо было видно единственное слово, написанное ее матерью.

«Кэтрин».

5

Моника жила на первом этаже реконструированного таунхауса на Восточной Тридцать шестой улице. Ей казалось, что поселиться в квартале с такими домами — все равно что вернуться в девятнадцатый век, когда все дома из бурого песчаника были частными особняками. Ее квартира размещалась в задней части здания, а это означало, что она имеет исключительное право пользоваться маленьким патио и садом. В теплую погоду она, сидя в патио в купальном халате, наслаждалась утренним кофе или вечерним бокалом вина.

После спора с секретаршей Нэн по поводу Майкла О’Кифа, ребенка, у которого был рак мозга, Моника решила прогуляться домой пешком, как часто делала. Она уже давно поняла, что пройти милю с работы до дому — это хорошая разминка, а также возможность снять напряжение.

Столь же хорошо действовала на нее стряпня после рабочего дня. Повар-самоучка, Моника обладала кулинарными талантами, о которых среди ее друзей ходили легенды. Однако ни прогулка, ни превосходные паста и салат, которые она приготовила себе в тот вечер, не избавили ее от гнетущего чувства, что над ней сгущаются тучи.

«Это все из-за ребенка, — решила она. — Мне надо завтра выписать Салли, но если даже я проверю ДНК и выясню, что Рене Картер не является ее биологической матерью, что это докажет? Мой папа был приемным ребенком. Я почти не помню его родителей, но он всегда говорил, что не может себе представить на их месте кого-то другого. Фактически он перефразировал слова Алисы, дочери Тедди Рузвельта. Овдовев, Рузвельт повторно женился, когда Алисе было два года. Когда ее спросили о мачехе, Алиса без колебаний ответила: „Она была единственной матерью, которую я знала или хотела бы знать“. Правда, повторяя эти слова и питая к приемным родителям такую же любовь, как Алиса Рузвельт к воспитавшей ее мачехе, папа всегда интересовался своими настоящими родителями, — размышляла Моника. — В последние несколько лет своей жизни он был этим прямо-таки одержим».

Салли привезли в отделение неотложной помощи в тяжелом состоянии, однако признаков жестокого обращения не было, и кормили ее, по-видимому, хорошо. И разумеется, Рене Картер была не первой матерью, поручающей своего ребенка заботам няни.

Еще одним поводом для беспокойства была перспектива подтвердить излечение рака мозга у Майкла О’Кифа. «Я не верю в чудеса», — с жаром говорила себе Моника, но не могла забыть, что осмотр подтвердил неизлечимую болезнь Майкла.

С удовольствием поглядывая на предметы обстановки своей квартиры, она не спеша лакомилась ломтиками свеженарезанного ананаса и отпивала кофе из маленькой чашки.

Вечер выдался прохладным, она включила газовый камин и уселась поблизости в мягкое кресло, рядом с круглым обеденным столиком. Мерцающие языки пламени бросали отсветы на старинный обюссонский ковер, гордость ее матери.

Внезапно тишину нарушил резкий телефонный звонок. И хотя Моника страшно устала, она вскочила на ноги и бросилась к телефону, зная, что это может быть звонок из больницы по поводу одного из ее пациентов. Сняв трубку, она уже говорила: «Доктор Фаррел слушает», не успев даже понять, что звонят с ее частной линии.

— Надеюсь, доктор Фаррел в порядке, — послышался насмешливый мужской голос.

— Да, в полном порядке, Скотт, — холодно ответила Моника, несмотря на то что голос Скотта Альтермана встревожил ее.

Тон сменился на серьезный.

— Моника, мы с Джой помирились. Все было неправильно. Теперь мы оба это понимаем.

— Жаль, — сказала Моника. — Только учти, что все это не имеет ко мне никакого отношения.

— Это имеет к тебе самое прямое отношение, Моника. Я втайне от всех побывал в президентском сыскном агентстве. Одна первоклассная юридическая фирма на Уолл-стрит предложила мне сотрудничать с ними. Я согласился.

— Раз так, ты, надеюсь, в курсе, что в Нью-Йорке живут восемь или девять миллионов человек. Подружись с любым из них или даже со всеми, только оставь меня в покое.

Моника повесила трубку, но, расстроившись, не смогла усидеть на месте. Она убрала со стола и допила кофе, стоя около мойки.

6

В понедельник вечером, расставшись с Моникой около ее кабинета, Нэн Родс села в автобус, идущий по Первой авеню, чтобы встретиться с четырьмя своими сестрами на ежемесячном ужине в пабе «Нириз» на Пятьдесят седьмой улице.

Она овдовела шесть лет назад, а ее единственный сын жил с семьей в Калифорнии, поэтому работа у Моники была для Нэн спасением. Она любила Монику и часто говорила о ней на семейных ужинах. Сама будучи одной из восьмерых детей в семье, она постоянно сокрушалась о том, что у доктора Фаррел нет потомства и что сама она была поздним ребенком — ее родители уже умерли.

В тот вечер, сидя с коктейлем за привычным угловым столиком в «Нириз», Нэн опять затронула ту же тему.

— Пока ждала автобус, я видела, как доктор Моника шла по кварталу. День у нее выдался такой тяжелый, и я подумала, что ей, бедняжке, не позвонят папа с мамой и не утешат ее. Чертовски обидно, что у ее отца в свидетельстве о рождении были указаны лишь имена приемных родителей, Энн и Мэтью Фаррел. Настоящие родители наверняка постарались, чтобы он не мог их разыскать.

Сестры согласно закивали.

— Доктор Моника выглядит так шикарно! Ее бабка происходила, наверное, из хорошей семьи, может быть, американской, — подхватила младшая сестра Нэн, Пэгги. — Если в те времена незамужняя девушка беременела, ее отправляли куда-нибудь подальше, пока не родится ребенок, а потом, не найдя ничего лучшего, отдавали его на усыновление. А в наши дни если незамужняя девушка забеременеет, то начинает хвастать об этом в «Твиттере» или «Фейсбуке».

— Я знаю, что у Моники много друзей, — вздохнула Нэн, взяв в руки меню. — У нее удивительный талант привлекать к себе людей, но ведь это совсем другое, правда? Что ни говори, кровные узы важнее.

Сестры Нэн важно закивали в унисон, но Пэгги заметила, что Моника Фаррел — красивая молодая женщина и обязательно встретит кого-то, это лишь вопрос времени.

Когда эта тема себя исчерпала, Нэн захотела поделиться новым любопытным фактом.

— Помните, я рассказывала вам, что ту монахиню, сестру Кэтрин, собираются причислить к лику блаженных, потому что маленький мальчик, который должен был умереть от рака мозга, излечился после молитвенного обращения к ней?

Все они помнили об этом.

— Он был пациентом доктора Моники, так ведь? — уточнила Розмари, старшая сестра.

— Да. Его зовут Майкл О’Киф. Наверное, церковники полагают, у них достаточно свидетельств, чтобы доказать, что исцеление этого ребенка — чудо. Только сегодня вечером мне удалось уговорить доктора Монику подтвердить хотя бы то, что, когда она сказала родителям о смертельной болезни ребенка, мать, не моргнув глазом, ответила: ее сын не умрет, потому что она начала молиться сестре Кэтрин.

— Если мать действительно так сказала, то почему доктор Моника не хочет свидетельствовать? — спросила Эллен, средняя сестра.

— Потому что она врач и ученый и по-прежнему пытается доказать, что для выздоровления Майкла от рака были веские медицинские основания.

У столика с картой меню в руке появилась Лиз, их официантка, проработавшая в «Нириз» тридцать лет.

— Заказывать готовы, девочки? — бодро спросила она.

Нэн нравилось приходить на работу в семь часов утра. Спала она мало, а жила в нескольких минутах ходьбы от частного кабинета Моники, в многоквартирном доме, куда переехала после смерти мужа. Раннее появление в офисе позволяло ей разобраться с почтой и заполнить бесчисленные документы по медицинской страховке.

Элма Доналдсон, медсестра, появилась в четверть девятого, когда Нэн рассортировывала только что доставленную почту. Эта красивая чернокожая женщина лет сорока, с проницательными глазами и доброй улыбкой, работала с Моникой с первого дня, как та открыла практику четыре года тому назад. Из них получилась превосходная команда медиков, связанных дружескими отношениями.

Сняв пальто, Элма сразу заметила озадаченное выражение на лице Нэн. Секретарь сидела за своим столом, держа в одной руке конверт, а в другой фотографию. Элма даже пропустила привычное приветствие.

— Что случилось, Нэн? — сразу спросила она.

— Посмотри-ка, — ответила Нэн.

Элма зашла за стол сзади и заглянула через плечо Нэн.

— Кто-то сфотографировал доктора с маленьким Карлосом Гарсия, — констатировала она увиденное. — Очень мило.

— Это пришло в пустом конверте, — сообщила Нэн. — Не поверю, чтобы отец или мать послали снимок без записки. И взгляни на это. — Она перевернула снимок. — Кто-то написал здесь домашний и рабочий адреса доктора. Мне это кажется ужасно странным.

— Может, тот, кто это послал, сомневался, каким адресом воспользоваться, — задумчиво произнесла Элма. — Почему бы не позвонить Гарсия и не узнать, не они ли послали?

— Держу пари, не они, — снимая трубку, пробормотала Нэн.

Розали Гарсия ответила сразу же. Нет, они не посылали фото и не представляют, кто мог это сделать. Она собиралась вставить в рамку снимок доктора с Карлосом и послать мисс Фаррел, но не успела еще купить рамку. Нет, она не знает домашний адрес доктора.

Когда Нэн передавала этот разговор Элме, вошла Моника. Медсестра и секретарь обменялись взглядами, и, когда Элма согласно кивнула, Нэн засунула фото в конверт и опустила его в ящик стола.

Позже Нэн призналась Элме:

— На нашем этаже живет отставной детектив из окружной прокуратуры. Хочу ему это показать. Помяни мое слово, Элма, с этим снимком что-то неладно.

— А у тебя есть право не показывать его доктору? — спросила Элма.

— Письмо адресовано «владельцу», а не ей непосредственно. Конечно, я покажу ей, но сначала мне хочется услышать мнение Джона Хартмана.

В тот вечер, позвонив соседу, Нэн направилась по коридору в его квартиру. Хартман, вдовец семидесяти лет с седыми волосами и обветренным лицом пожизненного игрока в гольф, пригласил ее войти, выслушав робкое объяснение, почему она его побеспокоила.

— Садитесь, Нэн. Вы меня не побеспокоили.

Он вновь уселся в мягкое кресло, рядом с которым на пуфе были кипой свалены газеты, и прибавил яркость торшера. Нэн пристально наблюдала за тем, как бывший детектив рассматривает фото и конверт, держа их кончиками пальцев, и заметила, что Хартман стал сильно хмуриться.

— Ваша доктор Фаррел не служит присяжным в каком-нибудь суде?

— Нет. А что?

— Это могло бы служить объяснением, но в моем деле это похоже на почтовое отправление, которое мы бы посчитали предупреждением. У доктора Фаррел есть враги?

— Ни одного.

— Это вы так считаете, Нэн. Вам следует показать ей этот снимок, а после я бы хотел с ней поговорить.

— Надеюсь, она не подумает, что я превышаю свои полномочия, — с тревогой произнесла Нэн, вставая. Но прежде чем уйти, сказала: — Единственное, что приходит в голову, так это то, что ей время от времени звонит один человек из Бостона. Его зовут Скотт Альтерман. Он юрист. Не знаю, что между ними произошло, но, когда он звонит в офис, она никогда не подходит к телефону.

— Вот с него и начнем, — сказал Хартман. — Скотт Альтерман. Немного покопаюсь в его связях. Меня считали весьма неплохим следователем. — Он задумался. — Доктор Фаррел — педиатр?

— Да.

— В последнее время она потеряла кого-то из пациентов? То есть не умер ли неожиданно чей-то ребенок, в чем родители могли ее обвинить?

— Нет, напротив, ее просили свидетельствовать по поводу одного из ее пациентов со смертельным диагнозом, который не только выжил, но и излечился от рака мозга.

— Не думаю, что такое возможно, но, по крайней мере, у нас есть уверенность, что та семья непричастна к преследованию доктора Фаррел.

Джон Хартман прикусил язык. Он не собирался произносить это слово, но в глубине души был почти уверен, что молодого доктора, работодателя Нэн, кто-то преследует.

Он протянул руку.

— Нэн, отдайте мне фото, — попросил он. — Кто-нибудь кроме вас прикасался к нему?

— Нет.

— Завтра у меня нет никаких важных дел. Хочу отнести снимок в управление и попробовать снять отпечатки пальцев. Возможно, все это пустые хлопоты, но ведь никогда не знаешь наверняка. Вы не возражаете, если я сниму ваши отпечатки? Для сравнения. Это займет минуту, у меня осталось приспособление.

— Разумеется, не возражаю.

Она попыталась унять поднимающуюся тревогу.

Не прошло и десяти минут, как Нэн вернулась в свою квартиру. Джон Хартман обещал ей отдать снимок к завтрашнему вечеру.

— Нужно показать его доктору Фаррел, — убежденно сказал он. — Вам решать, признаетесь вы ей или нет, что давали его мне.

— Пока не знаю, — ответила она тогда.

Но сейчас, заперев дверь, поймала себя на том, что размышляет, насколько беззащитна Моника Фаррел в своей квартире. «В кухонной двери, ведущей в патио, есть большое стекло, — вспомнила Нэн. — Кто угодно может выдавить его и открыть замок. Я уже предупреждала ее, что на эту дверь надо поставить крепкую решетку».

В ту ночь Нэн спала плохо. Во сне ее преследовал фантасмагорический образ Моники, стоящей на ступенях больницы с Карлосом на руках. Рассыпавшиеся по плечам доктора светлые длинные волосы завивались вокруг ее шеи наподобие щупалец.

7

Только вечером следующего дня после встречи с Сэмми Барбером пятидесятидвухлетний Дуглас Лэнгдон догадался, что фотоснимок Моники Фаррел, который он сделал, исчез. Лэнгдон находился в своем офисе, что на углу Парк-авеню и Пятьдесят шестой улицы, когда в голове возникла сверлящая мысль: «Что-то не так».

Бросив взгляд на дверь и убедившись, что она закрыта, он встал и вывернул карманы дорогого, сшитого на заказ костюма. Бумажник он всегда носил в правом заднем кармане брюк. Лэнгдон вынул его и положил на стол. Если не считать чистого белого носового платка, карман был теперь пуст.

«Но вчера вечером на мне был не этот костюм, — с надеждой подумал он. — Я надевал темно-серый». Потом в смятении вспомнил, что отдал его в чистку. «Но я вынул все из карманов. Я всегда так делаю. Снимка там не было, иначе я его заметил бы».

Только один раз у него был повод достать бумажник — когда он расплачивался в том кафе. Либо он случайно выронил снимок тогда, либо, что менее вероятно, фотография могла выскользнуть из кармана и упасть, пока он шел к парковке.

«Допустим, кто-то его нашел, — размышлял Лэнгдон. — На обратной стороне два адреса. Имени нет, но два адреса написаны моей рукой. Почти каждый просто выбросил бы его, но что, если какой-то доброхот попытается его вернуть?»

Чутье подсказывало ему, что фотоснимок может принести много хлопот. То кафе, где он встречался с Сэмми, называлось «У Лу». Лэнгдон вынул телефон и через секунду уже разговаривал с Лу, хозяином заведения.

— У нас нет никакой фотографии, но… минутку. Здесь парень, мой официант, говорит про клиента, который вчера вечером что-то обронил. Сейчас он возьмет трубку.

Прошло долгих три минуты, потом Хэнк Мосс начал с извинения.

— Я как раз относил заказ для стола с шестью гостями. Извините, что заставил вас ждать.

Тот официант в кафе показался ему неглупым. Дуг Лэнгдон постарался говорить небрежно.

— Это не так важно, но, похоже, вчера вечером я обронил в кафе фото дочери.

— Блондинка с длинными волосами и маленьким ребенком на руках?

— Да, — сказал Дуг. — Я пришлю за снимком приятеля. Он живет рядом.

— У меня его вообще-то нет. — Теперь голос Хэнка звучал встревоженно. — Я подумал, что один из адресов — это офис, так что я адресовал письмо «владельцу» и послал туда. Надеюсь, это было правильно?

— Да, весьма разумно. Благодарю вас.

Дуг положил трубку, не замечая, что ладонь у него вспотела и все тело стало липким от пота. Что подумает Моника Фаррел, когда увидит фото? К счастью, как ее домашний, так и рабочий адреса указаны в телефонной книге. Если бы ее домашнего адреса на Восточной Тридцать шестой улице не было, то это, вероятно, подсказало бы ей, что ее могут выслеживать.

Было еще, конечно, простое и убедительное объяснение. Знакомый ей человек сфотографировал ее с ребенком и решил, что она захочет иметь снимок.

— У нее нет оснований что-либо подозревать, — вполголоса произнес Дуг, сообразив затем, что пытается убедить себя самого.

Его размышления были прерваны приглушенным звонком интеркома. Он нажал кнопку телефона.

— В чем дело? — резко спросил он.

— Доктор Лэнгдон, звонила секретарша господина Гэннона, чтобы напомнить, что сегодня вы должны представить его на ужине для «Трудных подростков» в честь…

— Я не нуждаюсь в напоминании, — раздраженно прервал ее Дуг.

Беатрис Тиллман, секретарь, проигнорировала его реакцию.

— Еще звонила Линда Колман и сказала, что застряла в пробке и опоздает на четырехчасовой сеанс.

— Она не опоздала бы, если бы выехала вовремя.

— Согласна, доктор, — с улыбкой произнесла Беатрис, давно привыкшая сохранять терпение, когда у ее привлекательного и давно разведенного босса было плохое настроение. — Как вы говорите, с такими пациентами, как Линда Колман, впору самому посещать психиатра.

Не ответив, Дуглас Лэнгдон отключил интерком. Ему пришла в голову мысль, от которой он похолодел. На фотоснимке Моники Фаррел есть его отпечатки пальцев. Когда с ней произойдет нечто, этот снимок, если его найдут, полиция может проверить на отпечатки.

Нечего было и думать о том, чтобы дать отбой Сэмми. «Как я из этого выпутаюсь?» — в тревоге спрашивал себя Дуг.

Когда три часа спустя его, сидящего на почетном месте на официальном ужине в честь Грега Гэннона, устроенном в отеле «Пьер» на Пятой авеню, тихо спросили: «Вчерашняя встреча прошла успешно?» — он не знал, что ответить.

Дуг утвердительно кивнул, потом, когда объявили его имя, поднялся и направился к микрофону, чтобы произнести хвалебную речь в честь Грегори Гэннона, президента компании «Гэннон инвестмент» и председателя правления фонда Гэннона, одного из самых щедрых филантропов Нью-Йорка.

8

Во вторник утром Оливия проснулась рано, но не поднималась с постели примерно час. Потом накинула на себя халат и пошла на кухню. Она всегда начинала день с чашки свежезаваренного чая. Когда чай был готов, она отнесла поднос с чайником и чашкой в спальню и поставила на ночной столик. Устроившись на подушках и прихлебывая чай, она смотрела из окна на Гудзон.

Мысли в голове разбегались. Глядя на яхты, стоящие на якорях у причала неподалеку от Семьдесят девятой улицы, она сказала себе: «Через несколько недель большинства из них здесь не будет. Как и меня. А ведь мне всегда хотелось поплавать под парусом. Я надеялась, что когда-нибудь попробую. А еще я собиралась брать уроки бальных танцев, — с улыбкой вспомнила она. — А университетские курсы, куда я хотела записаться? Разумеется, все это теперь не важно. Пора начать подсчитывать отпущенные мне блага. У меня была успешная карьера, любимая работа. Уйдя на пенсию, я много путешествовала, обзавелась хорошими друзьями…»

С удовольствием допивая чай, Оливия вновь мысленно обратилась к неотложной проблеме — что делать с вещественными доказательствами, хранящимися в ее сейфе. «Клей настаивает, чтобы я не обнародовала документы, — подумала она, — но какое ему дело, если у меня возникают сложности, пусть даже он состоит в правлении фонда Гэннона. Кэтрин была моей кузиной. И потом, Клей не имел права заходить ко мне в понедельник вечером, если даже и беспокоился за меня. Конечно, когда умерла мама, я согласилась с ним, что лучше оставить все как есть, — напомнила она себе, — но это было до чудесного спасения с помощью Кэтрин жизни того маленького мальчика и до начала процесса беатификации. Чего бы она ждала от меня?»

На миг перед мысленным взором Оливии ясно возникло лицо Кэтрин.

Кэтрин в семнадцать, с длинными белокурыми волосами и глазами цвета морской волны в весеннее утро. «Даже когда мне было всего лишь пять, я уже понимала, что она по-настоящему красива».

Вдруг ее осенило: «Клей видел у меня в руках папку с именем Кэтрин на ней. Он мой душеприказчик. Я не удивлюсь, если, когда меня не станет, он откроет сейф и избавится от папки — если только сейчас я сама как-то не разрешу эту проблему. Он будет думать, что поступает правильно. Но разве это правильно?»

Оливия встала с постели, приняла душ и оделась в свою любимую повседневную одежду — свободные брюки, блузку и теплый кардиган. За третьей чашкой чая с тостом она обдумывала, как ей поступить. Прибирая кухню и заправляя постель, она все еще пребывала в нерешительности.

Потом вдруг пришло решение. Она навестит могилу Кэтрин в Райнбеке, на территории монастыря общины Святого Франциска. «Может быть, там мне откроется, чего она ожидает от меня, — подумала Оливия. — Путь неблизкий — два часа по меньшей мере, но, когда выезжаешь из города, местность такая приятная. Это доставит мне удовольствие».

Последние несколько лет она отказывалась от дальних поездок за рулем, поэтому и сейчас позвонила в транспортную компанию, чтобы ей прислали шофера.

Через час позвонили по домофону и сообщили, что шофер ждет ее в вестибюле.

— Сейчас спущусь, — сказала она.

Надев пальто, Оливия помедлила, потом направилась к сейфу и достала папку с бумагами Кэтрин. Она засунула ее в большую сумку и, успокоенная тем, что берет ее с собой, вышла из квартиры.

Шофером оказался молодой человек лет двадцати пяти с приятным лицом, назвавшийся Тони Гарсия. То, как он предложил Оливии поднести сумку и поддержал ее под локоть на ступенях гаража, сразу расположило ее к нему. Она с одобрением заметила, что в машине он сразу же проверил датчик и сообщил, что бензина хватит на дорогу туда и обратно. Напомнив ей о ремне безопасности, водитель сосредоточил все внимание на дороге. Северная парковая автострада имени Генри Гудзона была запружена машинами. «Как обычно», — с кривой усмешкой отметила про себя Оливия. Вместе с папкой Кэтрин она успела засунуть в сумку книгу. Как ей было известно, открытая книга — лучший способ унять болтливого шофера.

Однако за последующие два часа, пока они не проехали через ворота владений общины Святого Франциска, Гарсия не проронил ни слова.

— Поверните налево и поднимитесь на этот холм, — сказала она ему. — За холмом увидите кладбище. Туда я и направляюсь.

Частное кладбище, где были похоронены четыре поколения францисканских монахинь, огораживал забор из штакетника. Широкий вход обрамляла арка, которая летом, как помнила Оливия, была увита пылающими розами. Сейчас ее обвивала зеленая виноградная лоза, кое-где побуревшая. Гарсия остановил машину на дорожке, выложенной плиткой, и открыл Оливии дверь.

— Это займет минут десять-пятнадцать, — сказала она ему.

— Я буду здесь, мэм.

Могилы были отмечены низкими каменными надгробиями. Кое-где стояли скамьи для посетителей. Напротив одной из них находилась могила Кэтрин. Оливия с невольным вздохом опустилась на скамью. «Я устаю даже от такой короткой прогулки, — подумала она, — но, наверное, ничего другого ждать не приходится». Она опустила взгляд на надпись на надгробии:

«СЕСТРА КЭТРИН МЭРИ КЕРНЕР: 6 СЕНТЯБРЯ 1917 — 3 ИЮНЯ 1977. ПОКОЙСЯ С МИРОМ».

— Покойся с миром, — прошептала Оливия. — Покойся с миром. Ну, Кэтрин, ты была моей кузиной, сестрой, наставницей.

Она стала вспоминать трагедию, связавшую их жизни. Матери их были сестрами. Родители Кэтрин, Джейн и Дэвид Кернер, а также отец Оливии — все погибли в автокатастрофе, когда на шоссе в их машину врезался пьяный водитель. Это произошло за месяц до рождения Оливии. Сама Кэтрин была тогда ребенком, ей только что исполнилось двенадцать. Она стала жить в доме Оливии, сделавшись правой рукой и опорой ее матери. «Мама говорила мне, что с трудом пережила это горе и только Кэтрин помогла ей справиться с ним».

Когда ее мысли обратились к Алексу Гэннону, Оливия ощутила знакомую боль.

— О господи, Кэтрин, как ты могла не полюбить его, пусть даже чувствовала призвание свыше? — прошептала она в пустоту.

Родители Алекса, чета Гэннон, чьи лица Оливия не в состоянии была детально вспомнить, проявили столько доброты к ее матери. Они настояли тогда, чтобы после смерти ее отца, деда Оливии, многие годы служившего у них шофером, мать осталась их экономкой и жила в небольшом домике в их поместье в Саутгемптоне.

«Мне было всего лишь пять, но я помню, как Алекс с братом сидели на нашем крыльце и разговаривали с тобой, Кэтрин, — вспоминала Оливия. — Уже тогда я считала, что Алекс похож на молодого бога. Он учился в медицинском колледже в Нью-Йорке. Я помню, как мама называла тебя ненормальной, потому что ты мечтала о монастыре, а ведь ясно было, что он тебя обожает. Еще задолго до того, как это случилось, она говорила: „Кэтрин, ты совершаешь ошибку. Ты нужна Алексу. Он хочет на тебе жениться. И за тысячу лет ты не встретила бы другого такого. Семнадцать — не такой уж юный возраст для замужества. И почему бы тебе не признаться? Ты в него влюблена. Вижу это по твоим глазам. Когда ты смотришь на него, все становится понятным“. А ты ответила: „Семнадцать — не столь юный возраст, чтобы понять, что мне предназначен другой путь. И иного мне не суждено. Вот и все“».

Оливия почувствовала, как к глазам подступают непрошеные слезы. «Через полгода после ухода Кэтрин в монастырь мама повторно вышла замуж, и мы переехали в город. Но когда умерла старая миссис Гэннон, я пошла с мамой на похороны и вновь увидела Алекса. Подумать только, вот уже больше сорока лет прошло с тех пор».

Оливия сомкнула губы, чтобы не дрожали, и сжала руки.

— Ну, Кэтрин, — прошептала она, — как ты могла от него отказаться? И что мне теперь делать? У меня есть письмо, которое Алекс попросил мою маму передать тебе, письмо, в котором он умоляет тебя простить его. Надо ли мне уничтожить его, а также свидетельство о рождении твоего сына? Или отдать все твоей внучке? Чего ты от меня ждешь?

От легкого шуршания листьев, падающих с деревьев, что росли там и сям на кладбище, Оливия вздрогнула. Взглянув на часы, она увидела, что уже почти четыре. Пора было ехать домой. «Чего я ожидала? Очередного чуда? Чтобы Кэтрин материализовалась и дала мне совет?»

Она медленно поднялась со скамьи и, бросив прощальный взгляд на могилу Кэтрин, пошла на негнущихся ногах через кладбище к машине. Она догадалась, что Тони Гарсия, видимо, ожидал ее появления, потому что стоял у машины, дверь которой была открыта.

Она села на заднее сиденье, обрадовавшись, что в машине тепло, но так ничего и не придумав. На обратном пути движение было еще более плотным, и она восхитилась тем, как умело Гарсия ведет машину. Когда они приблизились к съезду с автострады, она похвалила его и спросила:

— Тони, вы работаете в транспортном агентстве полный день? Если да, мне хотелось бы договориться с вами о других поездках.

«Я бы сказала, о любых поездках на несколько недель вперед», — с грустью подумала она, осознав, что на миг забыла, как мало времени у нее остается.

— Нет, мэм. Я служу официантом в ресторане «Уолдорф». В зависимости от моей занятости там я сообщаю в агентство, когда свободен.

— Вы честолюбивы, — сказала Оливия, вспоминая, что, когда много лет назад начинала службу у Олтмана, всегда старалась работать сверхурочно.

Гарсия посмотрел в зеркало заднего вида, и она заметила, что он улыбается.

— Не совсем, мэм. У меня много счетов за лечение. Два года назад моему маленькому сыну поставили диагноз лейкемия. Можете себе представить, каково было нам с женой, когда мы об этом узнали. Наша врач сказала нам, что шансы у него пятьдесят на пятьдесят, и это в лучшем случае. А два дня назад нам сообщили окончательные результаты. У него нет рака.

Гарсия полез в карман пиджака, вынул фотографию и показал ее Оливии.

— Это Карлос с лечащим врачом, — объяснил он.

Оливия всматривалась в снимок, не веря своим глазам.

— Это доктор Моника Фаррел, — сказала она.

— Вы ее знаете? — обрадовался Гарсия.

— Нет. — И, не сдержавшись, она добавила: — Я знала ее бабушку.

Когда они были примерно за квартал от гаража, Оливия потянулась за сумкой и попросила:

— Тони, остановитесь, пожалуйста, на минуту. И положите эту сумку в багажник. Там, в глубине, есть плед. Засуньте сумку под плед, пожалуйста.

— Конечно.

Не показывая своего удивления по поводу этой просьбы, Гарсия выполнил все указания, а затем отвез Оливию домой.

9

Грег Гэннон принес в свой личный кабинет, находящийся в центре «Тайм-Уорнер» на Коламбус-серкл, последнее доказательство собственной щедрости.

— Куда же мы это поставим, Эстер? — спросил он свою давнишнюю ассистентку, останавливаясь перед ее столом и вынимая что-то из коробки.

Подношение представляло собой стеклянную призму от Тиффани высотой около десяти дюймов, с гравировкой.

— Напоминает кубик льда, — заметил он со смехом. — Приберечь ее на случай, когда захочется мартини?

Эстер Чемберс вежливо улыбнулась.

— Можно положить в коробку вместе с остальными наградами, мистер Гэннон.

— Эс, вы представляете себе, что будет, когда я сыграю в ящик? Кому это все понадобится?

На этот риторический вопрос Эстер даже не пыталась ответить. Гэннон тем временем вошел в свой кабинет. «Твоей жене точно не понадобится, а сыновья выбросят все в помойку, — подумала она, поднимая призму. — Держу пари, вчера на ужине жены с тобой не было». Потом, непроизвольно вздохнув, Эстер поставила призму на свой письменный стол. «Позже положу ее в коробку для памятных подарков», — подумала она, читая надпись: «Грегори Александру Гэннону в знак благодарности за его неизбывную доброту к тем, кто особенно в ней нуждается».

Имя Александр навело Эстер на другие размышления. Она бессознательно бросила взгляд через открытую дверь, ведущую в приемную фонда, в которой сразу привлекал внимание великолепный портрет дяди Грега. Александр Гэннон был ученым-медиком, чьи гениальные изобретения в области создания протезов коленного и тазобедренного суставов, а также сустава лодыжки явились основой для семейного благосостояния.

«А ведь, умирая, тридцать лет тому назад, он так и не осознал вполне, сколько пользы принесут его изобретения, — думала Эстер. — Я помню, как познакомилась с ним, едва начав работать здесь. Он был таким красивым даже в семьдесят лет. Прямая осанка, седые волосы и эти незабываемые голубые глаза! Он так и не дожил до того времени, когда его патенты принесли большую прибыль. Срок действия этих патентов уже истек, но семья Гэннон в течение многих лет получала от них сотни миллионов долларов. Конечно, родные вложили часть денег в фонд Гэннона. Но я сомневаюсь, что доктор Гэннон одобрил бы стиль жизни своего брата. Ну, это не мое дело, — напомнила она себе, усаживаясь за стол. — И все же в голову лезут всякие мысли…» Шестидесятилетняя костлявая ассистентка с жестким характером под стать фигуре предавалась подобным размышлениям всякий раз, как Грег приносил очередную награду, подтверждая свою столь часто декларируемую филантропию.

Тридцать пять лет назад она начала работать в небольшой инвестиционной фирме у отца Грега Гэннона. В то время их офис размещался в Нижнем Манхэттене. Бизнес с трудом пробивал себе дорогу, пока изобретенные Александром Гэнноном медицинские технологии не принесли признание и море денег. Инвестиционная фирма процветала, и доход от патентов изменил жизнь семейства Гэннонов.

В те времена Грегу было всего лишь восемнадцать. После смерти отца он взял в свои руки управление инвестиционной компанией и фондом. Его брат Питер занимался лишь тем, что транжирил деньги, финансируя бродвейские мюзиклы, которые снимались с репертуара сразу после премьеры. «Тот еще продюсер, — усмехнулась она. — И вообще, узнай кто-нибудь, сколь мало вкладывают в дело эти двое, сразу перестали бы лизать им пятки».

Смех один с этими мальчиками. «Мальчики, — саркастически повторила она про себя. — Уже мужчины средних лет. Но забавно, что Питеру единственному из всей семьи досталась эта миловидность. С его красивым лицом, большими карими глазами и обаянием он мог бы и сейчас стать кинозвездой. Неудивительно, что девицы всегда на него западали. Да и теперь тоже, держу пари».

Грег Гэннон, напротив, по комплекции остался субтильным, как подросток, и, что скрывать, был невзрачен в той же степени, в какой Питер великолепен. Грег к тому же начинал лысеть, а он и так всегда болезненно относился к своему росту. Это казалось Эстер немного несправедливым. Но ни один из младших Гэннонов, по ее твердому убеждению, не был достоин отца и тем более доктора Гэннона.

«Ну да ладно, — оборвала она себя. — Не надо забывать, что мне отлично платят, у меня офис в хорошем месте и приличные пенсионные отчисления на будущее. Немало людей хотело бы оказаться на моем месте».

Эстер начала просматривать пачку корреспонденции, положенной ей на стол. Именно она изучала сотни запросов на гранты и передавала подходящие в правление, в которое входили Грег и Питер Гэнноны, доктор Клей Хэдли, доктор Дуглас Лэнгдон и последние восемь лет вторая жена Грега, Памела.

Иногда Эстер удавалось довести до сведения начальства «прошения с мест», как она их называла, из небольших больниц, церквей или миссий, отчаянно нуждавшихся в деньгах. По большей части удовлетворялись запросы из крупных клиник и центров искусства, выставляющих на всеобщее обозрение имя клана Гэннон, чтобы его щедрость не забывалась. За последние два года грантов выделялось все меньше и меньше.

«Интересно, сколько же денег у них остается на самом деле?» — спрашивала она себя.

10

В ночь понедельника, после звонка Скотта Альтермана, Моника почти не спала. В ночь вторника тоже. Когда в среду она проснулась в шесть утра, первая ее мысль была опять о нем. «Он это не серьезно, — думала она, пытаясь убедить себя в этом, как делала и весь предыдущий день. — Должно быть, блефует. Чтобы переехать сюда, он не откажется от практики в Бостоне».

Или откажется? Он блестящий адвокат. Ему всего сорок. Он успешно защищает высокопоставленных политиков по всей стране, приобрел общенациональную репутацию. Именно так. С такой репутацией он может поехать куда угодно. Почему бы не в Нью-Йорк?

«Но если даже и переедет, что с того? — успокаивала она себя. — За последние четыре года, что я живу здесь, он не так уж сильно меня беспокоил, если не считать редких телефонных звонков да цветов, которые присылал мне на квартиру пару раз».

Моника старалась найти утешение в этой мысли, пока принимала душ, одевалась в красно-коричневый свитер и подходящие по тону слаксы, вдевала в уши маленькие жемчужные серьги. «Не стоило бы надевать серьги, — мелькнуло у нее в голове. — Дети всегда их хватают». За завтраком она опять забеспокоилась о Салли Картер. «Вчера я ее не выписала, и напрасно. Если ночью у нее не было температуры, нужно обязательно отпустить ее домой».

В восемь пятнадцать Моника была уже в больнице и начала утренний обход. Сначала она остановилась у сестринского поста, чтобы поговорить с Ритой Гринберг.

— У Салли нормальная температура, да и аппетит довольно хороший. Вы хотите подписать документы на выписку, доктор? — спросила Рита.

— Прежде я сама хочу поговорить с ее матерью, — ответила Моника. — Правда, сегодня у меня плотный график приема. Позвоните, пожалуйста, госпоже Картер и скажите, что мне надо с ней встретиться перед выпиской Салли. Вернусь сюда в полдень.

— Вчера я оставила ей сообщение о том, что вы на всякий случай задерживаете Салли еще на сутки, — откликнулась Рита. — Думаю, наша мамочка прочла его, потому что так и не пришла навестить девочку. Я спросила у вечерней смены. Эта дама — та еще штучка.

Вздохнув, Моника вошла в маленькую палату, где стояла кроватка Салли. Девочка спала на боку, положив ладошки под щеку. Светло-каштановые завитки обрамляли личико. Она не пошевелилась, когда опытными руками Моника коснулась ее спины и приложила стетоскоп — послушать, нет ли шумов и хрипов. Все было спокойно.

Моника ощутила настойчивое желание вынуть Салли из кроватки и дождаться, пока та проснется у нее на руках. Но вместо этого она резко повернулась и вышла из палаты, чтобы продолжить обход. Все ее маленькие пациенты поправлялись. «Не так, как Карлос Гарсия, долго бывший в критическом состоянии, — подумала она. — Не так, как Майкл О’Киф, который должен был умереть три года назад».

В коридоре, ведущем к лифтам, она столкнулась с Райаном Дженнером, подошедшим с другой стороны. Этим утром на нем был белый пиджак. Проходя мимо него, она поинтересовалась:

— Сегодня операций нет, доктор?

Она ожидала услышать брошенный через плечо небрежный ответ вроде: «Сегодня нет», однако Дженнер остановился.

— Так же как и развевающихся светлых локонов, — откликнулся он. — Моника, на выходные ко мне приезжают друзья из Джорджтауна. В пятницу вечером у меня дома будет вечеринка с коктейлями, а потом мы идем в тайский ресторан. Две девушки, Дженин Уэстервелт и Натали Креймер, сказали, что надеются тебя увидеть. Как ты на это смотришь?

Огорошенная неожиданным приглашением, Моника ответила не сразу.

— Что ж…

Потом, сообразив, что ее приглашают встретиться с бывшими сокурсниками, а не на свидание, кивнула:

— С радостью увижусь с Дженин и Натали.

— Отлично. Я пошлю тебе сообщение по электронной почте.

Дженнер быстро зашагал по коридору прочь. Моника, продолжая идти к лифтам, импульсивно обернулась, чтобы посмотреть на его удаляющуюся спину, и смутилась, встретившись с ним взглядом.

Смущенно кивнув друг другу, они одновременно ускорили шаги в противоположных направлениях.

Ровно в полдень Моника вернулась в больницу для встречи с Рене Картер, которая явилась в половине первого и, похоже, не была смущена тем, что заставила Монику ждать. На ней был, судя по всему, дорогой костюм оливкового цвета с коротким пиджаком. Черный свитер с высоким горлом, черные чулки и невероятно высокие каблуки черных туфель придавали ей вид манекенщицы, готовой выйти на подиум. Короткие золотисто-каштановые волосы, заправленные за уши, обрамляли хорошенькое личико, еще более выигрывающее от умелого макияжа. «Она не собирается домой, чтобы ухаживать за Салли, — подумала Моника. — Возможно, у нее назначена встреча за ланчем. Интересно, сколько времени она проводит с бедной малышкой?»

Неделю назад Салли была доставлена в отделение неотложной помощи пожилой няней. Через час приехала Рене Картер в вечернем платье и стала оправдываться, объясняя, что, когда она оставляла дочку, с той было все в порядке и что она не представляла, что ее сотовый выключен.

Теперь Моника поняла, что даже с макияжем Картер выглядит старше, чем казалось в тот вечер. Тридцать пять по меньшей мере, подумала она.

Сегодня мамашу сопровождала молодая женщина лет двадцати, которая застенчиво представилась Кристиной Джонсон, новой няней Салли.

Картер и не подумала извиниться за опоздание. Как и не сделала попытки взять Салли на руки, что возмутило Монику.

— Я уволила прежнюю няню, — объяснила она немного гнусавым голосом. — Та не сообщила мне, что Салли весь день кашляла. Но я знаю, что Кристина подобной ошибки не допустит. У нее отличные рекомендации.

Она повернулась к Кристине.

— Почему бы тебе не одеть Салли, пока я беседую с врачом?

Когда Моника в сопровождении Рене Картер выходила из палаты, Салли захныкала. Моника не стала оборачиваться. Вместо этого, расстроенная тем, что девочку забирает домой такая безразличная с виду мать, она строго предупредила Картер, чтобы та обратила пристальное внимание на аллергию у дочери.

— У вас есть домашние животные? — спросила она.

После секундного колебания Рене Картер уверенно ответила:

— Нет, у меня нет на них времени, доктор.

Потом она, проявляя заметное нетерпение, слушала объяснения Моники по поводу того, как важно наблюдать за симптомами астмы у Салли.

— Вполне понимаю, доктор. Мне хотелось бы, чтобы вы стали нашим педиатром, — торопливо сказала она, когда Моника спросила, есть ли у нее вопросы. Потом позвала: — Кристина, ты готова? Я опаздываю.

Она повернулась к Монике.

— На улице меня ждет машина, доктор, — объяснила она. — Отвезу Салли с Кристиной домой. Конечно, перед уходом я позабочусь, чтобы все было хорошо.

— Не сомневаюсь. Позвоню вечером, чтобы узнать, как дела у Салли. Вы ведь будете дома? — спросила Моника, не заботясь о том, что говорит ледяным осуждающим тоном. Она заглянула в карту. — Вот это ваш правильный номер?

Когда Моника произнесла номер, Рене Картер нетерпеливо кивнула и поспешила в палату.

— Кристина, ради бога, поторопись! — выпалила она. — У меня мало времени.

11

«Он встал на тропу войны, — подумала Эстер Чемберс, когда в среду после ланча Грег Гэннон прошел через приемную, словно не замечая ее присутствия. — Что произошло с утра?» Она видела, как он вошел в свой кабинет и взял папку, которую она ему приготовила. Через минуту он уже стоял у ее стола.

— У меня не было времени просмотреть эти материалы, — отрывисто произнес он. — Вы уверены, что все в порядке?

Ей захотелось ответить в том же тоне: «Назовите хотя бы один раз за тридцать пять лет, когда что-то было не в порядке». Но вместо этого она покусала губы и спокойно произнесла:

— Я два раза проверяла, сэр.

С растущим негодованием наблюдала она, как он широкими шагами идет к двустворчатой застекленной двери и сворачивает в коридор, ведущий к конференц-залу фонда Гэннона.

«Он нервничает, — поняла Эстер. — О чем ему волноваться? Его денежные средства имеют прекрасный оборот, но половину времени он пребывает в ужасном настроении. Я устала от этого, он становится все неприятнее». В приступе раздражения она вспомнила, как двадцать пять лет назад, едва умер отец, Грег объявил, что переводит офисы как инвестиционной фирмы, так и фонда в роскошные помещения на Парк-авеню. Именно тогда он сказал ей, что для соблюдения формальностей лучше будет, если она станет обращаться к нему «мистер Гэннон», а не «Грег».

Теперь они размещались в еще более роскошных помещениях центра «Тайм-Уорнер» на Коламбус-серкл.

— Папа был героем для простолюдинов, но мне не нужны больше в качестве клиентов мясники, пекари, кондитеры, — саркастически говорил он.

«Не то чтобы он оказался не прав в ориентации на крупных клиентов, — думала Эстер, — просто нельзя пренебрегать делом отца. Может, он и достиг больших успехов, но что-то мне не верится, что все эти особняки и его трофейная жена принесли ему много счастья. Могу поклясться, эта женщина чаще всего произносит слова „я хочу“. А сыновья, обиженные на него из-за такого отношения к их матери, вообще перестали с ним разговаривать. Ну а прямо сейчас он, вероятно, бьется на заседании правления с братом».

— Я устала от них обоих.

Эстер не сразу поняла, что разговаривает вслух. Она быстро огляделась по сторонам, но в офисе никого не было. Тем не менее она почувствовала, как у нее зарделись щеки. «Как-нибудь я скажу все, что о них думаю, и это будут не слишком приятные слова, — пообещала себе она. — Зачем я здесь торчу? Я могу себе позволить выйти на пенсию. Продам квартиру и куплю дом в Вермонте, вместо того чтобы каждое лето снимать там жилье на пару недель. Мальчики любят кататься на лыжах и сноуборде. Манчестер — красивый городок, и поблизости от него прекрасные зимние курорты…»

При мысли о внуках сестры, которых она любила, как родных, ее губы сложились в непроизвольную улыбку. Нет ничего лучше настоящего, подумала она, повернувшись на кресле к компьютеру. Улыбаясь еще шире, она создала новый файл, озаглавив его «Пока, Гэнноны», и начала набирать текст:

«Уважаемый мистер Гэннон, чувствую, пришло время после тридцатипятилетней службы…»

Последний абзац гласил:

«Если желаете, я буду рада в течение месяца подбирать возможных претендентов на мое место, если вы, конечно, не хотите, чтобы я ушла раньше».

Эстер подписала письмо, чувствуя, словно с плеч свалился груз, засунула листок в конверт, а в пять часов положила конверт на стол Грега Гэннона. Она знала, что он может заняться просмотром корреспонденции после заседания правления, и хотела, чтобы у него была возможность вечером переварить факт ее ухода на пенсию. «Он не любит перемен, если только сам не предлагает их, — подумала она, — а я не хочу, чтобы он принуждал меня остаться дольше чем на месяц».

Секретарь разговаривала по телефону. Эстер помахала ей рукой и спустилась на лифте в вестибюль, раздумывая, заглянуть ли в супермаркет внизу. «Сегодня мне ничего не нужно, — решила она наконец. — Пойду домой».

Она направилась по Бродвею к своему дому напротив Линкольн-центра, наслаждаясь прохладой и порывами свежего ветра. Для некоторых зима в Вермонте, наверное, чересчур студеная, но Эстер любила холодную погоду. Конечно, будет не хватать городской суеты, но что поделаешь.

Войдя в парадную, она остановилась у стойки, чтобы забрать почту.

— Миз[2] Чемберс, вас ожидают два джентльмена, — сказала консьержка.

Эстер в недоумении посмотрела в сторону кресел, стоящих в вестибюле. Навстречу ей шел темноволосый, щеголевато одетый мужчина. Тихим голосом, так, чтобы не услышала консьержка, он сказал:

— Миз Чемберс, я Томас Десмонд из Комиссии по ценным бумагам и биржам. Мы с коллегой хотели бы с вами поговорить. — Вручая ей свою визитку, он добавил: — Если это возможно, мы предпочли бы беседовать в вашей квартире, где нас не могут подслушать.

12

Сэмми Барбер не стал бы успешным профессиональным убийцей, если бы действовал, поддаваясь порыву.

Самым незаметным образом Сэмми принялся методически изучать ежедневное расписание приходов и уходов Моники Фаррел. Через несколько дней он смог определить, что она никогда не приходит в больницу позже половины девятого и два дня из пяти возвращается туда в пять часов. Дважды она садилась на автобус, идущий по Четырнадцатой улице из больницы к ее кабинету. В другие дни она шла пешком в обоих направлениях.

Он заметил, что ходит она быстро, но грациозно переставляя ноги в туфлях на низком каблуке. Он сомневался, что получится толкнуть ее под приближающийся автобус. Она никогда не стояла на краю тротуара и не старалась проскочить на красный свет.

В пятницу, в восемь часов утра, он сидел в машине, припаркованной напротив дома из бурого песчаника, где жила Моника. Он уже изучил округу и знал, что задний двор ее дома отделяется от заднего двора стоящего за ним здания стеной высотой около четырех футов и узким проходом. Он решил, что в ее жилище можно проникнуть этим путем.

Когда в десять минут девятого Моника вышла из подъезда, Сэмми дождался, пока она сядет в такси, потом вышел из машины и пересек улицу. На нем была лыжная куртка с капюшоном и темные очки. На груди висел увесистый полотняный мешок с торчащими из него пустыми коробками. Он не сомневался, что для всех будет выглядеть частным посыльным.

Отворачивая лицо от камеры наружного наблюдения, Сэмми открыл дверь в вестибюль дома Моники. Почти сразу он увидел то, ради чего сюда пришел. Там было восемь звонков с фамилиями на табличках около каждого. По две квартиры на этаже, сообразил он. Моника Фаррел живет в 1В. Это, должно быть, задняя квартира на первом этаже. Рукой в перчатке он надавил кнопку звонка другой квартиры, на четвертом этаже, представился посыльным и был впущен во внутренний коридор. Потом, заклинив открытую дверь своим мешком, он сразу перезвонил той женщине, сказав, что ошибся и что доставка у него для жильца из квартиры 3В, фамилию которого он прочитал на табличке.

— В следующий раз будьте внимательней, — услышал он раздраженный голос.

«Следующего раза не будет», — подумал Сэмми, когда за ним закрылась дверь. Желая узнать расположение квартиры Моники, он бесшумно прошел по длинному узкому коридору к квартире 1В. Он уже собирался испробовать набор отмычек, когда услышал доносящийся из квартиры вой пылесоса. Должно быть, там работала уборщица.

Быстро повернувшись, он пошел обратно по коридору и услышал звук спускающегося лифта. Ему не хотелось натолкнуться на кого-то из жильцов. Свидетели не нужны. Заспешив, Сэмми вышел из здания. Он узнал то, что ему надо было знать. Моника Фаррел живет на первом этаже в задней части здания. Это означает, что из ее квартиры есть выход в задний двор и, стало быть, задняя дверь. «Нет такого замка, который я бы не открыл, — подумал Сэмми, — а если в задней двери есть окно, тем лучше».

Это самый оптимальный способ все устроить, бесстрастно размышлял он. Неудавшаяся попытка ограбления. Когда доктор Фаррел проснется и увидит грабителя, у того сдадут нервы. Такое случается каждый день.

Однако, сев в машину и швырнув на заднее сиденье сумку посыльного, Сэмми призадумался. Будучи завсегдатаем Интернета, он заранее распечатал всю информацию о Монике Фаррел, которую удалось найти. Нельзя сказать, чтобы она была знаменитостью, но и рядовым врачом ее не назовешь. Она написала ряд статей о детях и получила несколько наград.

«Кому понадобилось убивать ее и зачем? — спрашивал себя Сэмми. — Не продешевлю ли я?» Этот вопрос изводил его, пока он, совершенно сонный, ехал к себе домой в Нижний Ист-Сайд. Он отработал на постоянной работе в качестве вышибалы с девяти часов вечера до четырех утра, а потом поехал прямо к дому Моники, на тот случай, если у нее будет срочный ночной вызов.

Он подготовился к этому заранее — надел темный пиджак, галстук, нацепил карточку транспортной службы лимузинов, рассчитывая на то, что если она ночью выбежит из дома, то вполне может сесть в лимузин, вместо того чтобы ловить такси.

«Главное, предусмотреть все возможности», — подумал Сэмми. Он стащил с себя трикотажную рубашку и джинсы и, не в силах раздеться полностью, рухнул в постель.

13

Кардиолог доктор Клей Хэдли и психиатр доктор Дуглас Лэнгдон вместе учились в медицинском колледже и потом на протяжении многих лет тесно общались. Обоим по пятьдесят с небольшим, оба разведены, оба — члены правления фонда Гэннона, они в одинаковой степени желали, чтобы фонд остался в руках Грега и Питера Гэннонов.

Будучи молодым врачом, Клей был представлен Гэннонам матерью Оливии Морроу, Региной. Еще тогда он уловил выгоды от налаживания тесных контактов с Грегом и Питером. Это было незадолго до того, как он пролез в правление фонда. Позже именно он познакомил Гэннонов с Лэнгдоном, предложив того в качестве идеальной замены на место одного из друзей старого мистера Гэннона, ушедшего из правления.

В пятницу вечером они с Лэнгдоном встретились за коктейлем в отеле «Элайсе» на Восточной Пятьдесят четвертой улице, выбрав столик в тихом углу, где могли бы спокойно побеседовать. Клей явно нервничал и, зная, что привычка теребить волосы часто придает ему взъерошенный вид, нарочно стиснул руки, лежащие на столе. Он едва дождался, пока официантка принесет мартини и отойдет за пределы слышимости, и произнес тихим, напряженным голосом:

— Я выяснил, куда на днях ездила Оливия.

Столь же тихо, но спокойно Лэнгдон спросил:

— Как тебе это удалось?

— Один человек из обслуги ее дома сообщил мне, что в вестибюле она встретилась с шофером и отсутствовала почти весь вторник после полудня. Он купился на байку о том, что я очень обеспокоен ее здоровьем, поэтому старается помочь мне присматривать за ней, но он не знал, куда она ездила. А вчера я вспомнил, что она всегда пользуется услугами одного и того же транспортного агентства, и позвонил туда. Шофер, который ее возил, Тони Гарсия, должен был прийти только после полудня, и они не захотели дать мне его номер. Сегодня он сам мне позвонил.

Лэнгдон ждал. Одетый в безупречный темно-серый костюм с едва заметными голубыми полосками, темноволосый, с правильными чертами лица, он излучал уверенность в себе, спокойствие и силу. Однако в голове у него кипели беспокойные мысли. «Клей может раздобыть сведения о внучке, но вряд ли поможет избавиться от старой леди», — думал он.

— И что рассказал тебе шофер? — спросил он.

— Он сказал, что возил Оливию в Райнбек.

Лэнгдон округлил глаза.

— Она ездила в монастырь? Ты хочешь сказать, она отдала бумаги Кэтрин монахиням?

— Нет. Это единственный плюс из всего. Она лишь ходила на кладбище, где похоронена Кэтрин. Это подсказывает мне, что она все еще пытается найти решение.

— Если бы Оливия Морроу отдала доказательство монахиням, то это было бы весьма неудачным развитием событий. Смерть Моники Фаррел, следующая сразу за этим открытием, любому вдумчивому детективу показалась бы неслучайной. Ты думаешь, папка по-прежнему в сейфе Оливии?

Теперь тон Лэнгдона был ледяным.

— Когда на днях я был у нее дома, она как раз прятала туда папку. За прошедший год умерли две ее лучшие подруги, так что вряд ли есть кто-то, кому она доверилась бы. Я уверен, папка по-прежнему в сейфе.

Лэнгдон долго молчал, потом опять принялся за свое:

— Ты так и не нашел способ дать Оливии средство, от которого она умерла бы дома в твоем присутствии?

— Пока нет. Подумай о риске. Если она показала или передала кому-то папку Кэтрин, то, даже учитывая ее возраст и состояние здоровья, копы могут потребовать вскрытия, если к тому же внезапно умрет Моника Фаррел. А что насчет парня, которого ты нанял?

— Он позвонил мне. Требует повысить гонорар. Теперь это сто тысяч долларов наличными, причем авансом. Как он прямиком объяснил мне: «Знаете, у меня репутация человека, который всегда держит слово. Но, учитывая ваши цели, полагаю, что стартовая цена была, к великому сожалению, чересчур низкой».

14

Моника не представляла, какого рода квартира может быть у Райана Дженнера. Она догадывалась, что если он по-прежнему выплачивает ссуды, взятые на обучение в колледже и медицинской школе, как большинство из ее ровесников, то, скорей всего, живет в небольшой квартире — пусть даже у него сейчас хороший доход. Она поймала себя на том, что с удовольствием предвкушает встречу друзей из Джорджтауна. Райан послал ей по электронной почте подробности: коктейли с семи до восьми, затем ужин в ближайшем тайском ресторане.

В пятницу из-за нескольких опоздавших пациентов она пришла домой только без четверти семь. Досадуя на то, что опоздает на вечеринку почти на час, она быстро приняла душ, надела черные шелковые слаксы и подходящий белый кашемировый джемпер. Не слишком нарядно и не слишком буднично, решила она. Макияж состоял лишь из туши для ресниц и блеска для губ. Поначалу она хотела собрать волосы в пучок, но потом, бросив взгляд на часы, оставила их распущенными. «Если не успею к восьми, они решат, что я не приду, и отправятся в ресторан, — думала она. — Я не знаю даже номера сотового Райана, чтобы предупредить об опоздании».

При этой мысли она заспешила еще больше, засунула в сумку мамины бусы и серьги из черного жемчуга, но не забыла проверить, заперта ли задняя дверь. Схватив пальто, она выскочила из квартиры, промчалась по коридору и выбежала из таунхауса.

— Моника.

При звуках знакомого голоса она обернулась.

Это был Скотт Альтерман.

Он стоял на тротуаре и явно ее ждал.

— Сейчас холодно, — сказал он. — Позволь, я помогу тебе надеть пальто. Ты красивая, Моника. Еще красивей, чем я помню.

Когда он попытался забрать у нее пальто, Моника потянула его к себе.

— Скотт, тебе следует кое-что понять. — От потрясения и смущения, вызванных его появлением, ее голос немного дрожал. — Мы не то чтобы закончили. Мы и не начинали. Ты выжил меня из Бостона. Из Нью-Йорка тебе меня не выжить.

Проехало такси с горящим огоньком. Она подняла руку, но попытка оказалась тщетной.

— Я подвезу тебя, Моника. Я на машине.

— Скотт, оставь меня в покое!

Моника повернулась и побежала прочь по улице, жалея, что в последнюю минуту надела туфли на высоких каблуках. Добравшись до Первой авеню, она бросила взгляд через плечо. Скотт не пытался ее преследовать. Он так и стоял там, засунув руки в карманы непромокаемого пальто, сшитого на заказ (в чем она не сомневалась). Его высокая прямая фигура освещалась уличным фонарем.

Через пять минут она поймала свободное такси, а в двадцать минут девятого поднималась в лифте в квартиру Райана на Уэст-Энд-авеню. Узнав от привратника, что доктор Дженнер с друзьями еще не уходили, Моника постаралась успокоиться, но никак не могла унять страх при мысли о том, что с ней станет теперь, когда вновь появился Скотт.

Жена Скотта, Джой, была ее лучшей подружкой с самого первого дня в детском саду. Они были как сестры. Будучи единственным ребенком в семье, Моника, которую часто вовлекали в семейную жизнь Джой, обрела чувство принадлежности к большой семье, что стало особенно важно после смерти матери, которую она потеряла десяти лет от роду.

Именно Джой постоянно навещала отца Моники в доме престарелых в Бостоне. «Они со Скоттом были с ним, когда он умирал, а я в это время сдавала последние экзамены, — вспоминала Моника. — Джой и Скотт помогли мне организовать похороны. Скотт, как юрист, занялся улаживанием папиных дел. Но почему, ради всего святого, он помешался на мне? Джой винит меня, но я ни единым взглядом его не поощряла — я это знаю. Это напоминает ту старую шутку: „Моя жена сбежала с моим лучшим другом, и мне так его не хватает“. Скотт разрушил мою дружбу с Джой, и мне ужасно ее не хватает. А теперь, если он переберется в Нью-Йорк, чтобы быть поближе ко мне, что мне делать? Добиваться судебного запрета, если до этого дойдет?»

Внезапно Моника осознала, что медленный скрипучий лифт уже остановился на девятом этаже и дверь открылась. Она успела выйти, прежде чем дверь снова закрылась. «Повезло, что не уехала обратно вниз», — усмехнулась она. Изучая номера квартир, она решительно пыталась выкинуть Скотта из головы. Райан сказал ей, что живет в квартире 9Е. Сюда, решила она и повернула налево. Не успела она нажать на кнопку звонка, как дверь квартиры открылась. Радушная улыбка Райана Дженнера мгновенно улучшила ее настроение. Он не дослушал ее извинений.

— Я сам виноват, не взял номер твоего сотового. Не волнуйся. Я позвонил в ресторан, и мы перенесли бронирование на час.

Все, что он мог сказать еще, потонуло в бурных приветственных криках коллег из Джорджтауна. Вновь увидев их, Моника поняла, насколько ей до сих пор не хватало дружеского общения. «Восемь лет жизни, — думала она, обнимая друзей. — В те годы мы много трудились, но, конечно, и развлекались немало».

Она была близко знакома с двумя из восьми гостей, Натали Креймер и Дженин Уэстервелт. Дженин только что открыла частную практику пластического хирурга в округе Колумбия. Натали работала врачом «скорой помощи». «Я ведь не слишком знаю Райана, — подумала Моника, усаживаясь в кресло с бокалом вина. — Он был на три курса впереди меня, и я никогда не бывала с ним на лекциях. На расстоянии он всегда казался мне сдержанным и строгим. Даже и теперь, когда бы его ни встретила, на нем костюм и галстук, за исключением тех случаев, когда он в медицинской форме. Сегодня же он совсем другой — в вельветовой рубашке и джинсах, сидит на полу, со стаканом пива в руке. Вид у него абсолютно беспечный, ему явно все это нравится».

Она продолжала разглядывать его. Райан специализировался на травмах головного мозга. «Интересно было бы узнать его мнение по поводу компьютерной томографии Майкла О’Кифа. Может, попросить его взглянуть на снимки, перед тем как я встречусь со священником на предмет этого предполагаемого чуда? Наверное, так и сделаю», — решила она.

Она непроизвольно осмотрелась по сторонам, надеясь получить общее представление о Райане Дженнере исходя из вида его жилья. Но в обстановке комнаты отсутствовал единый стиль — две одинаковые кушетки, обитые узорчатой голубой тканью, старинный шкаф, приставные столики с замысловатыми хрустальными светильниками, случайные стулья с голубой и кремовой обивкой и ковер голубых и коричнево-красных тонов.

— Райан, у тебя чудесная квартира, — говорила Дженин. — В этой гостиной поместится вся моя квартирка. Не могу позволить себе ничего иного, пока на мне висят эти учебные ссуды. А когда выплачу, мне уже придется сделать самой себе пластику на лице.

— Или заменить мне колено, — вставила Ира Истон. — Между прочим, наши учебные ссуды совпадают только в части ежегодных взносов по страхованию профессиональной ответственности.

«У меня нет ссуд на учебу, — подумала Моника, — но нет и многого другого. Папа так долго болел, счастье еще, что у меня нет финансовых трудностей».

— Начнем с того, — сказал Райан Дженнер, — что это не моя квартира. Это квартира моей тети, и все здесь, за исключением моей зубной щетки, принадлежит ей. Она постоянно живет во Флориде и рано или поздно выставит квартиру на продажу. Ну а пока пригласила меня пожить здесь, при условии, что я буду оплачивать коммунальные услуги. Так что вот. И я тоже погашаю ссуды на учебу.

— Теперь нам полегчало, — ухмыльнулся Сет Грин. — Пойдем. Я проголодался.

Час спустя в ресторане разговор переключился с размера страховки профессиональной ответственности на трудности расширения различных больниц и проблемы со сбором средств на благотворительность. Райан рассадил гостей так, что сам оказался рядом с Моникой.

— Не знаю, слышала ли ты, — тихо произнес он, — но деньги, обещанные нашей больнице на педиатрическое отделение, могут не дойти. Фонд Гэннона объявил о сокращении прибыли и вряд ли что-то даст.

— Райан, но нам обязательно нужно это отделение! — не сдержав эмоций, повысила голос Моника.

— Я слышал, что собираются устроить встречу с Гэннонами, чтобы убедить их изменить решение, — сказал Райан. — Никто лучше тебя не сможет говорить о проблемах педиатрии в «Гринвиче». Хорошо бы тебе там присутствовать.

— Постараюсь, — горячо откликнулась Моника. — В воскресных выпусках «Таймс» часто мелькает лицо этого Грега Гэннона как филантропа высшей лиги. Мой отец в течение нескольких лет, до самой смерти, работал консультантом-исследователем в лаборатории Гэннона в Бостоне. Гэнноны заработали деньги на патентах, выданных на протезы суставов. Папа говорил, что в течение срока действия этих патентов они получили несметные деньги. Они обещали нашей больнице пятнадцать миллионов. Пусть теперь платят!

15

Завернувшись в купальный халат, Розали Гарсия разбудила мужа в шесть утра понедельника.

— Тони, у ребенка температура. Наверное, подхватил простуду от меня.

Тони силился открыть глаза. Накануне вечером он возил супружескую пару на свадьбу в Коннектикут, а потом дожидался, чтобы отвезти их домой. Получалось, что он спал только три часа. Но когда до него дошли слова Розали, он моментально проснулся и, отбросив одеяло, помчался во вторую крошечную спальню их квартиры в доме без лифта на Восточной Сороковой улице. Не обращая внимания на бутылочку с молоком, сонный Карлос с покрасневшим лицом беспокойно ерзал в кроватке. Тони ласково прикоснулся ко лбу сына и убедился, что лоб горячий.

Он выпрямился и повернулся к жене, вполне понимая, почему она паникует.

— Послушай, Рози, — успокаивающе произнес он. — У него нет больше лейкемии. Не забывай этого. Дадим ему аспирин, а в восемь часов позвоним доктору Монике. Если она захочет осмотреть Карлоса, я сразу же его отвезу. Тебе нельзя выходить с твоей простудой.

— Тони, я хочу, чтобы она его осмотрела. Может, это обыкновенная простуда, но…

— Милая, доктор сказала, что нам теперь нужно относиться к нему как к обычному ребенку, который может удариться головой, простудиться или у которого могут заболеть уши, потому что теперь он нормальный здоровый мальчик. У него прекрасная иммунная система.

Но, говоря так, Тони понимал, что ни он, ни Розали не успокоятся, пока доктор Моника Фаррел не осмотрит Карлоса.

В семь часов он дозвонился до Нэн, которая только что вошла в кабинет. Она велела привезти Карлоса в одиннадцать, потому что к этому времени доктор вернется из больницы.

В половине одиннадцатого Тони надел на сонного Карлоса теплую куртку и шапочку и усадил сына в коляску. Потом укутал его в одеяло и опустил пластиковый фартук для защиты от ветра. Широкими шагами он пошел в сторону кабинета Моники, до которого было десять кварталов. На такси ехать он не захотел, сказав жене:

— Рози, я быстрее доберусь пешком. К тому же такси туда и обратно стоит тридцать долларов. А Карлос любит, когда его возят в коляске. В конце концов он уснет.

Когда через двадцать минут он добрался до кабинета Моники, та как раз снимала пальто. Она взглянула на Тони, в глазах которого был заметен страх, потом быстро отстегнула пластиковый фартук и пощупала лобик Карлоса Гарсия.

— Тони, у него температура, но невысокая, — ободряюще сказала она. — Элма подготовит Карлоса для осмотра, но пока я считаю, что ему нужен лишь детский аспирин и, возможно, антибиотик. — Она улыбнулась. — Так что перестаньте волноваться, а не то доведете себя до сердечного приступа. Я ведь педиатр, а не кардиолог.

Стараясь сдержать непрошеные слезы, Тони Гарсия улыбнулся в ответ.

— Просто, доктор… Понимаете…

Посмотрев на него, Моника вдруг ощутила себя намного старше этого молодого отца. «Ему не больше двадцати четырех, — подумала она. — Он сам так похож на ребенка, и Розали тоже. За последние два года им столько пришлось вынести». Она дотронулась до его плеча.

— Понимаю, — ласково произнесла она.

Полчаса спустя Карлоса снова одели и усадили в коляску. Тони был выдан рецепт на трехдневный курс антибиотика.

— Послушайте, — предупредила Моника, провожая его до двери, — не сомневаюсь, что через пару дней от него опять не будет покоя, но если все-таки температура поднимется, можете в любое время звонить мне по сотовому.

— Конечно, доктор Моника, еще раз спасибо. Не могу выразить…

— И не надо. У меня мало времени.

Моника кивнула в сторону приемной, где находились четверо маленьких пациентов и среди них парочка орущих близнецов.

Тони, взявшись за дверь, чуть задержался.

— Ох, одну секунду, доктор Моника. На прошлой неделе я возил очень приятную пожилую женщину. Я показал ей фото Карлоса и рассказал, как вы заботились о нем, а она сказала мне, что знала вашу бабушку.

— Знала мою бабушку? — Моника смотрела на него с удивлением. — Она что-нибудь о ней рассказывала?

— Нет. Сказала только, что знала ее. — Тони открыл дверь. — Я вас задерживаю. Еще раз спасибо.

Он ушел. Монику так и подмывало побежать за ним вслед, но она сдержалась. «Позвоню ему позже, — подумала она. — Могла ли эта женщина знать мою бабку с отцовской стороны? Папа не имел представления, кто была его настоящая мать. Его усыновили люди, которым было тогда лет по сорок пять. Они умерли много лет назад, как и мамины родители. Папе и маме было бы сейчас по семьдесят пять. А будь живы их родители, им вообще было бы за сто. Если эта леди знала папиных приемных родителей, она сама должна быть очень старой. Тут какая-то ошибка».

До самого конца напряженного дня Монику не покидало навязчивое желание позвонить Тони и спросить, как звали старую женщину, утверждавшую, что она знала ее бабушку.

16

Сэмми Барбер потратил выходные на серьезные размышления. Тот тип, с которым он имел дело, был крупной рыбой. Когда он назначил встречу в кафе, то не назвал своего имени, только номер сотового, и, разумеется, это был не отслеживаемый номер с предоплатой. Однако не возникало сомнений, что для этого человека подобные дела непривычны. Этот тупица подъехал к кафе на собственной машине и считал себя очень умным, припарковавшись за квартал от кафе.

Сэмми поехал за ним и с помощью камеры сотового сфотографировал номерной знак автомобиля, а потом, воспользовавшись одним из своих контактов, узнал имя владельца — Дуглас Лэнгдон.

Когда Сэмми позвонил Лэнгдону на условленный номер сотового с требованием повысить оплату за убийство доктора Фаррел, то не признался, что знает его имя, поскольку хотел сначала обдумать следующий шаг. А раз Лэнгдон проигнорировал его требование, Сэмми уже понимал, как будет действовать дальше.

Лэнгдон был психотерапевтом и, более того, членом правления фонда Гэннона, а за этим стояли миллионы и миллионы долларов. Сэмми рассудил, что если Лэнгдон идет на риск, заказывая убийство женщины-врача, значит, у него большие неприятности. «Наверняка он в состоянии зачерпнуть из фонда грант в миллион долларов в качестве благотворительного взноса для Сэмми Барбера. То есть для меня. Конечно, это надо сделать завуалированно. Лэнгдон может снять миллион с уже одобренного гранта. Такое, должно быть, происходит постоянно».

Сэмми горько пожалел о том, что не записал на пленку свой разговор с Лэнгдоном, но не сомневался, что ему удастся убедить Дуга в наличии такой записи. И разумеется, на следующей встрече он не забудет о диктофоне.

В понедельник в одиннадцать утра Сэмми появился в вестибюле здания на Парк-авеню, где находился врачебный кабинет Дугласа Лэнгдона. Когда из охраны позвонили, чтобы подтвердить назначенное время, секретарь Лэнгдона, Беатрис Тиллман, категорически заявила:

— Мистер Барбер не записан.

Охранник сказал ему именно то, что ожидал услышать Сэмми.

— Она не знает, что доктор говорил со мной в выходные и разрешил прийти. Я подожду его.

Сэмми заметил в глазах охранника недоверие. Несмотря на то что на нем были новый пиджак, брюки и его единственный галстук, он полностью отдавал себе отчет в том, что не похож на человека, готового растрачивать на психотерапевта тысячи долларов.

Охранник позвонил Тиллман, выждал немного, потом положил трубку и взял пропуск. На нем он нацарапал фамилию Лэнгдона, номер офиса и вручил пропуск Сэмми.

— Доктор придет не раньше чем через пятнадцать минут, но вы можете подняться и подождать.

— Спасибо.

Взяв пропуск, Сэмми неторопливо прошествовал к лифтам, где другой охранник пропустил его через турникет. «Охрана ерундовая», — презрительно подумал он.

Но интерьеры ему понравились. Офис под номером 1202 был небольшим, но симпатичным. Конечно, секретарша психотерапевта не совсем поверила в его байку, но предложила ему сесть в приемной рядом с ее столом. Сэмми постарался устроиться так, чтобы Лэнгдон, открыв дверь, не увидел его.

Через десять минут появился Лэнгдон и заговорил с секретаршей, но та перебила его, тихо сообщив ему что-то, чего Сэмми не расслышал. Врач повернулся к нему, и Сэмми, едва сдерживая смех, увидел на холеном лице ничем не прикрытое выражение паники.

Сэмми поднялся.

— Доброе утро, доктор. Так любезно с вашей стороны, что вы смогли меня быстро принять. Весьма признателен. Вы ведь знаете, у меня иногда бывает неладно с головой.

— Входите, Сэмми, — отрывисто произнес Лэнгдон.

Игриво помахав рукой Беатрис Тиллман, чье лицо выражало любопытство, Сэмми последовал за доктором по коридору в его кабинет. Пол там был покрыт ковролином темно-малинового цвета. На стенах полки из красного дерева. Основное внимание привлекал красивый письменный стол с покрытой кожей столешницей. За которым стояло кожаное вращающееся кресло. Перед столом разместились два одинаковых кресла, обитых красной и кремовой тканью.

— И никакой кушетки? — в недоумении спросил Сэмми.

Лэнгдон в это время закрывал дверь.

— Вам не нужна кушетка, Сэмми, — сердито произнес он. — Что вы здесь делаете?

Сэмми без приглашения обошел стол и уселся во вращающееся кресло.

— Дуг, я сделал вам предложение, а вы мне не перезвонили. Я не люблю, когда мной пренебрегают.

— Вы согласились на двадцать пять тысяч долларов, а теперь требуете сто тысяч, — раздраженно напомнил ему Лэнгдон.

— Думаю, двадцать пять тысяч не так-то много за убийство Моники Фаррел, — заметил Сэмми. — Она не какой-то там интерн, о котором никто не слышал. Она — как бы это сказать… незаурядная.

— Но вы согласились на эту цену, — не отступал Лэнгдон, хотя теперь Сэмми, как и ожидал, услышал панические нотки в его голосе.

— Дело в том, что вы не созвонились со мной, — заявил Сэмми. — Вот почему гонорар еще раз повысился. Теперь это миллион долларов авансом.

— По-моему, вы спятили, — прошептал Лэнгдон.

— Ничуть, — заверил его Сэмми. — Я записывал вас в тот вечер в кафе и записываю сейчас. — Он расстегнул пиджак и продемонстрировал провод, подключенный к сотовому. Потом нарочито медленно застегнулся и встал. — То, что известно вам или кому-то еще о материалах на меня, не сыграет большой роли, если дело дойдет до суда. Копы вмиг снимут обвинение в обмен на эту запись и ту, другую. Теперь слушайте внимательно. Я хочу миллион долларов, тогда выполню задание. Я придумал, как обставить дело, будто это неудавшееся ограбление. Так что достаньте деньги, и можете спать спокойно. У вас хватит сообразительности понять, что, сделав работу, я не стану посылать копам записи.

Он поднялся и, прошмыгнув мимо Лэнгдона, взялся за дверную ручку.

— Достаньте деньги к пятнице, — сказал он, — или я пойду в полицию. — Сэмми открыл дверь. — Благодарю вас, доктор, — произнес он достаточно громко, чтобы услышала секретарша. — Вы очень мне помогли. Как вы говорите, «нельзя во всем винить мою старушку. Она сделала для меня все, что могла».

17

Выходные оказались для Эстер Чемберс весьма тягостными. Ее совершенно выбил из колеи визит Томаса Десмонда и его коллеги из Комиссии по ценным бумагам и биржам. Когда в среду вечером она застала их в вестибюле своего дома, то по просьбе Десмонда позволила им подняться в квартиру.

Там, у нее дома, Десмонд рассказал ей, что комиссия в течение некоторого времени ведет слежку за ее боссом и что против него может быть выдвинуто уголовное обвинение в инсайдерских сделках.[3]

Он также рассказал, что и ее тщательно проверили, но она, безусловно, живет по средствам. Поэтому они уверились в том, что она не замешана ни в какой противозаконной деятельности. Ей было предложено сотрудничать и информировать их о деловых операциях Грега. Особенно они подчеркивали крайнюю важность соблюдения конфиденциальности и сказали, что ее почти наверняка позовут давать показания перед большим следственным жюри.

— Я просто не могу поверить, что Грег Гэннон замешан в каких-то тайных махинациях, — сказала она тогда Десмонду. — Зачем ему это? Дела в инвестиционной фирме всегда шли успешно, и много лет подряд он получает большое жалованье в качестве председателя правления фонда Гэннона.

— Дело не в том, сколько у него есть, а в том, сколько он хочет, — возразил Десмонд. — У нас были и есть мультимиллионеры, которые за всю жизнь не могут потратить полностью свои легитимные деньги, но тем не менее продолжают мошенничать. Некоторые поступают так потому, что это дает им ощущение власти. Но в конце концов, перед тем как их поймают, большинство из них предчувствуют это и начинают паниковать.

«Начинают паниковать». Эти слова убедили Эстер в том, что она не ошиблась. «Грег Гэннон действительно начинает паниковать», — подумала она.

Десмонд огорчился, узнав, что она подала заявление о выходе на пенсию. Он спросил, не может ли она это отменить, но потом одернул себя.

— Нет, не думаю, что это хорошая мысль. Бьюсь об заклад, сейчас он боится кому-либо доверять. Он может истолковать резкое изменение намерений как намек на то, что вы у нас под колпаком. Вы говорите, что выразили готовность остаться еще на месяц?

— Да.

— В таком случае не сомневаюсь, что он этим воспользуется. Сейчас он в большом затруднении. В последнюю минуту не оправдалась важная информация о слиянии. В одном из своих хеджевых фондов он потерял четверть миллиарда. Он не станет прямо сейчас вводить в курс дел нового сотрудника.

«Вот как все поворачивается», — думала Эстер в понедельник утром. Когда в четверг Грег увидел ее заявление, он подошел к ее столу.

— Эстер, меня не удивляет, что вы хотите уволиться. Тридцать пять лет — чертовски большой срок для работы на одном месте. Но мне бы очень хотелось, чтобы вы остались еще на месяц по меньшей мере и занялись отбором кандидатов на ваше место. Когда найдете кого-нибудь достойного, введите ее в курс дела. — Он помолчал. — Или его, — добавил он.

— Я знаю, что вам безразлично, будет ли это мужчина или женщина. Обещаю, что найду себе хорошую замену, — сказала Эстер.

На мгновение при виде обеспокоенного лица Грега сердце Эстер смягчилось. Она разглядела в нем честолюбивого молодого человека, вступившего в отцовское дело через неделю после окончания университета. Но потом вся жалость улетучилась. «При всех его талантах, если он действительно мошенничал, то делал это для себя, манипулируя деньгами, которые с трудом заработали другие люди», — подумала она с презрением.

Томас Десмонд попросил ее узнать календарь встреч Грега.

— Мы хотим знать о его деловых обедах, — объяснил Десмонд. — Не думаю, что все встречи занесены в его официальный календарь. Мы знаем, что некоторые из звонков проходят через ваши офисные телефоны, но далеко не все. Мы прослушали разговоры людей, предположительно сообщающих ему о сделках присоединения и приобретения, но некоторым Гэннон звонил, пользуясь предоплаченной картой. К счастью, у некоторых из его агентов, передающих конфиденциальную информацию, не хватает смекалки пользоваться телефонами, которые мы не могли бы отследить.

— Многие из звонков Грега не проходят через меня, — согласилась тогда Эстер. — Очевидно, у него есть сотовый, но счета за него оплачиваю я. Часто бывает, что я пытаюсь переключить деловой звонок к нему в кабинет, а он не берет трубку. Можно предположить, что он говорит с родными или друзьями, но это случается так часто, что вряд ли он говорит по обычному сотовому.

Отдавая себе отчет в том, что обещала проинформировать Томаса Десмонда о деловых встречах Грега Гэннона, включая его обеды с клиентами, Эстер сказала:

— Мистер Гэннон, я записала вас на обед с Артуром Сэлингом. Заказать для вас столик?

— Нет, Сэлинг хочет встретиться со мной в своем клубе. Это потенциальный новый клиент, и притом крупный. Держите за меня кулачки. — Гэннон повернулся и пошел в свой кабинет, бросив на ходу: — Не соединяйте меня ни с кем, пока я не дам вам знать, Эстер.

— Конечно, мистер Гэннон.

Оставшаяся часть утра была, как обычно, заполнена делами. Позже позвонил исполнительный директор по развитию из больницы Гринвич-Виллидж. На этот раз она не услышала в его голосе привычной сердечности.

— Эстер, говорит Джастин Бэнкс. Как вы, безусловно, знаете, мы планируем создать в больнице новое педиатрическое отделение. Взнос, официально обещанный вашим фондом, просрочен уже на полгода, и, откровенно говоря, деньги совершенно необходимы нам сейчас.

«Бог мой, — изумилась Эстер. — Грег принял это обязательство почти два года назад. Почему деньги еще не выплачены?» Она тщательно подбирала слова.

— Я с этим разберусь, — произнесла она профессионально выдержанным тоном.

— Эстер, нас это не устраивает. — Он повысил голос. — Поговаривают, что фонд Гэннона объявляет о грантах, которые не собирается выплачивать по крайней мере до тех пор, пока они не станут настолько неопределенными, что повод для их финансирования пропадет. Мои коллеги и я настаиваем на встрече с мистером Гэнноном и другими членами правления фонда. Мы хотим объяснить им, что они не должны поступать таким образом с детьми, о которых мы заботимся и надеемся заботиться в будущем.

18

В понедельник вечером, после первого дня работы в престижной юридической фирме, Скотт Альтерман отправился на пробежку в Центральный парк. В выходные он занимался самобичеванием. Серьезной и непростительной оплошностью было показываться у таунхауса, в котором жила Моника. Ведь он напугал ее, а таким способом своей цели не добьешься.

Он понимал, что четыре года назад проявил в общении с ней излишнюю напористость. У него не хватило ума догадаться, что для Моники было неприемлемо встречаться с мужем лучшей подруги.

«Но теперь мы с Джой окончательно расстались, — думал он, передвигаясь неторопливой трусцой и наслаждаясь свежим осенним ветерком. — Развод был мирным, и Джой даже согласилась с тем, что глупо было жениться через полгода после знакомства. Мы не знали друг друга по-настоящему. Она пришла на работу в нашу компанию сразу после юридического колледжа. Я слишком поспешил купить ей кольцо и внести первый взнос за кооперативную квартиру. Это одна из причин, почему семьи у нас не получилось, — размышлял он, обдумывая планы в отношении Моники. — Джой наконец поняла, что только уязвленное самолюбие побуждало ее сохранить наш брак. Разумеется, ни к чему хорошему это не привело. Три долгих года разговоров и попыток реанимировать отношения оказались прожитыми впустую. Но я понимал, что, пока Джой не признает наш брак безнадежным, у меня не будет никаких шансов заполучить Монику. Теперь Джой говорит, будто никогда всерьез не верила, что Моника встречается со мной. В тот год, когда развелись, мы оба испытали облегчение…»

У него возникла мысль упросить Джой позвонить Монике и объяснить ей все это. Ведь Джой даже восхищалась его щедростью, поскольку он оставил ей квартиру и всю мебель. И картины. А теперь они стоили гораздо больше, чем в те времена, когда он их покупал. Альтерман гордился своим чутьем на хорошее искусство и вынашивал идею собрать новую коллекцию.

Его бывшая жена Джой сейчас являлась владелицей кооперативной квартиры, приличного счета в банке. Более того, перед тем как сообщить своим партнерам об уходе, Альтерман попросил рассмотреть возможность сделать Джой их партнером. Он надеялся, что они согласятся. «Она мне за это благодарна, к тому же она чертовски хороший адвокат и заслуживает этого. Я знаю, она рада, что я ушел из фирмы. Ей не хочется каждый день со мной сталкиваться. Я слышал, она встречается с мужчинами, и это только к лучшему. Благослови Бог моего преемника».

Скотт начал пробежку от входа в парк, расположенного у Западной Девяносто шестой улицы. Он побежал на юг, в сторону Пятьдесят девятой улицы, потом вдоль восточной стороны парка к Сто десятой улице, далее вдоль западной стороны обратно к Девяносто шестой. Испытывая удовлетворение от того, как легко далась ему пробежка, он вернулся в свою съемную квартиру, принял душ, переоделся и, потягивая скотч, устроился в кресле напротив окна с видом на парк.

«Хорошо, что я переехал — пусть даже пока рядом нет Моники, — мелькнула мысль. — На Манхэттене для адвоката, выступающего в суде первой инстанции, больше перспектив, чем в Бостоне».

Моника. Как всегда, стоило ему подумать о ней, и в его сознании в мельчайших подробностях возникало ее лицо. В особенности эти невероятные зелено-голубые глаза, выражавшие столько тепла и любви, когда она говорила ему и Джой о том, как много для нее значит их забота о ее отце, когда тот находился в доме престарелых, и что она надеется однажды встретить такого человека, как Скотт. Но те же глаза испепеляли его презрительным взглядом, когда он имел глупость пригласить ее на ужин.

Скотт не любил вспоминать, с каким тупым упорством названивал ей, надеясь, что она передумает.

«Она все-таки испытывает ко мне какие-то чувства», — говорил он себе, совершенно уверив себя в этом.

«Когда я влюбился в Монику? Когда я перестал воспринимать ее как лучшую подругу Джой, а увидел в ней желанную женщину, женщину, с которой хотел бы провести всю жизнь? Почему я не посоветовал ей прислушаться к догадкам ее отца относительно его происхождения? Она видела фотоснимки, которые сравнивал ее отец, и сразу же отметала их. „Папа всегда пытался найти своих настоящих родителей, Скотт, — как-то сказала она. — Он, бывало, указывал в газете на фото одного человека, на которого походил, спрашивая себя, не его ли это отец. Грустная, все время повторяющаяся шутка. Он так хотел узнать правду, но это ему все-таки не удалось“».

Скотт чувствовал, как состояние умиротворенности начинает его покидать. Должен найтись способ разыскать настоящих родителей Эдварда Фаррела. Сходство между ним и Александром Гэнноном просто поразительное. Гэннон никогда не был женат, но в 1935 году он составил завещание, в котором не упоминалась жена, однако почти все состояние он оставлял в первую очередь своему потомству, если таковое будет, и только во вторую — брату. Вполне вероятно, что отец Моники был прав в своих подозрениях. «Может быть, если я скажу об этом Монике, она захочет со мной увидеться. Если даже не удастся жениться на ней, — уныло подумал он, — то я смогу хотя бы представлять ее в суде. В качестве ее адвоката я получу приличный процент от денег, которые ей причитаются».

Скотт с пренебрежением оглядел удобную, но ничем не примечательную мебель съемной квартиры. «Надо заняться поисками квартиры, — подумал он, — такого места, где однажды захочет жить Моника. И дело вовсе не в деньгах из фонда Гэннона, которые, возможно, принадлежат ей. Мне нужна она, и я для нее готов на все».

19

В понедельник вечером детектив в отставке Джон Хартман позвонил своей соседке Нэн Родс. Он уже знал, что по понедельникам она иногда встречается со своими сестрами, только не был уверен, что это бывает каждую неделю.

Бездетный вдовец, единственный ребенок у родителей, Хартман, несмотря на широкий круг друзей, часто сожалел, что не родился в большой семье. В тот вечер он непонятно почему был в особенно подавленном настроении, поэтому безмерно обрадовался, когда в половине восьмого Нэн сняла трубку после первого же звонка.

Когда он сказал ей, что сомневался, застанет ли ее дома, поскольку помнил о встречах с сестрами, Нэн рассмеялась.

— Мы встречаемся раз в месяц, — сказала она. — Будь это чаще, мы, вероятно, вспоминали бы прежние стычки вроде: «Помнишь, как ты носила мой новый свитер еще до того, как мне самой удалось его надеть?» Пусть лучше будет так.

— Я продержал у себя фото доктора Фаррел дольше, чем намеревался, — сказал он. — Отпечатки на нем не принадлежат ни одному из известных уголовников. Просунуть его под дверь?

«Почему я это сказал? — спросил он себя. — Почему не предложил занести?» Ответ Нэн порадовал его.

— Я только что заварила чай и, как говорится, «согрешила» — купила в кондитерской шоколадный торт. Почему бы вам не зайти и не выпить чашку чая?

Не догадываясь, что Нэн ужасается собственной смелости и в то же время довольна, что он принял приглашение, Хартман торопливо вытащил из шкафа только что почищенный кардиган и надел его поверх повседневной рубашки. Через пять минут он уже сидел напротив Нэн за обеденным столом.

Пока она разливала чай и разрезала торт, он решил, что не отдаст ей фото сразу. Он поймал себя на том, что наслаждается теплом, исходящим от Нэн Родс. Он знал, что у нее есть сын. «Всегда интересуйся детьми», — напомнил он себе.

— Нэн, как поживает ваш сын?

Глаза у нее засияли.

— Я только что получила от него новый снимок с женой Шарон и малышом.

Нэн бросилась за фото. Когда она вернулась и он посмотрел снимок, они заговорили про ее семью. Потом обычно сдержанный Джон Хартман поймал себя на том, что рассказывает ей, каково это — быть единственным ребенком и о том, что в детстве он уже знал: когда-нибудь непременно станет детективом.

Только после второй чашки чая и второго маленького куска торта Хартман вынул из кармана конверт со снимком Моники и ребенка Гарсия.

— Нэн, — произнес он серьезно, — я неплохой детектив. Когда я работал над делом, у меня случались поразительные догадки и я зачастую брал верный след. Как я уже сказал вам по телефону, человек, державший в руках это фото, не преступник. Но это не означает, что сам факт существования снимка с двумя адресами доктора Фаррел на обороте не несет в себе ничего подозрительного.

— Как я говорила вам на прошлой неделе, Джон, мне это тоже показалось довольно странным, — откликнулась Нэн.

Она взяла конверт, вынула снимок и долго его рассматривала, потом перевернула, чтобы вновь прочитать надпись с адресами Моники.

— Мне надо ей это показать, — неохотно сказала она. — Доктор может рассердиться, что я не отдала его на прошлой неделе, но надо было воспользоваться случаем.

— На днях я дошел до больницы, — сказал Джон. — Сделал несколько снимков с противоположной стороны улицы, стараясь получить тот же ракурс ступеней и здания, что на этой фотографии. Думаю, снимали из окна машины.

— Вы хотите сказать, что кто-то ждал, пока доктор Моника выйдет? — с недоверием спросила Нэн.

— Возможно. Вы не помните, звонил ли кто-нибудь в прошлый понедельник, чтобы узнать ее график?

Пытаясь рассортировать в уме десятки звонков, Нэн нахмурилась.

— Не могу сказать, — медленно произнесла она. — Нет ничего необычного в том, что звонит, к примеру, фармацевт и спрашивает, когда ожидается доктор. Я бы не обратила на это внимания.

— Что бы вы сказали, если бы вам позвонили в прошлый понедельник по поводу ее графика?

— Сказала бы, что она вернется около полудня. По понедельникам с утра в больнице часто проводятся совещания персонала, и я ничего не планирую для нее в кабинете до часа дня.

— В какое время она вышла из больницы с Гарсия, чтобы сфотографироваться?

— Не знаю.

— Когда отдадите фото доктору, спросите ее, пожалуйста, в какое время это было.

— Хорошо. — Нэн почувствовала сухость в горле. — Вы правда думаете, что ее кто-то выслеживает?

— Может быть, «выслеживает» — слишком сильно сказано. Я проверил Скотта Альтермана, ее бывшего приятеля, или кем он там приходился доктору. Он хорошо известный, уважаемый адвокат из Бостона, недавно разведен. На прошлой неделе он переехал на Манхэттен и поступил в крупную юридическую фирму на Уолл-стрит. Но фотографировал не он. В прошлый понедельник его фирма устроила для него прощальный обед в отеле «Риц-Карлтон» в Бостоне, и, естественно, он там присутствовал.

— Он мог бы поручить кому-нибудь сделать для него снимок?

— Мог. Но я сомневаюсь. Мне это кажется неправдоподобным. — Хартман отодвинул стул. — Благодарю за гостеприимство, Нэн. Торт был великолепным. Каждый раз, когда пью заварной чай, даю себе обещание никогда больше не пользоваться чайными пакетиками.

Нэн поднялась вместе с ним.

— Буду стараться запомнить всех, кто интересуется графиком доктора, — пообещала она и вдруг просияла. — О, должна сообщить вам нечто интересное. Сегодня к нам привезли ребенка Гарсия — того, который вылечился от лейкемии. Всего-навсего простуда, но вы представляете, как тревожились родители. Его отец, Тони Гарсия, неполный день занят как шофер. Он рассказал доктору Монике, что одна пожилая дама, которую он возил на прошлой неделе, утверждает, будто знала бабушку нашего доктора. Доктор Моника сказала мне, что это, вероятно, ошибка, потому что она не знала своих деда и бабку. Я не смогла удержаться и довела дело до конца. Я позвонила Тони, и он назвал мне имя той дамы. Это Оливия Морроу, она живет на Риверсайд-драйв. Потом я сообщила это Монике, уговаривая ее позвонить старушке. Как я ей сказала: «Что вы от этого потеряете?»

20

В своем офисе близ аллеи Шуберта, в театральном районе Манхэттена, Питер Гэннон встал из-за письменного стола, отодвинув ворох разбросанных по нему бумаг. Он направился через комнату к стене с книжными стеллажами и достал энциклопедический словарь Уэбстера. Ему понадобилось узнать точное определение слова «бойня».

«Бойня, — прочитал он. — Массовое убийство большого числа людей или животных; кровавая расправа, резня, побоище; также, устаревшее, — трупы павших в бою».

— Довольно точно, — произнес он вслух, хотя в комнате находился один.

Побоище и резня со стороны критиков. Кровавая расправа со стороны зрителей. И бездыханные тела актеров, музыкантов и постановочного состава, которые душу вложили, чтобы произвести шумную сенсацию.

Он поставил на место тяжелый словарь, снова уселся за стол и обхватил голову руками. «Я не сомневался, что постановка будет удачной. Я так был в этом уверен, что пообещал даже нести личную ответственность за половину инвестиций, вложенных некоторыми толстосумами. Как же я теперь это сделаю? Доход от патентов не поступает уже несколько лет, а фонд связал себя многими обязательствами. Я говорил Грегу, что, на мой взгляд, Клей и Дуг чересчур упорно проталкивают эти гранты на исследования в области психического здоровья и кардиологии, однако он твердил, чтобы я занимался своим делом, и еще заметил, что я сам много получаю на мои театральные проекты. Как я скажу им, что сейчас мне надо больше? Намного больше!»

От беспокойства он не мог усидеть на месте и снова вскочил. В прошлый понедельник состоялась премьера мюзикла-феерии, и в тот же вечер спектакль был снят. Неделю спустя он все еще подсчитывал, во что ему обошлось это фиаско. Один из критиков писал: «Питер Гэннон добился успеха в продюсировании небольших постановок для внебродвейского показа, однако его третья попытка представить мюзикл обернулась оглушительным провалом. Бросьте это, Питер».

«Бросьте это, Питер, — с горечью сказал он себе, открывая маленький холодильник позади стола и вынимая оттуда бутылку водки. — Чуть-чуть, — пообещал он опять же себе, отвинчивая крышку и доставая с подноса бокал. — Знаю, что слишком много пью, знаю».

Он налил неполный бокал водки, добавил кубики льда, потом поставил бутылку на место, закрыл холодильник и снова сел, откинувшись в кресле. «Или, может, мне все-таки стоит пуститься в запой, — подумал он. — Наклюкаться. Ну нет. Быть не в состоянии связать пару фраз. Потерять способность соображать и только забыться пьяным сном, после которого раскалывается голова».

Он сделал большой глоток, а свободной рукой потянулся к телефону. Бывшая жена Сьюзен оставила ему сообщение с сожалениями по поводу того, что постановку сняли. Любая другая «бывшая» порадовалась бы в душе его провалу, подумал он, но Сью не хотела этого.

«Сью. Еще одна постоянная боль. И не думай звонить ей. Слишком тяжело».

Не успел он отвести руку от телефона, как раздался звонок. Когда высветился номер звонившего, у Питера возникло искушение не отвечать. Однако он понимал, что этим ничего не решишь, поэтому снял трубку и пробурчал приветствие.

— Я ждала, что ты свяжешься со мной, — послышался недовольный голос.

— Я собирался позвонить. Был страшно занят.

— Дело не в телефонном звонке. Я про твой долг. Задерживаешь.

— Я… у меня… сейчас… нет столько, — прошептал Питер сдавленным голосом.

— Так достань… или…

На том конце бросили трубку.

21

Проснувшись во вторник утром, Оливия Морроу почувствовала себя так, словно во время сна небольшой запас остающейся у нее энергии сошел на нет. По какой-то необъяснимой причине в памяти у нее возникла сцена из «Маленьких женщин»,[4] любимой книги ее отрочества. Девятнадцатилетняя Бет, умирающая от туберкулеза, говорит старшей сестре, что знает — она не поправится, время ее вышло.

«Мое время тоже вышло, — подумала Оливия. — Если Клей прав — а мое тело подсказывает мне, что он прав, — мне остается меньше недели. Что мне теперь нужно сделать?»

Собрав оставшиеся силы, она медленно встала, надела халат и пошла в кухню. Пройдя совсем немного, она так сильно устала, что не смогла дотянуться до чайника, поэтому присела на стул, чтобы отдышаться. «Кэтрин, — молила она, — направь меня. Дай мне знать, как поступить».

Через несколько минут она смогла встать, заварить чай и составить планы на день. «Я хочу вернуться в Саутгемптон, — подумала она. — Интересно, там ли еще дом Гэннона и коттедж, где жили мы с мамой и Кэтрин…»

На кладбище в Саутгемптоне во внушительной усыпальнице покоилось несколько поколений Гэннонов. Алекс тоже был там погребен. «Нет, у меня нет ощущения, что он ждет меня в том мире, — с грустью подумала она. — Его любовью была Кэтрин, но когда она умерла, то наверняка не рассчитывала на воссоединение с ним. Или все-таки рассчитывала?»

Ей на память вновь пришла картина из детства, то и дело тревожившая ее последние несколько дней. «Я это выдумала или все-таки видела? — спрашивала она себя. — Это причуды памяти или я действительно помню, что видела Кэтрин в одежде монахини вскоре после ее ухода в монастырь? Я думала, послушницам не разрешают какое-то время видеться с близкими. Это происходило на пристани, и с ней была другая монахиня. Кэтрин и мама плакали. Должно быть, как раз тогда она отплывала в Ирландию…»

Оливия не могла понять, почему вдруг это стало таким важным для нее. «Может, дело в том, что я пытаюсь обмануть смерть, вытаскивая на свет сцены из детства, будто могу заново прожить жизнь?»

Она вызовет машину и сегодня же поедет в Саутгемптон. «Даже через несколько дней может быть поздно, — подумала она. — Интересно, можно ли нанять того приятного молодого человека, который возил меня на прошлой неделе? Как его звали? Да, помню. Тони Гарсия».

Она допила чай, размышляя, стоит ли заставлять себя съесть тост, и решила, что не стоит. «Я не голодна, и сейчас не имеет значения, поем я или нет».

Она медленно поднялась и отнесла чашку в посудомоечную машину, вдруг остро осознав, что такого рода обыденные дела скоро для нее прекратятся.

Из спальни она позвонила в транспортное агентство, с огорчением узнав, что Тони Гарсия сегодня не вышел на работу.

— Он должен был работать, — сообщил ей раздраженный голос. — Но позвонил и сказал, что больны его жена и сын и ему надо остаться дома.

— Как жаль, — сказала Оливия. — Надеюсь, ничего серьезного? Он рассказывал мне, что у его маленького сына была лейкемия.

— Да нет. Всего-навсего простуда. Клянусь, Тони начинает паниковать, даже если у сына насморк.

— В его случае я бы делала то же самое, — холодно откликнулась Оливия.

— Да, конечно, миз Морроу. Я пришлю вам хорошего водителя.

В полдень в вестибюле появился крупный мужчина с обветренным лицом. На этот раз Оливия уже ждала его. В отличие от Тони Гарсия он не предложил ей руки по пути к гаражу. Но сказал, что слышал о ней как о хорошей клиентке и, если ей понадобится, к примеру, остановиться по пути в Саутгемптон, чтобы зайти в туалет, пусть только намекнет.

Она уже собралась попросить его вынуть из багажника сумку с папкой Кэтрин, но потом передумала.

«Я знаю наизусть письма Кэтрин к маме, — подумала она. — Они у меня в голове. И ни к чему, чтобы этот человек вынимал их, а потом клал обратно в багажник. Не надо давать лишний повод обсуждать меня. А почему я прячу эту папку? В чем дело?»

Она не могла ответить себе, но интуиция подсказывала ей пока оставить документы в багажнике.

Стоял один из нежданно теплых октябрьских дней с ярким солнцем и легкими облачками, проплывающими по чистому небу. Но Оливии было зябко, несмотря на то что она надела поверх костюма плащ. Когда они ехали через город, она попросила водителя отодвинуть шторку верхнего люка, чтобы солнечный свет нагрел заднее сиденье машины.

Что это была за молитва или псалом, который мать повесила у кровати в последний год жизни? Он начинался словами: «Когда бренный мир покинуть будет суждено…»[5] «Надо бы посмотреть слова и начать повторять, — подумала она. — Я знаю, маму это успокаивало».

Движение было очень плотным, и на дорогу до тоннеля Мидтаун они ехали почти полчаса. Оливия поймала себя на том, что новыми глазами смотрит на витрины магазинов и рестораны, вспоминая те времена, когда она либо ходила за покупками, либо ела в том или ином месте.

Когда они проехали тоннель и оказались на скоростной автостраде Лонг-Айленд, поток машин стал двигаться быстрее. Проезжая разные городки, Оливия невольно вспоминала давно ушедших друзей. Лилиан жила в Сьоссете… У Беверли был красивый дом в Манассете…

— Вы не назвали адрес в Саутгемптоне, — сказал водитель, когда они подъезжали к городку.

Оливия продиктовала ему адрес и как будто снова ощутила запах соленой воды, витавший в ее комнате в коттедже. Даже этот маленький домик прислуги выходил окнами на океан, подумала она. А особняк Гэннонов с опоясывающей его галереей был необыкновенно красивым. Члены семьи всегда переодевались к обеду.

Другое воспоминание. Кэтрин, с развевающимися за спиной длинными волосами, идет босиком по берегу. «Я знаю, что не ошибаюсь. Я там стояла. Вероятно, это было незадолго до ее ухода в монастырь». Потом к ней сзади походит Алекс и обнимает ее…

Оливия закрыла глаза. «Многое ко мне возвращается, — подумала она. — Неужели такое случается со всеми умирающими?»

Возможно, она задремала, потому что, как ей показалось, секунду спустя водитель уже открывал перед ней дверь машины.

— Приехали, миз Морроу.

— О, я не буду выходить. Я хотела лишь еще раз взглянуть на дом. Я жила здесь, когда была маленькая.

Она посмотрела перед собой и увидела, что участок разделен, а коттеджа больше нет. На его месте стоял новый дом внушительного размера. Однако особняк Гэннонов остался в таком виде, каким он ей запомнился. Теперь он был выкрашен в приглушенный желтый цвет, что подчеркивало его вековую красоту. Оливия представила себе, как на галерее стоят мать и отец Алекса и приветствуют гостей, пришедших на один из частых званых вечеров. На почтовом ящике значилась фамилия Гэннон. «Получается, дом принадлежит им по-прежнему, — удивилась она. — Его, наверное, оставили Алексу как старшему сыну. А это значит, полноправной владелицей является внучка Алекса, Моника Фаррел».

— Вы жили в этом доме, миз Морроу? — с живым интересом спросил водитель.

— Нет, я жила в коттедже, которого больше нет. Мне нужно съездить еще в одно место.

«У могилы Кэтрин я не получила ответа, — подумала она. — Может, если остановлюсь у кладбища и посещу усыпальницу Гэннонов, то приду к какому-то решению. Ведь там похоронен Алекс».

Однако, когда водитель остановился у кладбища, она была слишком утомлена, чтобы выйти из машины. Единственное, что она испытывала, — это глубочайшее сожаление о том, что Алекс никогда ее не любил. После того как встретились на похоронах его отца, Оливия и Алекс стали видеться регулярно, часто вместе ужинали. Она вновь вспомнила, как он был потрясен и удивлен, когда она попросила его жениться на ней. Он сказал тогда: «Оливия, ты всегда будешь моим близким другом. Но ничего иного между нами не может быть».

«Тогда я виделась с ним в последний раз, — с горечью осознала она. — Слишком больно было оставаться рядом. Надо же, больше сорока лет прошло! Я даже на похоронах его не была. Алекс предпочел всю жизнь прожить один, вместо того чтобы разделить хотя бы часть ее с другой женщиной — которая любила бы его так искренне, как я».

Оливия пристально всматривалась в фамилию Гэннон над входом в усыпальницу. «Когда-нибудь, в отдаленном будущем, здесь упокоится и Моника Фаррел, — пришла к ней мысль. — Здесь лежат ее бабка с дедом, а также прародители. Но это не означает, что я имею право нарушить обещание, которое мама дала Кэтрин, — напомнила она себе. — Я никогда не узнала бы правду, если бы мама не рассказала все, одурманенная лекарствами».

Она приехала сюда в надежде получить подсказку, но подсказки не было. В этой поездке лишь пробудились мучительные воспоминания.

— Пора ехать, — сказала она шоферу.

Она не сомневалась, что ее визит сюда он будет обсуждать с коллегами. «Что ж, через неделю-другую они, наверное, поймут, зачем я была здесь. Прощальное паломничество».

Приехав домой, Оливия разделась и сразу легла в постель. Она была настолько измотана, что не могла даже думать о приготовлении еды. К тому же ее мучило сознание того, что у нее по-прежнему не хватает твердости принять безотлагательное решение.

Глаза у нее начали слипаться. Но тут прозвучал телефонный звонок. У нее возникло искушение проигнорировать его, но потом она подумала, что это может быть Клей Хэдли. Если она не снимет трубку, он наверняка позвонит консьержу и, удостоверившись, что она дома, примчится сюда.

Вздохнув, Оливия доковыляла до телефона и сняла трубку.

— Миз Морроу?

Голос был незнакомый. Женский.

— Миз Морроу, извините, что отнимаю у вас время. Меня зовут Моника Фаррел. Я педиатр. На прошлой неделе вас возил шофер, маленького сына которого я лечила. Шофер, Тони Гарсия, упомянул, что вы говорили, будто знали мою бабушку. Он, наверное, не так понял?

«Это внучка Кэтрин, — подумала Оливия. — Я сказала Тони Гарсия, что знала бабушку Моники, как раз после посещения могилы Кэтрин, а он рассказал Монике. Все-таки Кэтрин послала мне знак».

Она ответила дрожащим голосом:

— Да, я очень хорошо ее знала и хочу рассказать вам о ней. Очень важно, чтобы вы все узнали, пока еще не поздно. Вы могли бы навестить меня завтра?

— Только ближе к вечеру. Утром у меня прием в кабинете, затем назначена встреча в Нью-Джерси, которую нельзя отменить. Думаю, что смогу подъехать к вам часов в пять.

— Прекрасно. О Моника, я так рада, что вы позвонили. Тони назвал вам мой адрес?

— Да, у меня он есть. Миз Морроу, один вопрос. Мы говорим о приемной матери моего отца или о моей бабушке по материнской линии?

— Я говорю о настоящих родителях вашего отца, ваших кровных бабушке и дедушке. Моника, я очень устала. Весь день в разъездах. До завтра постараюсь прийти в себя. С нетерпением буду ждать нашей встречи.

Оливия повесила трубку. Она чувствовала, что готова расплакаться, и не хотела, чтобы Моника догадалась об этом по ее голосу.

Она закрыла глаза и сразу же уснула. Во сне она грезила о встрече с молодой женщиной, внучкой Кэтрин и Алекса. Но ее разбудил снова зазвонивший телефон.

Теперь это был Клей Хэдли.

Полусонная Оливия сказала ему:

— О, Клей, я так счастлива. Мне позвонила Моника Фаррел. Представляешь? Она мне позвонила! Это знак свыше. Я хочу ей все рассказать. Для меня это такое облегчение. Теперь я могу спокойно умереть.

22

Потрясенная тем, что услышала от Оливии Морроу, Моника положила трубку и уселась за письменный стол в своем небольшом кабинете.

«Она хочет сказать, что знала настоящих родителей папы? По голосу она немолодая, даже старая. Может быть, она не совсем в себе? Но если она действительно их знала и может рассказать о них, это было бы замечательно. Папа всю жизнь жаждал узнать правду о своем происхождении. Он говорил, что ему безразлично, если его кровные родственники были алкоголиками или мошенниками, главное — выяснить, кто они такие. Возможно, завтра в это время я уже буду знать, — радовалась она. — Интересно, есть ли у меня двоюродные братья и сестры или другие родственники? Я бы хотела, чтобы…»

Моника отодвинула стул, стоящий у стола, и поднялась. «Как не хочется завтра ехать и подтверждать чудесное исцеление! Папа был ярым католиком, и я знаю, что мама тоже. Я помню, как мы втроем каждое воскресенье неизменно ходили в церковь. Наше поколение уже отходит от этого, хотя я иногда бываю на мессе. Папа говорил, что для нас все слишком упростилось. „Вы, ребята, считаете, что если собираетесь в плавание и помолитесь в воскресенье утром, то этого будет достаточно, — говорил он мне. — Нет, не достаточно“».

В семь часов обещал зайти Райан Дженнер, чтобы взглянуть на медкарту Майкла О’Кифа. Было как раз семь. Эта мысль заставила Монику поспешить в маленькую ванную комнату, чтобы посмотреть на себя в зеркало. В течение дня она не пользовалась косметикой, кроме блеска для губ и пудры. Но сейчас достала из шкафчика тональный крем и тушь для ресниц.

«Вот и еще один долгий день окончен, — подумала она. — Пора немного поработать над лицом». Она нанесла на лицо тон, потом решила добавить тени для век. Вспомнив замечание Райана о том, что ему нравится, когда у нее распущены волосы, она вынула из волос заколки.

«Это смешно, — сказала она себе. — Он придет смотреть медицинскую карту Майкла О’Кифа и результаты компьютерной томографии и МРТ, а я прихорашиваюсь. Правда, он действительно милый».

Все выходные она с удовольствием вспоминала вечеринку дома у Райана и признавалась себе, что всегда восхищалась им как хирургом, но не могла представить себе, насколько он по-человечески обаятелен. В Джорджтауне она его почти не знала, при ее поступлении он был уже на последнем курсе, и у него всегда был такой серьезный вид.

В двадцать минут восьмого прозвенел дверной звонок.

— Прошу прощения за опоздание, — начал Райан, когда она открыла дверь кабинета.

— В пятницу у тебя дома я начала с таких же слов, — перебила его Моника. — Входи. Все материалы уже готовы. Я помню, ты говорил, что потом тебе надо торопиться в театр.

Она заранее разложила на столе в приемной папки с историей болезни Майкла О’Кифа. На их месте обычно лежали детские книги, которые она теперь сложила в углу. Дженнер бросил на них взгляд.

— В детстве моим любимым автором был Доктор Сьюз,[6] — сказал он. — А у тебя?

— Мне он очень нравился, — согласилась Моника. — По-другому и быть не могло.

Дженнер сел за стол и протянул руку за папкой, а Моника устроилась на стуле напротив него, глядя, как он достает из кармана очки.

Пока он изучал медицинские документы, она вглядывалась в его лицо, которое принимало все более мрачное выражение, по мере того как он брал один лист за другим. Именно такую реакцию она и ожидала. Наконец он положил бумаги на стол и взглянул на нее.

— Моника, у этого ребенка был неизлечимый рак мозга, от которого он должен был умереть в течение года. Ты хочешь сказать, он все еще жив?

— Эти обследования были проведены четыре года назад. Я как раз открыла здесь свою практику, так что можешь себе представить, как сильно я нервничала. Тогда Майклу было четыре года. У него начались припадки, и родители думали, что это эпилепсия. Но ты видишь, что именно я обнаружила. А теперь посмотри другую папку. Это результаты обследований за последние три года. Между прочим, Майкл отличный парнишка, лучший ученик и капитан команды Младшей лиги.

Дженнер удивленно поднял брови и, открыв вторую папку, принялся изучать ее содержимое, листок за листком. Затем положил бумаги на стол и долгим взглядом посмотрел на Монику.

— Ты усматриваешь хоть какую-то вероятность спонтанной ремиссии? — спросила Моника.

— Нет. Совершенно исключено, — твердо ответил Дженнер.

Моника кивнула.

— Будь осторожен. В конце концов ты можешь оказаться в списке свидетелей на процессе беатификации.

Райан Дженнер поднялся.

— Если им понадобится другое мнение, я с радостью изложу его. Из того, что я узнал и увидел как врач и хирург — при условии, что данные действительно относятся к Майклу О’Кифу, — этот ребенок не мог бы выжить. А теперь мне пора. Если я не успею в театр к поднятию занавеса, одна молодая леди будет очень недовольна.

В среду утром Моника, после долгих колебаний, рассказала Нэн о том, что позвонила Оливии Морроу и собирается посетить ее после поездки в офис епископа в Метахен, в Нью-Джерси.

— Она знала вашу бабушку? — спросила изумленная Нэн.

Моника помолчала, потом ответила, тщательно подбирая слова:

— Она утверждает, что знала, но по ее голосу можно понять, что она очень старая. Не буду высказывать свое мнение, пока ее не увижу.

«Почему я не сказала Нэн, что Оливия Морроу утверждает, будто знала моих родных бабку и деда? — спрашивала она себя, садясь в машину, чтобы ехать в Нью-Джерси. — Потому что это кажется совершенно неправдоподобным. А если она действительно их знала и может мне о них рассказать, я начну верить в чудеса».

Только через час, постояв в пробке на Четырнадцатой улице на пути к тоннелю Линкольна, она припарковала машину перед зданием, в котором находился офис епископа Метахена. Жалея, что не может перенестись на тысячу миль отсюда, она остановилась у стойки секретаря в просторном вестибюле. Представившись, она сказала:

— У меня назначена встреча с монсеньором Джозефом Келли.

Секретарша улыбнулась.

— Монсеньор ожидает вас, доктор. Он на втором этаже, комната тысяча двадцать четыре.

Повернувшись, Моника заметила слева часовню и подумала, что, вероятно, здесь и проводятся слушания в процессе беатификации. В выходные она прочитала об этом процессе, и действо показалось ей почти средневековым. «Если я правильно поняла, монсеньор Келли — делегат епископа, фактически проводящий расследование. Когда мне будут задавать вопросы, с ним будут еще два человека. Один из них — промотор правосудия, выполняющий роль обвинителя, чья задача — удостовериться, чтобы не было фальшивых чудес. Обычно его называют адвокатом дьявола. Другой человек, нотариус, выполняет функции секретаря расследования, то есть записывает показания. Вначале наверняка придется поклясться говорить правду».

Не воспользовавшись лифтом, она поднялась по покрытым ковровой дорожкой ступеням. Дверь в кабинет монсеньора Келли была открыта. Заметив Монику, он помахал ей с добросердечной улыбкой.

— Входите, доктор Фаррел. Большое спасибо за то, что поддержали нас.

Говоря это, он встал и, обойдя стол, поспешил пожать ей руку.

Моника сразу же почувствовала к нему симпатию. Это был худощавый мужчина под семьдесят с темными волосами, кое-где тронутыми сединой, и яркими голубыми глазами.

Как она и ожидала, в приемной большого офиса было еще два человека. Одного из них, молодого священника, представили как монсеньора Дэвида Фелла; это был стройный мужчина лет сорока с мальчишеским лицом. Второй была высокая женщина с короткими курчавыми волосами, лет на десять старше монсеньора Фелла. Ее представили как Лору Шеринг. Она должна была вести протокол.

Монсеньор Келли пригласил Монику сесть. Он вновь поблагодарил ее за то, что пришла, и спросил:

— Вы что-нибудь знаете о сестре Кэтрин?

— Мне известно, что она основала семь детских больниц, так что, как педиатр, я испытываю к ней большое уважение, — ответила Моника, успокоившись оттого, что ей не устраивают допроса по поводу ее веры в чудеса или отсутствия оной. — Я знаю, что она была францисканской монахиней и что каждая из ее больниц специализировалась по какому-то виду заболевания. Точно так же, как больница Святого Иуды, основанная Дэнни Томасом для лечения детей, больных раком.

— Совершенно верно, — согласился Келли. — А после ее смерти тридцать три года назад многие люди поверили в то, что она была живущей среди нас святой. Мы, в частности, расследуем излечение ребенка О’Кифа, однако в нашу епархию писали и звонили многие родители, чтобы сообщить о том, что она, похоже, обладала особыми способностями к исцелению и что многие тяжелобольные дети благополучно переживали кризис после общения с ней. — Монсеньор Келли взглянул на монсеньора Фелла. — Почему вы не участвуете в разговоре, Дэвид?

Серьезное лицо Дэвида Фелла на миг осветилось улыбкой.

— Доктор Фаррел, позвольте вкратце рассказать вам историю человека, дело которого в данное время рассматривается в Риме. Теренс Кук был кардиналом-архиепископом Нью-Йорка. Он скончался около двадцати пяти лет назад. Вы слышали о нем?

— Да, слышала. Мой отец любил Нью-Йорк, — сказала Моника. — После смерти мамы — мне тогда было десять — мы с ним иногда проводили уик-энды на Манхэттене, посещая театры и музеи. И никогда не пропускали воскресные мессы кардинала в соборе Святого Патрика. Я помню, что видела там кардинала О’Коннора. Знаю, это было после смерти кардинала Кука.

Фелл кивнул.

— Этого человека любило множество людей. В его присутствии люди чувствовали себя благословенными. После смерти кардинала Кука в епархию приходили тысячи писем о его великодушии и доброте, о его благотворном влиянии на жизнь простых людей. Возможно, вам будет интересно узнать, что одно из писем было от президента и Нэнси Рейган.

— Они не были католиками, — заметила Моника.

— Многие письма были не от католиков, вообще от людей из разных слоев общества. Тот факт, что президент Рейган после покушения на него был на волосок от смерти, не предавался широкой огласке. Майкл Дивер, руководитель администрации президента, спросил его, не желает ли он поговорить с духовным наставником. Президент пожелал, чтобы в Вашингтон вылетел кардинал Кук, и он провел два с половиной часа у постели Рейгана. Процесс беатификации кардинала Кука ведется уже много лет. Было изучено свыше двадцати двух тысяч документов — писем, устных свидетельств, а также его записей. Как и сестре Кэтрин, ему приписывается чудо спасения жизни умирающего ребенка.

— Вам следует принять во внимание род моей деятельности, — тщательно подбирая слова, сказала Моника. — Дело не в том, что я не верю в возможность божественного вмешательства, но, как врач, я продолжаю доискиваться причин, почему у этого ребенка, Майкла О’Кифа, произошла спонтанная ремиссия. Приведу пример. Человек с разобщающим нарушением личности, или расщеплением личности, как мы это называем, в одном образе может петь, как жаворонок, а в другом вообще не иметь слуха. У нас есть примеры таких пациентов, которым в одном образе нужны очки, а в другом у них стопроцентное зрение. Так вот я, как ученый, продолжаю искать объяснение ремиссии или излечения раковой опухоли мозга у Майкла О’Кифа.

— Когда мы вам позвонили, вы с готовностью подтвердили реакцию матери Майкла на известие о том, что ее ребенок неизлечимо болен, не так ли?

— Я настаивала на том, чтобы мистер и миссис О’Киф узнали мнение квалифицированных специалистов, и я умоляла их не обнадеживать Майкла пустыми обещаниями выздоровления. Я уверила их в том, что врачи из Цинциннати подтвердят мой диагноз и что после этого им следует забрать Майкла домой и быть с ним в течение года, который ему отпущен.

— И что ответили родители?

— Отец Майкла едва не потерял сознание. Мать же посмотрела на меня и сказала: «Мой сын не умрет. Я буду молиться сестре Кэтрин, и он поправится».

Монсеньоры Фелл и Келли переглянулись.

— Доктор Фаррел, нам необходимо выслушать ваши свидетельские показания под присягой, после чего мы можем вас отпустить, — сказал монсеньор Келли. — То, что вы рассказали, весьма важно для этого процесса.

— Буду рада дать показания, — тихо произнесла Моника.

«Не забавно ли это, — подумала она. — Единственная клятва, которую я давала, — это клятва Гиппократа». В голове промелькнули слова из «Заповедей Гиппократа»: «…ибо некоторые пациенты, понимающие серьезность своего состояния, поправляются только благодаря своей вере в искусство врача».

Тут же пришла другая мысль.

«Интересно, а может быть, в конце концов Майкл О’Киф поправился не благодаря искусству врача, то есть меня, а благодаря вмешательству покойной францисканской монахини, сестры Кэтрин, которая всю свою жизнь заботилась о больных детях? Мать Майкла была абсолютно уверена в том, что сестра Кэтрин не допустит того, чтобы она потеряла своего единственного ребенка».

Эта мысль не покидала Монику, пока она повторяла свои показания под святой присягой.

23

Двухэтажная квартира Грегори Гэннона располагалась в одном из зданий «Музейной мили», участка Пятой авеню, примыкающего к музеям Метрополитен, Гуггенхайм и другим. В квартире были террасы, дающие обзор Манхэттена на четыре стороны света, с потрясающим видом на самый знаменитый остров в мире.

До второго брака, заключенного восемь лет назад, Грег жил в соседнем угловом доме, в комфортабельной кооперативной квартире из двенадцати комнат, которую занимала его первая жена Кэролайн. Там выросли два его сына. Эйден, ставший адвокатом, служил общественным защитником в манхэттенской Ассоциации юридической помощи. Второй сын, Уильям, был учителем. Получив степень магистра по социологии, он добровольно вызвался работать в школе одного из неблагополучных районов. После развода родителей ни один из сыновей не пожелал поддерживать отношения с Грегом. «Ты заявил репортерам, что разводишься с мамой, чтобы жениться на Памеле, а мама даже понятия не имела, что ты бегаешь на сторону, — сказал ему Эйден. — Что ж, тебе повезло. У тебя есть Памела. Приводились также твои слова о том, что впервые в жизни ты по-настоящему счастлив. Так что забудь о нас. Мы тебе не нужны, и ты нам тоже не нужен».

Сыновьям сейчас было под тридцать. Иногда по дороге в офис, если Грег шел пешком, он встречал одного из мальчиков, приходивших в гости к матери. Грег не любил признаваться себе в том, что всегда шел именно мимо дома Кэролайн, в надежде, что случайно встретит сыновей. Но когда это происходило, ни один из них не отвечал на его приветствие.

Время от времени, если повезет, он видел в дальнем конце комнаты Кэролайн. Он слышал, что она увлеклась Гаем Уэзарилом, генеральным директором международной конструкторской фирмы, специализирующейся на сооружении мостов и дорог. Уэзарил был вдовцом и, как слышал Грег, весьма надежным человеком. Думая о благе Кэролайн, Грег надеялся на это, считая, что она заслуживает хорошего мужа. «Правда, и от меня после развода она получила немало», — тут же напоминал себе он.

Все эти мысли проносились в голове Грега, когда он, сидя у себя в библиотеке, потягивал водку и смотрел в окно террасы, за которым сгущался сумрак раннего вечера.

«Сколько можно выручить за эту квартиру? — спрашивал он себя. — Восемь лет назад, когда мы с Памелой поженились, я заплатил восемнадцать миллионов. Потом Памела захотела переделать квартиру, и я вложил еще восемь миллионов в реконструкцию. Не думаю, что на нынешнем рынке получу двадцать шесть миллионов. Как я посмотрю в глаза Пэм и скажу ей, что мне придется покрыть убытки? До сих пор мне здорово везло с получением конфиденциальной информации о курсах акций. До последнего времени, когда меня обуяла жадность, я не заключал никаких подозрительных сделок. Сегодняшний обед прошел великолепно. Этот парень всегда жил хорошо, однако доверительный фонд держит его на коротком поводке. Теперь, после смерти матери, он хочет инвестировать наследство, чтобы получить с этого реальные доходы. Он слышал обо мне много хорошего, и многие из его друзей являются моими клиентами. Если он доверит мне свой портфель ценных бумаг, то я смогу остаться на плаву, пока не заключу несколько прибыльных сделок. Все дело в фонде. Все знали, что прибыль на инвестированный капитал падает. Срок действия патентов истек, и деньги не поступают уже много лет. Мы чересчур рьяно набросились на капитал. Я позаимствовал деньги из так называемых благотворительных фондов, не всегда безупречных. Театральные гранты Питера при тщательной проверке окажутся в лучшем случае сомнительными. Ну, по крайней мере, Клей, как кардиолог, и Дуг, лидер исследований в области психического здоровья, обеспечивают нам пристойный вид за счет благотворительных акций, в которые нас вовлекают. Необходимо взять из фонда деньги, много денег. Но брать там уже нечего».

— Грег?

Как всегда, обольстительный голос, поразивший его еще при первой встрече, произвел на Грега Гэннона свое обычное магическое действие.

— Я здесь, — откликнулся он.

— Прячешься в этом огромном кожаном кресле, — игривым голосом произнесла его жена. — Ты ведь не пытаешься спрятаться от меня?

Грег Гэннон почувствовал, как ее руки обнимают его сзади за шею. До его обоняния донесся изысканный аромат дорогих духов, которыми всегда пользовалась Памела. Даже не видя, он представлял себе ее во всем блеске красоты. Люди не так уж редко принимали ее за Кэтрин Зету-Джонс.

Огромным усилием воли он отогнал от себя демонов, нашептывающих, что ему не разрешить финансовых проблем и что, подобно многим другим, ему уготована тюрьма на долгие годы. Потянувшись вверх, он накрыл ладонями руки Памелы.

— Прятаться от тебя? Ни за что. Пэм, ты ведь любишь меня, правда?

— Глупый, глупый вопрос.

— Что бы ни случилось, ты не оставишь меня, верно?

Памела Гэннон рассмеялась тихим дразнящим смехом.

— Зачем мне оставлять самого щедрого мужчину на всем белом свете?

24

В среду в шесть часов вечера Кристина Джонсон позвонила матери.

— Мама, не знаю, что делать. Миз Картер вчера вечером не пришла домой, а сейчас не отвечает по сотовому. Я здесь одна с ребенком.

— Господи, с ума можно сойти. Сегодня у тебя выходной. Кем эта женщина себя вообразила?

— На прошлой неделе ее одну ночь не было дома, но утром она пришла. Она еще ни разу так долго не отвечала на звонки. И я беспокоюсь за Салли. Она немного кашляет.

Кристина взглянула на Салли, которая спокойно сидела на ковре с куклой на коленях.

— Ты не пускаешь к ней собаку?

— Пытаюсь, но Салли обожает собаку, и собака ее любит. Лабрадоры линяют, а врач предупредила ее мать, что у Салли аллергия на животных.

— Рене Картер не надо было заводить собаку, если она знает, что это повредит ее ребенку. Она та еще мамаша, скажу тебе.

Усталая Кристина представила себе, как ее мать распаляется и сейчас начнет говорить о том, какая это тяжелая работа — быть няней и что ей следует закончить курсы по уходу за детьми. Тогда она не будет во власти одной из этих испорченных богачек, которые заводят ребенка только для того, чтобы время от времени брать его в Центральный парк и фотографироваться вместе с ним для шестой страницы «Нью-Йорк пост».

Кристина остановила этот словесный поток еще до того, как он начался.

— Мама, я звоню, просто чтобы сказать, что не приду сегодня вечером. Не забывай, что миз Картер платит мне двойное жалованье, поскольку я нахожусь здесь всю неделю. Я уверена, она скоро вернется.

— Ты пыталась дозвониться до ее знакомых?

Кристина помолчала.

— Я позвонила двоим, с которыми, как я знаю, она все время встречается.

— И что они сказали?

— Одна из них рассмеялась: «Это Рене. Наверное, подцепила нового мужика». Другая ответила просто, что не имеет понятия, где она.

— Что ж, значит, ничего не остается, кроме как ждать. Ты знаешь, с кем она встречалась вчера вечером?

— Нет, но у нее было прекрасное настроение.

— Все равно я хочу, чтобы ты отказалась от этой работы. И еще — не спускай глаз с девочки. Если она кашляет, сделай ингаляцию. А если ей станет хуже, не рискуй. Звони врачу. У тебя есть номер врача?

— Да. Доктор Фаррел звонила пару раз и справлялась о Салли. Каждый раз она оставляет мне номер сотового.

— Хорошо. Думаю, пока ничего больше ты сделать не сможешь. Но если завтра эта женщина не вернется, тебе, вероятно, придется вызвать полицию.

— Уверена, что она вернется. Я перезвоню, мама.

Кристина со вздохом положила трубку. Она звонила из спальни Салли, единственного места, куда могла не пускать собаку. Большая комната была оформлена в белых тонах: белая плетеная мебель, ковер с бело-розовым рисунком, на окнах бело-розовые занавески. Стены были причудливо разрисованы детскими рисунками, а полки напротив детской кроватки заполнены игрушками и детскими книжками. Увидев эту комнату в первый раз, Кристина выразила свое восхищение Рене Картер. В ответ та сказала: «Она и должна быть красивой. Дизайнер запросил целое состояние».

За ужином Салли почти ничего не ела. Потом принялась играть в куклы, но скоро, к огорчению Кристины, подошла к кроватке, стянула одеяло и улеглась на пол.

«Она снова заболевает, — встревожилась Кристина. — Включу ингалятор и спать лягу на диване в ее комнате. Если утром ей не станет лучше — независимо от того, вернется мать или нет, — я позвоню доктору Фаррел. Конечно, мамаша разозлится. Придется сказать врачу, что ее здесь нет, но мне все равно».

Кристина пересекла комнату, наклонилась и подняла с ковра сонного ребенка.

— Бедная малышка, — прошептала она. — Не повезло тебе, что ты родилась у этой скверной женщины.

25

Поначалу Моника надеялась заехать домой и привести себя в порядок перед встречей с Оливией Морроу. Но потом, проезжая по тоннелю Линкольна, поняла, что времени у нее в обрез. «Лучше приехать к ней заранее, чем рисковать и заставить ее ждать. Очевидно, ей нездоровится».

Оливия утверждала, что знала бабушку и дедушку Моники. Как это могло случиться? Настоящие родители отца Моники сделали все возможное, чтобы скрыть свое имя. В свидетельстве о рождении, выданном в больнице в Ирландии, значилась фамилия усыновителей — Фаррел. «Что подразумевала Оливия Морроу, говоря, что, пока не поздно, хочет рассказать мне о них? — удивлялась Моника. — Поздно для чего? Может быть, она серьезно больна и скоро умрет? Я никогда бы не встретилась с ней, если бы не те случайные слова, обращенные к Тони Гарсия, когда он ее вез. Захотела бы она сама увидеться со мной?»

Было без двадцати пять, когда Моника, поставив машину на ближайшей парковке, вошла в вестибюль дома Шваба. У стойки консьержа она назвала свое имя.

— У меня назначена встреча с Оливией Морроу на пять часов, — объяснила она. — Я пришла немного раньше, поэтому лучше подожду.

— Конечно, мэм.

Монике показалось, что прошло не двадцать минут, а несколько часов, прежде чем она вернулась к стойке.

— Позвоните ей, пожалуйста. Скажите, что пришла доктор Фаррел.

Едва сдерживая нетерпение, Моника смотрела, как консьерж набирает номер. На его лице читалось озадаченное выражение. Он положил трубку, потом вновь набрал номер и ждал несколько долгих минут.

— Она не отвечает, — без выражения произнес он. — Могут возникнуть осложнения. Я точно знаю, что сегодня миз Морроу не выходила. Она плохо себя чувствует, а вчера, вернувшись из поездки, выглядела такой усталой, что едва дошла до лифта. У меня есть телефон ее врача. Хочу ему позвонить. Ночной консьерж сказал мне, что тот был здесь вчера вечером и заходил к ней.

— Я сама врач, — быстро проговорила Моника. — Если вы считаете, что речь идет о здоровье, то медлить нельзя.

— Я позвоню доктору Хэдли и, если он даст добро, поднимусь вместе с вами.

Сгорая от нетерпения, Моника ждала, пока консьерж звонил Хэдли. В офисе врача не было, он ответил по сотовому. По репликам консьержа она догадалась, что Хэдли был встревожен. Наконец разговор закончился.

— Доктор Хэдли постарается приехать как можно быстрее, но он сказал, чтобы я немедленно проводил вас в квартиру миз Морроу. Если дверь на запоре, придется ее взломать.

Когда консьерж повернул в замке служебный ключ, они услышали щелчок. При повороте ручки дверь открылась. Засов на двери квартиры, где Оливия Морроу прожила больше половины жизни, не был задвинут.

— Я уверен, что она не выходила, — снова сказал консьерж. — Вчера вечером здесь был доктор Хэдли, у него есть свой ключ. Если она была в постели, то, вероятно, не захотела встать и задвинуть засов после его ухода.

Свет не был включен, но Монике хватило естественного света с западной стороны, чтобы рассмотреть опрятную гостиную, столовую и открытую дверь на кухню. Она поспешила за консьержем по коридору.

— Ее спальня в самом конце, — сказал он, — следующая дверь за комнатой для отдыха.

Он постучал в дверь спальни и, немного выждав, неуверенно открыл дверь и вошел. С порога Моника различила маленькую фигурку, голова которой покоилась на приподнятой подушке, а туловище было укрыто одеялом.

— Миз Морроу, — позвал консьерж, — это Генри. Мы пришли вас проведать. Ваш врач беспокоится и собирается прийти.

— Включите свет, — велела Моника.

— О да, конечно, доктор, — засуетился Генри.

Люстра осветила всю комнату. Моника быстро подошла к кровати и глянула на восковое лицо, зубы, прикусившие нижнюю губу, полуоткрытые глаза. Было понятно, что Оливия Морроу мертва уже несколько часов. Налицо трупное окоченение. «О господи, если бы только я позвонила ей раньше! Смогу ли я теперь узнать о своих настоящих предках?»

— Позвоните в полицию, Генри, — распорядилась она. — Когда человек умирает в одиночестве, необходима констатация смерти. Я подожду приезда ее врача. Он как раз тот человек, который должен подписать свидетельство о смерти.

— Да, мэм. Да. Благодарю вас. Я позвоню снизу.

Генри явно хотел поскорей оказаться подальше от тела.

В углу комнаты стоял стул. Моника пододвинула его поближе и села рядом с телом женщины, с которой так хотела увидеться. Очевидно, Оливия Морроу была очень больна. Она выглядела истощенной. «Неужели она действительно знала про меня, — недоумевала Моника, — или все это было ошибкой? Теперь, наверное, я никогда не узнаю».

Через четверть часа торопливо вошел доктор Клей Хэдли. Он приподнял одеяло, подержал руку Оливии Морроу, а потом осторожно положил ее и накрыл одеялом.

— Я был здесь вчера вечером, — сообщил он Монике хрипловатым голосом. — Я предложил Оливии поместить ее в больницу или хоспис, чтобы она не умерла в одиночестве. Она была непреклонна и сказала, что хочет встретить конец в своей постели. Вы давно знаете ее, доктор?

— Мы никогда не встречались. Я собиралась увидеться с ней сегодня вечером. — Она говорила тихо. — Мой отец был приемным ребенком, и миз Морроу утверждала, что знала мою бабку и моего деда, и хотела мне о них рассказать. Она когда-нибудь говорила с вами обо мне?

Хэдли покачал головой.

— Доктор Фаррел, прошу вас, не придавайте значения тому, что говорила Оливия. В последние несколько недель, когда я вынужден был открыть ей, насколько она больна, у нее начались галлюцинации. У бедной женщины не было семьи, и она стала думать, что любой, с кем она встречалась или о ком слышала, мог иметь к ней отношение.

— Понимаю. Честно говоря, я догадывалась о чем-то подобном. Полагаю, мне следует остаться до приезда полиции, потому что, когда мы обнаружили тело, я сопровождала консьержа. Вероятно, они попросят меня написать свидетельские показания.

— Почему бы нам не подождать в гостиной? — предложил Хэдли.

Бросив последний взгляд на постель, где лежала Оливия Морроу, Моника вышла из комнаты. Но пока она шла по коридору, ее не покидало навязчивое ощущение, словно что-то не в порядке, что-то не так.

«Может быть, это я схожу с ума, — думала она. — Похоже, я не осознавала, в какой степени рассчитывала на Оливию Морроу, ожидая услышать историю своего происхождения. А теперь я слишком сильно разочарована».

Сидя в гостиной, обстановка и декор которой указывали на тонкий вкус Оливии Морроу, Моника продолжала испытывать тревогу, словно упустила нечто важное — нечто, касающееся смерти женщины, которую она никогда не знала.

Но что именно?

26

В четверг утром Дуг Лэнгдон позвонил Сэмми Барберу. Хорошо понимая, что сказанное им может быть записано, он говорил кратко, пытаясь изменить голос.

— Согласен на условия вашего предложения по ликвидации.

— Да расслабьтесь, Дуг, — ответил Сэмми. — Я вас больше не записываю. У меня есть все необходимое на тот случай, если условия меня не удовлетворят. У вас наличка в старых купюрах, верно?

— Да, — с нажимом ответил Лэнгдон.

— Вот как мы это сделаем. У каждого из нас будет большой черный кейс. Встречаемся на парковке нашего любимого кафе в Квинсе. Паркуемся по соседству друг с другом и меняемся кейсами. Не успеем даже выпить по чашке кофе, хотя, насколько помню, кофе у них неплохой. Сойдет в качестве плана?

— Когда хотите встретиться?

— Дуг, у вас не очень-то радостный голос. А я хочу, чтобы вы были довольны. Чем скорей, тем лучше. Как насчет сегодня, около трех? В это время бывает спокойно, и к тому же босс из ночного клуба хочет, чтобы сегодня я пришел пораньше. Мы ожидаем некоторых известных людей, и я нужен ему, чтобы отгонять всяких придурков.

— Да, это вы можете. Ладно, сегодня в три часа на парковке у кафе.

Дуглас Лэнгдон больше не пытался изменить голос. Если Сэмми Барбер возьмет деньги и не выполнит работу, он ничего не сможет с этим поделать. Единственным выходом будет, мрачно сказал он себе, найти кого-то, кто позаботится о Сэмми. Но если уж такое случится, надо будет постараться, чтобы невозможно было связать смерть Сэмми с ним.

«Все же есть надежда, что, получив деньги, он выполнит задание», — думал Лэнгдон, сидя в своем кабинете в ожидании Роберты Уотерс, первой пациентки. Эта особа хронически опаздывала. Не то чтобы его это беспокоило. Он всегда прекращал прием в то время, когда оканчивался ее час, даже если она пробыла на кушетке пятнадцать минут. Если она возмущалась, он спокойно объяснял: «Я не могу задержать прием следующего пациента. Это было бы несправедливо. Подумайте об этом. Одна из причин ваших натянутых отношений с мужем состоит в том, что он не переносит ваших постоянных опозданий».

Господи, как он устал от этой женщины!

Если честно, он устал от них всех. «Но будь осторожен, — предостерег он себя. — Ты становишься излишне придирчивым к Беатрис; надо сохранить ее расположение, в конце концов, она хорошая секретарша. И между прочим, ее очень заинтересовал визит Сэмми».

Зазвонил телефон. Через минуту Беатрис сообщила:

— Звонит доктор Хэдли, сэр.

— Спасибо, Беатрис. — Дуг заставил себя говорить ласково. Но когда послышался щелчок переключения линии, тон его изменился. — Вчера вечером я пытался тебе дозвониться. Почему ты не отвечал по сотовому?

— Потому что я был совершенно разбит, — ответил Клей дрожащим голосом. — Я врач. Я спасаю жизни людей. Одно дело — рассуждать об убийстве человека. И совсем другое — душить подушкой женщину, которая была моей пациенткой.

Не веря своим ушам, Дуг Лэнгдон безошибочно различил на другом конце провода звук рыданий. Если Беатрис немедленно не отключится, то услышит этот всплеск эмоций, с ужасом подумал он. Он хотел крикнуть Хэдли, чтобы тот заткнулся, но потом, проглотив комок в горле, спокойно произнес:

— Клей, возьми себя в руки. Оливии Морроу и так оставалось жить несколько дней. Ускорив неизбежное событие, ты спас себя от тюремного заключения на всю оставшуюся жизнь. Ты ведь говорил мне, что она собиралась рассказать Монике Фаррел об Алексе и состоянии семьи Гэннон?

— Дуг, когда я вернулся в квартиру Оливии вчера вечером, там была Моника Фаррел. Она сидела в спальне возле постели Оливии. Она врач. Она могла что-то заметить.

— Что именно?

Лэнгдон выжидал. Хэдли перестал рыдать, но, когда заговорил, в его голосе слышалась неуверенность.

— Не знаю. Наверное, я просто нервничаю. Извини. Со мной все будет в порядке.

— Клей, — начал Лэнгдон, стараясь говорить уверенно, — с тобой все должно быть в порядке — ради твоего и моего блага. Подумай о деньгах, которые лежат на твоем счету в швейцарском банке, и о той жизни, какую ты сможешь на них вести. Подумай также о том, что случится с тобой и со мной, если ты не будешь сохранять спокойствие.

— Я слышу тебя, слышу. Все будет хорошо. Обещаю.

Зазвонил другой телефон, и Лэнгдон услышал щелчок. Носовым платком он вытер пот со лба и ладоней.

Прозвучал вызов по интеркому.

— Доктор, пришла миссис Уотерс, — объявила Беатрис. — Она очень довольна, что сегодня опоздала всего на четыре минуты.

27

Эндрю и Сара Уинклер прожили всю свою совместную жизнь в комфортабельной квартире на углу Йорк-авеню и Семьдесят девятой улицы на Манхэттене, за квартал от Ист-Ривер. Эта бездетная пара никогда не стремилась переехать в пригород. «Бог меня простит, — говаривал Эндрю. — Когда я вижу ворох листьев, я хочу, чтобы их убирал кто-нибудь другой». Эндрю, бывший бухгалтер, и Сара, бывший библиотекарь, были совершенно довольны своей жизнью пенсионеров. Несколько вечеров в неделю они бывали в Центре Линкольна или посещали лекции на Девяносто второй улице. Раз в месяц баловали себя каким-нибудь бродвейским шоу.

Обязательным пунктом в их ежедневном расписании была прогулка после завтрака. Они никогда не нарушали этого правила, если только погода не была экстремальной. «Туман — это нормально, но не ливень, — объясняла Сара друзьям. — Холод — тоже хорошо, но не ниже минус десяти; тепло — нормально, но только если термометр не зашкаливает за тридцать. Мы не хотим превратиться в овощи, но и не хотим умереть от обморожения или теплового удара».

Время от времени они прогуливались в Центральном парке. В другие дни выбирали пешеходную тропу вдоль Ист-Ривер. В это утро четверга они предпочли прогулку у реки, на которую отправились в своих одинаковых всепогодных куртках.

Ночью неожиданно прошел дождь, и Сара сказала Эндрю, что комментатор на телевидении почти всегда ошибается, поэтому начинаешь задумываться, сколько им платят за то, что они стоят перед камерой, тычут в карту и машут руками, показывая воздушные потоки.

— В половине случаев, когда они говорят, что возможен кратковременный дождь, льет как из ведра, — возмущалась она, когда они подходили к территории особняка Грейси, официальной резиденции мэра Нью-Йорка. — Хорошо хоть утром прояснилось.

Она вдруг схватила мужа за руку, прервав свой комментарий по поводу возмутительных прогнозов метеорологов.

— Эндрю, посмотри! Посмотри!

Они проходили мимо скамьи. Под скамью был втиснут большой мешок для мусора, из тех, что используются на стройках. Из мешка высовывалась человеческая ступня в туфле на высоком каблуке.

— О господи, господи… — простонала Сара.

Эндрю полез в карман куртки за сотовым и набрал 911.

28

В четверг утром после почти бессонной ночи Моника сразу отправилась в больницу. Часа в три пополуночи, когда она все еще пыталась справиться с сильнейшим разочарованием из-за смерти Оливии Морроу, ей пришло в голову нанять детектива, чтобы найти любые возможные связи, которые могли быть у этой женщины с ее родственниками.

И тем не менее ее продолжало преследовать чувство, что она упустила важную возможность. Ей не стало легче, даже когда в педиатрическом отделении ее остановил Райан Дженнер.

— Моника, как все прошло в канцелярии епископа? — спросил он.

— Примерно так, как я ожидала. Я говорила о возможности спонтанной ремиссии, а они твердили о чудесах.

Разговаривая с Дженнером, Моника невольно почувствовала, как хорошо быть рядом с ним, вновь вспомнила ощущение близости, когда они, сидя рядом в пятницу за столом в ресторане, соприкасались плечами.

— Буду честным, Моника — не могу выбросить из головы медкарту Майкла О’Кифа. Там собрано все, начиная с первых снимков компьютерной томографии и заканчивая результатами МРТ и томографии год спустя, из которых следует, что раковая опухоль полностью исчезла. Так ведь?

— Совершенно верно. Все исследования подтверждают это.

— Не одолжишь мне эту папку на несколько дней? Хочу снова проштудировать ее. Никак не могу поверить в то, что увидел.

— Моя реакция была такой же. После того как врачи в Цинциннати подтвердили поставленный мной диагноз, супруги О’Киф забрали Майкла домой. Я время от времени звонила им, и они говорили только, что все по-прежнему. Вначале у него продолжались припадки, но вскоре они переехали в Мамаронек и перестали приходить ко мне на прием. Миссис О’Киф не хотела больше медицинских процедур, даже томографии, потому что Майкл их пугался. Но когда она в конце концов привела его, я поняла, что передо мной здоровый малыш, и обследование это подтвердило.

— Так можно взять папку? Я могу вечером заехать к тебе в кабинет.

— Хорошо. Я буду там примерно до шести. — Когда Райан повернулся, чтобы уйти, она поспешно спросила: — Как спектакль?

Остановившись, он обернулся.

— Прекрасно. Новая постановка «Нашего городка» Уайлдера. Всегда любил эту пьесу.

— В школе я играла Эмили.

«Зачем я рассказываю об этом Райану? — спрашивала себя Моника. — Хочу продлить разговор?»

Райан улыбнулся.

— Здорово! Знаешь, в конце, когда Джордж стоит у могилы Эмили, у меня каждый раз комок в горле.

Снова повернувшись, чтобы уйти, он одарил ее мимолетной улыбкой, которая — Моника это знала — мгновенно уступит место серьезному выражению.

Все это время она стояла у поста медсестры. Там дежурила Рита Гринберг, которая проводила взглядом удаляющуюся фигуру Райана.

— Он славный, правда, доктор? — вздохнула Рита. — Пользуется таким авторитетом, а сам как будто робеет.

— Угу, — уклончиво ответила Моника.

— Мне кажется, вы ему нравитесь. Он уже второй раз за утро заходит сюда за вами.

«Боже правый, — подумала Моника. — Не хватало только, чтобы медсестры приписали нам служебный роман».

— Доктор Дженнер хочет посмотреть медкарту одного из моих пациентов, — сухо сказала она.

Рита уловила скрытый упрек.

— Понимаю, доктор, — произнесла она столь же официальным тоном.

— Я выйду. Вы знаете, где меня найти, — сказала Моника, чувствуя вибрацию сотового в кармане пиджака.

Звонила Кристина Джонсон.

— Доктор, — испуганно произнесла она. — Я еду в больницу на такси. Салли серьезно заболела.

— Давно? — с тревогой спросила Моника.

— Вчера вечером. У нее были хрипы, но потом она заснула. А утром ей стало хуже, и я не на шутку испугалась. Она задыхалась.

Монике были слышны всхлипы и кашель маленькой Салли Картер.

— Вы далеко от больницы? — быстро спросила она.

— Мы сейчас на Уэст-Сайд-хайвей. Будем минут через пятнадцать.

До Моники вдруг дошло, что звонить ей должна была Рене Картер, мать Салли.

— Миз Картер с вами? — резко спросила она.

— Нет. Ее не было дома два дня, и никаких вестей от нее нет.

— Я встречу вас в отделении неотложной помощи, Кристина, — сказала Моника.

Она отключила сотовый и засунула его в карман.

— У Салли очередной приступ астмы, — уверенно произнесла Рита, слышавшая разговор.

— Да. Я хочу положить ее в отделение, а перед выпиской подключу Службу семьи. Жалею только, что не сделала этого на прошлой неделе.

— Я подготовлю кроватку, — пообещала Рита.

— Поместите ее снова в отдельную палату. Не хватало ей только подцепить вирус.

Четверть часа спустя Моника, стоявшая у входа в отделение неотложной помощи, увидела подъехавшее такси. Подбежав к машине, она открыла дверь и заглянула внутрь.

— Дайте ее мне.

Не дожидаясь, пока Кристина расплатится с водителем, она помчалась обратно. Салли хрипела и задыхалась. Губы у нее посинели, а глаза закатились.

«Она почти не дышит», — подумала Моника, внося ребенка в палату и кладя на кушетку. Ее уже ждали две медсестры. Одна из них быстро раздела Салли, и Моника увидела, что девочка ловит ртом воздух, а грудь не поднимается. «Все это перешло в пневмонию», — подумала Моника, беря кислородную маску, которую протягивала ей медсестра.

Час спустя она перевела Салли, по-прежнему в кислородной маске, в палату интенсивной терапии педиатрического отделения. Девочку подключили к капельнице, а чтобы Салли не вытащила иголку, кисти рук ей связали. Испуганные вскрикивания малышки уступили место сонному постаныванию.

Заплаканная Кристина Джонсон стояла у постели девочки, ожидая, пока Моника освободится. Моника взглянула на измученное, встревоженное лицо девушки, и на ее устах замерли подготовленные слова упрека.

— Салли очень и очень больной ребенок, — сказала она. — Кристина, я правильно поняла, что ее матери не было дома последний день или два?

— Она ушла позапрошлым вечером. Вчера у меня должен был быть выходной. Но, проснувшись, я увидела, что ее кровать не разобрана. От нее нет никаких вестей.

Кристина расплакалась.

— Если с Салли что-нибудь случится, то виновата буду я. Но, доктор, я боялась, что, если бы привезла Салли без ведома матери, миз Картер разозлилась бы. И Салли стало намного хуже только вчера вечером, когда я укладывала ее спать. Поэтому я включила ингалятор и легла спать на диване в ее комнате. Я не сомневалась, что ее мать придет домой и тогда, если хрипы усилятся, мы отвезем Салли в больницу и…

Моника прервала поток слов.

— Кристина, в этом нет вашей вины. Почему бы вам не поехать в квартиру миз Картер и не отдохнуть немного? Я останусь здесь до тех пор, пока Салли не начнет нормально дышать. Если утром миз Картер не появится, то советую вам оставить ей записку и ехать домой. Я намерена обсудить эту ситуацию с начальством.

— Можно мне завтра навестить Салли?

— Конечно.

Тревожный сигнал прикроватного монитора заставил Монику обернуться. Когда прибежала реанимационная медсестра, Салли уже перестала дышать.

29

— Рост около пяти футов четырех дюймов, хорошая фигура, лет тридцати, короткие рыжеватые волосы, дорогая одежда, — рассказывал своей жене детектив Барри Такер по телефону, предупредив, что задержится на работе. — Тело обнаружила одна пожилая пара. Они сказали, что прогуливаются каждый день после завтрака.

Он вернулся в участок, чтобы выпить чашку кофе.

— Да, милая, — усмехнулся он, выслушав ответ жены. — Знаю, что мог бы гулять каждый день. Может быть, даже делать пробежки. Однако в Нью-Йорке мне платят за поимку преступников, а не за прогулки.

Барри, полноватый мужчина лет тридцати с небольшим, всегда добродушно воспринимал подтрунивания жены.

— Ни украшений, ни сумки, — продолжил он рассказывать. — Мы полагаем, изначально это было ограбление, но потом случилось что-то непредвиденное. Похоже, она сглупила и оказывала сопротивление. Ее задушили. Никаких шансов на спасение. — Теперь он говорил нетерпеливо, с раздражением. — Послушай, милая. Мне пора. Позвоню тебе, когда соберусь уходить. Пока…

Но ему пришлось продолжить разговор.

— Ну да. Все, что на ней было, выглядело новым. Даже туфли, такие странные, похожие на ходули. Видимо, она надела их в первый раз. Дорогая, я…

Она еще что-то говорила, но он все же прервал ее:

— Милая, именно это я и собираюсь сделать. На ее костюме, пальто, блузке и туфлях были ярлыки «Эскады». Ладно, хорошо. Да, я знаю, что их главный магазин находится в Нью-Йорке на Пятой авеню. Сейчас я туда направляюсь с описанием ее внешности и одежды.

Барри закрыл сотовый, выпил последний глоток кофе и взглянул на напарника.

— Бог мой, эту женщину никак не остановить, — сказал он со своей обычной добродушной улыбкой. — Но она сообщила мне одну полезную вещь. Название фирмы произносится «Эска́да», а не «Эскада́».

30

В четверг после полудня монсеньор Джозеф Келли и монсеньор Дэвид Фелл завершили опрос еще двух свидетелей слушаний по делу беатификации сестры Кэтрин Мэри Кернер. После того как ушла секретарь, они устроились в кабинете Келли и принялись обсуждать услышанное.

Они сошлись во мнении, что рассказанные истории о встречах с сестрой Кэтрин были убедительны. Одна из свидетелей, Элеонор Найвен, работала волонтером в Филадельфийской больнице, основанной сестрой Кэтрин. Она говорила, что в то время сестра Кэтрин была явно больна и ходили слухи о том, что она скоро умрет.

— Она была поразительно красивая и всегда такая спокойная и умиротворенная, — вспоминала Найвен. — Когда она входила в комнату, у всех менялось настроение. Мы все понимали, что среди нас совершенно особый человек.

Элеонор Найвен сопровождала Кэтрин в обходах больницы.

— Там лежала восьмилетняя девочка, перенесшая операцию на сердце и находившаяся в очень тяжелом состоянии. У ее кровати сидела и плакала мать, молодая вдова. Сестра Кэтрин обняла ее со словами: «Не забывайте, что Христос услышал плач отца, сын которого умирал. Он услышит и ваш плач тоже». Потом сестра Кэтрин встала у кровати на колени и начала молиться. На следующее утро девочке стало лучше, и через несколько недель ее забрали домой.

— Я слышал об этой истории, — сказал Феллу монсеньор Келли. — Еще молодым священником я посещал эту больницу. Этого ребенка я никогда не видел, но вполне понимаю, почему свидетели говорят о том, что по-особому ощущали присутствие сестры. Вокруг нее существовала какая-то аура. И разумеется, когда она брала на руки больного ребенка и качала его, то даже самый капризный малыш чудесным образом успокаивался и не противился лечению.

— Наша главная свидетельница вчера говорила довольно интересные вещи, не правда ли? — заметил монсеньор Фелл.

— Доктор Фаррел? Несомненно. В этом процессе ей отводится очень важное место. Эмили О’Киф, мать Майкла, не просто верила, что сын будет жить, но фактически перестала водить его по врачам.

— Доктор Фаррел упомянула своего коллегу, доктора Райана Дженнера, — продолжал Фелл. — Я справлялся о нем. У него репутация хорошего нейрохирурга. Доктор Фаррел рассказала, что Дженнер, изучив результаты компьютерной томографии и магнитного резонанса, заявил, что Майкл О’Киф был неизлечимо болен и должен был умереть. Интересно было бы попросить доктора Дженнера дать показания в качестве еще одного квалифицированного свидетеля. Мне бы очень хотелось его расспросить.

Монсеньор Келли кивнул.

— Я думал о том же. Это явилось бы веским медицинским аргументом для продвижения нашего процесса.

Потом оба священнослужителя надолго замолчали, причем каждый догадывался о ходе мыслей другого.

— Жаль, что мы не можем прояснить обстоятельства, при которых Кэтрин родила ребенка, — сказал наконец Фелл.

— Понимаю, — согласился Келли. — Мы знаем, что она ушла в монастырь, когда ей было всего семнадцать. Должно быть, все случилось незадолго до этого, и тогда понятно, зачем мать-настоятельница послала Кэтрин в Ирландию через несколько месяцев после принятия послушничества. Очевидно, что сестра Кэтрин узнала о своей беременности уже после того, как вступила в общину.

— Никто об этом не догадался бы, если бы больничная медсестра, которая ухаживала за Кэтрин, когда та была при смерти, не заметила шва от кесарева сечения. И если бы медсестра не продала эту историю одной желтой газетенке много лет спустя, когда начался процесс беатификации. Тогда мы не нашли бы одного из врачей, ухаживающих за ней во время ее последней болезни, — того, который подтвердил эту историю, когда мы его расспрашивали. То, что он не смог с чистой совестью дать опровержение в прессе, только подлило масла в огонь, разожженный любителями сенсаций…

Монсеньор Келли вздохнул, печально покачав головой.

— Мы не можем игнорировать факт, — заговорил монсеньор Фелл, — что у нас нет информации о том, как она сама относилась к этой беременности. Была ли эта связь по обоюдному чувству? На ранних фотографиях Кэтрин мы видим поразительно красивую молодую женщину. Неудивительно, что у нее были поклонники. Родила ли она живого ребенка, и если да, то что с ним стало? Говорила ли она кому-нибудь о нем? Слишком много вопросов.

Монсеньор Фелл осознавал, что задает эти вопросы, не ожидая ответов на них.

— Моя задача в том и состоит, чтобы удостовериться в истинности чудес и в том, что только люди исключительно добродетельные, а не исключительно красивые могут быть внесены в святцы, — сказал он.

Монсеньор Келли кивнул, но предпочел не упоминать о том, что после вчерашней встречи с доктором Моникой Фаррел в его сознании непрерывно мелькали воспоминания о сестре Кэтрин. «Возможно, это потому, что я заметил боль на лице очаровательного врача, когда она рассказывала о том, как сообщила родителям Майкла о его обреченности. У нее было точно такое же выражение лица, как у сестры Кэтрин — я это помню, — полное сочувствия к горю родителей, чьи дети опасно больны».

31

На обратном пути в квартиру Рене Картер на Сентрал-Парк-Уэст Кристина Джонсон позвонила своей лучшей подруге Кериан Кеннан, с которой вместе снимала крошечную квартирку в Гринвич-Виллидже. Кериан, студентка института моды, сразу сняла трубку.

— Кери, это Крис.

— По голосу чувствую — что-то не так. Что случилось? — стала допытываться Кери.

— Да все плохо, — всхлипнула Кристина. — Ребенок, с которым я сижу, в интенсивной терапии, а его мать куда-то пропала. Поверить невозможно.

Через двадцать минут, когда такси остановилось на углу Девяносто шестой улицы и Сентрал-Парк-Уэст, Кристина получила обещание от подруги, что та сейчас примчится к ней, чтобы остаться до конца дня.

— Я знаю, Рене Картер начнет орать, что я плохо заботилась о Салли, — со слезами на глазах объяснила Кристина. — Может быть, если ты будешь здесь, она не станет так беситься. А если она не вернется к вечеру, я собираюсь оставить ей записку и уйти. Не могу больше работать на эту ужасную женщину.

Кристина вылезла из такси, вошла в вестибюль и на лифте поднялась в квартиру. Едва она открыла дверь, как услышала неистовый лай собаки, которую не выводили со вчерашнего вечера. «О господи, бедняжка», — подумала она, бросившись за поводком. У нее не было времени осматривать квартиру, но и так было понятно, что все оставалось на своих местах и миз Картер не приходила домой.

Лабрадор сильно тянул поводок, и внизу Кристина успела только крикнуть консьержу:

— Джимми, когда придет моя подруга Кериан, скажите ей, что я скоро вернусь.

Четверть часа спустя, когда она вернулась домой, то с облегчением увидела, что в вестибюле ее ждет Кери. Но перед тем как в сопровождении подруги пойти к лифту, она задержалась у стойки.

— Джимми, пока я гуляла с собакой, миз Картер не приходила?

— Нет, Кристина, — ответил молодой консьерж. — Не видел ее утром.

— И вчера весь день, — пробормотала Кристина, пока девушки поднимались в лифте. — Первое, что я хочу сделать, — это сварить кофе. Иначе засну даже стоя.

Попав в квартиру, она пошла прямиком в кухню.

— Можешь пока посмотреть квартиру, — предложила она Кериан. — Потому что когда появится миз Картер, мы сразу уйдем.

Через несколько минут Кериан пришла к ней на кухню.

— Потрясающая квартира, — заметила она. — Мой дед занимался антиквариатом, и, поверь мне, здесь есть очень хорошие образцы мебели. Должно быть, у миз Картер водятся деньги, и немалые.

— Она организатор мероприятий, — сказала Кристина. — Наверное, сейчас занимается каким-то особо важным мероприятием, если не появляется здесь и даже не отвечает на телефон. Только подумай. У нее ребенок неделю назад лежал в больнице и сейчас снова там. Я не собираюсь больше работать у нее, но очень беспокоюсь за Салли.

Взяв две кофейные чашки и поставив их на столешницу, Кристина тяжело вздохнула.

— А что с отцом Салли?

— Понятия не имею. Я здесь уже целую неделю и не видела никаких признаков мужчины. Думаю, он такой же, как мать. Кофе готов. Давай выпьем его у бара.

В комнате отдыха находилась искусно выполненная барная стойка. Девушки только начали устраиваться на стульях у стойки, как зазвонил домофон. Кристина подскочила.

— Наверное, это Джимми, хочет сообщить, что миз Картер поднимается наверх.

Однако у консьержа было другое сообщение.

— Тут два детектива интересуются вашей хозяйкой. Они спросили меня, кто сейчас в квартире. Я сказал им, что вы и ваша подруга. Они хотят с вами поговорить.

— Детективы? — воскликнула Кристина. — Джимми, с миз Картер что-то случилось?

— Откуда мне знать?

Кристина заперла собаку в комнате и, когда прозвучал звонок, открыла входную дверь. На пороге стояли двое мужчин, которые сразу же предъявили свои жетоны.

— Детектив Такер, — представился тот, что пониже. — А это детектив Флинн. Можно войти?

— Конечно, — нервно произнесла Кристина. — С миз Картер что-то случилось? Несчастный случай?

— Почему вы спрашиваете? — входя в квартиру, поинтересовался Такер.

— Потому что она не была дома с позавчерашнего вечера и не отвечает по сотовому. А Салли, ее дочь, так больна, что мне пришлось сегодня утром везти ее в больницу.

— Найдется фотография миз Картер?

— Да, сейчас принесу.

Потрясенная Кериан застыла с кофейной чашкой в руке, а Кристина пошла по коридору к спальне Рене Картер. На столике у окна стояли фотографии Рене в рамках, снятые на различных официальных мероприятиях. Кристина схватила несколько и поспешила обратно в гостиную.

Когда она отдала их Такеру, то заметила, что они с напарником обменялись мрачными взглядами.

— Она умерла, да? — затаив дыхание, спросила Кристина. — А я говорила про нее такие неприятные вещи.

— Давайте сядем, и вы мне все расскажете про нее, — предложил Такер. — Мы поняли, что у нее есть ребенок. Вы говорите, ребенок в больнице?

— Да. Я утром отвезла ее дочку туда. Она очень больна. Вот почему я так злилась на миз Картер. Я не знала, что делать, поэтому не сразу повезла Салли в отделение неотложной помощи.

Ее глаза наполнились слезами.

— А как насчет отца ребенка? Вы пробовали связаться с ним?

— Я не знаю, кто он. Когда миз Картер уходила, она была нарядно одета, так что, полагаю, собиралась на одну из своих вечеринок. Но сейчас, оглядываясь назад, я думаю, что она, возможно, встречалась с ним. Когда она прощалась с Салли, то прокричала что-то вроде: «Держи за меня кулачки, крошка. Твой старикан собирается наконец раскошелиться».

32

Теперь, когда ей было известно, что Грег Гэннон находится под надзором Комиссии по ценным бумагам и биржам, Эстер Чемберс остро чувствовала его растущее напряжение. Ей казалось, что с каждым днем выражение лица Грега становится более тревожным, за исключением тех случаев, когда в офисе появлялся клиент.

Если дверь в его кабинет была приоткрыта, она слышала, как он говорит по телефону. С клиентами он общался теплым, бодрым тоном, а с каждым из трех членов правления — доктором Хэдли, доктором Лэнгдоном или братом Питером — отрывисто и лаконично. Этим последним он советовал забыть про любые новые гранты, поскольку уже растрачено черт знает сколько денег на исследования Хэдли в области кардиологии и на психиатрические клиники Лэнгдона. Питеру он заявил, что на его театральные проекты не даст больше ни гроша.

В четверг утром он пришел в офис с хмурым видом, понурый и бросил на ее стол лист бумаги.

— Позвоните им, — отрывисто произнес он. — Когда кто-то из них будет на связи, сразу сообщите мне имя.

— Конечно, мистер Гэннон.

Эстер хватило одного взгляда на список, чтобы понять: все эти люди — потенциальные клиенты и Грег попытается их заарканить.

Первые трое не смогли ответить на его звонок. Другие оставались на линии по несколько минут. Эстер догадалась, что выпуск облигаций или акций, который обсуждался с Грегом, был отвергнут. Однако в двадцать минут двенадцатого на звонок ответил Артур Сэлинг, весьма перспективный клиент. На прошлой неделе он обедал с Грегом, а потом они вместе пришли в офис. Тогда этот застенчивый на вид человек лет шестидесяти был поражен богатой обстановкой. Он признался Эстер, что намеревался задействовать для инвестиций своего капитала финансистов и что слышал восторженные отзывы о Греге.

— Я хочу быть абсолютно уверенным в человеке, которого выберу, — спокойно произнес он. — В наше время осторожность не помешает.

Эстер из чистого любопытства справилась о нем в Интернете. После недавней кончины матери Сэлинг принял управление семейным капиталом размером около ста миллионов долларов.

Дверь в кабинет была закрыта, но различались энергичные бухающие интонации, хотя слова были смазаны. Потом довольно долго из кабинета не доносилось ни звука. А это означало, решила Эстер, что теперь Грег, используя весь свой шарм, произносит перед Сэлингом коронную речь. Она знала ее наизусть: «Я уже четыре года отслеживаю эти акции, и их время пришло. Фирму вот-вот выкупят, можете себе представить, что это означает. Сейчас наилучшая возможность на рынке со времени появления Google».

«Бедный Артур Сэлинг, — подумала она. — Если уж Грег одержим желанием покрыть издержки, то, может статься, большей части провозглашаемых доходов даже не существует и этот человек — еще одна жертва махинаций. Хотелось бы мне предупредить его».

После разговора с Сэлингом Грег переключился на интерком.

— Утренняя работа вполне удалась, Эстер, — сказал он. Теперь его голос звучал тепло и непринужденно. — Думаю, перенесем остальные звонки на послеобеденное время. Мы с женой договорились пообедать, и мне уже пора.

— Да, конечно.

«Хотелось бы мне быть там, — подумала Эстер, когда часы на столе показывали полдень. — Не на обеде, а просто подальше отсюда. Довольно мерзко доносить на Грега в Комиссию по ценным бумагам и биржам, но он ведь мог уговорить на инвестиции кого-то еще».

Грег все еще сидел за столом, когда в четверть первого величаво вошла Памела Гэннон.

— У него есть кто-то? — спросила она Эстер.

— Нет, миссис Гэннон, — ответила Эстер, пытаясь придать голосу дружелюбные нотки.

«Должна признать, эта женщина действительно красива, — подумала она, когда Памела прошествовала мимо ее стола в сногсшибательном красном костюме, отороченном мехом, и замшевых сапожках. — Но подобные женщины выходят замуж за таких, как Грег Гэннон, лишь по одной причине — из-за денег».

Она смотрела, как Памела, не постучав, повернула ручку двери в кабинет и распахнула ее.

— Сюрприз! Я здесь, Папа Мишка! — воскликнула она. — Знаю, что еще слишком рано, но я не могла дождаться часа, чтобы встретиться в «Лё сирк». Прости, что не встала утром перед твоим уходом. Я хотела поздравить тебя со счастливой десятой годовщиной того чудесного дня, когда мы встретились.

«„Папа Мишка“! Господи помилуй!», — подумала Эстер, вздрагивая при звуках восхищенного голоса Грега.

— Не перестаю думать об этом каждую минуту, — говорил Грег. — У меня было такое хорошее утро, что я собирался перед нашей встречей на ланче заглянуть в «Ван Клиф и Арпелс».[7] Но сейчас можешь пойти со мной и помочь мне выбрать что-нибудь особенное.

«Не иначе корону, — съязвила про себя Эстер, когда они прошли мимо ее стола. — Они собираются купить дорогое ювелирное украшение на деньги бедного малого, который, вероятно, только что пообещал отдать в управление Грегу свое состояние».

Она твердо решила, что этому не бывать. По пути в кафе Эстер зашла в аптеку и купила бумагу и простой конверт. Печатными буквами она написала:

«ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ. НЕ СОТРУДНИЧАЙТЕ С ГРЕГОМ ГЭННОНОМ. ПОТЕРЯЕТЕ СВОИ ДЕНЬГИ».

Подписалась: «Друг», приклеила марку, надписала адрес и отправила конверт с главного почтамта.

33

После того как Монике удалось реанимировать Салли, она несколько часов не отходила от кроватки ребенка. Легкие девочки продолжали наполняться жидкостью, и держалась высокая температура. В конце концов Моника опустила боковую загородку кровати и, наклонившись, взяла Салли на руки.

— Давай, малышка, — прошептала она. — Надо постараться.

В голове проносились слова монсеньора о том, как сестра Кэтрин молилась над больными детьми.

«Сестра Кэтрин, — думала она. — Я не верю в чудеса, но знаю, многие верили в то, что ты спасала жизни, и не только стоящих на пороге смерти детей, как Майкл О’Киф, но и других тяжелобольных. Салли так ужасно не повезло. Матери на нее наплевать, а отца нет. Этот ребенок запал мне в душу. Если она выживет, обещаю, что позабочусь о ней».

Был уже вечер, и в семь часов Моника решила, что теперь можно уйти. Температура у Салли снизилась и, хотя на лице по-прежнему была кислородная маска, дыхание стало ровнее.

— Если будут изменения, позвоните мне, — сказала Моника медсестре.

— Обязательно, доктор. Я не думала, что нам удастся ее спасти.

— Я тоже.

Выдавив из себя улыбку, Моника спустилась из педиатрического отделения вниз, а потом вышла на улицу. Похолодало, и она застегнула пальто, решив пройтись до кабинета пешком. «Просмотрю сообщения, — подумала она, — и проверю, как Нэн переназначила прием пациентов. На воздухе, может, голова немного прояснится».

Повесив сумку на плечо, она засунула руки в карманы и обычным быстрым шагом пошла на восток по Четырнадцатой улице. Теперь, когда она была почти спокойна за Салли, ее мысли обратились к смерти Оливии Морроу, так подействовавшей на нее. Мысленным взором Моника видела каждую черточку исхудавшего лица женщины, мертвенную бледность кожи, морщинки вокруг глаз, зубы, прикусившие нижнюю губу.

Она явно была утонченной натурой и необычайно чистоплотной, подумала Моника. Квартира обставлена с таким вкусом, и все в безупречном порядке. Бедняжка либо умерла сразу, как легла спать, либо вообще не шевелилась во сне. Верхняя простыня и ватное одеяло были гладкими, без морщин. Даже подушка, на которой покоилась ее голова, выглядела совершенно несмятой.

«Подушка. Она была розовой, а простыня и другие подушки персикового цвета. Почему-то это бросилось мне в глаза, — подумала Моника. — Но какое это имеет значение? Никакого. Теперь единственное, что я могу сделать, — это попросить, чтобы доктор Хэдли дал мне список ее друзей. Вдруг она говорила обо мне с кем-то из них».

Моника стояла на шумном углу Юнион-сквер и Бродвея около заполненной народом автобусной остановки. Сигнал светофора сменился с желтого на красный, и она с неодобрением смотрела, как несколько человек устремились через улицу наперерез мчащимся машинам. К остановке подъезжал автобус, и в этот момент кто-то с силой толкнул ее вперед. Она перелетела через бордюр и оказалась на проезжей части. Послышались крики и визг зевак. Монике удалось выкатиться из-под надвигающегося автобуса, однако под колеса попала сумка, слетевшая ее плеча.

34

Питер Гэннон смотрел на сидящую напротив бывшую жену Сьюзен. Он пригласил ее поужинать с ним в «Иль Тинелло», одном из любимейших ресторанов на протяжении их двадцатилетнего брака.

Со дня развода четыре года назад они не разговаривали и не встречались, пока она не позвонила, чтобы выразить сожаление по поводу провала его новой постановки.

Теперь он, остро нуждаясь в поддержке, смотрел на нее через стол. Ей уже исполнилось сорок шесть, в волнистых волосах появились седые пряди, большие карие глаза по-прежнему завораживали… Он спрашивал себя, как вообще позволил ей уйти. «У меня не хватало ума понять, как сильно я ее люблю, — думал он, — и как хорошо она ко мне относится».

Марио, владелец ресторана, приветствовал их словами:

— Добро пожаловать домой.

После того как принесли заказанную бутылку вина, Питер сказал:

— Я знаю, Сью, это звучит сентиментально, но с тобой за этим столом я действительно чувствую себя как дома.

Она криво улыбнулась.

— Зависит от того, как ты понимаешь слово «дом».

Питера передернуло.

— Я забыл, какая ты резкая.

— Постарайся вспомнить. — Ее непринужденный тон смягчил упрек. — Мы сто лет с тобой не говорили. Как у тебя на любовном фронте? Ведешь активные действия?

— Никаких активных действий, и уже очень давно. Зачем ты мне позвонила, Сью?

Теперь она отказалась от насмешливого тона.

— Потому что когда я увидела твое фото после тех ужасных рецензий, я поняла, что смотрю на отчаявшегося человека. Дорого тебе обошлась эта постановка?

— Я собираюсь объявить о банкротстве, а это означает, что многие очень хорошие люди, верившие в меня, потеряют кучу денег.

— У тебя есть порядочные активы.

— Были. Сейчас уже нет.

Перед тем как ответить, Сьюзен отпила вина.

— Питер, в этой финансовой обстановке многие люди, не рассчитавшие своих сил, оказываются в подобном положении. Это выбивает из колеи. Это унижает. Но такое иногда случается.

— Сью, компания может оправиться от банкротства. А потерпевший неудачу театральный продюсер не может, во всяком случае долгое время. Кто, по-твоему, теперь вложит хотя бы грош в мои постановки?

— Помнится, я советовала тебе заниматься драмой и избегать музыкальной комедии.

— В таком случае можешь радоваться. Последнее слово всегда остается за тобой! — не сдержав злости, выпалил Питер Гэннон.

Сьюзен быстро осмотрелась по сторонам. Посетители за соседними столиками, очевидно, не прореагировали на громкий голос Питера.

— Извини, Сью, — поспешно сказал он. — Это глупо. Надо было сказать, что ты всегда права, и я это понимал, но просто выпендривался.

— Согласна, — дружелюбно откликнулась Сьюзен.

Гэннон поднял бокал и залпом выпил вино. Поставив бокал на место, он приступил к главному:

— Сью, после развода я по соглашению оставил тебе пять миллионов долларов.

Брови Сьюзен поднялись.

— Я это прекрасно знаю.

— Сью, умоляю тебя. Мне нужен миллион долларов. Если я его не достану, мы с Грегом можем попасть в тюрьму.

— О чем ты говоришь?

— Сью, я знаю, насколько осторожно ты вкладываешь деньги. Меня шантажируют. Как-то я напился и проболтался о деньгах, которые мы изымаем из фонда, а также об инвестиционной фирме моего брата. Я сказал одному человеку, что Грег занимается инсайдерскими торговыми операциями и я, мол, в этом уверен.

— Что-что ты ему сказал?

— Сью, я был пьян. Я знаю, Грег пытается выпутаться из трудного положения. Если тот человек сообщит об этом прессе, Грег может оказаться в тюрьме.

— Кто же этот человек? Полагаю, женщина. Одному Богу известно, сколько у тебя их было.

— Сью, ты одолжишь мне миллион долларов? Клянусь, что отдам.

Сью отодвинула свой стул и встала.

— Не знаю, обижаться мне или радоваться. Наверное, и то и другое. Прощай, Питер.

С отчаянием во взгляде Питер Гэннон следил за элегантной фигурой бывшей жены, поспешно выходившей из ресторана.

35

В шесть часов доктор Райан Дженнер позвонил в дверь кабинета Моники и стал ждать. Может быть, она в одной из задних комнат, подумал он, и позвонил снова. Но после третьей попытки, самой настойчивой, он решил, что Моника совершенно позабыла о своем обещании передать ему папку мальчика О’Кифа.

Он предвкушал, как проведет вечер за изучением всех результатов обследования, чтобы понять, существует ли какое-нибудь объяснение внезапному исчезновению прогрессирующего рака мозга.

С досадой дернув плечами, он подошел к краю тротуара, чтобы поймать такси. По пути домой он спрашивал себя, найдет ли там Алису Хэллоуэй. Он не смог ответить отказом на просьбу тети, когда та сообщила ему, что на Манхэттен приезжает в командировку Алиса, «одно из ее любимейших существ на целом свете», и что она попросилась остановиться в ее квартире. И не возражает ли Райан?

— Это твоя квартира, как я могу возражать? — спросил тогда Райан. — Она может даже выбрать одну из твоих спален.

Он представлял, что Алиса Хэллоуэй — сверстница его тети, лет семидесяти — семидесяти пяти. Но оказалось, что это очень хорошенькая женщина лет тридцати с небольшим, которая приехала на Манхэттен на конференцию редакторов женских журналов.

Конференция длилась два дня, но Алиса не уехала после ее окончания. На днях она пригласила Райана в театр, сказала, что ей удалось достать два билета на возобновленную постановку «Нашего городка». После спектакля они пошли перекусить и вернулись домой, по мнению Райана, чересчур поздно — ведь на следующий день в семь утра ему предстояло оперировать.

И только когда Алиса стала настойчиво предлагать ему провести вечер у камина с бокалом вина, Райан догадался, что тетя пытается свести его с «одним из ее любимейших существ на целом свете» и что Алиса совсем не против этого.

Теперь, сидя в такси, Райан размышлял, как ему быть в этой ситуации. Алиса все откладывала свой отъезд. Когда он приходил домой, она уже ждала его с сыром, крекерами и бутылкой охлажденного вина.

«Если в ближайшее время она не уедет, я переселюсь в гостиницу, — решил он».

Обычно в конце дня он с радостью и облегчением поворачивал ключ в двери большой комфортабельной квартиры. В тот вечер он с недовольной гримасой толкнул дверь. Но тут его ноздрей достиг соблазнительный аромат какого-то готовящегося кушанья, и Райан понял, что голоден.

Алиса, в свободном джемпере и слаксах, лежала, свернувшись калачиком, на диване в гостиной и смотрела по кабельному телевикторину. Рядом с диваном на круглом столике стояла маленькая тарелка с сыром и крекерами, два бокала и бутылка вина.

— Привет, Райан, — сказала она, когда он показался в прихожей.

— Привет, Алиса, — откликнулся он подчеркнуто любезным тоном.

Он смотрел, как она встает с дивана и идет через комнату, чтобы поздороваться с ним. Коснувшись легким поцелуем его щеки, она сказала:

— У тебя совершенно измотанный вид. Сколько жизней ты сегодня спас?

— Нисколько, — сдержанно произнес Райан. — Послушай, Алиса…

Она прервала его на полуслове:

— Почему бы тебе не снять пиджак и галстук и не надеть что-нибудь удобное? Виргинский окорок, макароны с сыром, салат и печенье — вот ужин, который мне особенно удается.

Поначалу Райан хотел сказать, что у него есть свои планы на ужин, однако слова замерли на его устах.

Вместо этого он смущенно произнес:

— Алиса, мне действительно надо знать. Как долго ты собираешься здесь оставаться?

Она широко раскрыла глаза.

— Разве я не говорила? Я уезжаю в субботу утром, так что тебе придется терпеть меня еще два дня, вернее, полтора.

— Мне так неловко. Эта квартира не моя, но…

— Но ты не хочешь сносить ухмылки швейцара. Не волнуйся. Я сказала ему, что ты мой сводный брат.

— Твой сводный брат?

— Да. Ну как насчет ужина с виргинским окороком? Это твой последний шанс. На завтрашний вечер у меня есть свои планы.

«Она уезжает в субботу, а завтра вечером ее здесь не будет, — с облегчением подумал Райан. — По крайней мере, сейчас я могу быть вежливым».

С искренней улыбкой он произнес:

— С удовольствием ловлю тебя на слове насчет ужина, но компаньон из меня получится никудышный. Я завтра снова оперирую в семь часов, поэтому рано лягу спать.

— Хорошо. Тебе не придется даже помогать мне убирать со стола.

— Я сейчас приду.

Райан пошел по коридору в свою комнату, снял пиджак и повесил в шкаф.

Зазвонил телефон, и Алиса сразу ответила. Он открыл дверь в комнату на тот случай, если она позовет его, но она не позвала. Наверное, звонят ей, подумал он.

На кухне Алисе пришлось говорить тихо. Женщина, назвавшаяся доктором Фаррел, спрашивала доктора Дженнера.

— Он сейчас переодевается, — сказала Алиса. — Передать ему что-нибудь?

— Передайте, пожалуйста, что звонила доктор Фаррел с извинением за то, что ее не было на месте, — сказала Моника, пытаясь говорить ровным голосом. — Я постараюсь, чтобы он получил папку О’Кифа утром.

36

После того как было опознано тело Рене Картер, начались поиски ее убийцы. Кристина, рядом с которой сидела ее подруга Кериан, рассказала детективам то немногое, что знала о своей последней нанимательнице.

Рене Картер была организатором мероприятий. Она поздно ложилась спать, уходила довольно рано и отсутствовала до ночи. Со своим ребенком она проводила очень мало времени.

— Она ласковее обращалась с Рейнджером, лабрадором, чем с Салли, — припомнила Кристина.

За то короткое время, пока Кристина работала у нее, Рене не принимала гостей. У нее не было стационарного телефона, только сотовый.

— Я знаю о ней совсем немного, — смущенно сказала Кристина. — Меня наняли через агентство.

Барри Такер дал ей свою визитку.

— Если вы вспомните о ком-то, кто может нас заинтересовать, позвоните мне. Вы хорошо сделали, что отвезли ребенка в больницу, а сейчас поезжайте домой и отдохните. Мы с вами свяжемся.

— Что теперь будет с Салли? — спросила Кристина.

— Пока не знаю, — ответил Такер. — Начнем разыскивать родственников.

— Даже если вы выясните, кто отец девочки, навряд ли она ему будет нужна. Если она только не шутила, по тому, как миз Картер сказала, что он наконец готов раскошелиться, не скажешь, что он ей помогал.

— Да, пожалуй.

— А как насчет Рейнджера? — спросила Кристина. — Мы ведь не можем оставить его здесь. Можно, я пока возьму его с собой? У нас с Кериан квартира очень маленькая, но моя мама любит собак. Она позаботится о нем. Я уверена.

— Думаю, это замечательное решение, по крайней мере на какое-то время, — согласился Такер. — Ладно. Девушки, я провожу вас вниз и посажу в такси. Хочу поговорить со служащими у стойки. Может быть, у них есть телефоны людей для связи при каких-либо проблемах с этой квартирой.

Десять минут спустя, проводив девушек, которые увели с собой лабрадора, Барри Такер представился домоуправу Ральфу Тору. Сообщив ему, что миз Картер стала жертвой убийства, Такер принялся задавать вопросы.

С энтузиазмом вызвавшись помочь, Тор рассказал детективу, что Рене Картер жила в этом доме всего год. Перед тем как получить разрешение на подписание договора об аренде, она представила декларацию о доходах, из которой следовало, что на своей последней работе в качестве помощника администратора одного ресторана в Лас-Вегасе она заработала сто тысяч долларов и еще сделала банковский вклад на сумму около миллиона долларов. В качестве персоны, с которой следует связаться в случае срочной необходимости, она называла Флору Уайт. У Тора был записан номер сотового Уайт и ее рабочий телефон.

— Семья миз Картер откажется от квартиры? — спросил он с надеждой. — У нас целый список ожидающих квартиры с видом на парк.

— Понятия не имею, — односложно ответил Барри, после чего вернулся в квартиру, чтобы позвонить Флоре Уайт.

Сначала он набрал номер ее сотового.

Она сняла трубку после первого гудка. Когда Такер объяснил ей, что звонит по поводу Рене Картер, тон ее резко изменился.

— Не желаю ничего слышать о Рене Картер, — рассерженно сказала Уайт. — Она отвечала за одно крупное мероприятие, проходившее вчера вечером, и даже не появилась там. Можете передать ей, что она уволена.

Такер решил не говорить сразу, что Рене мертва.

— Я детектив Барри Такер, — сказал он. — Когда вы в последний раз видели Рене Картер?

— Детектив? Она в беде? С ней что-то случилось?

Для опытного Такера изумление в голосе Флоры Уайт прозвучало искренне.

— Позавчера вечером она не вернулась домой, — сказал Такер. — Няне пришлось отвезти ее ребенка в больницу.

— Должно быть, встретила стоящего человека, — съязвила Уайт. — Ей уже случалось умчаться на частном самолете неизвестно куда с новым знакомым. Я слышала, у нее ребенок очень болен.

— Когда вы в последний раз видели Рене Картер? — повторил Такер.

— Позапрошлым вечером. Мы подготовили выход с красной ковровой дорожкой для премьеры какого-то паршивого фильма и устроили вечеринку после него. Но Рене уехала в десять часов. Она с кем-то встречалась. Не знаю с кем.

— Она когда-нибудь рассказывала об отце ребенка или о своей семье?

— Если можно ей верить, что сомнительно, в шестнадцать лет она убежала из дома, играла крошечные роли в голливудских фильмах, потом на время уехала в Вегас. Там около трех лет тому назад мы и познакомились. Мы были платными партнершами в танцах в одном и том же клубе в Сохо. Потом она обнаружила, что беременна. Должно быть, ее бойфренд заплатил ей приличную сумму, чтобы она убралась из города, потому что она неожиданно исчезла. Целый год от нее ничего не было слышно. Однажды она мне позвонила. Она вновь поехала в Вегас, но теперь заскучала по Нью-Йорку. Я открыла дело по организации мероприятий и спросила ее, хочет ли она со мной работать.

Флора Уайт говорила, а Такер записывал.

— Полагаю, она заинтересовалась?

— Конечно! Где еще можно познакомиться с богатым мужчиной?

— Она никогда не говорила об отце ребенка?

— Если вы спрашиваете, называла ли она его имя, то я отвечу — нет. Догадываюсь, что она принимала меры, чтобы избавиться от ребенка, но потом решила, что малыш поможет ей удержать парня.

«Просто кладезь информации эта Флора Уайт», — подумал Барри Такер. При расследовании любой детектив был бы рад найти подобного свидетеля, однако нелицеприятное суждение о Рене Картер заставило его остро пожалеть девочку, которая находилась в то время в больнице и могла оказаться никому не нужной.

— Дайте знать, если получите известия от Рене, — говорила Флора Уайт. — Про увольнение я пошутила. То есть, конечно, так бы и убила ее за то, что она не появилась вчера, но, с другой стороны, она настоящий мастер своего дела. Стоит ей включить свое очарование, как люди приободряются, начинают улыбаться и вновь приходят к нам, когда для их друзей нужно организовать демонстрацию очередного паршивого фильма.

— Миз Уайт, вы нам очень помогли, — сказал Барри. — Вы говорили, что Рене ушла с мероприятия позавчера вечером. Вы не знаете — за ней приехал шофер или она взяла такси?

— Такси? Рене? Вы шутите? Она пользуется транспортным агентством, и, уж конечно, желательно, чтобы шофер был в униформе и с фуражкой на голове, а машина — новехонький пятисотый «мерседес». Ей всегда хотелось производить впечатление богачки.

— Вы знаете название этого транспортного агентства?

— Разумеется. Я тоже пользуюсь их услугами. Но в отличие от Рене я не действую им на нервы. Это «Ультра-люкс». Сейчас дам вам номер телефона. — Последовала пауза. — Минутку. Никогда не могу сразу найти. Вот он.

Пора было сообщить Флоре Уайт, что Рене Картер не будет присутствовать на следующих просмотрах.

Последовали горестные вопли, и через некоторое время, когда Такеру удалось успокоить Флору, он попросил ее прийти утром в канцелярию окружного прокурора, чтобы подписать протокол, подтвердив факты, которые она только что изложила.

Через несколько минут, пока детектив Деннис Флинн осматривал письменный стол Рене в поисках информации о ближайших родственниках, Барри Такер уже разговаривал с диспетчером транспортного агентства «Ультра-люкс». Диспетчер рассказал ему, что Рене Картер высадили около бара на Ист-Энд-авеню неподалеку от особняка Грейси и что она отпустила шофера.

— В тот вечер у нас была укороченная смена, — объяснял мужчина, — и когда шофер миз Картер сказал, что его отпустили, я захотел удостовериться в том, что он правильно понял. Мне было ни к чему, чтобы она потом устроила скандал из-за того, что автомобиля нет на месте. Но шофер стоял на своем, он утверждал, что миз Картер говорила, будто ее ухажер подбросит ее домой, поскольку живет недалеко на Сентрал-Парк-Уэст. Потом он сказал мне еще кое-что. Это похоже на сплетню, если вы понимаете, что я имею в виду, но может вам помочь. Когда Рене бывала в хорошем настроении, она могла быть очень дружелюбной. Как бы то ни было, в тот вечер она рассмеялась и сказала нашему водителю, будто ее ухажер считает, что она разорена, поэтому она не хочет, чтобы на выходе ее ждала роскошная машина.

37

Моника, потрясенная, с кровоточащими ранами на руке и ноге, тем не менее отклонила предложение некоторых очевидцев происшествия вызвать «скорую». Водителя автобуса, считавшего, что он наехал на нее, сильно колотило, и только минут через двадцать он пришел в себя и смог продолжить маршрут.

На место происшествия, ставшее центром притяжения на Юнион-сквер, прибыла полицейская машина, вызванная по номеру 911 женщиной, которая тоже думала, что Моника попала под колеса.

— Не могу вспомнить, как это произошло, — словно со стороны, слышала Моника свой голос. — Я не собиралась переходить улицу, потому что светофор переключился на красный. Думаю, тот, кто был за мной, спешил и я оказалась на его пути.

— Это не был несчастный случай. Вас нарочно толкнул какой-то мужчина, — уверенно говорила пожилая женщина, стоявшая перед толпой.

Ее голос перекрывал комментарии других очевидцев.

Моника в недоумении повернулась, чтобы посмотреть на нее.

— О, это невозможно, — запротестовала она.

— Я знаю, что говорю!

Голова женщины была закутана шарфом, воротник пальто поднят, лицо наполовину закрыто очками в круглой оправе, губы плотно сжаты. Свидетельница подергала офицера полиции за рукав.

— Он толкнул ее, — настаивала она. — Я стояла прямо за ним. Он отпихнул меня локтем в сторону, а потом сильно толкнул ее обеими руками.

— Как он выглядел? — быстро спросил полицейский.

— Крупный мужчина. Не толстый, но плотный. На нем была куртка, на голове капюшон. На лице темные очки. Кому нужны темные очки, когда на улице темно? Точно знаю, он не юнец. Я бы сказала, чуть за сорок. И на нем были толстые перчатки. Видите ли вы кого-нибудь здесь в толстых перчатках? И сделал ли он то, что сделали остальные, подумав, что бедная девушка могла погибнуть? Закричал ли он или попытался помочь? Нет. Развернувшись, он протолкался через толпу и скрылся.

Полицейский посмотрел на Монику.

— Вы не думаете, что вас могли толкнуть?

— Ну, может быть. Но если и толкнули, то неумышленно.

— Мы этого не знаем, — рассудительно произнес полицейский. — Бывают психически больные люди, толкающие других под поезд или автобус. Вероятно, вам встретился один из них.

— Тогда, думаю, мне повезло, что я здесь.

«Хочу домой», — думала Моника. Но прошло еще пятнадцать минут, прежде чем она смогла сесть в ожидающее такси и уехать, предварительно рассказав копам, что сама врач и может позаботиться о своих царапинах, и оставив им свой адрес и номер телефона. В такси, положив рядом с собой раздавленную сумку, она откинула голову назад и закрыла глаза.

И сразу же вновь мысленно пережила острую боль в руке и ноге, которую почувствовала, грохнувшись на мостовую, ощутила едкую вонь от автобуса, надвигающегося на нее. Она старалась успокоиться, однако шоферу такси, видевшему происшествие, хотелось все обсудить. Пытаясь унять дрожь, она односложно отвечала на его сочувственную и одновременно обличительную речь о том, что нужно контролировать регулярный прием лекарств психами, чтобы они не выходили на улицу, будучи не в себе, и не угрожали невинным людям.

Только когда она оказалась наконец в квартире и заперла дверь, до нее дошел весь ужас случившегося. Она была на грани смерти. «Может, пойти в больницу, — мелькнуло у нее в голове. — У меня в аптечке нет ни одного успокоительного средства». И тут она сообразила, что позабыла о визите Райана Дженнера, который собирался взять у нее медкарту Майкла О’Кифа.

Вспомнив, что у нее есть его домашний телефон, она решила позвонить и извиниться. А вот стоит ли говорить о случившемся? Да, лучше сказать. Если он предложит зайти, она не станет отказываться. В компании ей будет легче.

«Нет, мне нужно общество именно Райана, — сказала она себе. — Признайся в этом. Тебя к нему тянет, и очень».

Номера его домашнего и сотового телефонов теперь были занесены в записную книжку, которая всегда лежала в ее сумке. Поморщившись при виде разбитой пудреницы и раздавленных солнцезащитных очков, она нащупала записную книжку. Так и не сняв пальто, сидя за столом, она набрала домашний номер Дженнера. Но когда ответила женщина и сказала, что Райан переодевается, Моника попросила передать ему, что пришлет медкарту утром. Не успела она положить трубку, как зазвонил телефон. Это был Скотт Альтерман.

— Моника, я услышал по радио, что тебя едва не задавил автобус. Тебя кто-то толкнул, да?

Она удивилась, что репортеры озвучили ее имя, и стала думать, сколько еще друзей и коллег слышали этот репортаж.

Скотт был явно потрясен и очень беспокоился за нее, что подействовало на Монику успокаивающе. Она вспомнила, как добр был Скотт к ее отцу, когда тот находился в доме престарелых, и что именно он сообщил ей по телефону, что отец скончался.

— Просто не могу поверить, что это правда, — сказала она дрожащим голосом. — То есть что меня толкнули не случайно.

— Моника, у тебя такой расстроенный голос. Ты сейчас одна?

— Да.

— Я могу быть у тебя через десять минут. Позволишь мне прийти?

Внезапно почувствовав ком в горле и подступающие к глазам слезы, Моника призналась:

— Это было бы хорошо. Мне сейчас нужна компания.

38

Все шло так замечательно. Сэмми Барбер получил деньги у тупицы Дуга Лэнгдона, поехал в хранилище в Лонг-Айленд-Сити и припрятал все красивые стодолларовые купюры в арендованной сейфовой ячейке. Потом, в состоянии эйфории, в половине шестого он позвонил в кабинет Моники Фаррел, назвавшись доктором Кертоном в честь парня, сидевшего с ним в одной камере, пока он ожидал суда. Секретарша сказала, что доктор Фаррел отменила прием из-за срочного вызова в больницу.

Теперь, обогатившись, он был готов к новой жизни. У него было прекрасное настроение. Сэмми был убежден, что это его счастливый день, и хотел побыстрей сделать дело. Вот почему он поехал к больнице и нашел то место для парковки напротив главного входа, которым пару раз пользовалась доктор, когда он следил за ней. Он изменил свой план и решил, что попытается толкнуть ее под автобус.

Прождав часа полтора, он заметил сходящую по ступеням Фаррел. Мимо проехали два такси, но она не обратила на них внимания и повернула в сторону Четырнадцатой улицы.

Десять против одного, что она пойдет пешком до своего кабинета, подумал Сэмми, беря с пассажирского сиденья перчатки и темные очки. Надев все это, он пошел за ней на расстоянии около четверти квартала. Она шла не очень быстро — не так быстро, как на прошлой неделе, когда он следил за ней. В этот вечер на улице было много народа, и это тоже его устраивало.

Шанс представился ему на Юнион-сквер. Светофор переключился на красный, но люди все еще торопились перейти улицу, невзирая на движущийся транспорт. Подъезжая к остановке, Четырнадцатую улицу пересекал автобус. Фаррел стояла на краю тротуара.

В мгновение ока Сэмми оказался сзади нее и, когда автобус был от них в нескольких футах, сильно толкнул женщину. Потом, не веря своим глазам, он наблюдал, как ей каким-то образом удалось выкатиться из-под колес. Завизжали тормоза, и автобус занесло. Сэмми знал, что стоящая рядом с ним старая дама заметила, как он толкал Фаррел, и, стараясь не паниковать, опустив голову, быстро прошел мимо нее, направляясь в центр города.

Пройдя три квартала, он повернул направо, снял перчатки и очки и опустил капюшон куртки. Стараясь вести себя непринужденно, он пошел обычным шагом. Однако, подойдя к тому месту, откуда мог видеть свою машину, он разинул рот: она уже была поднята на платформу полицейского эвакуатора.

Счетчик времени на стоянке. В спешке погони за Моникой Фаррел Сэмми забыл про установленное время. Первым его побуждением было пойти и разобраться с шофером эвакуатора, но вместо этого он заставил себя повернуть прочь и пойти домой. — «Они отвозят автомобили к какой-то свалке около Уэст-Сайд-хайвей, — думал он, стараясь сконцентрироваться. — Если эта старуха расскажет копам, что видела, как толкнули Фаррел, и опишет меня, мне нельзя будет появиться в этой одежде и заявить о машине».

Он почувствовал, как его прошиб пот. «Если старуха и впрямь говорила с копами и они восприняли ее всерьез, то решат, что кто-то выслеживал доктора, а позже выяснят, что мою машину, припаркованную напротив больницы, увез эвакуатор. Затем, просмотрев мое досье, они обнаружат, что у меня есть судимость. Они могут захотеть узнать, зачем я припарковался около больницы и где я находился, когда истек срок стоянки. А этот момент почти совпадает с тем временем, когда толкнули доктора».

Спокойно. Спокойно. Сэмми дошел пешком до своей квартиры в Нижнем Ист-Сайде и сменил одежду и обувь: теперь на нем были рубашка с галстуком, спортивная куртка, слаксы и отполированные ботинки.

С сотового он позвонил в справочную службу и, раздражаясь на компьютерный голос, пробубнивший: «Переключаю вас на оператора», узнал нужный ему номер.

Монотонный голос напомнил, чтобы он не забыл водительские права, страховую карту и карточку регистрации, а также взял с собой наличные для получения автомобиля. Сэмми продиктовал номер своих водительских прав.

— Машина уже там?

— Да. Только что привезли.

Промучившись двадцать минут в такси, еле ползущем по узким улицам центрального Манхэттена в сторону Западной Тридцать восьмой улицы, Сэмми предъявил водительские права служащему на штрафной стоянке.

— Страховка и карточка регистрации лежат в бардачке, — произнес он дружелюбным тоном. — Я навещал друга в больнице и забыл про счетчик.

Следовало ли ему это говорить? Поверит ли ему служащий? Сэмми казалось, что молодой полицейский пристально разглядывает его строгими глазами. «Я просто нервничаю», — подумал он, стараясь успокоиться, пока шел к машине за страховкой и карточкой регистрации. Наконец он заполнил заявление, заплатил штраф и уехал.

Не успел он проехать и квартала, как зазвонил его сотовый. Это был Дуг Лэнгдон.

— Ты все запорол! — Голос Лэнгдона дрожал от ярости. — Весь город уже знает, что под колеса автобуса толкнули привлекательную молодую докторшу и что она едва не погибла. Тебя описывают тоже довольно точно. Плотный мужчина средних лет в темной трикотажной куртке. Ты, случайно, не оставил им свою визитку?

Почему-то от панических ноток в голосе Лэнгдона Сэмми успокоился. Ему не хотелось, чтобы Лэнгдон выходил из себя.

— Сколько, по-вашему, плотных мужчин средних лет в темных куртках ходит по улицам Манхэттена? — спросил он. — Скажу вам прямо сейчас, что подумают копы. Если они поверят той старой курице, они решат, что это был один из тех парней, что забывают принять успокоительное. Сколько их разгуливает по городу и толкает людей на железнодорожные пути! Так что не волнуйтесь. Вашей докторше сегодня выпал счастливый билет. Следующий будет моим.

39

Барри Такер оставил своего напарника Денниса Флинна в квартире Рене Картер дожидаться техника из полиции, чтобы тот опечатал дверь.

— Эта леди относилась к своим драгоценностям с явным легкомыслием, — заметил Флинн. — На ее туалетном столике разбросано много ценных на вид вещиц, еще больше лежит в ящиках шкафа.

— Продолжай искать все, что может относиться к ближайшим родственникам, — распорядился Такер. — И составь перечень всех людей, фамилии которых найдешь в ее деловом календаре. Потом начни с мужчин и узнай их адреса в телефонной книге Манхэттена. Проверь, не живет ли поблизости один из них. Я сейчас иду в тот бар, где Картер предположительно встречалась со своим знакомым. Он может оказаться отцом ребенка.

Говоря это, он вынул из рамки фотографию Рене.

— Если повезет, мы довольно быстро разрешим эту задачку.

— Ты всегда на это надеешься, — сухо произнес Флинн.

— Деннис, речь идет о ребенке, который может оказаться в сиротском приюте, если мы не найдем родственника, готового его забрать, — напомнил Барри Такер.

— После того, что мы слышали от няни, я начинаю думать, что ребенку будет лучше в приюте, чем было дома с матерью, — тихо произнес Флинн.

Это замечание не выходило у Барри Такера из головы, пока он ехал к ресторану, расположенному неподалеку от особняка Грейси. Именно там Рене Картер вышла из машины, чтобы встретиться с загадочным мужчиной. Барри попытался представить себе одного из своих детишек в больнице, оставленного на произвол судьбы.

«Ни за что на свете, — подумал он. — Если со мной и Триш что-то случится, обе бабушки, не говоря уже о трех сестрах Триш, будут оспаривать друг у друга право опеки над детьми».

Ресторан оказался английским пабом. Бар был расположен прямо у входа, в обеденном зале Барри рассмотрел не более дюжины столов. «Местное придворное заведение, — подумал он. — Держу пари, у них полно постоянных клиентов. Будем надеяться, что Картер в их числе». Похоже было, что все столы заняты, как и большая часть табуретов у стойки.

Барри прошел в конец бара, подождал, пока бармен придет принять заказ, и положил на барную стойку свой золотой жетон и фотографию Рене Картер.

— Вы узнаете эту даму? — спросил он.

Бармен округлил глаза.

— Да, конечно. Это Рене Картер.

— Когда она была здесь в последний раз?

— Позапрошлым вечером, во вторник, около половины одиннадцатого, плюс-минус десять минут.

— Она была одна?

— Пришла одна, но ее ждал какой-то мужчина. Он выдвинул для нее табурет, но она сказала, что им лучше сесть за стол.

— Как она обращалась с этим мужчиной?

— С презрением.

— Вы знаете, кто он такой?

— Нет. Не припомню, чтобы видел его здесь раньше.

— Как он выглядел?

— Под пятьдесят или чуть больше. Темные волосы. По-настоящему интересный господин, и, могу сказать, одежда на нем была явно не с распродаж.

— Как он вел себя по отношению к Рене Картер?

— Похоже было, он нервничает. Еще до ее прихода выпил два скотча.

— Ну а потом они пошли за столик?

— Угу. К тому времени почти все столы освободились. Мы закрываем кухню в десять. Пока они продолжали стоять у бара, он заказал два скотча и сказал ей что-то вроде: «Вижу, ты по-прежнему любишь односолодовый виски?»

— И что она ответила?

— Она сказала что-то вроде: «Не могу себе больше позволить односолодовый скотч, но ты-то явно можешь». — То есть в устах дамы, разодетой как Рене Картер, это звучало глупо.

— Ладно. Итак, они пошли за столик. Долго они там сидели?

— Они даже не успели выпить спиртное. Я посматривал на них, потому что народу поубавилось и мне нечего было делать. Вот и увидел, как он вручил ей большой пакет для покупок — знаете, один из этих, подарочных. Она выхватила пакет у него из рук, быстро вскочила, едва не опрокинув стул, и умчалась прочь со странным выражением на лице. Он швырнул на стол пятьдесят долларов и помчался вслед за ней.

— Вы узнали бы этого человека, если бы его увидели?

— О, конечно. У меня хорошая память на лица. Детектив, с Рене что-то случилось?

— Да. Выйдя из этого ресторана, она стала жертвой убийцы. В тот вечер она так и не вернулась домой.

Бармен побледнел.

— О господи, как жаль! Ее ограбили?

— Мы не знаем. Как часто приходила сюда Рене Картер?

— Может быть, раз или два в месяц. В основном выпить стаканчик на ночь. Она никогда не приходила одна. Всегда с мужчиной.

— Вы знаете имена кого-то из ее приятелей?

— Конечно. Во всяком случае, некоторых. Я составлю список.

Бармен взял блокнот и ручку.

— Посмотрим, — пробубнил он себе под нос. — Во-первых, Лес…

Понимая, что на него смотрят посетители бара, он плотно сжал губы, выпрямился и заспешил в другой конец заведения, где, потягивая пиво, сидел в одиночестве какой-то мужчина.

Чувствуя, что бармен может что-то вспомнить о Рене Картер, Барри Такер двинулся вслед за ним мимо высоких табуретов. Он подошел туда вовремя и услышал:

— Руди, ты был здесь во вторник вечером и видел, как уходила Рене Картер. Я помню, ты вроде удивился, почему ее спутник интересуется ценой спиртного. Ты знаешь, кто это?

Руди, розовощекий мужчина, засмеялся.

— Ну конечно. Питер Гэннон. Его называют горе-продюсером. Наверное, ты о нем читал. У него провалов на Бродвее больше, чем цыплят у Пердю.[8]

40

В пятницу утром Моника проснулась без четверти шесть и долго лежала в кровати, прислушиваясь к ощущениям в пострадавших частях тела. Левая рука и левая нога были сильно расцарапаны. Помимо этого от удара стала болеть поясница. Она пообещала себе, что всю следующую неделю будет выкраивать время по утрам для принятия ванны в джакузи вместо обычного быстрого душа.

Приняв это решение, она стала вспоминать события прошлого вечера. После звонка Скотта Альтермана она подумала, что некоторые ее друзья могли услышать ту же передачу, поэтому перво-наперво изменила сообщение автоответчика в своем телефоне. «Привет, это Моника. Знаю, что вы могли услышать репортаж о происшествии. Со мной все в порядке, и я не собираюсь придавать этому большое значение, поэтому сегодня отвечать на ваши звонки не буду. Но как бы то ни было, спасибо, что позвонили».

Потом она отключила звонок телефона. Почувствовав облегчение при мысли о том, что сможет не отвечать сочувствующим, она пошла в ванную. Сняла разорванную одежду, губкой смыла засохшую кровь с руки и ноги, намазала поврежденные места мазью с антибиотиком и переоделась в пижаму и теплый халат. Ее все еще трясло от пережитого, от того, что она была на грани смерти.

Пришел Скотт, и его участие было настолько искренним, что на какое-то время отвлекло ее от обидной правды о том, что у Райана Дженнера есть другая женщина. Скотт взял ее за руку и настоял на том, чтобы она легла на диван.

— Моника, ты бледная, как привидение, и руки у тебя ледяные, — сказал он.

Он положил ей под голову подушки, закрыл ее пледом и приготовил горячий пунш. Потом, догадавшись, что она не ужинала, заглянул в холодильник, выбрал помидоры и сыр и приготовил вкусный сэндвич.

— Мое фирменное блюдо, — бодро произнес он.

Моника призналась себе, что рада его видеть. Сначала она не собиралась рассказывать ему об Оливии Морроу, однако поймала себя на том, что говорит о событиях последних нескольких дней и своем разочаровании в связи со смертью Морроу, которая не успела поведать ей о ее бабушке.

Скотт, как ни странно, не помедлил с ответом.

— Моника, руку даю на отсечение, что Оливия Морроу связана с семейством Гэннон. Поверь мне. Хочу это выяснить. Твой отец считал, что его отцом мог быть Александр Гэннон. Об Александре Гэнноне вышло много статей, и в некоторых содержались биографические сведения. Если сравнить фотографии твоего отца в разные периоды жизни со снимками Гэннона, можно заметить их поразительное сходство.

Он говорил быстро, явно взволнованный тем, что Моника, кажется, готова принять его помощь.

Перед тем как уйти, Скотт разоткровенничался.

— Моника, хочу сказать это сейчас и никогда больше к этому не возвращаться. Мне страшно жаль, что я был так глуп и просил тебя встречаться со мной, пока я еще был женат на Джой. Если позволишь мне с тобой видеться, это будут дружеские отношения. Даю честное слово, что не доставлю тебе неудобства. Давай сделаем так. Я собираюсь выяснить все об Оливии Морроу и через две недели приглашу тебя на ужин. И еще хочу попросить Джой позвонить тебе. Согласна?

«Я сказала ему, что все должно быть хорошо, — подумала Моника. — Так и будет, если он искренне собирается возобновить дружеские отношения, и ничего больше. Скотт очень тепло относился к папе, когда тот болел. Никогда не забуду о его помощи и поддержке после папиной смерти».

Успокоив себя этим, Моника села в постели. Поморщилась от боли, но все же медленно выбралась из кровати, пошла в ванную и включила краны джакузи.

Очень теплая бурлящая вода помогла снять напряжение, и когда она оделась, то почувствовала себя лучше. Она поставила на огонь маленький кофейник и, пока он нагревался, пошла в спальню. «Я похожа на привидение», — подумала она, нанося на лицо немного румян. Потом скрутила волосы в жгут и закрепила заколкой.

«Оставь так. Хорошо смотришься».

Вспоминая о том, как менее двух недель назад эти слова произнес Райан, когда маленький Карлос вытащил у нее из волос ту самую заколку, она вдруг почувствовала комок в горле, и глаза ее наполнились слезами, которые она не собиралась прятать. «Позвоню Нэн и попрошу ее отнести папку О’Кифа в кабинет Райана, — решила она. — Не хочу натыкаться на него, да и повода для этого теперь нет. Больница большая».

Прихлебывая кофе, она в конце концов решила исключить возможность того, что ее толкнули нарочно. «Как я сказала Скотту, если этот человек просто пытался оттолкнуть меня в сторону, чтобы успеть перейти улицу, он, вероятно, пришел в ужас оттого, что меня могли сбить. Неудивительно, что он сбежал. В такой ситуации почти любой сбежал бы».

В такси по дороге в больницу Моника позвонила Нэн, чтобы узнать про Салли Картер. Она с облегчением услышала, что Салли спала хорошо, однако рассердилась, узнав, что мать так и не навестила ребенка. «Сегодня утром свяжусь со Службой защиты семьи», — пообещала она себе.

В больнице Моника сразу поспешила в палату Салли. Девочка мирно спала, и Моника решила не будить ее. Дежурная медсестра сообщила, что температура у Салли снизилась почти до нормы и что приступ астмы миновал.

— Доктор, вчера вечером, когда вы ушли, она проснулась, и я думала, она зовет маму. Но она, оказывается, говорила «Монни». Это, наверное, потому, что когда она была здесь на прошлой неделе, то слышала, как другие дети называют вас «доктор Моника».

— Я бы не удивился, — произнес знакомый голос. — Наслышан о том, какое действие ты оказываешь на своих пациентов.

Моника быстро обернулась. Это был Райан Дженнер.

— Сомневаюсь, что Салли знает мое имя, — сказала она. Потом, заметив, как смотрит медсестра на нее и Райана, добавила: — Доктор Дженнер, можно поговорить с вами наедине?

— Разумеется, — сказал он, также перейдя на официальный тон.

Они вышли в коридор.

— Я переслала в твой кабинет папку Майкла О’Кифа, — сообщила она.

— Ее только что принесли. Твоя секретарша сказала мне, что ты можешь быть с Салли. Моника, я только что узнал про случившееся вчера вечером. Неужели тебя действительно могли толкнуть? Господи, это, наверное, было ужасно.

— Со мной все в порядке. Райан, я должна попросить тебя не приходить на мой этаж, если это, конечно, не касается пациента. У меня такое чувство, что о нас стали сплетничать.

Он взглянул на нее.

— И тебе это не нравится?

— Нет, не нравится. И полагаю, тебе тоже.

Не дожидаясь его ответа, она вернулась в педиатрическое отделение, чтобы начать обход маленьких пациентов.

41

Сознание того, что он убил Оливию Морроу, поначалу ввергло доктора Клейтона Хэдли в панику, но, пересматривая вновь и вновь каждую подробность своего последнего визита к Оливии, он успокоился.

Во вторник вечером он сказал консьержу, что миз Морроу очень и очень больна и что он попросил ее не запирать дверь квартиры на засов, чтобы, впуская его, ей не пришлось вставать. Так что ему удалось бесшумно проникнуть в квартиру.

Когда он на цыпочках входил в спальню, она спала, но моментально проснулась, почувствовав, что он склонился над ней. У двери в ванную горел ночник, и Хэдли увидел, что стоило Оливии его узнать, как выражение удивления сменилось страхом.

Она спала на двух подушках в широкой кровати, а рядом лежали еще две подушки. Как-то давно, когда он навестил ее дома после перенесенного ею легкого сердечного приступа, она объяснила ему, что иногда приносит с собой в постель чашку чая и газету и подкладывает под спину дополнительные подушки.

Протягивая руку за одной из дополнительных подушек, он подумал: «Она знает, что я собираюсь ее убить». Он вспомнил, что, поднося подушку к ее лицу, сказал: «Прости меня, Оливия».

Его ошеломило, что, несмотря на свою слабость, она отчаянно сопротивлялась. Прошло не более минуты, но для него эта минута, пока ее слабеющие руки наконец безжизненно не упали на одеяло, показалась вечностью.

Когда он убрал подушку, то обнаружил, что Оливия во время борьбы прикусила губу. На подушке, взятой, чтобы задушить женщину, осталось одно пятнышко крови. Он в панике решил поменять местами эту подушку с той, что была у нее под головой, но сообразил, что вид крови может возбудить подозрение. Вместо этого он пошел к бельевому шкафу. Там, на средней полке, он нашел два аккуратно сложенных комплекта простыней и наволочек. Каждый комплект состоял из двух простыней и четырех наволочек. Один комплект был кремового цвета, другой — бледно-розового. Кровать была заправлена бельем персикового цвета.

Хэдли решил, что ему следует воспользоваться случаем и заменить испачканную наволочку одной из розовых. Он утешал себя тем, что они не слишком отличаются, а если кто-то заметит, то может подумать, что другая персиковая наволочка потеряна в прачечной. Он знал, что Оливия отправляла постельное белье в прачечную каждую неделю; она говорила в шутку, что тонкое постельное белье из хлопка было для нее одним из предметов роскоши, поэтому пользовалась профессиональной стиркой и глажкой. Но когда он менял наволочку, то с ужасом обнаружил, что кровь просочилась и на саму подушку. Испугавшись, Клей понял, что, если попытается вынести подушку с собой, это заметят. Лучшее, что он может сделать, — поменять наволочку в надежде, что никто ничего не поймет.

Сложив испачканную наволочку, он засунул ее в карман пальто, потом принялся искать тайник с папкой Кэтрин. Оливия назначила его своим душеприказчиком, сообщив комбинацию сейфа, с тем чтобы завещание было утверждено без проволочек, когда придет время. Документ был весьма простым. Несколько небольших сумм было оставлено давнишним служащим здания, а также уборщице. Обстановка квартиры, автомобиль и драгоценности подлежали продаже. Вырученные деньги вместе с небольшой папкой акций и облигаций предназначались для различных католических благотворительных организаций. В завещании указывалось, что Оливия сама заказала и оплатила услуги в похоронном бюро «Фрэнк И. Кэмпбелл». Она не захотела, чтобы гроб с ее телом был выставлен для прощания, и пожелала быть кремированной после заупокойной мессы в церкви Святого Винсента Феррера. Ее прах надлежало захоронить в могиле матери на кладбище Калвари.

В сейфе хранилось завещание, а также немного драгоценностей — жемчужное ожерелье и небольшое бриллиантовое кольцо с серьгами. Стоило все это не более нескольких тысяч долларов.

Но к разочарованию Хэдли, папки с документами Кэтрин там не было. Отдавая себе отчет в том, что консьерж мог обратить внимание на его длительный визит, Клей Хэдли все же обыскал каждый дюйм квартиры Оливии, но безуспешно. Папки Кэтрин он не нашел.

«Что она с ней сделала?» — в отчаянии спрашивал себя Клей. Возможно ли, что Оливия уничтожила папку, а потом, после разговора с Моникой Фаррел, решила не открывать правду? Ему в голову приходило только такое разумное объяснение. Когда он спустился вниз, его остановил консьерж.

— Как себя чувствует миз Морроу, доктор? — участливо спросил он.

Тщательно взвешивая слова, Клей ответил:

— Миз Морроу очень, очень больная женщина. — Потом добавил хриплым голосом: — Ее не станет с нами через несколько дней.

Вечером следующего дня, когда ему позвонили и сообщили, что Оливия была найдена мертвой, он оказался в гостиной Оливии вместе с Моникой Фаррел. После прибытия «скорой помощи» Моника оставалась в квартире недолго. Ей нечего было сказать, кроме того, что она приехала на заранее назначенную встречу с Оливией Морроу. Оглядываясь назад, Клей был доволен тем, как ловко обошелся с медиками, объяснив им, что был личным врачом Оливии, что она была неизлечимо больна и что только вчера вечером он умолял ее поехать в хоспис… Потом, когда приехал служащий похоронного бюро, медики прикрепили бирку к ее телу, а он подписал свидетельство о смерти.

После бессонной ночи и отчаянного звонка Дугу оставшуюся часть четверга Клей занимался тем, что уничтожал любые следы, позволяющие заподозрить его в причастности к смерти Оливии. Он написал в «Таймс» краткий некролог, обзвонил небольшой круг знакомых из ее записной книжки, договорился о заупокойной службе, а также позвонил ликвидатору, с которым встретился в ее квартире для составления описи имущества. Наконец, почувствовав, что сделал все возможное, чтобы предстать в качестве заботливого друга и душеприказчика, он принял снотворное и отправился спать.

В девять утра пятницы, едва он вошел в свой кабинет, зазвонил телефон. Секретарша сообщила, что некий Скотт Альтерман спрашивает об Оливии Морроу.

«Какое отношение он имеет к Оливии?» — недоумевал Хэдли, чувствуя спазм в желудке.

— Соедините меня с ним, — сказал он.

Скотт представился:

— Я друг Моники Фаррел. Полагаю, вы с ней встречались в квартире Оливии Морроу в среду вечером.

— Да.

«К чему он клонит?» — спрашивал себя Хэдли.

— Всего за день до смерти миз Морроу сообщила доктору Фаррел, что знала ее бабушку. Ясно, что она имела в виду ее настоящую бабку. Вы рассказали доктору Фаррел, что были давнишним другом миз Морроу, а также ее лечащим врачом и душеприказчиком ее имущества. В таком случае вам, вероятно, знакома история семьи миз Морроу?

Хэдли старался говорить твердым голосом.

— Совершенно верно. Я стал кардиологом ее матери, затем и Оливии. Оливия была единственным ребенком. Ее мать умерла много лет назад. Я никогда не видел других родственников.

— И миз Морроу не говорила с вами о своем происхождении?

«Придерживайся правды, но никаких деталей», — предупредил себя Хэдли.

— Помню, что Оливия рассказывала мне, что отец умер до ее рождения, а мать повторно вышла замуж. К тому времени, как я с ними познакомился, ее мать овдовела во второй раз.

Потом прозвучал вопрос, от которого у Хэдли пересохло в горле. Скотт Альтерман поинтересовался:

— Доктор Хэдли, вы ведь много лет состоите в правлении фонда Гэннона?

— Да, это правда. А почему вы спрашиваете?

— Пока не знаю, — ответил Альтерман. — Но я уверен, можно найти ответ, и предупреждаю вас, я его найду. До свидания, доктор Хэдли.

42

В пятницу утром Питер Гэннон проснулся с таким похмельем, которое превзошло все подобное, испытанное им ранее. Голова раскалывалась, его мутило, им овладело ошеломляющее чувство, что почва уходит у него из-под ног.

Он понимал, что ему придется объявить себя банкротом, поскольку он не в состоянии отдать долги поручителям своей постановки. «Почему я не сомневался, что это будет хитом? — спрашивал он себя. — Глупо было гарантировать им выплату половины того, что они вложили, но это был единственный способ выбить из них хоть какие-то деньги. Теперь я для них отверженный».

Он долго стоял под горячим душем, потом, поморщившись, включил холодную воду. Вздрагивая под тугими ледяными струями, он пытался убедить себя в том, что все равно придется признаться Грегу. «Черт меня дернул проговориться Рене Картер об участии Грега в инсайдерских торговых операциях! Да к тому же я сказал ей, что, кроме благотворительных акций в поддержку исследований Клея в кардиологии и Дуга в психиатрии, наши пожертвования из фонда в основном невелики и делаются исключительно для показухи. Если она не надумала шантажировать меня ребенком, то, несомненно, станет угрожать разоблачением мошенничества в торговых операциях. Господи, а если начнется расследование!»

Питер постарался отогнать от себя эту мысль.

«Грегу все же придется дать мне миллион долларов, чтобы я откупился от Рене, и притом сделать это сейчас. Я виделся с ней во вторник вечером. Насколько я знаю, она уже прикинула, сколько денег получит за доносительство. Когда почти два с половиной года назад она уехала из города, я дал ей два миллиона долларов за молчание. Она сказала, что отдаст ребенка на удочерение».

Питер, пошатываясь, вышел из душевой и потянулся за полотенцем.

Рене… Он вспоминал, как во вторник пил весь вечер, боялся сказать ей, что пока может наскрести лишь сто тысяч долларов, но не миллион. Потом, пока дожидался ее в баре, выпил два скотча. Надо было соврать ей, что сто тысяч — это все, что он может дать, и точка. Надо было одурачить ее. А что потом… Когда он отдал ей сумку со ста тысячами, она рассвирепела, поняв, что больше ничего не получит. Последний платеж. Больше никаких денег. И еще ее могут обвинить в вымогательстве. Когда она выскочила из бара и побежала по улице, он помчался за ней и схватил за руку. Она уронила сумку и ударила его по щеке, поцарапав ногтем лицо.

А потом что было?

«Не помню, — в отчаянии подумал Питер, накидывая на себя купальный халат. — Просто не помню. О господи, куда я пошел? Что делал? Не знаю. Просто не знаю. Я проснулся на диване в офисе в среду днем. Это было пятнадцать часов спустя. Потом я подумал, что деньги мне может одолжить Сью, и встретился с ней в „Иль Тинелло“. Но Сью отказала мне, и я снова напился. Рене мне еще не звонила, или все-таки звонила? У меня бывают пробелы в памяти. Может, я не услышал телефон…»

Питер посмотрел в зеркало над раковиной. «Ну и видок, — ужаснулся он. — Глаза налиты кровью. Вчера так и не побрился. Интересно, что подумала Сью, когда мы встретились? Рене была той последней каплей, что переполнила чашу терпения Сью. Я поклялся Сью, что перестану волочиться за женщинами, а вскоре она прочитала в колонке светской хроники, что меня видели с Рене. Заблуждение всей моей жизни, начавшееся четыре года назад. Сью не поверила бы, что я устал от Рене и собирался с ней порвать. Странно, как иногда выпадает карта. За двадцать лет нашего брака у Сью было три выкидыша, а Рене умудрилась забеременеть как раз тогда, когда знала, что я собираюсь с ней порвать. Конечно, она сделала это нарочно, но, по крайней мере, Сью не знает о ребенке. Для нее это было бы ужасно…» А теперь он надеялся, что Сью никогда об этом не узнает, пусть даже они разведены.

«Почему Рене не отдала ребенка на удочерение? Когда я откупался от нее, она заявила, что отдаст. Она явно не сходит с ума по детям. Она сделала это, потому что хотела меня удержать. Удержать с помощью Салли, которую я никогда не видел и даже не хочу видеть. Зачем Рене вернулась в Нью-Йорк? Полагаю, ей не удалось подцепить очередного богатого приятеля в Вегасе и ей нужен я, чтобы свить гнездышко. Вот если бы я мог доказать, что ребенок не от меня, но у Рене хватило ума взять у меня образец ДНК. Ребенок мой, нравится мне это или нет».

Питер взял пену для бритья и бритву. Задев в процессе бритья царапину, оставшуюся от ногтя Рене, он поморщился. «Что произошло после того, как она меня ударила?» — снова спросил он себя.

Полчаса спустя, одевшись в будничную рубашку, свитер и брюки защитного цвета и приготовив кофе, Питер заставил себя снять трубку и позвонить брату Грегу.

Он не успел еще набрать номер, как по домофону его вызвал консьерж.

— Мистер Гэннон, вас хотят видеть детектив Такер и детектив Флинн. Можно им подняться?

43

В пятницу утром после разговора с Райаном Дженнером в больнице Моника пыталась позвонить Рене Картер и, не получив ответа, отправилась к Сандре Уэйс, директору Службы защиты семьи.

— Хочу поговорить о моей пациентке Салли Картер, — начала она.

— Я как раз собиралась с вами связаться, — мрачно произнесла Уэйс. — Нам только что позвонили из полиции. Вчера у пешеходной дорожки вблизи Ист-Ривер было найдено тело женщины, опознанной как Рене Картер.

Моника широко открыла глаза.

— Рене Картер мертва? — в оцепенении спросила она.

— Да. Полиция пытается найти ближайших родственников. А пока Салли останется на нашем попечении. Когда вы будете готовы ее выписать и если к тому времени родственники не найдутся, мы поместим ее в сиротский приют.

Рене Картер мертва! Потрясенная Моника могла лишь представить себе раздражительную женщину, почти не проявлявшую интереса к ребенку. «Кем окажутся ближайшие родственники? — думала она. — Что будет с Салли?»

Несмотря на то что ей надо было торопиться в кабинет, где ее ждали пациенты, Моника перед уходом зашла снова повидать Салли. Малышка все еще спала, и, не желая ее будить, Моника несколько минут в задумчивости постояла у детской кроватки, а потом поспешила прочь.

В приемной она обнаружила уже много народу. Встревоженная Нэн пошла за ней в кабинет, сбивчиво говоря на ходу:

— Вчера вечером я слышала сообщение по радио, доктор Моника! Я чуть не умерла от ужаса. Я пыталась сразу вам позвонить. Слава богу, вы оставили сообщение, что с вами все хорошо. Первое, что я сделала, — рассказала об этом Джону Хартману, отставному детективу, моему соседу. Он сказал, что собирается позвонить одному из своих коллег и попросить, чтобы проверили видеокамеры, установленные около больницы. Возможно, тот тип, который вас толкнул, следил за вами? Может, это имеет какое-то отношение к той фотографии, на которой вы стоите перед больницей? Вы считали, что это ничего не значит?

Моника подняла руку, чтобы остановить поток слов.

— Нэн, вы знаете, как я ценю вашу заботу, но я не думаю, что кто-то покушался на мою жизнь. Наверное, тот человек так торопился перейти улицу, что просто оттолкнул меня в сторону. Так что если сюда позвонит кто-то из моих друзей и станет спрашивать про меня, скажите, пожалуйста, что все хорошо и что это наверняка был несчастный случай. А теперь передайте Элме, что я готова начать прием. Да поможет Бог бедным родителям, которые пришли вчера и которым пришлось снова тащить сюда детей сегодня.

Нэн сделала несколько шагов к двери, потом остановилась.

— Доктор, еще один вопрос. Как там Салли Картер?

Моника с чувством нереальности всего происходящего коротко сообщила, что мать Салли не просто мертва, но стала жертвой убийства.

— Ничего больше этого я не знаю, — поспешно добавила она, застегивая белый халат и направляясь в смотровую комнату.

В течение следующих семи часов у нее был лишь один пятиминутный перерыв на чашку чая и бутерброд. Последний маленький пациент ушел в шесть часов. Элма при прощании посоветовала:

— Постарайтесь отдохнуть как следует в выходные, доктор.

— Да, конечно. Спасибо, Элма.

Моника прошла в свой маленький кабинет и сняла халат. В тот же момент за ней следом вошла Нэн, чтобы задать вопрос, который мучил ее весь день:

— Доктор Моника, а что сказала Оливия Морроу? Она действительно знала вашу бабушку?

Монике пришлось отвернуться, чтобы Нэн не увидела подступивших к ее глазам слез. Она вновь мысленно переживала события последних дней — смерть Оливии Морроу, принесшую ей сокрушительное разочарование, происшествие с ней самой, едва не окончившееся фатально, перспективу для Салли оказаться в детском приюте и, наконец, осознание того, что Райан Дженнер нравится ей гораздо больше, чем она предполагала.

Переждав с минуту и справившись с волнением, она заговорила. И хотя голос у нее звучал твердо, она старалась не смотреть на сочувствующее лицо Нэн, рассказывая о том, как пришла в квартиру к Оливии Морроу и обнаружила ее мертвой.

— Так что если там и было что-то важное для меня, я никогда этого не узнаю, — заключила она.

— Кто занимается похоронами? — спросила Нэн.

— Пока мы ждали бригаду «скорой помощи», я разговаривала с доктором Хэдли, и он сказал, что обо всем позаботится.

— У меня есть «Таймс», — вспомнила Нэн. — Может быть, найдем что-то в разделе некрологов. — Она побежала к своему столу и вернулась с газетой, открытой на нужной странице. — Доктор, тут есть некролог миз Морроу. Завтра утром, в десять часов, состоится заупокойная служба в церкви Святого Винсента Феррера. На вашем месте я бы пошла. Здесь написано, что у нее нет ближайших родственников, но, вероятно, были знакомые. Мне бы хотелось пойти с вами. Не исключено, что мы сможем поговорить с кем-то из людей, пришедших на мессу, и выяснить, упоминала ли она когда-нибудь вас. Кто знает, вдруг вы что-то сможете выяснить? Терять вам нечего.

— Неплохая мысль, — медленно произнесла Моника. — Вы говорите, завтра в десять в церкви Святого Винсента?

— Да. Это на углу Шестьдесят шестой и Лексингтон-авеню.

— Встретимся там без четверти десять. — Моника достала из шкафа пальто. — «Довольно для каждого дня своей заботы»,[9] — устало процитировала она.

Когда они проходили мимо стола Нэн, зазвонил телефон. Нэн подошла посмотреть, от кого звонок.

— Это доктор Дженнер, — с удовольствием сообщила она.

— Пусть звонит, — отрезала Моника. — Пойдем.

44

В пятницу утром Скотт Альтерман совершил раннюю пробежку по Центральному парку, вернулся домой, принял душ, побрился и оделся. Потом, чувствуя за собой вину, позвонил секретарше, оставив сообщение, что у него неотложное дело и он задержится.

Он приготовил себе кофе, тост и яичницу, пытаясь заместить чувство вины осознанием необходимости. Он понимал, что не годится тратить на свои дела рабочее время в новом офисе на Уолл-стрит. Ему, как партнеру, платят достаточно денег. Однако возможность успокоить Монику после того происшествия только усиливала его желание во что бы то ни стало доказать ей свою преданность.

«Она знала, насколько сильно ее отец хотел найти свои корни, — размышлял Скотт, — и думаю, ей это тоже нужно в гораздо большей степени, чем она себе представляет. Вчера вечером, рассказывая мне о смерти Оливии Морроу, женщины, которая могла знать ее деда и бабку, Моника была такой удрученной. Только разузнав все возможное об этой женщине, я смогу проследить происхождение отца Моники, а этот след может очень быстро затеряться. Если окажется, что Оливия Морроу имела какое-то отношение к Гэннонам, нам действительно будет чем заняться».

Интуиция подсказывала Скотту, что отец Моники мог быть «потомком», которого упоминал в своем завещании Александр Гэннон, и что сама Моника может быть законной наследницей денег, заработанных гением Александра Гэннона.

Насколько часто, размышлял он, приемные дети наследуют таланты своих биологических родителей? Отец Моники, Эдвард Фаррел, был медиком-исследователем, обнаружившим причину происходящего иногда отторжения имплантов. Особенно часто это случалось с протезами бедренных, коленных и голеностопных суставов, ставших надежными источниками прибыли для компаний вроде «Медицинского оборудования Гэннона».

Главный штаб этой компании размещался на Манхэттене, а исследовательская лаборатория — в Кембридже. Эдварда Фаррела пригласили работать там, когда ему было уже за шестьдесят. К тому времени Алекса Гэннона уже не было в живых, однако поразительное сходство Эдварда Фаррела с Алексом стало той темой, которая снова и снова обсуждалась коллегами вплоть до момента его отставки. Какая ирония судьбы, думал Скотт, если отец Моники действительно работал в компании, основанной его родным отцом!

Постоянного напоминания о его внешнем сходстве с Гэнноном оказалось достаточно, чтобы Эдвард Фаррел увлекся поиском статей об Александре Гэнноне, а также сравнением их фотографий в разные периоды жизни.

Моника до конца не понимает, насколько ее отец был зациклен на этом предмете, думал Скотт, открывая блокнот и начав за второй чашкой кофе записывать исходные моменты своего расследования. Много ли знала Оливия Морроу о деде и бабке Моники? Остался ли кто-нибудь, осведомленный о родственных связях с Гэннонами?

Моника говорила ему, что после того, как обнаружила тело Оливии Морроу, в квартире появился лечащий врач Оливии. Скотт вспомнил, что врача зовут Клейтон Хэдли. Он записал это в блокнот.

Морроу жила в доме Шваба, как считала Моника, очень давно. «Поговорю с персоналом, — решил Скотт. — Вероятно, они знакомы с давнишними жильцами и замечали их посетителей».

Почти наверняка у Морроу была уборщица. «Разузнай», — сказал он себе.

Кто был ее душеприказчиком и каково содержание завещания? Он поручит выяснение этого своей секретарше.

Скотт допил кофе, поставил чашку в раковину и навел порядок на кухне. «Забавно, — мелькнуло у него в голове. — В этом мы с Джой тоже расходились. Я не похож на Феликса Унгера,[10] но предпочитаю, чтобы в доме был порядок. Входя в квартиру, Джой всегда бросала то, что несла в руках, на ближайший стул или стол. Помню, я сомневался, висело ли ее пальто хоть иногда в шкафу».

А вот в квартире Моники все лежит на своих местах, вспомнил он.

Он пошел в небольшую комнату, служившую ему кабинетом, включил компьютер и начал поиск информации о докторе Клейтоне Хэдли. Просматривая пространные упоминания, он наткнулся на одно, заставившее его тихо присвистнуть. Хэдли состоял в правлении фонда Гэннона!

Моника говорила, что, как следует из слов доктора Хэдли, вскоре после ее звонка Оливии Морроу Хэдли зашел в квартиру проведать старую женщину. Совпадение? «Возможно, — думал Скотт. — Моника и впрямь говорила, что у Морроу был очень слабый голос». Тем не менее что-то подтолкнуло Скотта немедленно позвонить Хэдли. Если он был личным врачом Оливии Морроу, то должен знать о ее происхождении, подумал он, подходя к телефону.

Когда его соединили с Хэдли, ему, как опытному адвокату, стало очевидно, что доктор уклоняется от ответов на его вопросы и все утверждения Хэдли о якобы полном неведении относительно происхождения Оливии Морроу — явная ложь.

«Зря я насторожил его, пообещав найти связь между Оливией Морроу и фондом Гэннона, — повесив трубку, упрекнул себя Скотт. — Может быть, когда-нибудь я научусь сдерживаться и выжидать время. Этот звонок был такой же необдуманной глупостью, как и тот случай, когда я перепугал Монику, вышедшую из дома… Остынь, — сказал он себе. — Остынь».

Крайне недовольный собой, он решил прогуляться к дому Шваба и поговорить с обслуживающим персоналом, в особенности с теми, кто проработал в здании долгие годы.

Придя туда, он дождался, пока уменьшится поток входящих и выходящих людей, и заговорил со швейцаром. Тот охотно рассказал Скотту немногое, что знал. Миз Морроу была приятной, спокойной леди, всегда такой изящной и вежливой, всегда благодарила, когда он открывал перед ней дверь, всегда была щедрой на Рождество. Ему будет ее недоставать.

— Часто она выходила? — спросил Скотт.

— За последние полгода, во всяком случае, когда я провожал ее до такси, она ездила только к врачу, парикмахеру или в церковь по воскресеньям. Мы шутили на эту тему.

Не слишком обнадеживающе, подумал Скотт, входя внутрь и останавливаясь у стойки консьержа. Он представился поверенным, не сомневаясь, что у консьержа сложится впечатление, что он поверенный Морроу.

— Я знаю, она жила здесь много лет и хотела быть уверенной, что близким людям сообщат о ее кончине, — объяснил он.

— У нее было не много знакомых, — сообщил консьерж. — Одна дама на восемнадцатом этаже ездила с ней в театр, но несколько лет назад она умерла. Всем было очевидно, что у миз Морроу очень слабое здоровье и что она почти не выходит.

Уже собравшись уходить, Скотт задал еще один вопрос:

— Миз Морроу держала в вашем гараже машину?

— Да. Как я понял, она недавно перестала ездить за рулем. Если она не нанимала такси для поездки по городу, то пользовалась услугами шофера, который возил ее в собственной машине. Во вторник она выезжала на несколько часов.

— Прошлый вторник? Вы хотите сказать, накануне смерти? — воскликнул Скотт. — Долго она отсутствовала?

— С обеда до вечера.

— Вы знаете, куда она ездила?

— Нет, но у меня есть номер этого транспортного агентства. Им пользуются многие наши жильцы. — Консьерж полез в ящик и, вынув несколько визиток, просмотрел их. — Вот, — сказал он. — Можете взять себе, у меня их несколько.

Транспортное агентство располагалось всего в нескольких кварталах. Скотт решил пойти туда. Он давно понял, что гораздо лучше узнавать что-то в личной беседе, чем по телефону.

Тучи, начавшие собираться, пока он шел к дому Шваба, все больше сгущались и темнели. Боясь попасть под ливень, он ускорил шаг. «Что могло заставить очень больную женщину на несколько часов уехать из дома?» — недоумевал он. Неделей раньше Оливия Морроу рассказала водителю, ребенок которого был пациентом Моники, что знала бабку Моники. Почему она дожидалась звонка Моники, чтобы ей об этом поведать, сказав в придачу, что знала не только бабку, но и деда? Если она понимала, что умирает, то почему не сделала этого раньше? Посетила ли Оливия Морроу кого-то, кто тоже знал правду, в тот последний день своей жизни?

Все эти вопросы проносились в голове Скотта, но ничто в его подсознании не подсказало ему, что своим звонком Клейтону Хэдли он подписал себе смертный приговор и что процесс его устранения запущен.

45

Чувствуя, как пересохло в горле, Питер Гэннон пригласил детективов Барри Такера и Денниса Флинна в гостиную. «Зачем они здесь? — недоумевал он. — Неужели я сотворил какую-то глупость, пока был в отключке? Кажется, я не садился за руль. Господи, надеюсь, я ни на кого не наехал!»

Даже выбирая, где сесть, он нервничал. Только не на диван, который ниже стульев. Там он будет чувствовать себя еще более неуверенно. Питер выбрал вращающееся кресло с высокой спинкой, а детективам пришлось усесться рядышком на диване.

Серьезное выражение на их лицах подсказало Питеру, что детективы пришли по серьезному делу. Казалось, они выжидают, пока он заговорит первым. Сначала он не собирался предлагать им кофе, но понял, что по-прежнему держит чашку, из которой пил, когда позвонил консьерж. Теперь он слышал, как произносит:

— Я только что сварил кофе. Можно предложить вам…

Не успел он закончить фразу, как они оба закивали. Потом заговорил детектив Такер:

— Мистер Гэннон, вы встречались с Рене Картер в прошлый вторник вечером?

«Рене, — в отчаянии подумал Питер. — Она все-таки пошла к копам и рассказала им, что Грег занимается инсайдерскими операциями! Будь осмотрителен, — предостерег он себя. — Ты этого пока не знаешь. Прояви отзывчивость».

— Да, я встречался с ней во вторник вечером, — стараясь говорить спокойно, подтвердил он.

— Где вы с ней встречались? — спросил Такер.

— В гриль-баре около особняка Грейси.

«Не могу даже вспомнить название этого ресторана, — подумал он. — Надо сохранять спокойствие».

— Зачем вы там встречались?

— Она мне сама предложила.

— Вы с ней ссорились?

«Они уже об этом знают, — подумал Питер. — В баре были люди, возможно наблюдавшие за нами. Некоторые могли слышать, как она повысила голос, а потом выбежала вон».

— У нас были разногласия, — сказал он. — Послушайте, а в чем, собственно, дело?

— Дело в том, мистер Гэннон, что во вторник вечером Рене Картер так и не вернулась домой. Вчера на пешеходной дорожке у Ист-Ривер, поблизости от особняка Грейси, было найдено ее тело, в мешке из-под мусора.

Потрясенный Питер уставился на детективов.

— Рене мертва? Этого не может быть, — протестуя, воскликнул он.

— Вы — отец ее ребенка? — огорошил его вопросом Гарри Такер.

«Рене мертва. Они знают, что мы ссорились. Они могут подумать, что это я ее убил». Питер облизнул губы.

— Да, я отец ребенка Рене Картер, — сказал он.

— Вы оказывали им материальную поддержку? — спокойно спросил детектив Флинн.

— Материальную поддержку? И да, и нет.

«Я выгляжу полным идиотом», — обругал себя Питер.

— Позвольте объяснить, что я имею в виду, — торопливо добавил он. — Я познакомился с Рене четыре года назад на вечере, посвященном премьере моей постановки. Моя бывшая жена — адвокат, и она обычно не посещала столь поздние мероприятия. Кончилось тем, что я проводил Рене домой и у нас завязался роман. Он продолжался менее двух лет.

— Вы хотите сказать, что не встречались с ней два последних года? — спросил Такер.

— Рене знала, что успела быстро мне наскучить. И вообще, я сожалел о том, что все это случилось. Но она все-таки умудрилась забеременеть. Она сказала мне, что ей нужно два миллиона долларов, чтобы позаботиться о себе и ребенке, а потом она собиралась отдать его на усыновление.

— Вы согласились на эти условия? — спросил Флинн.

— Да. Это было еще до моих громких провалов на Бродвее. Я думал, оно того стоит, чтобы вычеркнуть Рене из моей жизни. Она говорила мне, что знает очень милых состоятельных людей, готовых отдать что угодно, чтобы иметь малыша, и что они будут очень рады усыновить ее ребенка.

— Вас не интересовал собственный ребенок? — спросил Флинн.

— Тут нечем гордиться, но нет, не интересовал. Рене стоила мне моего брака. Жена узнала об этой связи и развелась со мной. Немного образумившись, я понял, что потерял нечто очень ценное и что буду жалеть об этом до конца дней. Узнай она, что Рене беременна от меня, это доставило бы ей еще больше страданий, а мне этого совсем не хотелось. Нью-Йорк успел наскучить Рене. Она сказала, что навсегда уезжает в Вегас и что я больше ее не увижу.

— Вы были уверены, что ребенок ваш, мистер Гэннон?

— Когда я платил ей деньги, то был совершенно в этом уверен. Я понимаю соображения Рене. Стоило забеременеть, чтобы получить от меня эти денежки. Потом, примерно полтора года назад, когда родился ребенок, она прислала мне поздравительную открытку, к которой прилагалась копия анализов ДНК — ее, моего и дочки. У нее хватило сообразительности взять у меня образец ДНК перед нашим расставанием — на тот случай, если я стану сомневаться или отказываться. Так что я все проверил. Отец ребенка — это я.

— Когда Рене Картер появилась вновь?

— Около трех месяцев назад. Она сказала, что вернулась в Нью-Йорк, собирается оставить у себя ребенка и что ей потребуется помощь в воспитании.

— Вы имеете в виду алименты? — спросил Такер.

— Она потребовала еще миллион долларов. Я сказал ей, что у меня просто нет больше таких денег. Я напомнил ей о нашем соглашении, когда передал два миллиона, выполнив таким образом долг в отношении ее и ребенка.

— Вы когда-нибудь видели своего ребенка, мистер Гэннон? — спросил Флинн.

— Нет.

— В таком случае вы не знаете, что девочка в больнице — у нее тяжелая пневмония.

Услышав осуждение в голосе Такера, Питер почувствовал, что краснеет.

— Нет, я этого не знал. Вы говорите, она серьезно заболела. А как она сейчас?

— Не очень хорошо. Кстати, ее зовут Салли, — заметил Флинн. — Вы знали ее имя?

— Да, знал, — пробурчал Питер.

— Когда вы сказали Рене Картер, что не сможете собрать такую сумму, как она отреагировала? — спросил Флинн.

— Она потребовала, чтобы я придумал, как достать деньги. Я запаниковал и сказал, что придется подождать. Я откровенно ее дурачил. Когда мы встретились во вторник вечером, у меня было для нее сто тысяч долларов, и я сказал, что этого довольно.

— Даже будь у вас миллион, могли ли вы быть уверены, что она не пойдет в суд и не станет требовать назначения алиментов?

Задавая этот вопрос, Такер наклонился вперед, впившись глазами в лицо Питера.

«Будь осмотрителен, — снова предостерег себя Питер. — Они не должны узнать, что она тебя шантажировала. Это сильно навредит Грегу».

— Во вторник вечером я предупредил Рене, что мы заключили сделку и что, если она будет упорствовать, я пойду в полицию с обвинением в вымогательстве. Думаю, она мне поверила.

— Ладно, — сказал Такер. — Вы с ней встретились. Хотели ее запугать. Вручили ей сто тысяч долларов, а не чек на миллион. Какова была ее реакция?

— Она разозлилась. Мне кажется, у нее сложилось впечатление, что я собираюсь дать ей весь миллион. Она выхватила у меня из рук пакет с деньгами и убежала.

— Вы думаете, кто-нибудь видел, как она взяла пакет?

— Я бы этому не удивился. Почти все табуреты в баре были заняты, и несколько человек сидели за столами. Рене временами говорила очень громко.

— Что произошло, когда вы вышли вслед за ней из ресторана?

— На улице я догнал ее. Я взял ее за руку и сказал что-то вроде: «Рене, будь благоразумна. Ты ведь читаешь газеты. Я только что потерял на мюзикле состояние. У меня нет денег».

— Что случилось потом?

— Она улучила момент и влепила мне оплеуху. Пакет выпал у нее из рук.

«Пусть они знают, сколько я тогда выпил, — решил Питер. — Надо сказать им прямо сейчас».

— Кто поднял пакет? — спросил Такер.

— Должно быть, она. Вы ведь не думаете, что Рене Картер оставила бы на улице сто тысяч долларов. Честно говоря, я был так удручен из-за снятия моей постановки, из-за неоплаченных счетов, которые все накапливались, а еще из-за предстоящей встречи с Рене, что пил весь день в офисе. Я пришел в тот бар первым и, пока ждал ее, выпил еще два двойных скотча. Когда я побежал за ней, то едва не отключился. Припоминаю, что сказал ей какую-то гадость, а потом ушел. Это все, что я помню. Проснулся я в своем офисе вчера днем.

— Вы так и оставили ее на улице?

— Припоминаю, что да. Она наклонилась за сумкой. Я почувствовал, что меня сейчас вывернет, и заспешил прочь.

— Ах, теперь вы точно припоминаете, что она наклонилась за сумкой. Это весьма важная информация, мистер Гэннон, — саркастически произнес Такер. — Я заметил у вас на лице царапину. Откуда она?

— Рене поцарапала, когда ударила по щеке.

— И вы это помните?

— Да.

Такер поднялся.

— Вы не против, если мы возьмем образец вашей ДНК? Это всего лишь мазок из полости рта. У нас с собой есть лабораторный комплект. Мы не вправе заставлять вас сделать анализ сейчас, но в случае вашего отказа мы представим постановление суда, и вам придется подчиниться.

«Они думают, это я ее убил», — подумал Питер. Охваченный паникой, он все же попытался придать голосу твердость.

— Безусловно, давайте сделаем сейчас. У меня нет причин отказываться. У нас с Рене вышла ссора. Я ее не убивал.

На Такера это, похоже, не подействовало.

— Мистер Гэннон, где та одежда, которая была на вас во вторник вечером?

— В ванной комнате в моем офисе. Я всегда держу там смену одежды. Когда вчера я проснулся там на диване, то принял душ и переоделся. В шкафу висят темно-синий пиджак и коричневые брюки. Белье и носки в корзине в ванной. Дома я ношу темно-коричневые мокасины.

— Вы говорите о своем офисе на Западной Сорок седьмой улице?

— Да. Это мой единственный офис.

— Очень хорошо, мистер Гэннон. Мы требуем, чтобы вы немедленно освободили эту квартиру. Пока мы не оформим ордер на обыск этого помещения, у двери будет дежурить офицер полиции. У вас есть автомобиль?

— Да. Черный «БМВ». Он стоит в гараже при этом здании.

— Когда вы в последний раз на нем ездили?

— Кажется, в прошлый понедельник.

— Кажется?

— Просто я не знаю, садился ли за руль после того, как расстался с Рене. Честно говоря, я думал, что мог быть за рулем, а вы пришли ко мне по поводу какой-нибудь аварии.

— Мы получим также ордер на обыск вашей машины, — решительно произнес Такер. — Вам придется прийти в участок и сделать официальное заявление на основе всего того, что вы нам рассказали. Это не означает, что вы арестованы. Тем не менее мы считаем, что вы могли быть заинтересованы в смерти Рене Картер.

Питер Гэннон осознал, что борется за свою жизнь. Все, что случилось раньше, все финансовые проблемы и провалы на Бродвее не шли в сравнение с тем, что происходило с ним в этот момент. «Я жутко злился на нее, — подумал он. — Я был разгневан и раздосадован. Неужели я ее убил? Боже правый, неужели убил?»

Он посмотрел прямо в глаза Такеру.

— Можете взять у меня анализ ДНК. Тем не менее я не собираюсь больше вам помогать. Я не стану отвечать на вопросы или подписывать любые заявления, пока не проконсультируюсь у адвоката.

— Отлично. Я уже сказал вам, что вы пока не арестованы. Мы скоро с вами свяжемся.

— В какой больнице моя дочь?

— В больнице Гринвич-Виллидж, но вам не разрешат ее навестить, так что не пытайтесь.

Через десять минут, позволив взять у себя пробу ДНК, Питер Гэннон вышел из дома. Собирался дождь. Голова у него раскалывалась, он был близок к отчаянию. «Помоги мне, Господи, пожалуйста, помоги, — молился он, — я просто не знаю, что делать».

Совершенно сломленный, он бесцельно брел по кварталу. «Куда мне идти? — уныло думал он. — Что делать?»

46

Райан Дженнер не хотел признаваться себе в том, как сильно был раздосадован явным раздражением Моники из-за возможных сплетен о них в больнице. А то, что ее секретарша занесла в его кабинет медкарту Майкла О’Кифа без всякой записки от Моники, явно говорило о том, что доктор Фаррел не хочет с ним общаться.

«Я знаю, ее не было в кабинете вчера вечером, потому что она задержалась в палате интенсивной терапии с ребенком Картер, — думал он в пятницу днем по окончании последней операции, зайдя в больничный кафетерий, чтобы выпить чая. — А потом по дороге домой ее едва не сбил автобус…»

Мысль о том, что Моника могла умереть, заставила его содрогнуться. Одна из операционных медсестер пересказала ему услышанное по радио интервью с пожилой женщиной, свидетельницей происшествия. Та клялась, что доктора Фаррел толкнули. «У меня волосы на голове дыбом встали, — призналась медсестра, — когда дама рассказывала, будто ей показалось, что колеса автобуса наезжают на доктора Фаррел».

«И у меня волосы встают дыбом, — подумал Райан. — Наверное, Моника сильно испугалась. Каково это — оказаться распростертой на дороге, когда на тебя надвигается автобус?»

Медсестра также сказала ему, что утром Моника называла это происшествие несчастным случаем. Ну ладно, пусть будет так. Райан вспоминал, чем мог вызвать такое неудовольствие Моники. Тем, что все-таки стал расспрашивать ее или в присутствии медсестры заметил, как чудесно она обращается с детьми? Наверное, он переборщил. Может, если послать ей записку с извинением, она поймет?

«Поймет что? — тут же поправил он себя. — Это ведь я в ней заинтересован. На прошлой неделе, когда приходила ко мне домой, она выглядела прелестно. Клянусь, когда у нее распущены волосы, ей дашь всего лет двадцать с небольшим. А как искренне она извинялась за свое опоздание! Вот поэтому странно, почему она, послав мне утром медкарту О’Кифа и зная, что накануне вечером у нас была назначена встреча на шесть часов, не написала пару слов, что задержалась в больнице. Это на нее не похоже», — решил он.

Он как будто снова оказался рядом с ней, за шумным столом в тайском ресторане, и чувствовал прикосновение ее плеча. Тогда ей это явно нравилось, говорил себе Райан. Нет, она не могла притворяться.

«Нет ли у нее серьезного увлечения? Может, она по доброте своей решила меня предупредить? Но я не намерен так быстро сдаваться. Позвоню ей. Вчера вечером, будь она на месте, я пригласил бы ее на ужин. Я собирался сделать это еще в начале этой недели, когда просматривал медкарту О’Кифа в ее кабинете, но Алиса успела заманить меня на тот спектакль».

Райан допил чай и поднялся со стула. Кафетерий опустел. Служащие дневной смены уходили домой, а для работающих в вечернюю обеденный перерыв еще не наступил. «Я бы пошел домой, — размышлял он, — но, возможно, там еще околачивается Алиса. Она сказала, что вечером занята, но что из этого следует? У меня нет желания сидеть с ней за бокалом вина, дожидаясь, пока она уйдет. Не знаю, во сколько у нее завтра самолет, но я, как только встану утром, уйду из квартиры. Придумаю какое-нибудь объяснение, но не останусь с ней завтракать и не хочу, чтобы она сидела напротив в соблазнительном халатике. По-моему, она со мной заигрывает. Вот если бы напротив меня сидела Моника, все было бы по-другому…»

Райан вышел из кафетерия в расстроенных чувствах и вернулся в свой кабинет. Все уже ушли, и уборщица вытряхивала корзины для мусора. В центре приемной стоял пылесос.

«Это смешно, — думал он, — я не могу пойти домой, потому что я гость в квартире тетушки и меня раздражает, что она позволила жить там кому-то еще. Думаю, что беспристрастный наблюдатель назвал бы мое поведение весьма нахальным. Я знаю, чем займусь завтра: начну искать собственную квартиру».

Это решение подбодрило его. А сейчас хорошо бы остаться здесь и просмотреть медкарту О’Кифа. Вдруг он пропустил что-то, когда изучал ее в первый раз. Рак мозга не может так просто исчезнуть. Мог ли это быть неправильный диагноз? Основная масса людей не имеют понятия о том, как часто тяжелобольные выздоравливают, а других лечат от болезней, которых у них нет. Если бы врачи были более открытыми, доверие среднего человека к медицине было бы сильно поколеблено. Хорошо, что умные люди, прежде чем приступить к радикальному лечению, стараются узнать второе и третье мнения или, если им говорят, что у них все в порядке, прислушиваются к собственному организму, который подсказывает им, что проблема все-таки есть.

Уборщица подала голос:

— Могу пропылесосить позже, доктор.

— Это было бы здорово, — сказал Райан. — Обещаю, что долго не задержусь.

С чувством облегчения он вошел в кабинет и закрыл дверь. Усевшись за письменный стол, вынул из ящика папку Майкла О’Кифа, но тут же понял, что в голове у него вертится вопрос: возможно ли, что за Моникой охотится какой-то псих?

Райан откинулся в кресле. «Это невозможно, — сказал он себе. — В течение всего дня в больницу входят и выходят из нее самые разные люди. Один из них, возможно посетитель к какому-то пациенту, мог увидеть Монику и зациклиться на ней. Помню, как мама рассказывала мне, что много лет назад, когда она работала медсестрой в больнице в Нью-Джерси, была убита молодая медсестра. Какой-то парень, уже привлекавшийся ранее за нападение, приметил ее, пошел за ней домой и убил. Такое случается.

Моника меньше всего хочет огласки, но не совершает ли она ошибку, не принимая всерьез ту свидетельницу? Я обязательно ей позвоню, — решил Райан. — Надо с ней поговорить. Сейчас шесть часов. Она еще может быть в офисе».

Надеясь вопреки всему, что она либо ответит сама, либо трубку передаст ей секретарша, он набрал номер. Потом, когда включился автоответчик, не оставив никакого сообщения, повесил трубку.

«Можно позвонить на сотовый, — подумал он, — но, допустим, она сейчас с поклонником. Подожду до понедельника и снова позвоню в офис». Сильно расстроившись, что так и не услышал ее голос, Райан открыл медкарту О’Кифа.

Два часа спустя он еще был там, снова и снова просматривая записи Моники о ранних симптомах: головокружении и тошноте, которые проявились у Майкла, когда ему было всего четыре года; об исследованиях, которые она проводила, листы с результатами МРТ из клиники в Цинциннати, четко подтверждающие диагноз: прогрессирующий рак мозга. Мать Майкла перестала приводить его на лечение, облегчающее симптомы, потом, несколько месяцев спустя, когда она все-таки явилась на прием к Монике, очередная МРТ показала абсолютно нормальный мозг. Это было поразительно. Чудо?

Научного объяснения этому нет, признался себе Райан. Майкл О’Киф должен был умереть. Вопреки всему он теперь здоровый парнишка, состоящий в команде Младшей лиги.

Райан придумал, что делать. В понедельник утром он позвонит в канцелярию епископа в Метахене и вызовется дать показания о том, что считает выздоровление Майкла необъяснимым с точки зрения традиционной медицины.

Он откинулся в кресле, унесшись мыслями в тот день, когда ему было пятнадцать и он сидел у постели маленькой сестры, умершей от рака мозга. В тот самый день он решил, что посвятит жизнь лечению людей с болезнями мозга. Но всегда остаются такие больные, помочь которым врач, даже при всем своем опыте и умении, не в состоянии. Вероятно, Майкл О’Киф один из них. «Самое малое, что я могу сделать, — решил Райан, — свидетельствовать, что, по моему мнению, произошло чудо. Если бы мы тогда знали о сестре Кэтрин, то она могла бы услышать наши молитвы. Может быть, Лайза была бы с нами. Сейчас ей было бы двадцать три…»

Пока Райан Дженнер спускался в вестибюль и выходил на улицу, его преследовало видение утопающего в цветах белого гробика четырехлетней Лайзы. Он дошел до угла и постоял, пережидая, пока мимо прогрохочет автобус, идущий по Четырнадцатой улице. Мысль о Монике, распростертой на дороге на пути автобуса, заставила его похолодеть от ужаса.

Потом ему вдруг вспомнилось, как Моника рассказывала о том, что однажды играла Эмили в пьесе «Наш городок». «Я признался ей, что меня, как и раньше, трогает та сцена, в которой Джордж, муж Эмили, стоит у ее могилы. Почему Моника ассоциируется у меня с Эмили? — спрашивал себя Райан. — Откуда это ужасное предчувствие? Почему меня переполняет страх при мысли о том, что Монике предстоит в жизни исполнить ту роль, которую она играла в школьном спектакле? Именно так я себя чувствовал, когда стоял на коленях у постели Лайзы, понимая, что ее время уходит и я бессилен что-либо изменить…»

47

В субботу утром, в четверть десятого, Нэн заехала за Моникой на такси, и они отправились в церковь Святого Винсента Феррера на Лексингтон-авеню. Заупокойная месса по Оливии Морроу была назначена на десять часов. По дороге Нэн позвонила в дом пастора и попросила разрешения поговорить со священником, который должен был отправлять мессу. Она разузнала, что его зовут отец Джозеф Данлэп. Когда он взял трубку, она объяснила ему, зачем они с Моникой будут в церкви.

— Мы надеемся, вы сможете помочь доктору Фаррел найти каких-нибудь знакомых миз Морроу, — сказала Нэн пастору. — У доктора Фаррел была назначена с ней встреча на среду утром, потому что во вторник миз Морроу призналась, что может рассказать о ее настоящих деде и бабке. Отец доктора Фаррел был усыновлен, и она ничего не знает о своем происхождении. К несчастью, ночью миз Морроу умерла. Доктор Фаррел надеется, что кто-то из пришедших на заупокойную мессу может располагать информацией, которую хотела сообщить ей миз Морроу.

— Признаюсь, я в состоянии понять желание отыскать семейные корни, — ответил отец Данлэп. — На протяжении многих лет я регулярно встречаюсь с подобной ситуацией при исполнении пасторских обязанностей. Я намерен восхвалять Оливию, как того требует Евангелие. В конце своей речи я могу рассказать историю доктора Фаррел и объявить, что она будет ожидать в вестибюле тех, кто мог бы ей помочь.

Нэн поблагодарила его и повесила трубку. Приехав в церковь Святого Винсента, Моника и Нэн умышленно сели в задних рядах, чтобы им видны были люди, пришедшие на заупокойную мессу. Без пяти десять церковь начала заполняться густым звучанием органа. К тому времени на скамьях сидело не более двадцати человек.

— «Не страшись, Я иду пред тобой…» — Слушая красивое сопрано солистки, Моника подумала: «Не страшись, но я страшусь. Боюсь, что, возможно, потеряла последнюю ниточку к родословной отца».

Точно в десять часов открылась дверь, и отец Данлэп пошел по проходу, чтобы встретить несущих гроб. К удивлению Моники, единственным человеком, который следовал за гробом, был доктор Клей Хэдли.

Пока гроб несли к алтарю, от внимания Моники не укрылся изумленный взгляд, брошенный на нее Хэдли, когда их глаза встретились. Она смотрела, как он садится в первом ряду. Никто к нему не присоединился.

— Может быть, этот мужчина — родственник, который мог бы вам помочь, — прошептала Нэн Монике.

— Это ее врач. Я встретилась с ним в среду вечером. И он не собирается мне помогать, — прошептала Моника в ответ.

— Тогда, думаю, далеко мы не уедем, — сказала Нэн, приглушая свой звучный голос. — Здесь так мало народа, а он единственный на том месте, которое обычно отводится для членов семьи.

Моника вспомнила похороны отца, происходившие в Бостоне пять лет назад. Церковь была заполнена друзьями и коллегами. В первом ряду с ней сидели Джой и Скотт Альтерман. Вскоре после этого Скотт влюбился в нее. Моника уставилась на гроб. «Что до семьи, то так, наверное, было бы и со мной, — подумала она. — Очевидно, у Оливии Морроу не осталось ни единого родственника и некому ее оплакать, как некому было бы оплакать меня, если бы тот автобус меня сбил. Молю Бога, чтобы это изменилось».

Против воли перед ней возникло лицо Райана Дженнера. «Он был так удивлен, когда я сказала ему, что не хочу сплетен про нас. Это задело меня так же, как и то, что у него есть другая женщина. Неужели он настолько легкомыслен в отношениях, что может дома жить с женщиной, а в больнице флиртовать со мной?»

Тот же вопрос не давал ей ночью сомкнуть глаз.

Началась месса. Моника поймала себя на том, что механически повторяет слова молитвы.

Послание было прочитано Клеем Хэдли: «Если Бог за нас, кто против нас…»[11] Когда он читал Послание святого Павла римлянам, голос его звучал убедительно и внушал благоговение.

Отец Данлэп продолжил:

— Мы молимся за упокоение души Оливии Морроу. Пусть ангелы препроводят ее в место отдохновения, света и мира.

— Господи, услышь нашу молитву, — вполголоса повторяли присутствующие.

Читались отрывки из Евангелия, те самые, что выбрала Моника для похорон отца. «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные…»[12]

Когда чтение Евангелия окончилось и все уселись, Нэн прошептала:

— Теперь он будет говорить о ней.

— Последние пятьдесят лет Оливия Морроу была здесь прихожанкой, — начал пастор.

Он говорил о заботливой и щедрой женщине, которая после выхода на пенсию и до тех пор, пока здоровье ее не ухудшилось, исполняла обязанности евхаристического служителя и регулярно доставляла больничным пациентам святое причастие.

— Оливия никогда не требовала признания, — говорил отец Данлэп. — Несмотря на то что по службе добилась административной должности в известном универмаге, в частной жизни она была скромной и непритязательной. Поскольку она была единственным ребенком в семье, у нее не осталось родственников, которые могли бы сегодня быть с нами. Их нет, но она сейчас предстала перед Господом, которому столь ревностно служила. Существует причина, заставляющая сожалеть, что Оливия не пробыла с нами еще один день. Позвольте поделиться с вами тем, что Оливия рассказала одной молодой женщине всего за несколько часов до своей смерти…

«Пусть у кого-то найдется, что рассказать мне, — молила Моника. — Наконец-то я понимаю папино желание узнать. Я тоже хочу узнать. Пусть кто-нибудь из присутствующих поможет мне».

Прозвучали последние молитвы. Отец Данлэп благословил гроб, и служители из похоронного бюро вышли вперед и подняли его на плечи. Под пение солистки: «Не страшись, Я иду пред тобой» — бренные останки Оливии Морроу были перенесены из церкви на катафалк. От дверей церкви Моника и Нэн наблюдали, как Клей Хэдли садится в машину, стоящую за катафалком.

— Он был ее врачом и даже не выкроил минуту, чтобы подойти к вам, — осуждающе сказала Нэн. — Вы, кажется, говорили мне, что беседовали с ним, когда ожидали приезда медиков?

— Да, — ответила Моника. — Но тогда он особо подчеркнул, что совершенно не представляет, что именно собиралась мне сказать Оливия Морроу.

По мере того как присутствующие расходились, несколько человек остановились сказать, что служат в доме Шваба, но ничего не знают по поводу сведений, которыми миз Морроу намеревалась поделиться с Моникой. Другие объяснили, что иногда беседовали с ней, но она никогда ничего не рассказывала о себе.

Последней уходила женщина, которая, похоже, недавно плакала. С седеющими светлыми волосами, широкими скулами и плотной фигурой, она выглядела лет на шестьдесят пять. Она остановилась, чтобы с ними поговорить.

— Я Софи Рутковски. Я тридцать лет работала уборщицей у миз Морроу, — сказала она дрожащим голосом. — Не знаю ничего о том, что она хотела вам рассказать, но так жаль, что вы с ней не встретились. Она была такой замечательной.

Тридцать лет, подумала Моника. Она может знать гораздо больше о семье Оливии Морроу, чем себе представляет.

Очевидно, Нэн пришла в голову та же мысль.

— Миз Рутковски, мы с доктором Фаррел хотим выпить по чашке кофе. Не желаете к нам присоединиться?

Женщина была в нерешительности.

— О, не знаю, право…

— Софи, — отрывисто произнесла Нэн. — Я Нэн Родс, секретарь доктора. Вам сейчас грустно. Если вы за чашкой кофе поговорите с нами о миз Морроу, вам станет лучше, обещаю…

В квартале от церкви они нашли кафе и сели за столик. Моника с восхищением слушала, как Нэн успокаивает Софи, говоря, что вполне понимает ее печаль.

— Я работаю у доктора Фаррел почти четыре года, — сказала она, — и когда узнала, что она едва не погибла, была так расстроена, что и не передать.

— Я понимала, что конец близок, — откликнулась Софи. — За последний год миз Морроу сильно сдала. У нее было больное сердце, но она говорила, что не хочет больше операций. Ей дважды заменяли клапан аорты. Она сказала…

Глаза Софи Рутковски наполнились слезами.

— Она сказала, что ей пора умирать и она знает, что скоро придет ее время.

— Неужели у нее не было никаких родственников, которых вы могли видеть? — спросила Нэн.

— Только ее мать, и та умерла десять лет назад. Она была очень старой, уже за девяносто.

— Она жила с миз Морроу?

— Нет. У нее была собственная квартира в Квинсе, но они часто виделись. Они были очень близки.

— Вы не знаете, у миз Морроу было много знакомых? — спросила Моника.

— Честно говоря, не знаю. Я приходила к ней только по вторникам на пару часов. Этого было достаточно. Другого такого аккуратного человека я не встречала.

«Вторник, — подумала Моника. — Она умерла в промежутке между вечером вторника и утром среды».

— Как она вам показалась, когда вы видели ее в прошлый вторник?

— Жалко, но я ее не видела. Она куда-то уехала. — Софи покачала головой. — Я удивилась, что ее нет дома. Она ведь была такой слабой. Я пропылесосила комнаты, вытерла пыль и переменила простыни на ее кровати. И постирала то немногое, что там было. Нет, простыни я не стирала. Она отправляла их в прачечную. У нее были тонкие хлопковые простыни, и ей нравилось, чтобы их стирали в профессиональной прачечной. Бывало, я говорила ей, что с удовольствием погладила бы их сама, но она хотела, чтобы все было как полагается. В тот вторник я пробыла у нее всего час. Она была такой щедрой. Всегда платила мне за три часа, хотя я говорила ей, что чистить или вытирать больше нечего.

«Оливия Морроу любила, чтобы все было сделано как полагается. Это очевидно, — размышляла Моника. — Почему я все время думаю о той наволочке, которая отличалась от остальных?»

— Софи, я заметила, что на кровати были красивые простыни персикового цвета, но одна из наволочек отличалась от трех других. Она была бледно-розового цвета.

— Нет, доктор, вы, наверное, ошиблись, — без выражения произнесла Софи. — Я бы никогда не допустила такую оплошность. В тот вторник я постелила персиковые простыни. У нее, конечно, были другие комплекты, но она предпочитала пастельные тона. Одну неделю — персиковый комплект, следующую — розовый.

— К чему я все это говорю, Софи, — начала объяснять Моника. — Когда в среду вечером я увидела тело миз Морроу, я заметила, что она прикусила губу. Я подумала, что наволочка испачкалась в крови и миз Морроу решила ее поменять.

— Если бы она прикусила губу и кровь попала на наволочку, то она отложила бы ту подушку в сторону и взяла одну из запасных, что на кровати, — категорично сказала Софи. — Вы, наверное, заметили, какие плотные эти подушки. У нее не хватило бы сил поменять наволочку, да она и не стала бы пытаться. Наверняка. — Она прихлебнула кофе. — Наверняка, — повторила она для убедительности. Потом помолчала. — В доме Шваба я обслуживаю несколько человек. Один из рабочих говорил мне, что во вторник вечером миз Морроу навещал доктор Хэдли. Может быть, если на наволочке осталась кровь, она попросила его поменять ее. Такое могло быть.

— Да, разумеется, это возможно, — согласилась Моника. — Софи, мне пора бежать в больницу к пациенту. Спасибо за компанию и, если найдется кто-то, кто может знать о том, что хотела рассказать мне миз Морроу, позвоните, пожалуйста. Нэн даст вам номера наших телефонов.

Двадцать пять минут спустя Моника выходила из лифта на этаже, где размещалось педиатрическое отделение больницы. Остановившись у поста медсестры, она увидела стройную женщину с темными с проседью волосами, которая беседовала с Ритой Гринберг. Моника заметила, что Рита с облегчением посмотрела на нее.

— Вам лучше поговорить с лечащим врачом Салли, — сказала Рита и обратилась к Монике: — Доктор Фаррел, это Сьюзен Гэннон.

Сьюзен повернулась к Монике.

— Доктор, мой бывший муж Питер Гэннон — отец Салли Картер. Я знаю, что ему запрещено ее навещать, но мне нет. Проводите меня к ней, пожалуйста.

48

В субботу, в десять утра, детектив Карл Форест сидел в машине, припаркованной напротив больницы Гринвич-Виллидж. Он работал с Джоном Хартманом до его отставки. Именно Форест проверил отпечатки пальцев на фотографии, которую дал ему Хартман, — той самой, что была анонимно послана в офис Моники Фаррел.

После того как Моника едва не погибла, Форест, снова по настоянию Хартмана, просмотрел пленки с видеокамер больницы Гринвич-Виллидж, относящиеся ко времени, когда Моника уходила оттуда в четверг вечером, за несколько минут до происшествия с автобусом.

С Форестом был его напарник Джим Уилан. Они рассматривали только что сделанные снимки молодой женщины-полицейского, стоящей на ступенях больницы. Они попросили ее встать на то самое место, где фотографировали Монику, с тем чтобы проанализировать местоположение, с которого был сделан снимок.

Форест положил на колени компьютер и распечатал снимки, потом, удовлетворенно хмыкнув, вручил их Уилану.

— Сравни их, Джим, — сказал он, показывая фото, посланное в офис Моники. — Тот, кто снимал доктора с ребенком на руках, вероятно, сидел в машине, стоящей прямо здесь. Угол обзора точно совпадает. Сначала я думал, что Джон Хартман отнимает у нас время, но теперь так не думаю. Давай все сначала.

— В четверг вечером видеокамеры больницы снимали, как доктор спускается по ступеням. На следующем кадре видно, как кто-то выходит из машины, стоящей на этом месте, и идет за ней по улице. На этом парне трикотажная куртка с капюшоном, перчатки и темные очки, что в точности соответствует описанию пожилой дамы. Но главное — то, что через пятнадцать минут камера показывает, как его машину увозит эвакуатор, потому что превышено время стоянки! Теперь мы знаем, что владелец автомобиля — Сэмми Барбер, бандит, с которого было снято обвинение в причастности к заказным убийствам.

— Оправдан он был потому, что он сам или один из его мерзких дружков угрожали присяжным или дали им взятку, — вспомнил Уилан. — Я много работал над этим делом. Хотелось бы мне придумать, как накрыть этого типа.

К ним подошла женщина-полицейский, позировавшая для снимка. Поскольку она была регулировщиком движения, то согласилась уделить им пять минут своего перерыва.

— Получилось то, что хотели?

— Еще бы, — ответил Форест. — Спасибо.

— К вашим услугам. Никогда не думала, что стану моделью. Как и любой из нас.

Помахав рукой, она ушла.

После ее ухода Форест включил зажигание.

— Даже если мы приведем Сэмми для опознания и пожилая леди его узнает, ты ведь понимаешь, что случится. А если дело дойдет до суда, что сомнительно, то адвокат раскритикует ее показания. Было темно. На нем были солнцезащитные очки. На голове капюшон. Кроме всего прочего, на углу улицы собралась толпа. К остановке подходил автобус, и люди выстраивались в очередь. Она единственная, кто считает, что доктора толкнули. Сама доктор утверждает, что это несчастный случай. Дело прекращено.

— Но если Барбер ее выслеживал, значит, кто-то ему платит. Имеет ли она хоть какое-то представление о том, кто это может быть? — спросил Уилан.

Джон Хартман упоминал Скотта Альтермана.

— Я просмотрел его досье. Он успешный адвокат. Только что перебрался в Нью-Йорк, однако около пяти лет назад преследовал доктора Фаррел в Бостоне. Он единственный, кто, по мнению Джона, имеет мотив сфотографировать доктора.

— Или нанять кого-то вроде Сэмми сделать снимок? — предположил Уилан.

— Возможно. Но куда нас это приведет? — размышлял вслух Форест. — Если это Альтерман, то он будет не первым отвергнутым парнем, который заказывает убийство женщины, его отвергнувшей. Что ж, будем за ним следить. Выясним, не числятся ли за Сэмми какие-то незаконные дела в том баре, где он служит вышибалой. Хорошо бы, если бы мы могли что-то ему припаять.

49

В субботу утром Скотт Альтерман проследовал по маршруту поездки, которую Оливия Морроу совершила в день своей смерти. Выйдя в пятницу из дома Шваба, он позвонил в агентство, которым пользовалась Оливия, и попросил разрешения поговорить с шофером, возившим ее во вторник.

Ему сказали, что шофера зовут Роб Гариган и что он на работе и перезвонит позже. Скотт поехал в свой офис, а ближе к вечеру ему позвонил Гариган.

— Как вам, наверное, сообщили в конторе, это была четырехчасовая поездка в Саутгемптон, — сказал он. — Она никого не навещала. Просто попросила отвезти ее в квартал на берегу океана, а потом к кладбищу.

Скотт был в смятении.

— Никого не навещала?

— Нет. Она заставила меня остановиться перед каким-то очень дорогим особняком. В этом квартале они все дорогие. Она сказала, что жила там в детстве — но не в этом доме, а в маленьком коттедже, который стоял на территории. Потом попросила меня поехать к кладбищу и остановиться перед усыпальницей. Правильно я сказал? Смешное слово, верно? Она просто сидела и смотрела из окна машины, и видно было, что ей очень плохо.

— Если бы вы туда вернулись, вы смогли бы показать мне дом и усыпальницу?

— Конечно. У меня хорошая память.

— Она упоминала о чем-то помимо того, что жила в этом коттедже в детстве? То есть о своих родственниках?

— Почти ничего. Казалось, ей трудно говорить. В том смысле, что некоторые люди не хотят говорить, и я всегда это уважаю. Другие любят потрепать языком, как я, например. Моя жена вечно меня упрекает, что я никак не могу заткнуться и что хорошо бы мне почаще молчать.

По дороге в Саутгемптон Скотт начал понимать, что Роба Гаригана, поделившегося с ним, вероятно, всем, что знал, нелегко будет заставить молчать оставшуюся часть пути.

— Знаете, что такое автострада Лонг-Айленд? — спросил Гариган.

— Пожалуй, нет.

— Это не автострада, это одна большая парковка, особенно летом. Парковка длиной семьдесят миль. Вряд ли вы это знали. Вы ведь из Бостона? Там у вас смешно растягивают слова.

— А я не предполагал, что так говорю. Вы считаете, мне надо научиться произносить «Ну-Яак» вместо «Нью-Йорк»? — спросил Скотт.

— Так говорят люди из Нью-Джерси, а не ньюйоркцы.

Скотт не знал, сердиться ему или смеяться. В Бернардсвиле, штат Нью-Джерси, жили восемь поколений Альтерманов. «Если бы папа после окончания Гарварда не получил работу в Бостоне, я бы вырос там, — подумал он. — Потом он встретил маму, и они поженились. Когда я был маленьким, то любил приезжать в большой дом навещать бабушку и дедушку».

После их смерти собственность семьи была продана, и на том месте построили загородный клуб с площадкой для гольфа.

«Дед с бабкой! Мои составляли важную часть моей жизни, — размышлял Скотт, отвлекаясь от болтовни шофера. — Интересно, Оливия Морроу сказала Монике, будто знала как ее настоящего деда, так и бабку. Бьюсь об заклад, тут есть какая-то связь с Гэннонами. Вот если бы разузнать все это для Моники!»

— Ничего, если я негромко включу радио? — спросил Гариган, заметив, что его не слушают.

— Это было бы здорово, — с благодарностью откликнулся Скотт.

Примерно через час они подъезжали к Саутгемптону.

— Дом, у которого она просила остановиться, находится на берегу океана, — сказал Гариган. — Может быть, я это говорил. Уже близко.

Они проехали еще несколько минут, и вскоре машина остановилась.

— Приехали, — сообщил Гариган. — Дом действительно большой.

Скотт не смотрел на дом. Его взгляд был устремлен на почтовый ящик с фамилией ГЭННОН, выведенной красивыми рельефными буквами. «Я знал это, я знал, — думал он. — Она собиралась рассказать Монике что-то о Гэннонах».

На полукруглой подъездной аллее стояла спортивная «феррари».

— Кто-то сейчас дома. Вы собираетесь зайти? — спросил Гариган.

— Позже. Пока я хочу, чтобы вы показали мне усыпальницу, которую, как вы сказали, посещала миз Морроу.

— Без проблем. Вы знаете, какое главное преимущество проживания рядом с кладбищем?

— Пожалуй, нет.

— Тихие соседи.

«Чересчур тихие, — думал Скотт несколько минут спустя, выйдя из машины и остановившись перед красивым склепом с фамилией ГЭННОН, вырезанной в камне над входной аркой. — Хотелось бы мне сейчас поговорить с Александром Гэнноном».

Оливия Морроу была совсем маленькой, когда жила в поместье Гэннонов, вновь пустился он в размышления. В прошлую среду она умерла в возрасте восьмидесяти двух лет. Сейчас Александру Гэннону было бы больше ста лет. Отцу Моники было семьдесят с небольшим, когда он умер. Если он сын Александра, то родился, когда Александру было лет двадцать пять. В то время Оливия была ребенком, так что, разумеется, не могла быть матерью.

«А как насчет матери Оливии? — спрашивал себя Скотт. — Сколько же ей было лет, когда они там жили? Ей легко могло быть двадцать с небольшим. Может, у нее был роман с Алексом и она забеременела, а потом отдала ребенка на усыновление? А если так, откупились ли от нее Гэнноны? Зачем Алекс включил в завещание пункт, по которому оставлял имущество своему потомку, если таковой объявится? Возможно, он не знал наверняка, но просто догадывался, что какая-то женщина, служившая в их семье, забеременела от него. Может быть, его родители прекратили эти отношения и принудили девушку поклясться хранить тайну? В те времена, если случалось подобное, девушку обычно отсылали рожать в другое место, чтобы сохранить все в тайне».

Бросив последний взгляд на склеп, Скотт сел в машину.

— А теперь куда? — бодро спросил Гариган.

— Обратно к дому, где мы только что были. Узнаем, живет ли там владелец роскошной спортивной машины, и если да, то не захочет ли он поболтать с нежданным посетителем.

50

В пятницу днем, после того как полиция вынудила его покинуть собственную квартиру, Питер Гэннон оказался на углу Пятой авеню и Семнадцатой улицы, у дверей многоквартирного дома, где он прожил со Сьюзен двадцать лет. Четыре года назад, после развода, он по соглашению отдал ей их кооперативную квартиру. А сейчас от его глаз не укрылось несколько смущенное выражение на лице швейцара, хотя приветствие прозвучало искренне.

— Мистер Гэннон, рад вас видеть.

— И я рад, Рамон. — Питер понял, почему швейцар смущен. Он не мог впустить Питера в квартиру без разрешения Сьюзен. — Позвоните, пожалуйста, и узнайте, дома ли моя жена, — попросил он, но прикусил язык. — То есть дома ли миз Гэннон.

— Конечно, сэр.

Пока он набирал номер квартиры, Питер в нетерпении ждал. «Возможно, она на работе, — думал он. — В это время в пятницу ее не бывает дома. Что со мной происходит? Не могу сосредоточиться. Что сказал Рамон?»

— Миз Гэннон ответила, что вы можете подняться, сэр.

Питер заметил в глазах мужчины любопытство. «Знаю, что выгляжу кошмарно», — подумал он. Он прошел по знакомому ковру к лифтам. Дверь была открыта. Лифтер, еще один давнишний служащий, тепло приветствовал его и, не дожидаясь просьбы, нажал кнопку шестнадцатого этажа.

Поднимаясь наверх, Питер понял, что не знает, чего ожидать от Сьюзен. Когда он недавно проходил мимо газетного киоска, то заметил снимки Рене и заголовки новостей о ее смерти на первых страницах «Пост» и «Ньюс». Должно быть, Сьюзен тоже видела утренние газеты. Она сразу же вспомнит Рене и догадается, что эта женщина была причиной того, почему он умолял одолжить ему миллион долларов.

Лифт остановился. Питер заметил вопросительный взгляд лифтера, когда на секунду помедлил перед выходом. После того как за ним закрылась дверь, он целую минуту стоял неподвижно. Их квартира была угловой, двухэтажной. Чувствуя дрожь и засунув руки в карманы кожаного пиджака, он повернулся и пошел к двери.

Не успел он позвонить, как дверь распахнулась и он увидел стоящую на пороге Сьюзен. Они долго молча смотрели друг на друга. Питер заметил, что она изумлена его внешним видом. «Жаль, что бритье и душ не помогли скрыть последствия пьянки», — подумал он.

На Сьюзен было серое шерстяное платье с кушаком, подчеркивающим ее тонкую талию. Вокруг шеи повязан цветастый шарф. Единственным украшением являлись серебряные серьги, выгодно подчеркивающие искусно подстриженные темные с проседью волосы. «Да, конечно, — с горечью подумал Питер, — она необыкновенно привлекательная, классная, умная женщина, а у меня за двадцать лет не хватило ума понять, как мне с ней повезло».

— Входи, Питер, — сказала Сьюзен.

Она отошла в сторону, чтобы пропустить его. Он был уверен, что она хочет избежать любых попыток с его стороны поцеловать ее. «Не волнуйся, Сьюзен, — усмехнулся он про себя. — У меня не хватит на это наглости».

Не говоря ни слова, он прошел из прихожей в гостиную. Окна выходили на Центральный парк. Он подошел к окну.

— Вид не меняется, — заметил он, потом повернулся к ней. — Сью, у меня большие неприятности. Я не имею права тебя беспокоить, но не знаю, к кому еще обратиться за советом.

— Садись, Питер. У тебя такой вид, будто ты сейчас свалишься. Я читала утренние газеты. Рене Картер, с которой у тебя была или есть до сих пор связь, та самая женщина, которую убили, да?

Питер тяжело опустился на диван, чувствуя, что ноги его не держат.

— Да, Сью. Клянусь Богом, я два года не видел ее и не имел от нее вестей. В то время она переехала в Вегас. Я устал от нее и понимал, какую ужасную ошибку совершил. Сожалею об этом и не перестану жалеть всю жизнь.

— Питер, если верить газетам, у Рене Картер остался полуторагодовалый ребенок. Он твой?

Питер Гэннон надеялся, что на этот вопрос ему отвечать не придется.

— Да, — прошептал он. — Да. Я так не хотел, чтобы ты узнала про ребенка. Я помню, как ты переживала из-за выкидышей.

— Какая чуткость с твоей стороны. Ты уверен, что он твой?

Питер невесело взглянул в осуждающие глаза бывшей жены.

— Да, уверен. Рене предусмотрительно сделала тесты ДНК. Я не видел этого ребенка и не хочу его видеть.

— Как тебе не стыдно! — негодующе произнесла Сьюзен. — Эта девочка — твоя плоть и кровь. В газетах написано, что она в больнице в критическом состоянии с пневмонией, а тебя совсем не волнует, что с ней? Что ты за чудовище!

— Сью, я не чудовище, — оправдывался Питер. — Рене говорила мне, что у нее были знакомые, мечтающие о ребенке, состоятельные и милые люди. Я подумал, что это наилучший выход. Два года назад я дал Рене два миллиона долларов, чтобы она смогла родить ребенка и затем исчезнуть из моей жизни. Но она позвонила мне три месяца назад и потребовала еще миллион. Вот почему я просил у тебя взаймы. Мне больше негде было взять деньги.

Он увидел, что презрительное выражение на лице Сьюзен сменилось тревожным.

— Питер, когда ты в последний раз видел Рене Картер?

— Во вторник вечером.

«Ну, давай говори, — сказал он себе. — Не пытайся все переиначить».

— Сью, у меня не нашлось миллиона долларов. Я принес пакет со ста тысячами наличными и отдал ей. Мы встретились с Рене в баре. Она взяла пакет и выбежала на улицу. Я кинулся за ней, схватил ее за руку и сказал что-то вроде: «Больше достать не могу». Она ударила меня по лицу и выронила пакет. Пока она поднимала его, я понял, что меня вот-вот вывернет. Ведь я весь день пил. Я оставил ее на улице.

— Что ты сделал потом?

— Вырубился. Ничего больше не помню до того момента, как проснулся на диване в своем офисе на следующий день.

— В офисе? А утром тебя никто не разбудил?

— Никто не пришел на работу. Я всех отпустил, потому что нечем было платить жалованье. Сью, сегодня ко мне домой пришли копы. Я позволил им взять у меня анализ на ДНК. Они получат ордер на обыск квартиры и офиса. Они заставили меня уйти из квартиры.

— Питер, ты рассказываешь мне, что оставил Рене Картер на Йорк-авеню после того, как вы повздорили и она ударила тебя, и у нее был пакет с сотней тысяч долларов наличными, которых, по ее словам, ей было недостаточно? А теперь ты говоришь, что ничего не помнишь до момента, пока не проснулся в офисе, и что ее тело было найдено недалеко от того места, где ты ее оставил? Господи, да ты понимаешь, как сильно вляпался? Ты не просто подозреваемый. Ты главный подозреваемый.

— Сьюзен, клянусь, я не знаю, что с ней случилось.

— Питер, я уже поняла, что ты хочешь уверить всех, что ничего не знаешь и не помнишь. Это замкнутый круг. А ты сказал полицейским, что Рене Картер шантажировала тебя из-за денег фонда и из-за того, что ты думаешь по поводу махинаций Грега на рынке?

— Нет-нет. Конечно нет. Нельзя вмешивать в это Грега. Я сказал копам, что она требовала с меня еще денег после того, что я дал ей два года назад. — Питер был готов разрыдаться. Не желая потерять самообладание в присутствии Сьюзен, он поднялся. — Прости, что огорчаю тебя всеми этими вещами, — пытаясь придать голосу твердость, сказал он. — Мне просто нужен был человек, готовый меня выслушать. Ты первая в этом списке. — Он сделал попытку улыбнуться. — По сути дела, ты и есть мой список.

— Это говорит не в твою пользу. Питер, ты никуда не пойдешь, пока не выпьешь кофе с сэндвичем. Когда ты в последний раз ел?

— Не знаю. Когда в среду я проснулся в офисе, то пошел домой и лег в постель. Вчера я весь день пробыл дома, а потом встречался с тобой. И после того как ты мне отказала, я снова напился.

— Питер, во вторник вечером ты сказал Рене Картер, что не можешь дать ей больше денег. Почему ты пытался занять у меня в среду вечером?

— Потому что я знал, что она не отстанет от меня, а если натравит копов на Грега, у него будут большие неприятности.

— Ты еще сказал, что полиция готовит ордер на обыск. Неужели они надеются найти в офисе или дома какие-то улики, которые позволили бы повесить на тебя это убийство?

— Сьюзен, совершенно исключено.

— Не помнишь, дрался ли ты с ней? Ударил ли ее в ответ, когда она дала тебе пощечину?

— Клянусь, я ни за что не ударил бы ее. Я хотел лишь сбежать от нее.

— Питер, ты уже говорил полиции, что Рене Картер пыталась вымогать у тебя больше денег. Послушай. Тебе понадобится адвокат. Я не защитник, я работаю по корпоративному праву, но любой студент-первокурсник юридического колледжа найдет брешь в твоей так называемой отключке. К счастью, они не могут вызвать меня в суд в качестве свидетеля, потому что я сама адвокат. Я скажу им, что ты говорил со мной, чтобы получить квалифицированный совет. Только не говори никому об этом ни слова и не отвечай на новые вопросы полиции. К этому времени полицейские должны закончить обыск квартиры, так что, после того как я приготовлю еду, тебе надо будет пойти домой и отдохнуть. Тебе необходим отдых. Оставайся там и жди моего звонка. Я кое с кем свяжусь и найму лучшего защитника, какого смогу найти.

Час спустя, уходя из квартиры Сьюзен, Питер Гэннон бросил прощальный взгляд на изысканно обставленную гостиную с уютными, подобранными по цвету диванами, старинным ковром и роялем, который он купил Сьюзен на одну из годовщин свадьбы. Ему хотелось лечь на диван и послушать, как она играет. Она была прекрасной пианисткой, намного превосходящей «хорошую любительницу», как сама себя называла.

«И я променял все это на Рене Картер! — в отчаянии думал он. — А теперь Рене может стоить мне всей оставшейся жизни. И даже этого для нее было бы мало».

Вернувшись в свою квартиру, он нашел там полный разгром. Все ящики были выдвинуты, а вещи свалены на ковре. Содержимое холодильника было на кухонных столах. Подушки с диванов и кресел громоздились на полу. Мебель сдвинута в центр гостиной. Картины сняты со стен и сложены штабелем. На обеденном столе лежала копия ордера на обыск.

Питер автоматически принялся за уборку. Физические усилия помогли размять спину, затекшую от неподвижности. «Сьюзен думает, что меня могут арестовать, — размышлял он. Ему эта перспектива казалась невозможной. — Такое чувство, будто я — действующее лицо плохого фильма. Я никогда и пальцем никого не тронул, даже не дрался с мальчишками, когда рос. И когда я понял, что Рене не удовольствуется ста тысячами долларов, я все же пытался занять денег у Сьюзен. Ведь я не стал бы это делать, если бы убил ее. Зачем бы мне ее убивать? Почему я не помню, что делал, после того как оставил Рене на Йорк-авеню?»

Пока он раскладывал по местам содержимое ящиков, передвигал мебель и развешивал картины, в голове продолжали крутиться вопросы без ответов. «Куда я пошел после того, как расстался с Рене? Говорил ли я с кем-то, или мне это пригрезилось? Увидел ли я на той стороне улицы человека, показавшегося знакомым? Не знаю. Просто не знаю».

Сразу после полуночи ему позвонил консьерж.

— Мистер Гэннон. К вам пришли детективы Такер и Флинн.

— Пускай поднимаются.

Буквально парализованный страхом, Питер стал ждать звонка. Открыв дверь, он увидел серьезное выражение на лицах вошедших детективов.

— Мистер Гэннон, — объявил Барри Такер, — вы арестованы по обвинению в убийстве Рене Картер. Повернитесь, мистер Гэннон. — Надевая наручники на заведенные ему за спину руки, Такер завел традиционное: — Вы имеете право сохранять молчание. Все сказанное вами может быть истолковано против вас…

Каждое слово словно хлестало по лицу.

— У вас есть право на адвоката…

Пытаясь отогнать слезы, Питер вдруг отчетливо вспомнил тот момент, когда на вечере в честь премьеры его постановки Рене Картер просунула руку под его локоть и спросила, есть ли у него спутница.

51

В субботу утром Райан приступил к осуществлению своего плана. Встав в семь часов, он принял душ и побрился, довольный тем, что эта большая квартира была в свое время перепланирована — теперь рядом с главной спальней находилась ванная, и он мог не бояться полуодетым налететь в холле на Алису. Правда, он надеялся, что она еще спит.

Но, придя на кухню, он увидел, что она уже там — в атласном халатике, чуть подкрашенная, каждый волосок на месте. «Очень хорошенькая женщина, — подумал он, принуждая себя улыбнуться, — но не для меня».

— Нет чтобы в субботу дать себе поблажку и поваляться в постели часок-другой, — игриво сказала она, наливая ему кофе.

Он заметил на столе свежевыжатый апельсиновый сок и блюдо нарезанных фруктов.

— У меня много дел, так что хочу пораньше начать, Алиса.

— Что ж, как врач, ты наверняка знаешь, что хороший завтрак — лучшее начало дня. Я видела, как ты в спешке убегал на неделе. Как насчет яиц-пашот с тостом?

Он хотел отказаться, но предложение звучало заманчиво, к тому же своим отказом он не хотел обидеть Алису.

— Отлично, — смущенно сказал он.

Усевшись за стол, он отпил апельсинового сока, подумав: «Лучше бы поскорей уйти отсюда. Если бы сейчас вошла Моника или если бы я застал ее в той же ситуации, понятно, какие мысли пришли бы в голову».

— Надеюсь, я тебя не разбудила, когда пришла домой вчера вечером, — сказала Алиса, разбивая яйца над кастрюлей с кипящей водой.

— Я не слышал, как ты пришла. Я лег около одиннадцати, — ответил Райан, вспоминая, как провел вечер накануне.

«Пошел в кино на дурацкий фильм, потому что не хотел быть здесь с тобой. Получается, раз тебя здесь не было, я мог сразу пойти домой, как и собирался. Домой, — подумал он. — Мы оба только что употребили слово „домой“. Разве не мило?»

— Ты не спрашивал, но я хочу все-таки рассказать, чем занималась и почему это так важно, — сказала Алиса, кладя хлеб в тостер.

— Спрашиваю сейчас.

Райан старался проявить заинтересованность.

— Ну так я была на ужине, устроенном издателем журнала «Эвриуан» специально по случаю ухода на пенсию редактора раздела о моде и косметике для знаменитостей. Издатель предложил мне ее должность. Это значит, что я должна встречаться со знаменитостями, о которых хочу писать, и анализировать их одежду, прически и косметику. Это такая работа, о которой я мечтала с той поры, как стала заниматься бизнесом в сфере косметики и моды.

— Очень рад за тебя, — искренне произнес Райан. — У меня есть друзья в издательском мире, и жизнь у них несладкая. Хоть я мало знаю о журнале «Эвриуан», но наслышан, что он один из самых успешных.

— Как ты знаешь, сегодня я возвращаюсь в Атланту, — продолжала Алиса. — Мне нужно поскорей найти агента и сдать мою квартиру, отправить мебель на склад, упаковать одежду и все остальное. Я должна приступить к работе через две недели. Ты не будешь возражать, если твоя сводная сестра вернется сюда, пока не найдет себе жилье? Это большая квартира, и обещаю, что не буду тебе мешать.

«Сводная сестра? Ах да, она сказала швейцару, что я ее сводный брат, — вспомнил Райан».

— Алиса, в Нью-Йорке люди постоянно совместно проживают в квартирах, как и в любом большом городе, но мне давно пора иметь собственное жилье. Вот что я собираюсь искать сегодня. Уверен, когда ты вернешься, меня уже здесь не будет.

«Меня здесь точно не будет, — подумал он, — пусть даже мне придется поселиться в гостинице».

— Что ж, надеюсь, это не означает, что ты не будешь иногда заходить выпить коктейль или посидеть за ужином? Я горжусь тем, что я хорошая хозяйка, а в Нью-Йорке у меня есть по-настоящему интересные друзья.

Алиса поставила перед ним тарелку с яйцами-пашот и подлила ему кофе.

Райан произнес единственно возможный ответ:

— Зайду, конечно, если меня пригласят.

«Алиса очень милая, привлекательная и, несомненно, умная, — подумал он. — Если бы не Моника, все могло быть по-другому, но не будет. Я должен в понедельник отдать Монике медкарту, и это хороший предлог поговорить с ней и извиниться за то, что заставил ее испытывать неловкость перед медсестрами. Когда она приходила сюда в прошлую пятницу, ей было приятно. Я точно знаю».

— Ну как яйца-пашот? — спросила Алиса. — Хорошо получилось, правда?

— Замечательно, — поспешно согласился Райан. — Большое спасибо, Алиса. Мне пора. Надо заскочить в больницу.

«Мне действительно нужно заскочить к себе в кабинет, — оправдывал он себя. — Загляну в папку Майкла О’Кифа. Там есть адрес и номер телефона О’Кифов. Сегодня необходимо заняться поисками квартиры и, кроме того, позвонить и узнать, нельзя ли навестить Майкла. Хочу увидеть его, прежде чем предложу выступить свидетелем на процессе беатификации сестры Кэтрин».

Простившись наконец с Алисой, которая зачем-то поцеловала его в губы, Райан вошел в лифт. Пока лифт спускался, он вспомнил отрывок ночного сна. «Неудивительно, что я видел Монику, — подумал он. — С того момента, когда ее едва не сбил автобус, я страшно беспокоюсь за нее».

Но заботило его не то, что Моника приснилась ему. Он вспомнил, что в его сне она разговаривала с монахиней.

«Боже правый, — подумал он. — Теперь мне снится и сестра Кэтрин».

52

В три часа Дуглас Лэнгдон и Клейтон Хэдли встретились за поздним обедом в отеле «Сент-Реджис». Они решили выбрать блюда из легкого меню, подаваемого в баре «Кинг Коул», и сели за столик в стороне от других обедающих.

— Врачу, исцелися сам, — сухо произнес Лэнгдон. — Ради бога, Клей, дела и так плохи, а ты прямо разваливаешься на части. У тебя ужасный вид.

— Тебе легко говорить, — огрызнулся Хэдли. — Ты не был на похоронах, и на тебя не глазела Моника Фаррел. Ты не забирал урну из крематория и не вез ее на кладбище.

— То была достойная демонстрация уважения, — сказал Лэнгдон. — Сейчас это важно.

— Я говорил тебе, что лучше было дать Питеру деньги, чтобы он откупился от Картер, — посетовал Хэдли.

— Ты прекрасно знаешь, что фонд не может дать столько и, как бы то ни было, она через месяц вернулась бы за новой суммой. Так что, убив ее, Питер оказал нам услугу.

— Ты разговаривал сегодня с Грегом? — спросил Хэдли. — Мне было страшно ему звонить.

— Разумеется, разговаривал. Мы вместе написали заявление для прессы такого содержания: «Мы всецело поддерживаем Питера Гэннона, невиновного в этих чудовищных преступлениях. Мы уверены, что он будет полностью оправдан».

— Полностью оправдан! Полиция нашла в его офисе сто тысяч долларов, которые, как утверждал, он передал Рене Картер. Это было в газете.

— Клей, что, по-твоему, мы должны были сказать в этом заявлении? Что мы знали, в каком отчаянии был Питер, когда выпрашивал деньги из фонда? Именно Грег говорил ему: ну выплыло наружу, что Рене Картер родила ему ребенка, и что с того? В этом нет ничего особенного. О таком каждый день пишут в газетах. К сожалению, Питер относился к этому по-другому и сломался. Такое случается.

Оба замолчали, когда к ним подошел официант.

— Повторить? — предложил он.

— Да, — кивнул Хэдли, допивая водку со льдом.

— Мне только кофе, — сказал Лэнгдон. — Мы сейчас сделаем заказ. Что ты будешь, Клей?

— Слайдеры.

— А мне салат из тунца.

Когда официант ушел, Лэнгдон заметил:

— Клей, ты растолстеешь. Можно напомнить тебе, что слайдеры, эти три маленьких гамбургера с сыром, хотя и невелики по объему, но содержат массу калорий? Как психиатр, предупреждаю тебя, что не следует компенсировать стресс перееданием.

Хэдли в удивлении воззрился на него.

— Дуг, иногда я отказываюсь верить своим ушам. Все рушится, и мы оба можем оказаться за решеткой, а ты читаешь мне лекцию о калориях!

— Ну, на самом деле у меня есть более серьезные соображения. Как известно нам обоим, мы сумели справиться с первой проблемой, Оливией Морроу, прежде чем она успела нам навредить. Моника Фаррел, наша вторая проблема, не останется с нами надолго. Скоро мы объявим, что фонд Гэннона закрывается из-за некоторых неудачных инвестиций. Грег может оформить соответствующие бумаги. Затем я намерен уйти в отставку и всю оставшуюся жизнь наслаждаться в местах наподобие юга Франции, испытывая великую благодарность к фонду Гэннона за щедрость. Советую и тебе начать думать в том же направлении.

Почувствовав вибрацию сотового, Лэнгдон полез в карман. Взглянув на номер телефона, появившийся на экране, он быстро ответил:

— Привет, я обедаю с Клеем.

Хэдли видел, как мрачнеет лицо Лэнгдона.

— Ты права. Это проблема. Я тебе перезвоню. — Лэнгдон захлопнул сотовый. Потом взглянул на Хэдли. — Возможно, ты не зря беспокоишься. Трудности еще не закончились. Тот малый Альтерман, который вчера шнырял вокруг дома Шваба, сегодня ездил в Саутгемптон. Он уже связал вместе Морроу и Гэннонов. Если будет копать дальше, мы пропали.

Еще одному человеку суждено умереть. Клей Хэдли вспомнил испуганный взгляд Оливии Морроу за секунду до того, как он поднял над ее головой подушку.

— Что будем делать? — спросил он.

— Нам ничего не надо делать, — холодно ответил Лэнгдон. — Об этом уже позаботились.

53

Выйдя из кафе, куда они с Моникой и Нэн зашли после заупокойной мессы по Оливии Морроу, Софи Рутковски отправилась домой, в расположенную поблизости квартиру. В памяти у нее проносились воспоминания о многих годах общения с Оливией.

«Жаль, меня не было там, когда она умирала, — думала Софи, переодеваясь из выходных брюк и жакета в трикотажный свитер и брюки, свою каждодневную одежду. — Как плохо, что она была одна. Когда я буду умирать, я знаю, вокруг будут дети, чтобы со мной попрощаться. Если им сообщат, что я умираю, ничто на свете не помешает им прийти…»

Потом мысли ее приняли новый оборот.

«Как очаровательна доктор Фаррел! Трудно поверить, что она врач, да еще очень уважаемый, судя по тому, что писали в газетах после того происшествия, когда она чуть не погибла. На похоронах миз Морроу не было ни одного члена семьи. Об этом упомянул и священник в проповеди. Он так хорошо говорил о миз Морроу. Доктор Фаррел была сильно разочарована, когда я не смогла подтвердить, что миз Морроу действительно знала ее деда и бабку. У доктора Фаррел тоже нет семьи. Ах ты господи, у людей столько проблем, и так больно видеть их одинокими…»

Чтобы отрешиться от печальных размышлений, Софи взяла вязальные спицы. Она вязала свитер младшему внуку, и у нее выдалось полчаса свободного времени, перед тем как пойти на работу, которая ей не нравилась. Уборка квартиры в доме Шваба, расположенной на три этажа ниже квартиры, в которой жила Оливия Морроу, начиналась в час дня по субботам.

Владельцами квартиры были писатели-супруги, работавшие дома. Они предпочитали, чтобы их квартиру убирали в субботу днем, потому что около двенадцати уезжали в свой загородный дом в Вашингтоне,[13] штат Коннектикут.

Софи продолжала эту работу по одной причине — ей платили двойную цену за выход в субботу. Заработки позволяли ей покупать своим пятнадцати внукам какие-то вещи, которые были не по карману родителям.

«И все же здесь работать становится все труднее», — думала Софи, когда, точно в час дня, открывала ключом дверь квартиры. Эти двое совсем не похожи на миз Морроу, уже не в первый раз говорила она себе. Через несколько минут она принялась вытряхивать переполненные корзины с мусором, собирать груды влажных полотенец с пола ванной комнаты и вынимать из холодильника полупустые коробки с китайской едой. «Иначе их и не назовешь — неряхи», — вздохнула она.

В шесть часов, когда она уходила, в квартире не осталось ни пятнышка. Она разгрузила посудомоечную машину, сложила белье в шкаф, опустила оконные шторы ровно наполовину во всех пяти комнатах. «Они все время твердят, как приятно приехать домой в понедельник и найти квартиру в таком виде, — думала Софи. — Почему же сами не стараются содержать ее в таком виде?»

Она снова с грустью вспомнила Оливию Морроу. Ее квартира такая красивая. Туда будут приходить люди, и многие захотят купить ее. Миз Морроу говорила, что обо всем позаботится доктор Хэдли.

Когда Софи нажала кнопку вызова лифта, ей в голову пришла одна мысль. «Если миз Морроу прикусила губу и кровь попала на подушку, то испачканная наволочка должна быть в корзине с грязным бельем. А как насчет постели? Когда унесли тело бедной миз Морроу, готова биться об заклад, никто не позаботился заправить постель. Не хочу, чтобы незнакомые люди, придя в ее квартиру, увидели незаправленную постель и испачканную наволочку в бельевой корзине».

Пришел лифт. Она нажала кнопку четырнадцатого этажа. Поскольку у Софи был ключ от квартиры, она решила сделать для Оливии Морроу последнее, что было в ее силах, — поменять простыни, взять испачканную наволочку домой, постирать ее, заправить постель и застелить покрывалом. Тогда любой пришедший в квартиру сможет оценить, как все здесь выглядело при жизни хозяйки.

Успокоившись при мысли, что может оказать последнюю услугу женщине, которая была так добра к ней, Софи вышла на четырнадцатом этаже, достала ключ и открыла дверь квартиры Оливии Морроу.

54

Испытывая смешанные чувства, но веря в искреннее участие Сьюзен Гэннон, Моника привела ее к кроватке Салли. Глаза малышки были открыты, и она держала в руках почти полную бутылочку воды. Кислородную маску заменили трубками в носу. При виде Моники девочка поднялась и протянула к ней руки.

— Монни, Монни.

Но когда Моника взяла Салли на руки, та принялась колотить ее маленькими кулачками.

— Ой, перестань, Салли, — успокаивающе сказала Моника. — Я знаю, ты на меня очень сердишься, но пойми, без этих иголок пока не обойтись. Они помогут тебе скорей поправиться.

Медсестра из отделения интенсивной терапии показала доктору карту.

— Как я говорила вам по телефону, доктор, Салли спала довольно хорошо. Она, конечно, терпеть не может капельницы и сопротивлялась, пока не уснула. Утром она выпила свою бутылочку и съела немного фруктов.

Сьюзен стояла в нескольких футах поодаль.

— Она еще не справилась с пневмонией? — тихо спросила она.

— В легких осталось немного жидкости, — ответила Моника. — Но слава богу, критическое состояние миновало. Когда в четверг утром ее привезла няня, я боялась, мы потеряем малышку. Но мы не могли этого допустить, правда, Салли?

Девочка затихла и положила головку на плечо Моники.

— Она копия своего отца, — тихо произнесла Сьюзен. — Сколько времени она пробудет в больнице?

— Еще как минимум неделю, — ответила Моника.

— А что потом?

— Если на нее не заявит права какой-нибудь родственник, ее поместят в детский приют, по крайней мере на время.

— Понятно. Спасибо, доктор.

Сьюзен Гэннон резко повернулась и быстро пошла по коридору. Монике стало ясно, что женщина взволнована и ей не терпится уйти отсюда.

Осмотрев начавшую хныкать Салли, Моника положила ее обратно в кроватку и подсоединила капельницу. Затем она осмотрела двух других маленьких пациентов. Одним из них был шестилетний мальчик с острым фарингитом. К нему пришли родители, старшие братья и бабушка. На подоконник были навалены книги и игры.

— Думаю, подержу тебя здесь еще пару дней, Бобби, так что успеешь почитать свои книжки, — сказала она ему, подписывая бумаги на выписку.

Видя встревоженный взгляд мальчика, она улыбнулась:

— Это просто шутка. Можешь ехать домой.

Четырехлетняя Рейчел, поступившая с бронхитом, тоже поправилась, и ее можно было выписывать.

— Вам обоим надо бы отдохнуть, — сказала Моника утомленным родителям.

Она знала, что они не отходили от постели дочки все четыре дня, которые та провела в больнице. Но жизни Бобби и Рейчел ничего по-настоящему не угрожало, их госпитализация была лишь мерой предосторожности. А вот Салли едва не умерла. Других детей родители и родственники не оставляют ни на минуту. Салли навещала только няня, знавшая ее всего неделю, и бывшая жена ее отца, который теперь подозревается в убийстве матери Салли.

В вестибюле больницы Моника купила «Пост» и «Ньюс», а в такси по пути домой прочитала статьи о Питере Гэнноне. Большой подарочный пакет, который, по словам Гэннона, он отдал Рене Картер, был найден смятым в его корзине для мусора. Сто тысяч долларов в стодолларовых купюрах — деньги, бывшие в подарочном пакете, — были спрятаны в его письменном столе, в ящике с двойным дном.

Да он со всех сторон виновен, думала Моника. Никто из этой семьи не захочет принять ребенка Рене Картер. Если верить этим статьям, Питер Гэннон даже не видел свою дочь. Господи, когда столько людей мечтает о детях, почему Салли родилась именно у этой пары?

Но Салли не была бы Салли, не будь она отпрыском Питера Гэннона и Рене Картер. Какими бы они ни были людьми, она красивая, прелестная маленькая девочка.

— Приехали, мисс, — сказал таксист.

Моника очнулась от своих мыслей.

— Да, конечно.

Заплатив шоферу, она поднялась по ступеням с ключом в руке. Открыла наружную дверь, потом ключом отперла внутреннюю дверь в тамбур и прошла по коридору к своей квартире. Стоило ей оказаться внутри и бросить сумку на стул, как в голове стали проноситься события последних нескольких дней.

Взгляд ее остановился на потрепанной сумке, которую она носила вместо новой, раздавленной колесами. На нее вновь нахлынул весь ужас того момента, когда она оказалась на мостовой перед надвигающимся автобусом. Потом она вспомнила, как была расстроена тем, что Оливия Морроу умерла всего за несколько часов до их встречи, вспомнила о тщетных попытках найти знакомых Морроу на ее похоронах и, в довершение всего, опять ощутила, как больно было узнать, что у Райана есть другая женщина. Ей стало невыносимо грустно.

Едва сдерживая слезы, она пошла на кухню и заглянула в холодильник в поисках ингредиентов для салата. Поморщившись, она подумала, что ушиблась сильнее, чем себе представляла. Очень болели спина и плечи.

И что-то еще мучило ее. «Что же это? — задумалась она. — Что-то связанное с Салли. Что-то сказанное мной сегодня утром. Что же это было? Да ладно. Если что-то важное, то само вспомнится».

Но одну важную вещь она знала наверняка: на вторник назначено заседание фонда Гэннона. «Интересно, отменят ли его, учитывая все, что происходит? Нам нужно пятнадцать миллионов долларов, которые были обещаны для расширения больницы. Нужен новый педиатрический корпус. В голове не укладывается, что один из Гэннонов — отец Салли».

Салат с крабовым мясом и две чашки чая помогли Монике немного прийти в себя. Она не сомневалась, что автоответчик забит сообщениями от друзей, узнавших о происшествии. Взяв блокнот, она прослушала сообщения, все примерно в одном духе — друзья были озабочены и потрясены тем, что ее едва не сбил автобус, и спрашивали, правда ли, что ее толкнули, как утверждала пожилая женщина. Трое из позвонивших предлагали ей побыть у них дома на тот случай, если за ней установлена слежка.

Моника принялась отвечать на звонки. Она дозвонилась до шести знакомых, а остальным оставила сообщения и отклонила также несколько приглашений на ужин, хотя на вечер планов у нее не было. Закончив, она пошла в ванную, разделась и залезла в джакузи. Сорок пять минут она нежилась в теплой воде, пока напряжение не ушло из тела.

Сначала она собиралась надеть удобные брюки и свитер и прогуляться, но практически бессонная ночь дала о себе знать. Моника легла в постель, под ватное одеяло, и закрыла глаза.

Когда она проснулась, косые тени подсказали ей, что уже вечер. Она еще несколько минут оставалась под одеялом, приходя в себя. «Хорошо, что нет ничего срочного, — радовалась она. — Я уже сто лет не видела хорошего фильма. Пойду в кино одна, а на обратном пути куплю что-нибудь поесть. Правда, выходить как-то не хочется. Но надо немного подышать свежим воздухом…»

Она сунула ноги в шлепанцы, прошла из спальни на кухню и, открыв заднюю дверь в маленький внутренний дворик, вышла наружу. Было прохладно, и халат, согревающий ее дома, явно не подходил для наружной температуры.

«Пара глубоких вдохов — и хватит», — подумала она. Потом, оглядываясь по сторонам, наткнулась взглядом на декоративную лейку, стоявшую слева от двери.

Она была сдвинута с места.

Моника в этом не сомневалась.

Она всегда ставила лейку на одну и ту же потрескавшуюся плитку дворика. Лейка была довольно тяжелой, так что даже сильный порыв ветра не мог бы сдвинуть ее с места. Теперь она стояла наполовину на соседней плитке.

Но вчера было по-другому.

«Прежде чем отправиться на мессу, я вышла во двор, — вспоминала Моника, — я так плохо спала, что захотела подышать свежим воздухом. Помню, как смотрела на лейку и думала, что надо бы заменить потрескавшуюся плитку. Или, может быть, лейку передвинула Люси, когда вчера подметала здесь пол?»

Моника вздрогнула и, вернувшись на кухню, закрыла за собой дверь на задвижку.

«Я все время напоминаю себе, что надо делать это, — нервозно подумала она, — так почему же сейчас дверь не была заперта? Иногда, выходя на несколько минут, я забываю задвинуть засов. Должно быть, и накануне забыла. И ведь когда вчера я наконец заснула, то через некоторое время вдруг проснулась. Почему? Услышала какой-то звук, который меня разбудил? Если бы я не спала так чутко и не включила свет, может, кто-то попытался бы войти. Неужели здесь кто-то был?»

В голове не к месту возникла мысль о том, что у причины ее плохого сна есть имя.

Райан Дженнер.

55

Сэмми Барбер работал вышибалой в баре «Раф-стаф» с девяти вечера до закрытия. В так называемом ночном клубе в основном показывали стриптиз, и Сэмми должен был следить, чтобы никто из подвыпивших гостей не вышел из-под контроля. Он также должен был защищать знаменитостей из D-списка[14] и их сопровождающих от приставаний всяких недоумков, которые пытаются пробраться поближе к их столикам и завести разговор.

За эту работу платили паршиво, но зато можно было оставаться в тени. Кроме того, он мог спать допоздна, если только его не нанимали кого-то убрать и он не должен был выслеживать жертву, пока не появится шанс с ней расправиться.

В субботу вечером Сэмми пребывал в скверном настроении. Первая неудавшаяся попытка убить Фаррел впервые за много лет заставила его почувствовать неуверенность в себе. Его пугало то, что старая курица видела, как он толкнул Фаррел, и смогла описать его. За последние два года он столкнул двоих человек на железнодорожные рельсы, и никто даже не заподозрил, что они упали не случайно. А вчера днем из переулка вблизи дома Фаррел он сфотографировал заднюю дверь с помощью длиннофокусного объектива. Проявив фотографию, он увидел, что верхняя часть двери состоит из квадратов стекла и защищена металлической решеткой. Решетка смехотворная. Он разглядел, что легко сможет вырезать кусок вблизи замка, чтобы просунуть руку и открыть замок. Если есть засов, то, чтобы подобраться к нему, придется вырезать еще одну секцию. Проще простого.

В три часа ночи он прошел по переулку, перемахнул через низенькую ограду и вынул стеклорез. Через минуту он мог оказаться в квартире, но в темноте не заметил какой-то предмет, о который споткнулся. Предмет был тяжелый, и Сэмми не опрокинул его, однако сдвинул с места и сам едва не потерял равновесие. В патио послышался легкий скрежет. Наверное, это была одна из дурацких садовых скульптур.

«У Фаррел чуткий сон и отличный слух, если она это услышала, — подумал Сэмми, — а она таки услышала, потому что в следующий момент в квартире зажегся свет. Значит, от этого плана придется отказаться».

Сэмми лихорадочно обдумывал другие способы, как добраться до Фаррел. Заведение начало заполняться обычными бездельниками, но Сэмми, прищурив глаза, следил за двумя мужчинами в деловых костюмах, проходящих к столику. Это копы, решил он. Наверняка у них есть жетоны.

Очевидно, официант, который их усаживал, тоже это знал. Он посмотрел на Сэмми из другого конца зала, а тот кивнул, давая понять, что заметил их.

Какой-то придурок, который пришел сюда сильно набравшимся, с трудом встал из-за стола. Сэмми понял, что тот сейчас направится к рэперу из числа знаменитостей. Последние полчаса этот пьянчуга пытался привлечь внимание рэпера. Сэмми в одно мгновение оказался на ногах и проворно подошел к пьяному мужчине.

— Сэр, прошу вас, оставайтесь здесь.

Говоря, он довольно сильно сжал плечо малого, чтобы до того дошло.

— Но я хочу выразить уважение… — Он поднял взгляд на Сэмми, и бессмысленное выражение его лица сменилось испуганным. — Ладно, ладно, приятель. Нет проблем.

И он плюхнулся на свое место.

Сэмми повернулся, чтобы пройти к своему столу, но ему сделал знак один из двух мужчин, в которых он признал копов.

«Вот оно», — подумал Сэмми, пересекая зал.

— Возьмите себе стул, Сэмми, — предложил детектив Форест.

Он и детектив Уилан выложили перед ним на стол свои жетоны.

Сэмми взглянул на них, потом бросил быстрый взгляд на Уилана, вспомнив, что тот вел его дело и выступал в суде свидетелем. Он до сих пор помнил недовольное выражение лица сыщика после объявления оправдательного приговора.

— Приятно вновь встретиться с вами, — сказал Сэмми.

— Рад, что вы помните меня, Сэмми, — откликнулся Уилан. — Вы ведь всегда выполняете свои угрозы. На словах, имею в виду.

— В этом заведении все чисто. Не тратьте понапрасну время, а то нарветесь на неприятность, — огрызнулся Сэмми.

— Сэмми, мы знаем, что эта дыра вполне сойдет за детский сад, — сказал Форест. — Нас интересует только ваша персона. Почему вы не поленились переодеться, когда забирали со штрафной стоянки свой автомобиль? Помните, в четверг вы так торопились не упустить доктора Фаррел, когда она вышла из больницы, что не успели даже установить время на счетчике.

Сэмми и раньше часто допрашивали, и он приучил себя сохранять при этом полное спокойствие. Но на этот раз у него неприятно засосало под ложечкой.

— Не понимаю, о чем вы, — пробурчал он.

— Мы все понимаем, о чем я говорю, Сэмми, — сказал Форест. — Надеемся, что с Моникой Фаррел ничего не случится, потому что если случится, Сэмми, то вам не поздоровится. С другой стороны, нам бы очень хотелось узнать, кто вас нанял.

— Сэмми, — вступил Уилан, — зачем вы припарковались перед больницей? На всякий случай, если вы забыли, видеокамеры наружного слежения засняли, как вашу машину увозит эвакуатор.

— Мне пришлось заплатить большие бабки за то, что не установил счетчик, но никто еще не называл это преступлением. А если взглянуть на все с другой стороны, так это помощь городу. Все эти дополнительные деньги — вы ведь понимаете, что я хочу сказать?

Сэмми вновь обретал уверенность в себе. «Они пытаются сбить меня с толку, — с презрением подумал он. — Пытаются заставить меня сказать какую-то глупость. Если бы у них были доказательства, они не стали бы так со мной разговаривать».

— Вы, случайно, не знакомы с доктором Моникой Фаррел? — спросил детектив Форест.

— Каким доктором?

— Это молодая женщина, которая на днях упала перед автобусом, или ее туда подтолкнули. Об этом писали во всех газетах.

— Не имею возможности читать газеты, — сказал Сэмми.

— А надо бы. Чтобы быть в курсе текущих событий. — Форест и Уилан одновременно встали. — С вами всегда занятно поболтать, Сэмми.

Сэмми смотрел, как два сыщика пробираются между столами к выходу. «Я сам не смогу устранить Фаррел, — думал он. — Придется перепоручить эту работу. Ладно, я знаю парня, который меня заменит. Предложу Ларри сто кусков. Он ухватится за предложение. Но надо постараться, чтобы это произошло, пока я на работе, чтобы у меня было железное алиби. Тогда копы от меня отстанут, и я развяжусь с этим делом. Мне заплатили миллион, а я заключу сделку за десятую часть этого!»

Улыбнувшись при этой мысли, но чувствуя себя проигравшим, Сэмми признался себе, что впервые за долгую карьеру наемного убийцы провалил две попытки выполнения контракта по устранению. «Может, пора бросить все это? — подумал он. — Но не раньше, чем выполню задание. Как я говорил Дугу, я всегда держу слово».

56

В субботу Тони, Розали и маленький Карлос Гарсия поехали прокатиться на автомобиле. Они направлялись к сестре Розали, Мэри, и ее мужу Теду Симмонсу в их дом в Бэй-Шор на Лонг-Айленде.

Почти две недели Тони работал без выходных попеременно в качестве шофера и официанта на мероприятиях в «Уолдорфе». Как он объяснил Розали, с наступлением октября все крупные благотворительные организации начали устраивать официальные ужины. «Иногда я слышу, как люди, которых я вожу, хвастаются, сколько подобных мероприятий посетили за неделю, — рассказывал Тони. — И не думай, что они дешевые».

Но в эту субботу он был свободен, да и день выдался хороший для поездки. Тони любил своих свойственников. У Мэри с Тедом было трое детей чуть старше Карлоса. Там будут также мать и брат Теда. Тед владел магазином скобяных товаров в Бэй-Шор, и дела его шли прекрасно. У них был большой дом в колониальном стиле и двор, огороженный забором, где могли в безопасности резвиться Карлос и его кузены.

— Мы отлично проведем время, — радостно произнесла Розали, когда они выскочили из полумрака тоннеля Мидтаун на автомагистраль. — Я так испугалась, когда малыш простудился на этой неделе, но за последние четыре дня он даже не чихнул. Правда, детка? — Она оглянулась через плечо на Карлоса, который был надежно пристегнут в детском кресле.

— Нет, нет, нет, — нараспев ответил Карлос.

— Господи, у нас появилось новое слово? — со смехом сказала Розали.

— В последнее время это у него единственное слово, — ответил Тони, потом вспомнил о том, что собирался сказать жене. — Рози, помнишь, я говорил тебе о той приятной пожилой женщине, которую две недели назад возил на кладбище в Райнбеке? Эта та, что говорила, будто знала бабку и деда доктора Моники. Вчера в газете я прочитал, что она умерла. Сегодня ее хоронят.

— Очень жаль, Тони.

— Мне она правда понравилась. О господи!

Тони изо всех сил нажал на педаль газа. Его машина заглохла посреди запруженного транспортом шоссе. Он принялся яростно поворачивать ключ зажигания.

Визг тормозов едущего сзади грузовика предупредил его о том, что сейчас в них врежутся.

— Нет! — заорал он.

Розали начала оборачиваться, чтобы посмотреть на Карлоса, и в этот момент они почувствовали довольно сильный удар.

— Господи! — вскрикнула она.

К счастью, водитель грузовика перед столкновением успел затормозить.

Едва оправившись от шока, они повернулись, чтобы посмотреть на двухгодовалого сына. Совершенно невозмутимый Карлос пытался выбраться из своего кресла.

— Он думает, мы приехали, — сказал Тони дрожащим голосом, продолжая сжимать рулевое колесо.

Через секунду он, все еще дрожа, открыл дверь машины, чтобы поблагодарить человека, чья быстрая реакция спасла им жизни.

Три часа спустя они сидели за обеденным столом в доме Теда и Мэри в Бэй-Шор. Эвакуатор приехал за ними через сорок минут. Из-за аварии на магистрали образовалась большая пробка. Их доставили на станцию техобслуживания, куда за ними приехал Тед.

Сознание того, что если бы едущий за ними шофер не соблюдал дистанцию или не успел затормозить, то Тони и его семья погибли бы, наполняло всех сидящих за столом взрослых чувством глубокой благодарности к этому человеку.

— Все могло бы сложиться совсем по-другому, — выглянув в окно, сказала Розали.

Во дворе один из старших кузенов раскачивал довольного Карлоса на качелях.

— Если не избавишься от этой старой машины, жди новых сюрпризов, — высказался напрямик Тед, крупный мужчина с решительными манерами. — Ты слишком давно ездишь на этом драндулете. Я знаю, ты откладываешь покупку новой машины, и я знаю почему — все эти счета на лечение Карлоса тебя выпотрошили. Но не для того его вылечили от лейкемии, чтобы все вы погибли в аварии. Поищи подходящую машину, ладно? Я одолжу тебе денег.

Тони с благодарностью посмотрел на свояка. Он знал, что Тед может предложить деньги в долг, но при этом ни за что не вернуть одолженное.

— Конечно, ты прав, Тед, — согласился он. — Не позволю больше семье садиться в эту колымагу. Еще перед тем, как она сломалась, я подумывал об идеальной для нас машине, и не слишком дорогой. Это десятилетний «кадиллак». Пару недель назад я вез на такой машине старую леди, владелицу авто. Поездка была долгой. Ты ведь знаешь, я разбираюсь в машинах. Эта в прекрасном состоянии. Возможно, она ест больше бензина, чем современные, но я почти уверен, что смогу купить ее по остаточной стоимости, а это недорого.

— Тони, ты имеешь в виду ту леди, о которой мы говорили по дороге сюда? — спросила Розали. — Леди, которую сегодня хоронили?

— Да, миз Морроу. Возможно, ее машина будет продаваться.

— Позаботься об этом, Тони, — сказал Тед. — Не тяни время. На рынке не много десятилетних «кадиллаков». Надеюсь, удастся его купить.

— Съезжу к ее дому. Может, кто-нибудь посоветует, к кому обратиться, — решительно заявил Тони. — Мне очень понравилась миз Морроу, и у меня такое чувство, что я ей тоже понравился.

«И у меня есть странное предчувствие, что она хотела бы, чтобы я купил ее машину», — подумал он.

57

Пройдя через унизительную процедуру снятия отпечатков пальцев, фотографирования и полного личного досмотра, Питер Гэннон был наконец водворен в камеру забитой до отказа шумной нью-йоркской городской тюрьмы, куда помещались заключенные, ожидающие суда в округе Манхэттен.

Каждая частичка его существа протестовала. Всем, кто мог его услышать, ему хотелось прокричать, что, несмотря на всю ненависть к Рене, он ни за что бы ее не тронул. В субботу утром он прочитал в газете, взятой у сокамерника, что в его офисе был найден подарочный пакет и деньги. После этого он просидел в оцепенении до вечера, когда к нему пришел адвокат, нанятый Сьюзен.

Вручив свою визитку, адвокат представился.

— Харви Рот, — произнес он низким, но звучным голосом.

Питер взглянул на него, словно по-прежнему находясь во власти ночного кошмара. Рот был плотным мужчиной с волосами стального цвета, в очках без оправы на худощавом лице. На нем был темно-синий костюм и голубая рубашка с галстуком.

— Вы много берете? — спросил Питер. — Должен прямо вам сказать, что я разорен.

— Много, — спокойно ответил Рот. — Ваша бывшая жена Сьюзен выплатила мне предварительный гонорар и гарантировала оплату вашей защиты.

Все-таки Сьюзен это сделала, подумал Питер. Еще одно болезненное напоминание о том, какой она человек, и о том, что он променял ее на Рене Картер.

— Мистер Гэннон, полагаю, вы знаете, что деньги, которые, согласно вашему утверждению, вы отдали Рене Картер, обнаружены в ящике с двойным дном вашего письменного стола? — спросил Рот.

— Я даже не подозревал, что в моем столе есть ящик с двойным дном, — монотонно произнес Питер. Видя недоверчивый взгляд Харви Рота, он почувствовал, как все глубже увязает в зыбучем песке. — Четыре года назад, когда фонд Гэннона и инвестиционная фирма моего брата Грега переехали в центр «Тайм-Уорнер», мы наняли дизайнера для переделки офисов. Я попросил, чтобы нанятый специалист занялся также моим новым театральным офисом. В то время дела мои шли хорошо и у меня был большой офис на Западной Пятьдесят первой улице. Два года назад, когда я сократил штат служащих, пришлось избавиться от большей части мебели, но письменный стол остался.

— Кто был дизайнером? — спросил Рот.

— Не знаю ее имени.

— Вы с ней не встречались? Разве она не показывала вам эскизы и образцы?

— Обычно я не вникаю в детали, — со вздохом откликнулся Питер. — Мне понравилось, как она оформила офисы в «Тайм-Уорнер».

— Вы не обсуждали с ней стоимость проекта? — спросил Рот.

— За все платил фонд, поскольку он спонсировал мои театральные постановки. То есть фонд выделил грант, включающий расходы на мой офис.

— Понятно, мистер Гэннон. Так вы утверждаете, что не знали о существовании в ящике вашего стола двойного дна?

— Клянусь, клянусь, что не знал.

Питер зарылся лицом в ладони в надежде, что сможет отгородиться от назойливых вопросов Харви Рота.

— И вы не знаете имени дизайнера, купившего для вашего офиса письменный стол?

— Нет, — устало ответил Питер. — Позвольте повторить еще раз. Я не знаю ее имени. Я попросил секретаршу Грега заняться моим новым офисом. Не думаю, что я вообще видел эту женщину. Она выполняла работу, пока я был в отъезде с Рене.

«Куда мы ездили в тот раз? — вспоминал он. — Ах да, остров Парадиз». Питеру удалось подавить приступ горького смеха.

— Как же мне узнать, кто был дизайнером? — настаивал Рот.

— Вам поможет секретарша моего брата. Она обычно занимается подобными вещами.

— Как ее зовут?

— Эстер Чемберс.

— Я с ней поговорю.

Питер взглянул на Рота. «Он думает, я лгу. И считает, что я убил Рене». Питер понимал, что придется задать вопросы, крутившиеся у него в голове в течение бессонной ночи в камере.

— Если я сказал кому-то, что думаю — скажем прямо, знаю, — что мой брат замешан в инсайдерских махинациях, обязан ли этот человек сообщить в Комиссию по ценным бумагам и биржам?

— Прочитайте информацию о финансовом мошеннике Берни Мэдоффе, мистер Гэннон, — сухо проговорил Рот. — Когда сыновья узнали о его махинациях, они поняли, что должны немедленно об этом сообщить. Разумеется, они были служащими его компании, так что это меняет картину. Зависит от человека, которому вы сообщили эти сведения.

«Я не могу втягивать ее в это», — подумал Питер.

— Мистер Гэннон, почему вы сказали, что уверены в участии вашего брата в инсайдерских операциях?

— Пару лет назад на вечеринке с коктейлями для деятелей с Уолл-стрит я услышал, как какой-то парень из «Анковски ойл энд гэз» благодарит Грега за деньги. Он сказал Грегу, что смог отвезти детей в Европу на весенние каникулы. Это было примерно через месяц после слияния «Анковски» с «Элмо ойл энд гэз», когда акционерный капитал утроился.

— Что ответил ваш брат? — спросил Рот.

— Он рассвирепел. И сказал что-то вроде: «Заткнитесь, идиот, и убирайтесь отсюда».

— Брат знал, что вы слышали этот разговор?

— Нет, не знал. Я стоял за его спиной. И я не хотел, чтобы он узнал. Но я-то в курсе, что хеджевый фонд Грега сделал состояние на этом поглощении. Дело не в том, что мне недостает неприятностей, но если Грега когда-нибудь поймают и выяснится, что я знал, в чем он замешан, могут ли быть выдвинуты против меня обвинения?

Он заметил в глазах Харви Рота презрительное выражение.

— Мистер Гэннон, я предлагаю вам сосредоточиться на том, чтобы содействовать мне в подготовке вашей защиты в деле по обвинению в убийстве. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить вам наилучшую защиту, но мне очень помогло бы, если бы вы попытались вспомнить, что случилось за пятнадцать часов, прошедших с момента вашей «отключки» до того, как вы проснулись на диване. Давайте поговорим о подарочном пакете, в котором лежали деньги. Пакет, в точности совпадающий по описанию с тем, что вы дали миз Картер, был найден в корзине для мусора под вашим письменным столом.

— Зачем я стал бы прятать деньги и оставлять пакет там, где их легко нашли бы? — в запальчивости спросил Питер.

Рот кивнул.

— Я думал об этом. С другой стороны, вы сами признались, что были пьяны. Позвольте рассказать, как мы поступим дальше. Сотрудники следственной службы пойдут в бар, где вы встречались с миз Картер, и опросят всех постоянных клиентов, которые там были. Они обойдут также другие бары в этом районе. Надеемся найти кого-то, кто видел вас в одиночестве после того, как вы расстались с миз Картер.

— Вы хотите сказать, «если» я расстался с миз Картер, не так ли? — заметил Питер.

Не ответив ему, Рот поднялся, чтобы уйти.

— Мы пытаемся сократить залог для передачи на поруки с пяти до двух миллионов долларов.

— Думаю, мой брат за меня заплатит, — сказал Питер.

— Надеюсь. Если нет, то найдется другой источник.

— Сьюзен? — спросил Питер.

— Да. Вопреки всему она верит в вашу невиновность. Вы очень счастливый человек, мистер Гэннон, иметь такого защитника в вашем углу поля.

Питер смотрел, как Рот удаляется, потом почувствовал, как по его плечу постучали.

— Пошли, — отрывисто приказал конвоир.

58

В субботу вечером, перед тем как лечь спать, Моника заперла заднюю дверь на замок и закрыла на задвижку, а вдобавок придвинула стул под дверную ручку. До этого она говорила по телефону с друзьями, чтобы узнать об их системах сигнализации, после чего позвонила в одну фирму с просьбой немедленно установить у нее современную систему, включая видеокамеры в патио.

Предприняв все это, она понадеялась, что ей будет немного спокойней. В эту ночь ей снился отец. Из всех обрывков сновидений она запомнила тот, в котором была с ним в соборе Святого Патрика. Она проснулась с ощущением, что держит его за руку.

«Ценила ли я его по-настоящему? — спрашивала она себя, встав и начав варить кофе. — Оглядываясь назад, я начинаю понимать, как он любил маму. После ее смерти он не смотрел на других женщин, а ведь он был красивым мужчиной».

В тот год, когда мать сильно болела, Монике было десять лет. Ей не хотелось никуда идти и ничего не хотелось делать. Она думала только о том, чтобы сразу после школы пойти домой и быть с мамой. После того как мама умерла, отец заставил Монику участвовать в школьных делах. В тот первый год он часто привозил дочь в Нью-Йорк на выходные. Они ходили на спектакли и концерты, в музеи — все, что обычно делают туристы. «Но нам обоим так недоставало мамы…»

«Каким он был великолепным рассказчиком! — с улыбкой вспоминала Моника, решив, что съест вареное яйцо и тост из цельного пшеничного хлеба вместо английской булочки. — Когда на Рождество мы приходили к Рокфеллеровскому центру, он рассказывал мне о первой елке, поставленной там. Она была небольшой, потому что дело происходило во время депрессии, и рабочие, которые ее установили, были счастливы, что им дали работу. Он знал историю каждого места, в котором мы бывали… Он любил историю, но не имел представления о своей родословной, о собственной истории. То, что я была так близка к разгадке тайны нашей семьи, заставило меня понять, насколько важно это было для него. „Папа, ты можешь быть незаконным сыном графа Виндзора. Что бы подумала на этот счет королева Елизавета?“ — сказала я ему как-то. Я считала себя остроумной».

Если бы только Оливия Морроу прожила еще один день! Всего один день…

Пока варилось яйцо, Моника позвонила в больницу. Салли хорошо спала ночью. Температура была слегка повышенной. Кашляла она редко.

— Каждый день ей становится все лучше, доктор, — сообщила медсестра. — Но хочу сказать, что некоторые репортеры пытались подняться наверх, чтобы сфотографировать ее. К счастью, охрана не позволила.

— Слава богу! — с жаром сказала Моника. — У вас есть номер моего сотового. Звоните, если у Салли что-то изменится, а если каким-то репортерам удастся пробраться наверх, не подпускайте их близко к девочке.

Покачав головой, она положила яйцо в рюмку и поставила ее на тарелку с тостом. Из головы не выходили мысли об отце. «Сейчас утро субботы. Приезжая в Нью-Йорк на выходные, мы с папой всегда ходили на десятичасовую мессу в собор Святого Патрика, — вспоминала она. — После этого мы шли на ланч, а вечером он устраивал мне какой-нибудь сюрприз. Нам помогало то, что мы уезжали из дома и занимали себя разными вещами. Может быть, сходить на десятичасовую мессу в собор? Это поможет мне быть ближе к папе. Сейчас я нуждаюсь в этом чувстве».

Внезапно другая мысль мелькнула у нее в голове: интересно, что сегодня делают Райан и его девушка?

«Прекрати, — предостерегла себя Моника. — Составь себе планы на вечер». Вчерашний поход в кино сильно ее разочаровал. Что только находят критики в фильмах, лишенных всякого смысла? Может, стоит позвонить знакомым и, если они свободны, пригласить их на ужин. В последнее время она не готовила для гостей. Ей нравилось это делать, но последние несколько недель были какими-то сумасшедшими.

Тем не менее эта идея не вдохновила Монику.

«Все-таки схожу в собор Святого Патрика», — четверть часа спустя решила она, не спеша, с наслаждением допивая вторую чашку кофе и просматривая газеты.

В десять пятнадцать она вошла в собор и преклонила колени у скамьи с передней левой стороны от главного алтаря — это место всегда выбирал отец. «Вчера в это время я была в церкви Святого Винсента и слушала, как отец Данлэп превозносит Оливию Морроу, а потом говорит обо мне. Никто не смог мне помочь, и, наверное, никто не сможет. Я знаю, что именно пыталась вспомнить в связи с Салли, — вдруг догадалась она. — Как я сказала Сьюзен Гэннон, что Салли едва не умерла. Салли выжила не благодаря чуду или молитве. Причина в том, что девушка, ее няня, сообразила вовремя привезти ее в больницу и что у нас были необходимые лекарства».

Хор пел: «И услышал я Твой призыв в ночи».

«Думаю, я ответила на множество призывов в ночи, — думала Моника. — Я была на слушании по поводу беатификации и свидетельствовала, что должно быть какое-то медицинское обоснование излечения Майкла О’Кифа. Просмотрев медицинскую карту, Райан сказал, что не сомневается в неизлечимости опухоли мозга Майкла. Райан нейрохирург. Я — нет, но я хороший педиатр. Я прекрасно понимаю, что никакие медицинские факты не объясняют исцеление Майкла. Сестра Кэтрин посвятила жизнь попечению о детях-инвалидах. Она открыла для них семь больниц. А я горжусь тем, что спасла Салли и помогла Карлосу справиться с лейкемией. Я дала клятву, что свидетельствую по этому делу, исходя из своих возможностей и знаний. Неужели я упорствую в своей слепоте? Мне надо увидеть Майкла. Прошло уже три года. Нужно снова его увидеть».

Моника попыталась сосредоточиться на мессе, но мысли продолжали ускользать. О’Кифы переехали в Мамаронек из своей манхэттенской квартиры вскоре после того, как Майклу поставили диагноз «рак мозга». И только после его полного выздоровления они с триумфом привезли его к ней в кабинет…

— Идите с миром, месса окончена, — провозгласил архиепископ.

Когда Моника выходила из собора, хор пел: «С ликованьем прославляем Бога славы и любви».[15] Она нащупала в сумке сотовый и набрала номер О’Кифов. Ответили после первого гудка.

— Говорит Моника Фаррел, — сказала она. — Это миссис О’Киф?

— Да, — ответил приветливый голос. — Приятно услышать вас, доктор.

— Спасибо, миссис О’Киф. Я звоню, потому что очень хочу повидать Майкла. Вы не возражаете, если я приеду к вам? Обещаю, что надолго не задержу вас.

— Замечательно. Мы весь день дома. Вы хотите приехать к вечеру?

— Да, сегодня вечером.

— Это имеет какое-то отношение к беатификации сестры Кэтрин?

— Да, самое прямое, — тихо произнесла Моника.

— Тогда приезжайте прямо сейчас. Вы за рулем?

— Да.

— С нетерпением будем ждать, доктор Моника. Не забавно ли, что только вчера днем у нас побывал нейрохирург доктор Райан Дженнер? Он тоже хотел увидеть Майкла перед выступлением на процессе беатификации. Какой замечательный человек. Уверена, вы его знаете.

У Моники сжалось сердце.

— Да, знаю, — тихо сказала она. — Знаю довольно хорошо.

Два часа спустя Моника была уже в Мамаронеке. Ричард и Эмили О’Киф угостили ее сэндвичами с кофе. Майкл, их непоседливый восьмилетний сын, вежливо поздоровался с доктором и ответил на ее вопросы, почти не проявив нетерпения. Он рассказал ей, что его любимый вид спорта — бейсбол, но зимой он любит кататься на лыжах с отцом. У него никогда не бывает головокружений, как раньше, во время болезни.

— Последний раз томографию ему делали три месяца тому назад, — сообщила Эмили. — Она абсолютно чистая. После того первого года все они были хорошими.

Теперь ее сын принялся беспокойно ерзать, и она улыбнулась ему.

— Знаю. Ты хочешь пойти домой к Кайлу. Хорошо, только папа тебя проводит, а потом заберет оттуда.

Майкл заулыбался, и стало видно, что у него недостает двух передних зубов.

— Спасибо, мамочка. Приятно было увидеть вас снова, доктор Фаррел, — вежливо сказал он. — Мама говорила, что вы очень помогли мне поправиться.

Повернувшись, он выскочил из столовой.

Ричард О’Киф поднялся с места.

— Подожди, Майк, — позвал он.

После того как они ушли, Моника запротестовала:

— Миссис О’Киф, Майкл поправился не благодаря мне.

— Вы тоже помогли ему. Вы определили болезнь. Вы посоветовали нам получить консультации у других специалистов, но сказали, что он неизлечимо болен. Именно тогда я поняла, что нужно молить о чуде.

— Почему вы выбрали именно сестру Кэтрин?

— Моя двоюродная бабушка была медсестрой в одной из ее больниц. Я помню, как она рассказывала мне, маленькой девочке, что ей довелось работать с монахиней, похожей на ангела. Она говорила мне, что можно было подумать, будто любой ребенок, которого она брала на руки, ее собственный. Она успокаивала детей и играла с ними. Моя двоюродная бабушка была убеждена, что сестра Кэтрин одарена от Бога особым умением исцелять, что вокруг нее существовала какая-то особая аура, которую невозможно описать словами, и что все люди, находящиеся с ней рядом, это чувствовали. Когда вы сказали нам, что Майкл умрет, я сразу подумала о сестре Кэтрин.

— Я помню, — тихо произнесла Моника. — Мне было вас так жаль, ведь я знала, что надежды для Майкла нет.

Эмили О’Киф улыбнулась.

— А вы по-прежнему не верите в чудеса, правда, доктор Фаррел? По сути дела, разве вы не считаете, что как бы хорошо он себя ни чувствовал и как бы безупречны ни были его анализы, опухоль может вырасти снова?

— Да, это так, — неохотно призналась Моника.

— Почему вы не можете поверить в чудеса? Почему вы так уверены, что их не бывает?

— Дело не в том, что я не хочу верить. Но как я говорила в комиссии по беатификации, нас учили в колледже, что в разные времена происходили явления, казавшиеся чудесами, но на самом деле у них есть научное объяснение, которое могло быть дано только позднее.

— Случалось ли среди этих явлений такое, чтобы у маленького мальчика полностью исчезла обширная злокачественная опухоль мозга?

— Я о таком не слышала.

— Доктор Дженнер и еще несколько уважаемых нейрохирургов засвидетельствовали, что не существует медицинского или научного объяснения выздоровления Майкла. Не знаю, понимаете ли вы это, но для того, чтобы церковь пришла к заключению, что это чудо, потребуется еще много времени. Майкл будет много лет находиться под наблюдением специалистов. — Эмили О’Киф улыбнулась. — Вчера у нас состоялся почти такой же разговор с доктором Дженнером. Он сказал нам, что, по его мнению, и через двадцать или пятьдесят лет еще не будет найдено научное объяснение излечению Майкла.

Она осторожно взяла Монику за руку.

— Надеюсь, вы не подумаете, что я беру на себя слишком много, но я чувствую, вы сильно сомневаетесь. И готовы согласиться с мыслью, что здесь участвовала сестра Кэтрин и что благодаря ей наш единственный ребенок сейчас с нами.

59

В выходные Эстер Чемберс просматривала газеты, не в силах справиться с потрясением и поверить в напечатанное типографским шрифтом. То, что Питер Гэннон совершил убийство бывшей любовницы, казалось ей абсолютно неправдоподобным. «Вот у Грега характер отвратительный, — думала она. — Он мог бы пойти на такое, но не Питер». И ей стало совсем не по себе оттого, что Питер оказался отцом маленькой девочки, которая была сейчас в больнице и которую он ни разу не видел.

«Бедная крошка, — думала она. — Мать мертва, отец в тюрьме, и, если верить этим статьям, никто из родственников матери не стремится взять ее на попечение».

Фирма Грега по связям с общественностью напечатала заявление для прессы, в котором говорилось, что Питера будет поддерживать семья и что они надеются на его оправдание. «Остается надеяться на это, — говорила себе Эстер. — У Питера деньги фонда утекают сквозь пальцы, как вода, но в целом он порядочный человек. В самом страшном сне не могу себе представить, чтобы он задушил женщину и запихал ее в мешок из-под мусора».

Она нарочно пришла на работу в понедельник пораньше с утра, чтобы не сталкиваться с другими служащими и не слушать разговоров, которые, как она знала, начнутся в офисе. Но, усевшись за письменный стол, Эстер заметила, что у нее дрожат руки. Она знала, что Артур Сэлинг должен был прочитать предупреждение, которое она послала ему по почте. Станет ли Грег подозревать ее в причастности к этому? Она была уверена, что если Сэлинг решит не инвестировать, то карточный домик Грега рухнет за несколько недель.

«Имею ли я право это делать? — спрашивала она себя. — Наверное, если люди из Комиссии по ценным бумагам и биржам это узнают, то разгневаются. Но Грег настойчиво втягивает мистера Сэлинга, а мне так жалко его и семью. Если Сэлинг все же вложит средства, то все его деньги улетучатся, когда комиссия займется Грегом. Десятки людей потеряют буквально все, а я просто не могу допустить, чтобы пострадал еще один человек, тем более что я в состоянии этому воспрепятствовать».

Через стеклянные двери она увидела приближающегося Грега Гэннона. «Господи, помоги, — взмолилась она. — Не знаю, что он сделает, если Сэлинг покажет ему письмо и он подумает, что написала его я».

Толкнув дверь, Грег вошел в офис и направился прямо к столу Эстер.

— Вы, наверное, читали газеты и видели телевизионные передачи, — отрывисто произнес он.

— Конечно. Мне так жаль. Я уверена, что все это ужасная ошибка.

Эстер порадовалась, что ей удалось говорить спокойно и уверенно.

— Сейчас начнут обрывать телефон. Отсылайте репортеров к Джейсону из фирмы по связям с общественностью. Пусть для разнообразия заработает денег.

— Да, сэр. Немедленно этим займусь.

— Я не отвечаю ни на какие звонки. Пусть даже Папа Римский будет на линии.

«Он явно тебе не позвонит», — подумала Эстер.

Грег Гэннон пошел сторону своего кабинета, но потом остановился.

— Но если позвонит Артур Сэлинг, сразу соедините. У меня назначена с ним встреча на сегодня.

Эстер сглотнула.

— Конечно, мистер Гэннон.

— Хорошо. — Грег на несколько шагов отошел от стола Эстер, но потом вновь остановился. — Минутку, — сказал он. — Разве у нас не запланирована встреча с группой из больницы Гринвич-Виллидж на завтрашнее утро?

— Да, на одиннадцать часов.

— Отмените ее.

— Мистер Гэннон, если позволите мне высказать свое мнение, это не очень хорошая мысль. Они весьма удручены тем, что обещанный им фондом грант не прошел. Думаю, вам просто необходимо встретиться с ними и каким-то образом обнадежить. В противном случае, если они привлекут прессу, может получиться очень некрасиво. А вам сейчас совершенно не нужно, чтобы на вас давили.

Грег Гэннон заколебался, потом сказал:

— Вы правы, как всегда, Эстер. Напомните Хэдли и Лэнгдону, чтобы были здесь. Понятно, что моего брата не будет.

— Вы сами скажете миссис Гэннон или напомнить мне, сэр?

Эстер с удивлением увидела, что лицо Грега Гэннона потемнело от гнева.

— Миссис Гэннон очень занята на этих днях, — отрывисто произнес он. — Сомневаюсь, что она придет.

«О господи, — подумала Эстер, глядя, как Грег широкими шагами идет к себе в кабинет. — Может быть, слух о том, что у Памелы завелся любовник, имеет под собой почву и теперь Грег узнал об этом? Интересно, и кто же этот парень?»

Если это действительно правда, то Памела не будет больше ездить к «Картье». Она будет покупать ювелирные изделия в дисконтном магазине.

60

После совместного обеда с Дугом Лэнгдоном в «Сент-Реджис» оставшуюся часть уик-энда Клейтон Хэдли пребывал едва ли не в паническом состоянии. Буквально каждую минуту бодрствования его преследовало воспоминание о том, как он держал подушку над лицом Оливии Морроу. «Как я позволил себя в это вовлечь? — в смятении недоумевал он. — У меня была хорошая практика. Мне прилично платили за работу в фонде. Я фактически направлял деньги из фонда на исследования в области кардиологии. Если кто-то станет расследовать, куда в действительности ушли деньги фонда, этот факт точно всплывет…»

Пока деньги от патентов Алекса Гэннона продолжали поступать, Хэдли было несложно организовывать дутые исследовательские центры, представляющие собой взятые в аренду помещения с единственным так называемым лаборантом. Дуг Лэнгдон помог ему начать это дело, и теперь на счете Клея в швейцарском банке скопилось целое состояние.

«Если меня обвинят в убийстве, очень мне это поможет!»

Что касается Лэнгдона, за последние десять лет, с тех пор как вошел в правление фонда, он вкладывал небольшие средства в дельные проекты в области психического здоровья и тоже перечислял кучу денег в плохо оборудованные клиники. С черного хода этих учреждений деньги текли прямо в карманы Дуга.

«Гэнноны забывчивы, — думал Клей. — Они соглашались на все, что предлагал Дуг или я. Они были слишком заняты вычерпыванием денег фонда для удовлетворения собственных экстравагантных потребностей. Поэтому автоматически поддерживали все наши инициативы».

Когда восемь лет назад Дуг познакомил Грега с Памелой, Грег без памяти влюбился в нее, развелся с женой, женился на Памеле и включил ее в состав правления. Вот уже восемь лет Памела играла на Манхэттене роль Леди Щедрость. Когда Грег не мог присутствовать на каком-то из этих тоскливых ужинов в честь организаторов фонда, предоставивших грант, то все благодарности выпадали на долю Памелы.

«С тех пор как Грег женился на Памеле, его расходы вышли из-под контроля, — с раздражением думал Клей. — А в последние пять лет Питер не переставая бахвалится о грантах на свои внебродвейские постановки, при этом без конца вкладывая средства фонда в собственные провальные мюзиклы».

Все эти мысли одолевали Клея, когда он сидел в своей комфортабельной квартире на Греймерси-Парк, пытаясь читать газеты. Как и Дуг, он уже много лет был в разводе и, желанный гость в обществе, никогда не испытывал недостатка в женской компании. Его вежливое обхождение, а также умение вести светский разговор делали из него незаменимого человека, какого всегда пытается найти хозяйка дома. В отличие от Дуга, всегда появляющегося в сопровождении разных и очень привлекательных женщин, Клей находил свой нынешний статус вполне приемлемым. Иногда он усмехался над тем, что ему понадобилось пятьдесят лет, чтобы понять: он — одиночка.

«А Оливия Морроу… И у меня еще хватает наглости скучать по ней! Мы с Оливией были друзьями. Она мне доверяла. Сколько раз на протяжении многих лет мы ужинали вместе или ходили в театр! Я знал ее целую вечность. Ее мать, Регина, была моей пациенткой. Мне жаль, что ее мать рассказала нам о внучке Алекса и дала Оливии ту папку. Если бы только Оливия похоронила ее вместе с матерью… Если бы только! Но какой от этого был бы прок?»

Но уничтожила ли Оливия в конце концов эту папку? Хэдли был почти уверен в этом. В квартире ее не было, а банковский сейф Оливии для хранения ценностей не открывался много лет. Если бы во вторник вечером ей не позвонила Моника Фаррел, то после смерти старой женщины все было бы кончено. Вместо этого Оливия восприняла звонок от внучки Кэтрин как послание от самой Кэтрин.

Теперь, когда во всех газетах пишут о Питере, вероятно, к фонду будет привлечено всеобщее внимание. Если начнут раскапывать финансовые дела, все пропало. Лэнгдон, похоже, считал, что Грег сумеет подправить документацию, чтобы обосновать необходимость закрытия фонда вследствие нынешней экономической обстановки и некоторых неоправданных инвестиций. «Дуг считает, что много вопросов задавать не будут. Но я совершенно не уверен, что все произойдет именно так. Думаю, что сошлюсь на больное сердце, закрою практику и уеду из страны».

Приняв решение, Клейтон Хэдли почувствовал облегчение. В семь часов он послал за ужином из ресторана, расположенного в их доме. Как всегда, с аппетитом поел, после чего ему удалось отрешиться от образа Оливии Морроу и крепко заснуть.

В понедельник утром он, как обычно, прибыл в свой офис в половине десятого. Секретарша доложила, что ему звонила некая Софи Рутковски и что она перезвонит через пятнадцать минут.

«Софи Рутковски, — удивился Клей. — Кто это? О, я знаю, уборщица Оливии. По завещанию ей оставлено пять тысяч долларов. Она, вероятно, в курсе и хочет получить деньги».

Но Софи звонила не по поводу денег.

— Доктор Хэдли, — почтительно начала она. — Вы забрали из квартиры миз Морроу наволочку, испачканную в крови? Понимаете, если это так, то я хотела бы взять ее у вас и постирать, чтобы комплекты постельного белья остались в том виде, как это было у миз Морроу. Это вас не затруднит, доктор?

61

Офисы престижной фирмы по корпоративному праву, где работала Сьюзен Гэннон, размещались на десятом этаже бывшего «Панамерикан-билдинг» на Парк-авеню. На двенадцатом этаже располагалась не менее престижная адвокатская фирма, которой руководил Харви Рот. Случайно встречая друг друга, они иногда шутили, что привыкли называть это здание старым именем, а не современным — «Метлайф».

Перед тем как нанять Рота для защиты Питера, Сьюзен тщательно отбирала лучшего из возможных адвокатов для этой работы. Четыре из пяти его коллег, чьим мнением она дорожила, порекомендовали Харви Рота. Пятый предложил себя самого.

В понедельник, в полдень, Сьюзен и Харви встретились в его офисе. Заказав сэндвичи в ближайшем магазине деликатесов, они пошли в комнату совещаний и уселись за столом.

— Харви, как вам показался Питер в субботу? — начала Сьюзен.

— До смерти напуганный. Потрясенный. Растерянный. Я могу продолжить, но картина вам уже ясна, — ответил Харви. — Он утверждает, что понятия не имел о ящике с двойным дном в своем письменном столе. Час назад я позвонил секретарше его брата по этому поводу.

— Эстер Чемберс. Что она сказала?

— Она тоже ничего об этом не знает. Оформлением помещений она не занималась, а лишь подписывала счета. Она сказала, что цены были «абсурдно высокими» — я цитирую.

— Она сообщила вам имя дизайнера?

— Пока нет, но ей известно, что эта женщина вышла на пенсию и живет в основном во Франции. Чемберс собирается все разузнать и связаться с дизайнером. Она сказала, что сделает все, что угодно, чтобы помочь Питеру.

— Надеюсь, — откликнулась Сьюзен. — Харви, скажите мне правду. Что произойдет, если сейчас начнется суд над Питером?

— Сьюзен, вы, как и я, знаете, что его признают виновным. Однако пока не начался суд, давайте рассмотрим те позитивные факты, которые можно отыскать. Питер вышел на улицу вместе с Рене Картер. Он говорит, что оставил ее с пакетом денег. Но даже если он не ушел, что случилось потом? Этот пакет был, вероятно, довольно тяжелым. Питер наверняка не мог нести его и одновременно тащить Рене по Йорк-авеню. Даже если улица не была запружена народом, его почти наверняка заметили бы.

Сьюзен кивнула.

— На месте полицейских я захотела бы узнать, сохранилась ли видеозапись того, как Питер садится в такси.

— Уверен, этим занимаются, — согласился Харви. — Разумеется, вокруг шныряет множество частников. Он мог нанять такой автомобиль, с ней или без нее, или же Рене могла сесть в машину сама. Есть еще один вариант, который необходимо проверить. В том ресторане, где Питер встречался с Рене, человек восемь-десять околачивались в баре. Вчера вечером мы узнали имена постоянных клиентов и теперь следим за ними. Если кто-то заподозрил, что в том пакете деньги, он мог пойти за Рене. Может быть, у кого-то неподалеку стояла машина и этот человек предложил Рене ее подвезти. Кстати, автомобиль Питера чист. Никаких улик, свидетельствующих о том, что Рене там была, живая или мертвая.

Харви Рот взглянул через стол на стройную женщину, карие глаза которой вдруг зажглись надеждой.

— Сьюзен, — поспешно сказал он. — Не забывайте. Может найтись свидетель, видевший, как Рене шла в восточном направлении, а Питер следовал за ней.

— Зачем ей было идти на восток? — спросила Сьюзен. — Она жила в Уэст-Сайде. И наверняка не собиралась прогуливаться в одиночестве по берегу реки в этот поздний час с сумкой, полной денег.

Харви Рот пожал плечами.

— Сьюзен, мы ищем ответы на вопросы, — без выражения произнес он. — Мы сделаем все возможное. Как я сказал Питеру в субботу, наши сыщики зайдут в каждый бар в этом районе, чтобы выяснить, не забредал ли он туда, надеюсь, в одиночестве. Давайте держать кулаки за то, что это так. А теперь мне пора возвращаться к работе.

Он встал и засунул пластиковую тарелку из-под сэндвича в бумажный пакет.

— Обед гурмана, — произнес он с мимолетной улыбкой.

Сьюзен убрала свой недоеденный сэндвич в пакет и выбросила его вместе с пустым стаканчиком от кофе в корзину для мусора. Потом взяла в руки сумку и пакет с покупками из книжного магазина «Барнс энд нобл».

Отвечая на немой вопрос Харви, она криво улыбнулась.

— Собираюсь в больницу навестить дочку Питера. Я не очень в этом разбираюсь, но продавщица помогла выбрать книги и уверила меня, что они вполне подходят для полуторагодовалого ребенка. Потом расскажу, была ли она права.

62

В субботу, после визита к О’Кифам, Райан возвращался домой с опаской — вдруг Алиса найдет предлог задержаться. Но она уехала. В записке, оставленной на кофейном столике в гостиной, она советовала ему обстоятельно подойти к поиску подходящего жилья, а не бежать отсюда опрометью только потому, что они слишком долго жили под одной крышей. Заканчивалась записка словами: «Я буду скучать. Было здорово» — и подписью: «С любовью, Алиса».

Глубоко вздохнув, Райан оглядел гостиную. За неделю Алиса передвинула часть мебели, и теперь два кресла стояли друг против друга с обеих сторон тахты. Она подхватила тяжелые шторы шнурами, за счет чего заиграл один из оттенков ткани и комната стала выглядеть по-другому. На книжных полках у камина была произведена ревизия, и теперь книги стояли ровными рядами, а не лежали беспорядочными стопками. Гостиная нынче несла на себе Алисин отпечаток, и от этого Райану было неуютно.

Войдя в свою комнату, он с огорчением обнаружил на ночных столиках новые лампы, а на кровати — красивое ватное одеяло с коричнево-бежевым рисунком и подходящие к нему подушки. На комоде лежала записка: «Как тебе вообще удавалось читать при свете этих ламп? У моей бабушки было одно из таких тяжелых старых одеял. Я взяла на себя смелость убрать их подальше, где, надеюсь, их не найдут». Записка была без подписи, но внизу была нарисована карикатура на Алису.

Так она еще и художница, подумал Райан. Ну уж, увольте.

После долгого утра, проведенного за поиском квартиры, и последующей поездки в Мамаронек ему совсем не хотелось снова выходить из дома. «Поем сыра и чего-нибудь еще, что найдется», — решил он. Он пошел на кухню и открыл холодильник. На кастрюлю с лазаньей была прилеплена инструкция: «Разогревать при 180 градусах в течение 40 минут». Рядом, в миске поменьше, был салат с цикорием. В записке указывалось, что к салату есть также свежеприготовленная заправка с чесноком.

«Неужели Алиса так же энергично берет в оборот и других мужчин, которые ей попадаются? — подумал Райан. — Кто-то должен сказать ей, чтобы поубавила прыть. Однако не буду смотреть дареному коню в зубы. Я голоден, а Алиса — хороший кулинар». Он разогрел лазанью, а потом, взяв газеты, принялся читать за едой.

В машине по дороге из Мамаронека он услышал по радио, что этой ночью ожидаются первые заморозки. Когда он принес в гостиную вторую чашку кофе, то почувствовал, что температура снаружи понижается: в комнате с высоким потолком стало прохладно.

Одним из современных новшеств в этой старой квартире был газовый камин. Райан нажал выключатель и стал смотреть на языки пламени, мечущиеся за стеклянным экраном. Его мысли обратились к посещению О’Кифов.

«Моника все сделала правильно, — говорил он себе. — По словам Эмили О’Киф, она сразу поставила Майклу диагноз и не стала понапрасну их обнадеживать. Я не могу объяснить этих МРТ. Никто не может. Первые результаты показывали прогрессирующий рак. Майкл так боялся обследований на томографе, что родители решили больше не подвергать его этому, поскольку ребенок был неизлечим. По крайней мере, отец Майкла так решил. А мать сказала, что ему не нужна томография, потому что о нем заботится сестра Кэтрин.

Год спустя, когда Майкла привезли к Монике, чтобы показать, как хорошо он себя чувствует, Моника была поражена его здоровым видом. Ей разрешили сделать еще одну томографию, и оказалось, что опухоль пропала. Моника была потрясена, как был бы потрясен на ее месте я. Сначала отец Майкла не поверил в это, но потом был вне себя от счастья. Мать Майкла заказала благодарственную молитву сестре Кэтрин.

Я сказал О’Кифам, что хочу выступить свидетелем на слушаниях по беатификации, а также сказал, что неважно, сколько еще лет будут проверять Майкла. Он скорее умрет от старости, чем от рака мозга. Опухоль исчезла. Позвоню Монике в понедельник, предупрежу, что верну карту».

Райан включил компьютер. Квартиры, которые он успел посмотреть, совершенно не отвечали его запросам. «Но есть еще много других, — философски размышлял он. — Проблема в том, что я хочу найти такую, которую можно сразу же купить».

В воскресенье утром он принялся осматривать наиболее подходящие варианты. В четыре часа пополудни, когда уже склонялся к тому, чтобы отложить поиски до следующих выходных, он нашел именно то, что хотел: просторную, со вкусом отделанную четырехкомнатную квартиру в Сохо с видом на Гудзон. Владелец, фотограф, уезжающий в заграничную командировку, предлагал аренду на полгода.

— Никаких животных, никаких детей, — предупредил он Райана.

Посмеявшись про себя над порядком убывания значимости, Райан успокоил хозяина:

— У меня нет ни того ни другого, хотя я собираюсь когда-нибудь их завести. Но уверяю вас, в ближайшие полгода этого не произойдет.

Довольный тем, что скоро будет жить в собственной квартире, он хорошо спал в ночь с воскресенья на понедельник и в семь утра был уже в больнице. Его график в операционной был нарушен неотложным случаем — молодого бегуна сбила машина, водитель которой не заметил его, потому что отправлял СМС-сообщение. Только в четверть седьмого Райан выкроил время позвонить в кабинет Моники.

— О, вам не стоит беспокоиться о возврате медкарты О’Кифа, — уверила его Нэн. — Доктор Фаррел попросила меня сходить и забрать ее из вашего кабинета.

— Зачем она это сделала? — с удивлением спросил Райан. — Я ведь хотел вернуть карту сам. Можно мне поговорить с доктором Фаррел?

Судя по неловкой заминке, секретарше Моники было сказано, что для него ее нет.

— К сожалению, она уже ушла, доктор, — промямлила Нэн.

Райан ясно услышал, как Моника прощается с пациентом.

— Тогда скажите доктору Фаррел, чтобы она говорила тише, когда просит вас солгать, — отрывисто произнес он и бросил трубку.

63

В понедельник утром Моника появилась в своем кабинете необычно рано, поскольку знала, что у нее очень плотный график приема. Однако Нэн и Элма были уже на месте, готовые к насыщенному дню. Первый вопрос Нэн был о Салли.

— Она чувствует себя хорошо, — с радостью сообщила Моника. — Даже слишком хорошо. У меня не будет оснований задерживать ее в больнице более чем на несколько дней.

— На выходных родственники не объявились? — спросила Элма.

— Нет. Из газет я поняла, что, даже если Питера Гэннона освободят под залог, ему запрещено приближаться к дочери. Никому, пожалуй, ничего не известно о происхождении Рене Картер, хотя, честно говоря, если ее родственники похожи на нее, то Салли лучше бы не встречаться с ними.

В десять часов, когда Моника собиралась заняться следующим пациентом, ей по внутренней связи позвонила Нэн.

— Доктор, не могли бы вы зайти в свой кабинет?

Это, должно быть, что-то важное. Нэн никогда не побеспокоила бы ее из-за случайного посетителя. Моника в тревоге поспешила по коридору к своему кабинету. Там ее ждали двое мужчин.

— Мы понимаем, насколько вы заняты, доктор, так что постараемся вас не задерживать, — сказал тот, что повыше, закрывая за ней дверь кабинета. — Я детектив Карл Форест. Это мой напарник, детектив Джим Уилан. Мы пришли к заключению, что в прошлый четверг вечером вас умышленно толкнули под автобус. Запись с камер наблюдения показывает, что, когда вы вышли из больницы, за вами следил мужчина, известный нам бандит. Мы уверены, что именно он толкнул вас.

— Кто он такой? — в смятении спросила Моника. — И зачем, черт возьми, ему меня убивать?

— Его зовут Сэмми Барбер. Вы знаете его, доктор?

— Нет, не знаю.

— И неудивительно, — сказал Форест. — Он наемный убийца. У вас есть какие-нибудь соображения, зачем кому-то понадобилось навредить вам или убить вас? Подумайте. Возможно, у вас были проблемы, скажем, с неправильным диагнозом, когда вам не удалось спасти ребенка.

— Ничего подобного!

— Доктор Фаррел, должны ли вы кому-то деньги или, может быть, кто-то должен вам?

— Нет. Никто.

— А как насчет отвергнутого приятеля? Есть такой в вашей жизни?

Форест заметил тень сомнения на лице Моники.

— Есть такой человек, доктор Фаррел?

— Но это было в прошлом, — с сомнением произнесла Моника.

— Кто он такой?

— Вы ничего не добьетесь, спрашивая о нем, и я не хочу ставить под удар его карьеру, утверждая, что он меня преследовал.

— Доктор Фаррел, почему вы предполагаете, что этот человек мог вас преследовать? — напрямик спросил Форест.

«Успокойся. Возьми себя в руки», — сказала себе Моника.

— Человек, о котором я говорю, был женат на моей близкой подруге. Он был также адвокатом моего отца. Он увлекся мной как раз перед моим отъездом из Бостона. Я не видела его четыре года. Сейчас он в разводе и недавно переехал на Манхэттен. Он одержим идеей помочь мне проследить родословную моего отца. Но я считаю его другом, и не больше.

— Как его зовут?

— Скотт Альтерман.

— Когда вы в последний раз его видели?

— В прошлый четверг вечером. Он услышал по радио о том, что меня едва не сбил автобус, и позвонил. Полагаю, по моему голосу он понял, что я сильно напугана. Он пришел ко мне домой и был у меня примерно час.

— Он приехал сразу после происшествия?

— Да, но вы должны уяснить себе, что никогда в жизни Скотт Альтерман не причинил бы мне вреда. Я в этом уверена.

— Вы разговаривали с ним с четверга?

— Нет.

— Где он живет?

— В Уэст-Сайде. У меня нет его адреса.

— Мы узнаем. Вы знаете, где он работает?

— Как я говорила, Скотт адвокат. Он только что начал работать в нью-йоркской юридической фирме. Она называется… ну, «Армстронг и кто-то там еще». Послушайте, мне действительно нужно возвращаться к пациентам, — сказала Моника с оттенком раздражения. — А что насчет этого Сэмми Барбера? Где он сейчас?

— Он живет в Нижнем Ист-Сайде. Мы уже сообщили ему, что у нас есть видеозапись. Он отрицает, что имеет к вам какое-либо отношение, однако мы следим за ним двадцать четыре часа в сутки. Он знает, что находится у нас под колпаком, и вряд ли предпримет новую попытку. Но, доктор, будьте, пожалуйста, осторожны.

— Да, конечно. Спасибо.

Моника повернулась и заспешила обратно в смотровую комнату, где сейчас плакал полугодовалый малыш. «Когда они заговорили о Скотте, я почему-то и не подумала упомянуть о лейке, которая оказалась сдвинутой с места, — вспомнила она. — Ну и правильно. Прежде чем сказать об этом кому-либо, спрошу Люси, не сдвинула ли она ее, когда подметала патио. Скотт ни за что не стал бы вредить мне». Но вслед за тем в памяти всплыло тревожное воспоминание о том, как он неожиданно появился перед ней, когда она ловила такси, чтобы поехать к Райану в гости.

«Неужели возможно, — спрашивала она себя, — хоть в какой-то степени возможно, что Скотт патологически увлечен мной и способен нанять кого-то убить меня?»

64

В понедельник в два часа пополудни Артур Сэлинг позвонил Грегу Гэннону и через двадцать минут прибыл в его офис. Эстер старалась не смотреть на листок бумаги, который он держал в руке. Она знала, что это письмо, которое она ему послала.

— Мистер Сэлинг, рада вас видеть, — начала она. — Я скажу мистеру Гэннону, что вы пришли.

Объявлять о его приходе не было необходимости. Дверь кабинета открылась, и Грег, протягивая руку для пожатия, поспешил встретить Сэлинга лучезарной улыбкой.

— Артур, не могу не выразить своего сожаления по поводу того, что вы получили одно из этих ядовитых писем, которые посылает один из наших бывших сотрудников. Большое спасибо, что принесли его мне. Несколько наших клиентов получили подобные письма, и все они переданы в ФБР. Этот человек явно ненормален. Его собираются арестовать.

— Я никоим образом не хочу участвовать в судебном разбирательстве, — с тревогой проговорил Артур Сэлинг.

— Нет, конечно, — согласился Грег, дружески обнимая Сэлинга за плечи. — У нас множество улик, и этот псих будет вынужден признать свою вину. Он женат, и у него целое семейство. Как сказал мне агент ФБР, его, вероятно, условно освободят на поруки и заставят пройти психиатрическое лечение. Это будет проще как для бедняги, так и для его семьи.

— Как любезно с вашей стороны, — сказал Артур Сэлинг. — Не уверен, что я был бы столь великодушным, если бы кто-нибудь пытался очернить мое доброе имя.

Со вздохом облегчения, к которому примешивалось сочувствие к Артуру Сэлингу, Эстер наблюдала, как мужчины исчезают за дверью кабинета Грега Гэннона. Она не сомневалась, что Сэлинг собирается доверить Грегу свой портфель ценных бумаг. «Я сделала все, что в моих силах, чтобы его предостеречь, — подумала она. — Самые незрячие — те, кто не хочет видеть».

Чувствуя себя издерганной, Эстер поняла, что с трудом дождется окончания месяца, когда сможет уволиться. Разумеется, не исключено, что Комиссия по ценным бумагам и биржам набросится на Грега еще до этого, и она не хотела быть здесь, когда это произойдет. Что могут подумать о Греге, которого выведут отсюда в наручниках? «Боже, избавь меня от этой сцены», — с тревогой думала она.

Эстер занялась очередным делом — поисками Дианы Блаувелт, дизайнера, которая оформляла офисы четыре года назад. Прошел примерно час, пока она наконец нашла ее номер телефона в Париже и позвонила. Трубку никто не взял, прозвучала запись автоответчика на английском и французском с просьбой оставить сообщение. Тщательно выбирая слова, Эстер спросила, говорила ли когда-нибудь Диана Питеру Гэннону о ящике с двойным дном в столе, заказанном для его офиса, и попросила перезвонить как можно скорее.

Не успела Эстер повесить трубку, как Грег Гэннон вышел из своего кабинета вместе с Артуром Сэлингом. Оба широко улыбались.

— Эстер, поприветствуйте, пожалуйста, нашего нового и очень важного клиента, — торжественно объявил Грег.

Подняв глаза на Артура Сэлинга, Эстер заставила себя улыбнуться. «Эх ты, бедняга», — подумала она, вставая и пожимая его протянутую руку.

В этот момент зазвонил телефон на ее столе. Эстер сняла трубку.

— Мой муж здесь? Он не отвечает на сотовый.

Памела говорила жестким высоким голосом.

— Да, здесь, — ответила Эстер и взглянула на Грега. — Это миссис Гэннон, сэр.

Грег стоял позади Артура Сэлинга. Не меняя дружелюбного тона, но с перекошенным от гнева лицом он сказал:

— Попросите мою жену подождать. Сейчас я подойду.

— Никогда не заставляйте дам ждать, — пошутил Артур Сэлинг, пока Грег провожал его к лифтам.

— Миссис Гэннон, сейчас он подойдет, — начала говорить в трубку Эстер, но ее перебили.

— Мне наплевать, подойдет он или нет. Где мои драгоценности? В квартирном сейфе абсолютно ничего нет. Что он задумал?

«Думай, прежде чем говорить», — предупредила себя Эстер.

— Возможно, он заложил драгоценности, чтобы заплатить залог за Питера, — предположила она.

— Драгоценности мои. У него много других средств.

Теперь Памела говорила визгливым голосом.

— Миссис Гэннон, ради бога, не надо со мной об этом говорить.

Эстер поняла, что разговаривает просительным тоном.

— Конечно, с вами незачем об этом говорить, Эстер, — огрызнулась Памела Гэннон. — Соедините меня с ним.

— Сейчас он придет.

Грег Гэннон поспешно вернулся в кабинет. Он выхватил трубку из рук Эстер.

— Это я взял драгоценности, — произнес он рассерженным тоном. — Ты их не увидишь, пока не дашь удовлетворительного объяснения, почему была с каким-то парнем в Саутгемптоне в субботу вечером. Но объяснения не последует, так ведь, Пэм? К твоему сведению, я не так глуп, как ты думаешь.

Шмякнув трубку на рычаг, он пристально посмотрел на Эстер.

— Знаете, я доверяю своей интуиции, — сказал он. — Это ведь вы послали то письмо. Хочу, чтобы вы немедленно уволились. Но в качестве прощального изъявления лояльности скажите правду, Эстер. Мне ждать визита Комиссии по ценным бумагам?

Эстер поднялась.

— Не понимаю, почему вам пришло в голову задать этот вопрос, мистер Гэннон. Я рада, что увольняюсь. И действительно хочу сказать кое-что на прощание. — Она посмотрела ему в глаза. — Чертовски плохо, что ни вы, ни ваш брат никогда не могли приблизиться к тому типу честных и прекрасных людей, какими были ваш отец и дядя. Им было бы стыдно за вас обоих. Спасибо за прошедшие тридцать пять лет. Должна сказать, скучать мне было некогда.

65

В понедельник в пять тридцать утра Питер Гэннон, с электронным браслетом на запястье, был освобожден из тюрьмы под залог, предоставленный Сьюзен. В присутствии Харви Рота ему были разъяснены условия временного освобождения. Ему не разрешалось покидать Манхэттен без позволения судьи и запрещалось посещать дочь в больнице.

Наконец они с Ротом оказались за воротами тюрьмы. Питер глубоко вдохнул прохладный воздух конца октября.

— Я на машине, — сказал ему Рот. — Если хотите, могу подбросить вас до дома. Полагаю, вам нужен отдых. Уверен, две последние ночи в камере не располагали ко сну.

— Я приму ваше предложение, — спокойно ответил Питер. — У меня такое чувство, что это лучшее из того, что мне будет предложено.

Водитель Рота подрулил к краю тротуара, и мужчины сели в машину. Питер выждал, пока они оказались на автостраде Уэст-Сайда, и заговорил:

— Я не уверен, что вы подходящий для меня адвокат. Мне нужен человек, который верит, что я не убийца, а у меня такое чувство, что вы как раз считаете меня убийцей. Я хочу, чтобы мой адвокат занимался не просто поиском легальных лазеек, а был готов упорно сражаться, чтобы доказать мою невиновность.

— Я предпочел бы не называться адвокатом, который занимается поиском легальных лазеек, — спокойно произнес Рот.

— Вы же понимаете, что я имею в виду. Ко мне вернулась способность мыслить более ясно. Что вы выяснили по поводу одежды, которая была на мне, когда я встречался с Рене? Есть ли на ней пятна крови? Или хоть какой-нибудь материал для анализа ДНК?

— Детектив, ведущий дело, сказал мне, что явных следов крови нет, а что касается материала для ДНК, то на выяснение потребуется некоторое время. С другой стороны, вы утверждали, будто, расставшись с ней, опасались, что вас стошнит. Но на вашей одежде не обнаружено никаких следов, указывающих на то, что в тот вечер вам было плохо.

Питер мрачно улыбнулся.

— Вы хотите сказать, что я опрятный пьяница. Давайте подумаем. Бар, где я с ней встречался, находится в районе Восьмидесятых улиц, на Йорк-авеню. Мой офис примерно в двух милях оттуда. Может быть, я пошел прямо туда и отключился. Разве такое невозможно?

— Мистер Гэннон, весьма прискорбно, что на здании вашего учреждения не установлены камеры наружного наблюдения, чтобы мы могли восстановить ход событий, — сказал Рот. — Или же они неисправны.

— Здание, в котором находится мой теперешний офис, — настоящая дыра, — согласился Питер.

— Тем не менее, — продолжал Рот, — чтобы туда попасть, нужен ключ от входной двери, а также ключ от вашего офиса. Вы предполагаете, что пошли прямо туда и, пока спали, кто-то вошел и спрятал деньги в вашем письменном столе? Не это ли вы хотите сказать? Вам не кажется, что это притянуто за уши?

— Мистер Рот, диван, на котором я спал, стоит в приемной офиса. Мой кабинет находится в соседней комнате. В нем есть отдельный вход на тот случай, если я захочу уйти, не проходя через приемную.

— Питер, давайте называть друг друга по имени. Мы ведь будем проводить вместе много времени. К чему лишние церемонии? У кого еще могли быть ключи от подъезда, офиса и вашего кабинета?

— Сьюзен может подтвердить, что я не очень организован. Я один из тех людей, которые всегда теряют ключи.

— Питер, многие люди теряют ключи. Но мало кто носит с собой подарочный пакет со ста тысячами долларов и оставляет его в вашем офисе, не говоря уже о самих деньгах, спрятанных в потайном ящике вашего стола.

Даже в полумраке автомобиля Рот заметил, как вдруг изменилось выражение лица Питера.

— Питер, — резко начал он, — подумайте, у кого был доступ к ключам и кто мог знать об этих ста тысячах долларов.

Питер не ответил. Он смотрел в окно седана, который медленно двигался в вечернем транспортном потоке.

— Дайте мне подумать, — откликнулся он.

Он понимал, что пока не может заставить себя произнести имя человека, который — он знал почти наверняка — спрятал деньги в его кабинете.

«Припоминаю, — размышлял он. — Та машина, что стояла на другой стороне улицы, когда Рене ударила меня по лицу. Она показалась мне знакомой. Рене с ним поехала бы. Если он подозревал, что она в курсе, то мог бы пообещать ей, что заплатит, чтобы молчала о его махинациях.

Мой брат Грег».

66

— Доктор Моника, еще одно, — сказала Нэн Родс. — Утром звонила Софи Рутковски. Она не захотела говорить, в чем дело, но была расстроена. Я пообещала ей, что вы позвоните, когда закончите прием больных.

— Позвоню. А вы идите домой. День был тяжелый, — ответила Моника.

Нэн только что передала ей слова Райана: «В следующий раз, когда будете лгать по просьбе доктора Фаррел…»

Она чувствовала себя подавленной и униженной, однако не была уверена, что ей хочется признаться Нэн в том, почему она избегает звонков Райана Дженнера.

Нэн хотела возразить, но, увидев выражение лица Моники, решила, что лучше оставить ее в покое. Наверное, ей нужно побыть одной. Утром, после визита в офис двух полицейских, она немедленно позвонила Джону Хартману, чтобы узнать, зачем они приходили. На выходных она не виделась с Хартманом, потому что он ездил в Филадельфию с визитом к старому другу, тоже отставному детективу.

Хартман сообщил Нэн, что предложил своему бывшему напарнику, детективу Карлу Форесту, проверить камеры наружного наблюдения, установленные на здании больницы. Оказалось, что Сэмми Барбер, выйдя из машины, пошел следом за Моникой. Потом Хартман пытался успокоить Нэн, говоря, что, по их расчетам, они его спугнули и он не станет пытаться снова на нее напасть.

— Джон, вы хотите сказать, что благодаря вам полицейские напали на след этого Барбера?

— Нэн, вероятно, они сами до этого додумались бы, — ответил Хартман. — Но как бы там ни было, вы видите доктора Фаррел по крайней мере восемь часов на дню, пять дней в неделю, а иногда по субботам. Так что вы должны охранять ее от любых подозрительных людей.

Затем Хартман предложил вместе поужинать.

— Если вы не встречаетесь сегодня с сестрами в «Ниризе».

Этого предложения Нэн ждала. Сейчас, хотя ей не хотелось оставлять Монику одну, она действительно торопилась домой, чтобы привести себя в порядок к приходу Джона.

— Ну что ж, увидимся утром, доктор Моника, — сказала она и хотела добавить: «Не забудьте закрыть за мной дверь на оба замка», однако сдержалась.

«Уверена, детективы надавали ей кучу советов», — решила она.

Оставшись одна в непривычно тихом офисе, без трезвонящих телефонов и носящихся в приемной маленьких пациентов, Моника вошла в свой кабинет, уперлась локтями в стол и уткнула лицо в ладони.

До нее начала доходить важность того, что сообщили детективы, — что за ней охотился наемный убийца. «Должно быть, за этим стоит Скотт, — подумала она. — Кто еще мог быть заинтересован в том, чтобы навредить мне? Он появился как гром среди ясного неба через несколько минут после того, как я пришла домой в четверг вечером. До чего же глупо, что я впустила его в квартиру. Может, мне повезло, что тогда он не пытался напасть на меня. Одному богу известно, как он преследовал меня после смерти папы. Звонил по двадцать раз на дню и даже ходил за мной по улицам… Из-за него я не поступила на работу в клинике в Бостоне. Мне пришлось скрыться. Ему явно нужна помощь психиатра. Но одно мне ясно. Ему не удастся выжить меня из Нью-Йорка. Я люблю нашу больницу. У меня хорошая практика. И много друзей».

Неизбежно эта мысль напомнила ей о ситуации с Райаном Дженнером.

«Почему я вела себя так глупо и даже попросила Нэн солгать? — спрашивала она себя. — Я веду себя как отвергнутая подружка, тогда как, по сути дела, у меня не было с ним ни одного свидания. Уверена, он понимает, что я не хочу никаких пересудов о нас в больнице. И он, конечно, тоже этого не хочет».

Ладно, у нее есть его домашний телефон и номер сотового. Позвонит завтра и извинится. Скажет просто, что волновалась из-за возможных слухов, но не имела права быть с ним грубой. Наверняка он окажется более великодушным, чем она сама.

Моника со вздохом выудила из кармана обрывок бумаги с телефоном Софи Рутковски, который вручила ей Нэн. Нэн говорила, что у Софи был нервный и расстроенный голос. Моника положила бумажку на стол и стала набирать номер. «Неужели она вспомнила об Оливии Морроу нечто такое, что поможет мне узнать, кто мои дед и бабушка? Нет, этого не случится».

Софи сразу же ответила на звонок. Моника почувствовала напряжение в голосе женщины, едва та пробормотала: «Здравствуйте».

— Софи, это доктор Фаррел. Что-нибудь случилось?

— Доктор, я чувствую себя воровкой. Не знаю прямо, что делать.

— Софи, неважно, что вы расскажете, я уверена, вы не воровка, — твердо произнесла Моника. — Что произошло?

— По субботам у меня есть другая работа в доме Шваба. Закончив ее, я решила пойти в квартиру миз Морроу и прибраться. У меня, конечно, есть ключ. Я знаю, что скоро туда придут посторонние люди, пожелавшие купить квартиру, или те, кто собирается купить мебель, и так далее… Я не хотела, чтобы они увидели незаправленную кровать или наволочку с пятном крови.

— Софи, вы очень добры, — заверила ее Моника. — Если вы возьмете наволочку в стирку, никто не подумает, что вы ее не вернете.

— Доктор, я не об этом. Той наволочки не было. Утром я позвонила доктору Хэдли, чтобы спросить, не он ли ее забрал.

Монику вдруг пробрал озноб.

— Что сказал доктор Хэдли?

— Он страшно рассердился. Сказал, что я не имею права вынюхивать что-то в квартире. Он велел мне оставить ключ у консьержа и предупредил, что, если я снова попытаюсь войти в квартиру миз Морроу, он добьется моего ареста за незаконное проникновение.

— Он говорил, что забрал наволочку? — спросила Моника, не в силах отделаться от видения мертвого лица Оливии Морроу с прикушенной нижней губой.

— Нет, в этом-то и дело. Если не он ее забрал, значит, кто-то другой. И если не хватает чего-то еще, могут обвинить меня, доктор. Я так нервничаю. Я пошла потому только, что хотела, чтобы дома у миз Морроу было все как полагается. Но видите, я все-таки кое-что взяла и повернула ключ в замке. Не знаю, что мне теперь делать.

— Что же вы взяли, Софи?

— Я взяла подушку со следами крови — ту самую, на которой была розовая наволочка. Я ведь знала, что миз Морроу не захотела бы, чтобы кто-нибудь ее увидел. Кровь всегда проступает на ткани подушки.

— Софи, — быстро проговорила Моника, — вы эту подушку выбросили?

— Нет, принесла домой, доктор.

— Софи, это очень важно. Положите подушку в пластиковый пакет и спрячьте. Не говорите никому, особенно доктору Хэдли, что она у вас. Нет, лучше так. Скажите мне свой адрес. Прямо сейчас я приеду к вам на такси и заберу ее.

— Доктор, зачем вам понадобилась испачканная подушка? — изумилась Софи.

— Софи, честно говоря, сейчас не могу вам ответить. Просто я должна выяснить сама. Пожалуйста, поверьте мне.

— Конечно, доктор. У вас есть ручка? Запишите мой адрес.

Полтора часа спустя, совершенно позабыв об ужине, Моника держала испачканную подушку руками в перчатках над двумя подушками, положенными на ее кровати так же, как лежали подушки под головой Оливии Морроу.

«Я что, схожу с ума или же пятно могло попасть на это место только единственным способом? Но кому понадобилось душить подушкой умирающую женщину?»

Моника положила подушку обратно в пластиковый пакет. «Поговорю с приятелем Нэн Джоном Хартманом, — решила она. — Он наверняка подскажет, что делать. Возможно ли, чтобы кто-то из этого дома пробрался в квартиру Оливии Морроу, скажем, с целью ограбления и она в этот момент проснулась? Почти всем было известно, что она умирает. Но тогда почему доктор Хэдли так рассердился на Софи? Из всех людей именно он должен был постараться выяснить, не ведется ли здесь нечестная игра… Завтра принесу подушку в офис и скажу Нэн, чтобы попросила Хартмана зайти ко мне после работы».

Приняв такое решение, Моника собралась не откладывая позвонить Райану. Набрав номер, она услышала его голос: «Извините, что не смогу вам ответить. Оставьте свой номер, и я перезвоню».

«Не собираюсь извиняться перед автоответчиком, — подумала она. — Он, вероятно, ужинает со своей девушкой, так что не стану тревожить его по сотовому. Ну ладно». Она пошла на кухню, открыла холодильник и с досадой поняла, что сможет приготовить только омлет, поскольку на выходных не была в магазине.

Потом вдруг в голову ей пришла пугающая мысль. Верхний свет на кухне был включен, а это означало, что, если кто-то шныряет по заднему двору, он может увидеть ее через стеклянные панели в верхней части двери. «Нужно закрыть дверь плотными жалюзи, — подумала она, — а пока занавешу ее чем-нибудь». Чувствуя себя в осаде, она пошла в гостиную и взяла с дивана плед.

Принеся плед на кухню, она вспомнила, с какой нежностью Скотт Альтерман укутывал ее этим пледом, когда примчался к ней, дрожащей и напуганной, едва избежавшей смерти.

67

Во вторник утром Тони Гарсия, полный радостного ожидания, сидел в приемной доктора Клейтона Хэдли. Когда вчера Гарсия позвонил доктору, тот был очень любезен. Узнав, что Тони хочет купить автомобиль Оливии Морроу, Хэдли спросил, знает ли он, что этому «кадиллаку» десять лет. Тогда Гарсия предложил заплатить балансовую стоимость наличными, и Хэдли сразу согласился.

— Доктор сейчас освободится, — сказала секретарша, дружелюбно улыбаясь молодому человеку в униформе шофера, который, вероятно, неловко себя чувствовал по соседству с хорошо одетой парой, также ожидавшей доктора.

— Большое спасибо, — сказал Тони.

«Никак не могу поверить, до чего мне повезло, — думал он. — Вчера, когда я спросил доктора, можно ли сразу купить машину, не дожидаясь оформления документов о передаче собственности, он пошел мне навстречу. Думаю, дело в том, что я рассказал ему, как мы чуть не погибли на дороге, когда наша старая машина заглохла в плотном потоке. Но он сказал, что месяц подходит к концу и нет смысла тратить деньги на оплату гаража в доме миз Морроу».

— Теперь можете войти, мистер Гарсия, — сказала секретарша. — Доктор ждет вас во второй комнате справа.

Тони вскочил.

— Спасибо.

Секретарша уверила супружескую пару, ожидающую в приемной, что доктор освободится через несколько минут.

Тони быстрыми шагами вошел в кабинет доктора Клея Хэдли. «Надо же, он необычно полный для кардиолога, ведь они сами настаивают на том, что лишний вес вредит сердцу», — была первая мысль Тони, но она вскоре улетучилась.

— Большое спасибо, доктор Хэдли. Это очень важно для меня и моей семьи. Не могу передать, как сильно я испугался, когда моя машина неожиданно заглохла в транспортном потоке. Но не буду занимать ваше время. Я принес наличные. Мне одолжил их свояк, он крупный предприниматель.

Вчерашний телефонный звонок Софи Рутковски слишком подействовал на Клея Хэдли. Он запаниковал и теперь корил себя за это. Надо было сказать, что он отдал наволочку в стирку. Его мучила мысль, заметила ли она пятно крови на самой подушке. Но спрашивать об этом было нельзя, иначе это могло привлечь внимание Софи.

«Пусть скорее забирает чертову машину», — в нетерпении думал он, заставляя себя улыбнуться Тони, который протягивал ему шесть пачек стодолларовых купюр, по десять купюр в пачке.

— Всего шесть тысяч долларов, — сказал Тони. — Доктор, я очень благодарен вам за то, что вы позволили мне сразу забрать машину. Бабушка моей жены Розали живет в Нью-Джерси и очень ждет приезда Рози. Без машины это было бы невозможно.

Клей Хэдли поднял руку, останавливая поток слов.

— Тони, у меня есть ваш номер. Я сообщу вам, когда мы завершим оформление документов. Моя секретарша позвонила в гараж и выяснила, что вы можете забрать машину сегодня же. Служащие гаража осмотрели ее, но не нашли никаких личных вещей. Страховка и регистрация находятся в бардачке. Конечно, раз мы официально оформляем собственность на вас и даем вам соответствующий документ, вы получите новую карточку регистрации и страховку. Вот квитанция на оплату.

— Спасибо, доктор. Огромное спасибо.

Тони направился к двери и дошел уже до стола секретарши, но потом в нерешительности повернул назад. «Интересно, там ли еще сумка, которую миз Морроу попросила меня накрыть одеялом? — мелькнуло у него в голове. — Я затолкал ее довольно глубоко. Служащие гаража могли ее не заметить. Может, сказать об этом доктору?»

Секретарша увидела, что он повернулся.

— Мистер Гарсия, — твердо произнесла она, — к сожалению, я не могу больше заставлять ждать пациентов. Думаю, доктор уже пошел в комнату для осмотра.

Смутившись, Тони пробормотал:

— Конечно. Прошу прощения.

Проходя через приемную, он подумал: «Если эта сумка все еще там, я пошлю ее содержимое по почте доктору Хэдли. И вообще, надо было подумать об этом раньше, а не докучать ему сейчас».

68

Во вторник утром детективы Барри Такер и Деннис Флинн сидели в кабинете главы департамента Джека Стэнтона и, прихлебывая кофе, обсуждали с ним дело. Прошло пять дней с тех пор, как было обнаружено тело Рене Картер.

— Что-то не складывается, — сказал Такер шефу. — У Гэннона был мотив, возможности и очень удобная временная потеря памяти. Не говоря уже о ста тысячах долларов, спрятанных в ящике стола в его офисе.

— И что же не складывается? — спросил Стэнтон.

— Мы опросили троих постоянных клиентов, сидевших в баре, где встречались Картер и Гэннон. Двое из них вспомнили, что парочка ссорилась, но они не знают, по какому поводу. Оба заметили, как Картер вышла из бара, а следом за ней Гэннон.

— Третий свидетель, с которым мы беседовали, сказал интересную вещь, — добавил Деннис Флинн. — Он утверждает, что вышел из бара минутой позже и видел, как мужчина — по его мнению, Гэннон — шел один по Йорк-авеню.

— А это согласуется с тем, что сказал Гэннон, — заметил Такер. — Этот парень клянется, что не видел Картер, что она уже уехала.

— Насколько можно доверять этому свидетелю? — спросил Стэнтон.

— Он инженер. Постоянный, но мало пьющий клиент. Не имеет никакого отношения к участникам этой истории. Никакого корыстного интереса. Хотя он не на сто процентов уверен, что видел Гэннона, дайте ему выступить в качестве свидетеля, и этого будет более чем достаточно, чтобы присяжные засомневались. — Барри Такер уставился в свою чашку кофе, жалея, что положил слишком много сахара. — Если этот парень прав, Картер, должно быть, уехала на машине, — сказал он. — Но на какой машине? Чьей машине? «БМВ» Питера Гэннона неделю не выезжала из гаража. Мы проверили гаражный журнал. Кроме того, мы прошлись по салону чуть ли не с микроскопом. Никаких следов Картер.

— У нее был с собой тот тяжелый подарочный пакет, — сообщил Флинн. — Есть вероятность, что, если Гэннон действительно оставил ее, она села в такси или к одному из частников. Мы проверили все лицензированные такси — она не садилась ни в одно из них. Если же она поехала с бомбилой, то что же предстало перед глазами шофера? Красивая, хорошо одетая крошка, которая, если верить словам няни, носила дорогие украшения. Мы оба знаем, что могло случиться.

— Украшения пропали, сумка тоже. Предположим, таинственный шофер ее убил, — размышлял Такер. — Почему же он в конце концов отправился в офис Гэннона и спрятал там наличку? Зачем ему возвращать эти деньги? И самое главное, как он попал в офис? И где более суток прятал тело, прежде чем засунуть его в мусорный пакет и запихнуть под парковую скамью? Все это лишено смысла.

Стэнтон откинулся в кресле.

— Давайте рассмотрим такой сценарий. Кто-то поставил машину у бара, поскольку знал, что Гэннон встречается там с Картер. После того как Гэннон ушел прочь, этот человек предложил Картер ее подвезти. Она была неглупой. Вряд ли она села бы в машину с незнакомым человеком.

Такер кивнул.

— К этому-то я и веду. И вот еще что. Отпечатки пальцев Питера Гэннона были найдены на деньгах и пакете, но на ящике с двойным дном, где были спрятаны деньги, их не обнаружили. Выходит он был достаточно умным или достаточно трезвым, чтобы прятать деньги, надев перчатки, но при этом достаточно глупым, чтобы выбросить пакет в корзину для мусора, где его мог увидеть любой?

Зазвонил телефон Такера. Он взглянул на определитель номера.

— Это из лаборатории, — сказал он, затем спросил в трубку: — В чем дело? О! Благодарю за быструю работу. — Он захлопнул сотовый. — В лаборатории закончили анализ одежды, которая в тот вечер была на Гэнноне, и одежды, в которой была найдена Картер. На его одежде не найдено никаких следов крови, волос или ниток с одежды Картер. И никаких его следов на ее одежде.

Перед приездом Такера и Флинна Стэнтон изучал досье Гэннона. Сейчас он зачитал вслух одну из страниц.

— В соответствии с заявлением Питера Гэннона он просил у фонда Гэннона ссуду в миллион долларов для того, чтобы откупиться от Рене Картер, но члены правления выдали ему лишь сто тысяч. Это означает, что члены правления были в курсе требований Рене. Мы оба знаем, что некоторые из таких семейных фондов довольно шаткие. Я бы хотел, чтобы на следующем этапе вы поговорили с этими людьми.

Такер кивнул и, поднявшись, потянулся.

— Я начинаю думать, что мне следует подключиться к команде, занимающейся защитой Гэннона, — сказал он. — Потому что сейчас мы практически это и делаем.

Пока они с Флинном пробирались через шумный офис к своим столам, мимо прошел молодой следователь.

— Барри, ты неплохо смотришься на третьей странице «Ньюс», — заметил он. — Моя девушка говорит, что ей нравится твоя кривая улыбочка.

— Моей жене тоже, — откликнулся Барри. — Но, судя по тому, как разворачивается дело, ей не придется часто видеть эту улыбку.

69

Измученный физически и морально, Питер Гэннон крепко спал в ночь с понедельника на вторник. Во вторник утром, впервые за несколько дней чувствуя бодрость и ясность мыслей, он принял душ, побрился, надел брюки защитного цвета и спортивную рубашку с длинными рукавами, которая скрыла бы электронный браслет.

Сильно проголодавшись, он приготовил себе яичницу с беконом, тост и кофе. Перед тем как сесть за стол, он открыл дверь, чтобы взять газеты — обычно их доставляли к семи часам утра. Газет не было, и он позвонил консьержу, чтобы прислали.

Мужчина говорил извиняющимся тоном.

— Мистер Гэннон, мы не знали, что вы дома.

«То есть что я вышел из тюрьмы», — подумал Питер.

— Сейчас пришлем наверх, сэр.

«Интересно, что пишут обо мне сегодня?» — спрашивал себя Питер. Когда принесли газеты и он открыл «Пост», то увидел на первой странице фотографию грустной маленькой девочки, стоящей в кроватке. Заголовок гласил: «БРОШЕННОЕ ДИТЯ ЛЮБВИ ПИТЕРА ГЭННОНА».

Питер тяжело опустился в кресло и долго смотрел на фотографию. Широко распахнутые печальные глаза дочери, казалось, глядели на него с укором. Он заставил себя прочитать статью, в которой со зловещими подробностями рассказывалось про обнаружение тела Рене, о его аресте и о том, что у Рене нет известных родственников, а также о том, что уже поступили десятки звонков от людей, желающих удочерить маленькую Салли.

— Они ее не получат, — вслух произнес Питер, отбросив газету. — Никто ее не получит.

Был только один человек, к которому он мог обратиться за помощью. Набрав номер сотового Сьюзен, он застал ее в офисе.

— Сьюзен, ты видела фотографию ребенка на первой странице «Пост»?

— И не только в газете, — тихо сказала она. — Я навещала Салли в больнице. Питер, я иду на совещание. Через пару часов могу заскочить к тебе домой. Мне надо с тобой поговорить.

Дожидаясь ее, Питер продолжил дело, которым занимался в субботу утром, перед тем как его арестовали. Он разложил по ящикам их содержимое, разбросанное по гостиной, завершил развешивание картин, поправил шкафы и расставил прочую мебель по местам.

Когда они со Сьюзен развелись, он, позволив себе еще одно сумасбродство, два года жил с Рене в апартаментах отеля «Пьер». Когда они расстались, он купил себе эту квартиру и нанял дизайнера для ее оформления.

«Но я не поступил с ней по-свински. Я дал ей сумку с деньгами. По крайней мере, хоть в чем-то я стал расчетливым. Расчетливым? А затем деньги других людей потратил на постановку двух абсолютно провальных мюзиклов».

Был почти полдень, когда Питер решил, что теперь квартира в порядке. Снедаемый тревогой, он не мог усидеть на месте, подошел к окну и посмотрел вниз на оживленный перекресток. «Что мне теперь делать? Показать пальцем на Грега? Сообщить полицейским, что у него была причина убить Рене Картер? Если я скажу, что он мог узнать о моей неосторожности — о том, что я проболтался Рене о его участии в инсайдерских сделках, им не только заинтересуется федеральная прокуратура. На него падет подозрение в убийстве. Но ведь у Грега не больше мотивов убить Рене, чем у меня. Нельзя пытаться спасти себя, подставляя его. Он мой старший брат. Человек, который хотел, чтобы я добился успехов в театре. Человек, который всегда откликался на мои просьбы о выделении грантов на театральные проекты. Должен найтись другой способ доказать мою невиновность, не причиняя вреда Грегу».

И все же нежелательные воспоминания теперь не выходили у него из головы.

«Действительно, в тот вечер я пошел пешком в офис. Мне хотелось подышать свежим воздухом. Я понимал, что сильно пьян. На другой стороне улицы, напротив бара, стояла машина. Теперь я четко это вспоминаю. И я знаю, чья это была машина: Грега. И что же мне с этим делать?»

Прозвучал входной звонок.

— Пришла миссис Гэннон, — объявил швейцар.

— Пригласите ее наверх, — сказал Питер, поспешив к входной двери.

70

Детективы Карл Форест и Джим Уилан сошлись на трех вариантах. Первый состоял в том, что если Скотт Альтерман нанял Сэмми Барбера убить или покалечить доктора Монику Фаррел, то Барбер сообщил об этом в полицию и Альтерман исчез. Второй вариант: Сэмми Барбер нанял одного из своих подельников-головорезов избавиться от Альтермана на тот случай, чтобы, если Альтермана арестуют, он не мог бы сдать Сэмми. И наконец, третий вариант заключался в том, что, наняв Сэмми, но убоявшись унижения и тюрьмы, Альтерман покончил жизнь самоубийством.

Во вторник утром Форест и Уилан отправились домой к Скотту Альтерману и с сожалением узнали, что он отсутствует с субботнего вечера, когда вышел из дома, одетый в деловой костюм с галстуком.

— Он был в отличном настроении, — сообщил консьерж. — Я спросил, не надо ли вызвать такси, но он сказал, что ему недалеко, так что он пойдет пешком.

Следующий визит они нанесли в его новый офис престижной юридической фирмы «Уильямс, Армстронг, Фиске и Конрад».

— Мистер Альтерман начал работать у нас только на прошлой неделе, — сказала его секретарша. — В субботу он оставил сообщение на моем офисном телефоне, просил меня заняться в понедельник поисками сведений о происхождении Оливии Морроу, умершей на прошлой неделе.

Форест записал у себя имя.

— Вы имеете представление, зачем он вас об этом просил?

— Не совсем, — ответила секретарша. — Но думаю, это может иметь отношение к доктору Монике Фаррел. Возможно, вы слышали. Это молодая женщина, которую едва не сбил автобус.

— Доктор Моника Фаррел. — Карл Форест постарался сохранить невозмутимое выражение лица и спокойный тон. — Да, я слышал о ней. Что дает вам основание считать, что мистер Альтерман был каким-то образом связан с недавно умершей Оливией Морроу?

— На прошлой неделе мы разговаривали в офисе о таких вот психически неуравновешенных типах, не желающих принимать лекарства и нападающих на невинных людей вроде той молодой докторши. Мистер Альтерман сказал, что знаком с доктором Фаррел, и, разумеется, мы стали спрашивать его о ней.

— Что же рассказал мистер Альтерман?

— Он сказал, она не знает, что является наследницей состояния, но он собирается это доказать.

— Что-что он сказал? — переспросил Форест, а Джим Уилан уставился на секретаршу. — Как же вы прореагировали на это?

— Да никак. Мы подумали, он шутит. Не забывайте, мы ведь почти не знаем мистера Альтермана. Он начал работать в нашей компании неделю назад.

— Конечно. Позвоните мне, пожалуйста, сразу же, как он объявится.

Форест и Уилан вместе спускались на лифте. Они выходили из здания, когда Форест почувствовал слабую вибрацию сотового, лежащего в нагрудном кармане. Звонили из участка.

Послушав, он ответил:

— Ладно, встретимся около морга. — Стоя в лучах солнечного света и обвеваемый свежим ветерком октябрьского утра, он объяснил Уилану: — Только что из Ист-Ривер выловили тело. Если бумажник со всеми документами принадлежит этому человеку, мы можем прекратить поиски Скотта Альтермана.

71

Во вторник утром, без пяти одиннадцать, Моника Фаррел в сопровождении членов правления больницы Гринвич-Виллидж вошла в просторный вестибюль центра «Тайм-Уорнер» и поднялась на лифте на тот этаж, где располагались офисы фонда Александра Гэннона и инвестиционной фирмы Гэннона.

Джастину Бэнксу, председателю правления, как и Роберту Гудвину, исполнительному директору, было лет по шестьдесят. Оба они поддерживали Монику в ее желании сделать больницу первоклассным медицинским центром. За сто лет своего существования больница превратилась из маленькой местной лечебницы на двадцать коек во внушительное учреждение, отмеченное наградами.

Как любил повторять Джастин Бэнкс, «по крайней мере половина населения Гринвич-Виллиджа впервые увидела свет в нашей больнице». Теперь же назрела необходимость в первоклассном педиатрическом центре, для которого на официальном ужине полтора года назад Грег и Памела Гэннон пообещали под фанфары пятнадцать миллионов долларов.

Когда они вошли в приемную, секретарша пригласила их подождать в конференц-зале, предложив кофе. Бэнкс и Гудвин отказались, но Моника согласилась.

— Утром я не успела выпить обычную вторую чашку, — с улыбкой объяснила она. — У меня были ранние пациенты, и я торопилась.

Была еще одна причина, почему она не успела выпить вторую чашку кофе. Предполагая, что Райан уже встал, она в семь часов позвонила ему на сотовый. Он уверил ее, что не только встал, но уже готов ехать в больницу. Собравшись с духом, она сказала:

— Райан, я должна извиниться. Я обращалась с тобой ужасно грубо.

— Ты явно злилась на меня, — сказал он. — Но я вполне понимаю, что ты не хочешь сплетен.

— Ты, наверное, тоже.

Она не собиралась это говорить.

— На самом деле я не стал бы возражать.

«И я снова разозлилась, — поблагодарив секретаршу за кофе, вспомнила Моника. — Я сказала, что это нечестно по отношению к его девушке».

— Моей девушке! — воскликнул он. — О чем ты говоришь?

— Когда я позвонила тебе в четверг вечером, чтобы объяснить, почему не вернулась в кабинет, чтобы взять для тебя медкарту…

— Куда ты звонила в четверг вечером?

— К тебе домой. Женщина объяснила мне, что ты дома, но переодеваешься. Я предполагала, она передаст тебе мои слова.

— О господи, я мог бы догадаться! Видишь ли, Моника…

Выслушав сердитое, но столь желанное объяснение Райана, Моника почувствовала, что у нее словно гора упала с плеч. Райан собирался вечером зайти к ней в кабинет. «Еще я покажу ему подушку и узнаю, что он об этом думает».

Ее озадачили последние его слова, но, произнося их, он смеялся:

— Ладно, Моника, нам обоим надо сдвинуться с мертвой точки. Перед тем как я съеду с этой квартиры, у меня есть еще одно дело.

Когда Моника спросила его, что он имеет в виду, он сказал, что ему придется выбросить остатки лазаньи, и добавил:

— При встрече объясню, что имел в виду.

На работе она успела переодеться в костюм, потому что вечером они собирались на ужин.

— Моника, — сказал Джастин Бэнкс, — я не силен в комплиментах, но сегодня вы выглядите просто потрясающе. Вам необычайно идет синий цвет.

— Спасибо. Этот костюм — на сегодня моя единственная осенняя покупка.

Роберт Гудвин посмотрел на часы.

— Десять минут двенадцатого. Надеюсь, эти люди скоро появятся с чеком для нас. У них должно было остаться немного денег. Вы только посмотрите, какая тут роскошь внутри. Я случайно узнал стоимость аренды этого здания.

Они услышали приближающиеся шаги. Через минуту в комнату вошли три человека. Моника с изумлением узнала в одном из них доктора Клея Хэдли. Она догадалась, что он в той же степени изумлен, что и она. Второго, Грега Гэннона, она как-то видела на ужине по случаю объявления гранта. Третьего мужчину представили им как доктора Дугласа Лэнгдона.

— Доктор Хэдли и доктор Лэнгдон — члены правления, — объяснил Гэннон. — Моя жена сегодня не может присутствовать. Уверен, вы знаете, почему нет моего брата. Так что мы в неполном составе.

Гэннон уселся во главе стола с торжественным выражением на лице.

— Давайте не будем терять время, — сказал он. — Дело в том, что на этот раз мы просто не в состоянии выделить грант, обещанный в прошлом году. Нет нужды говорить вам, насколько серьезной была и остается экономическая ситуация. Подобно многим другим фондам, мы стали жертвами большой аферы, финансовой пирамиды Понци, о которой несколько месяцев подряд писали в газетах.

— Я очень внимательно следил за историей с пирамидой Понци, о которой вы говорите, — резко произнес Гудвин. — Фонд Гэннона не был в это вовлечен.

— И мы не хотим, чтобы подобное случилось, — ответил Грег Гэннон не менее резким тоном. — Другое направление нашего бизнеса — моя инвестиционная фирма. Я не могу допустить, чтобы мои клиенты беспокоились, что потеряют деньги. За многие годы фонд Гэннона раздал миллионы. Наша щедрость исключительна, но теперь средства кончились. Фонд будет закрыт. Мы не можем выполнить наше обязательство в отношении вас.

— Мистер Гэннон, — произнес Джастин Бэнкс нарочито медленно. — Вы очень богатый человек. Не могли бы вложить собственные деньги в педиатрическое отделение больницы? Уверяю вас, необходимость в нем весьма велика.

Грег Гэннон вздохнул.

— Мистер Бэнкс, если половине из числа очень богатых людей пришлось бы честно открыть свои активы, обнаружилось бы, что дом стоимостью десять миллионов приобретен по ипотеке в девять миллионов, а яхта, как и автомобили, взяты напрокат. Я не говорю, что это мой случай, но скажу, что уже инвестировал персонально несколько наших действующих проектов. Вы для вашего педиатрического центра еще пальцем о палец не ударили. С другой стороны, несколько кардиологических исследовательских центров и центров психического здоровья будут получать дополнительное финансирование до тех пор, пока их не объединят с другими аналогичными структурами. Я позабочусь о них, но не могу сделать больше.

Все время, пока говорил Грег Гэннон, Моника наблюдала за Клеем Хэдли. Его лицо блестело от пота. Губа подергивалась от нервного тика, которого она не заметила, когда они встретились в квартире Оливии Морроу. Подозрение, что он мог быть причиной смерти Морроу, перерастало в уверенность. Но почему?

Дуглас Лэнгдон. Ее заинтересовало, в какой области медицины он работает. Очень и очень привлекательный. Гладкий и лоснящийся. Его лицо выражало явно притворную озабоченность происходящим. Ему на все наплевать, подумала она. Насквозь фальшивый.

«Где же мы теперь возьмем денег на педиатрический центр?» — спрашивала она себя, когда Грег Гэннон поднялся, давая понять, что совещание окончено.

— Дуг, Клей, подождите здесь, — сказал он.

Строгий тон указывал на то, что это приказ.

Оба начали вставать, но сразу сели. Моника, Бэнкс и Гудвин проследовали за Грегом Гэнноном в приемную. И там она увидела его: портрет доктора Александра Гэннона. Замерев на месте, она уставилась на картину. «Это папа, как он выглядел перед болезнью», — не веря своим глазам, думала она. Наверное, он специально позировал для портрета. Седые волосы, красивые, утонченные черты, голубые глаза — все точно такое, как на фотографии, которую она носила в бумажнике. Даже выражение глаз Алекса Гэннона — мудрое и доброе — очень напоминало выражение глаз ее отца.

— Это мой дядя, — проследив за взглядом Моники, объяснил Грег Гэннон. — Возможно, вы знаете, что изобретенные им протезы применяются по всему миру. Это его последний портрет. Раньше он висел в нашем доме в Саутгемптоне, но в прошлом году я решил, что лучше перевезти его сюда. Очень хороший портрет.

— Великолепный, — согласилась Моника и сжала губы. — Засунув руку в карман, она немного отошла в сторону. — Извините, — пробормотала она, вынула сотовый и, открыв его, притворилась, что отвечает на звонок.

На самом деле она сфотографировала портрет.

«Неудивительно, что Скотт все время говорил о поразительном сходстве папы с Александром Гэнноном. Поскорей бы удалось сравнить их портреты».

— Очень жаль, что фонд Гэннона закрывается, — сказал Джастин Бэнкс. — Уверен, доктор не допустил бы, чтобы вы так грубо нарушили обязательство в отношении больницы «Гринвич-Виллидж». Прощайте, мистер Гэннон. Не трудитесь нас провожать.

72

Во вторник утром Эстер Чемберс, не привыкшая долго сидеть за завтраком, взглянула на часы и увидела, что пора готовиться. Четверть одиннадцатого, а в одиннадцать к ней домой должен был прийти Томас Десмонд из Комиссии по ценным бумагам и биржам.

Она позвонила ему накануне вечером, но он не ответил, и она, не вдаваясь в детали, просто оставила сообщение о том, что ее уволили и что она хочет с ним поговорить. Через час Десмонд перезвонил и сказал:

— Если одиннадцать часов завтра вас устраивает, я буду у вас.

Нервничая при мысли, что придется рассказать Десмонду о своей авантюре с попыткой предупредить Артура Сэлинга об инвестировании его денег, в результате которой Грег ее уволил, Эстер приняла душ и оделась. Она надела кардиган и брюки, а не один из своих деловых костюмов приглушенных тонов. «Сегодня первый день моей новой жизни, что бы это ни значило», — подумала она.

Консьерж объявил о приходе Десмонда ровно в одиннадцать часов. После того как они обменялись приветствиями и он отклонил ее предложение выпить кофе, Десмонд перешел к делу.

— Что-то могло ускорить ваше увольнение? Гэннон подозревал, что ведется расследование?

Эстер глубоко вздохнула.

— Вам это не понравится, мистер Десмонд, но вот что случилось. — Она подробно объяснила ему, почему решила предупредить Артура Сэлинга. — Это как смотреть на ягненка, которого ведут на заклание. Неудивительно, ведь ему было вверено все. Едва он прибрал к рукам все семейные деньги, ему не терпелось инвестировать их с помощью кого-нибудь вроде Грега, который обещал, что сможет удвоить или утроить капитал. У мистера Сэлинга пять взрослых детей и одиннадцать внуков. Извините, но знать, что если деньги окажутся в руках Грега, то они пойдут на уплату другим инвесторам, чьи средства Грег потерял в том последнем хеджевом фонде, — это уж слишком.

— Понимаю, — сказал Десмонд. — В самом деле.

— Тогда отвечу на ваш вопрос. Когда Грег сказал мне, что, по его мнению, именно я послала предупреждение Артуру Сэлингу, он спросил меня также, проверяя мою лояльность, ведет ли Комиссия расследование по его делу.

— И что вы ему ответили? — быстро спросил Десмонд.

— Я задала встречный вопрос: почему он об этом спрашивает?

Десмонд одобрительно кивнул.

— Хороший ответ, и, пожалуйста, не смущайтесь, что пытались предостеречь Артура Сэлинга. Кто знает, возможно, передача его портфеля ценных бумаг еще не завершилась, так что ему повезет. Сегодня мы арестуем Грега Гэннона. Теперь, когда он подозревает, что мы за ним следим, он не станет заниматься инсайдерскими сделками.

— Вы сегодня арестуете Грега? — печально спросила Эстер.

— Да. Честно говоря, я не должен был вам это сообщать, но я хотел, чтобы вы знали, что деньги Артура Сэлинга пока, вероятно, целы.

— Я никому об этом не скажу, — пообещала Эстер. — Все это кажется совершенно невероятным. Питера Гэннона обвиняют в убийстве бывшей любовницы. Его ребенок в больнице, никому не нужный. А вот его бывшая жена просто сокровище. У Грега Гэннона была замечательная жена и двое прекрасных сыновей, а он бросил их ради такой охотницы за деньгами, как Памела. Теперь, из того, что вчера днем происходило в офисе, он догадался о ее связи на стороне. Вы думаете, Памела останется с ним, когда его арестуют? Да ни за что на свете!

Десмонд поднялся, чтобы уйти.

— К несчастью, в нашей работе мы постоянно встречаемся с такими вещами. Мы свяжемся с вами снова, миз Чемберс. Дружеское предостережение: не жалейте Гэннонов. Они сами виноваты в собственных бедах. И принесли много бед другим людям.

Только после ухода Десмонда Эстер сообразила, что надо было проверить, не ответила ли ей Диана Блаувелт, дизайнер, для которой она послала сообщение в Париж. Она набрала номер своего телефона в офисе, надеясь, что никто не прослушал ее автоответчик. Но если Блаувелт и оставила сообщение, оно было стерто.

«Надо разузнать, — подумала Эстер. — Адвокат Питера сказал, что это очень важно».

Она еще раньше записала парижский номер дизайнера в свою записную книжку. В Париже сейчас была половина шестого вечера, и она надеялась застать Диану.

Она услышала в трубке сонное «алло». «О, ради бога, — подумала Эстер, — только не надо практиковать на мне французский».

— Диана, — извиняющимся тоном сказала она, — простите, если разбудила вас, но мне очень важно с вами поговорить. Я посылала вам сообщение, но пока не получила ответа. Вы помните что-нибудь о том столе, в котором был ящик с двойным дном?

— О, это вы, Эстер. Не беспокойтесь, что меня разбудили. Я иду на ужин и решила перед этим полчасика поспать. Конечно, я помню этот письменный стол. Я звонила вчера, уже после вашего ухода из офиса, и сказала Грегу Гэннону, что купила два таких стола.

— Два? — воскликнула Эстер.

— Да, один для Питера и один для доктора Лэнгдона. Я так и не увиделась с Питером и не показала ему двойное дно большого ящика, но показывала его доктору Лэнгдону. Он велел отправить свой стол в кабинет, где принимает больных, а не в офис фонда.

— Вы уверены, Диана?

— Абсолютно. Я сказала Грегу Гэннону, что его жена может подтвердить мои слова. Когда я показывала доктору Лэнгдону тайник в столе, там была Памела.

Потрясенная Эстер осознала возможные последствия только что услышанного. Диана, на секунду замявшись, добавила:

— Эстер, из слов Грега я поняла, что вы уволились. Хочу вас спросить. Вам не кажется, что Памела Гэннон и доктор Лэнгдон много лет подряд обманывали Грега Гэннона?

73

Сьюзен никогда не была в квартире Питера. Теперь, входя в гостиную, она с интересом осматривалась по сторонам. С легкой улыбкой она сказала:

— Мне нравится, как ты здесь все устроил. У тебя всегда был хороший вкус.

— Какой бы хороший вкус у меня ни был, когда дело касается обустройства дома или всего остального, я обязан этому женщинам — моей матери и тебе. — Он глубоко вздохнул и сказал ей то, что занимало его мысли с того мига, когда он увидел снимок Салли. — Сьюзен, я знаю, что ты думаешь обо мне как об отце, но сейчас умоляю помочь мне в качестве моего адвоката. Мне нужна моя дочь. Конечно, я никогда ее не видел, но когда мы с ее матерью расстались, я дал Рене два миллиона долларов, чтобы она имела возможность обратиться к лучшим врачам во время беременности и потом уже не беспокоила меня. Мне сказали, что Салли собираются удочерить ответственные люди, и в то время это показалось мне разумным.

«Почему у меня хватило наглости решить, что Сьюзен поможет мне в этой ситуации?» — спрашивал себя Питер, пытаясь оправдать свое равнодушное отношение к ребенку. Тем не менее он настаивал на своем.

— Я бы продолжал материально поддерживать мою дочь. Ты знаешь, мы поссорились с Рене не из-за этого, а из-за того, что она могла навредить Грегу своей излишней осведомленностью.

Она спокойно смотрела на бывшего мужа.

— К чему ты клонишь, Питер?

— Мне нужна Салли. Я не убивал ее мать. Не могу примириться с мыслью, что ребенок окажется в приюте. Меня обвиняют в преступлении, но еще не вынесли приговор. Какое право имеют они говорить, что мне нельзя ее навещать?

— Питер, ты серьезно? Ты хочешь не только видеть Салли, но и оформить опеку над ней?

— Да.

— Питер, тебя собираются судить за убийство. Ни один судья не даст тебе сейчас опекунства. И я очень сомневаюсь, что тебе разрешат даже посещение под надзором, поскольку ты ни разу не видел ребенка.

— Не хочу, чтобы моя дочь была в приюте. Сьюзен, должен найтись способ исправить это. Посмотри на ее снимок. Господи, у нее такой несчастный вид. — Питер почувствовал, как слезы подступают к глазам. — Я найду хорошую няню и уговорю судью разрешить мне взять ребенка. Суд может состояться через год или позже. Ты ведь знаешь эту судебную систему. У меня никогда не было проблем, даже в детском возрасте, как бывает у мальчишек. Сьюзен…

— Ну перестань, перестань, — мягко сказала она. — Питер, есть другое решение, которое наверняка не вызовет возражений у судьи. Я хочу взять опекунство над Салли.

Питер уставился на Сьюзен.

— Ты хочешь быть опекуном Салли?

— Да, хочу. Она чудная маленькая девочка, и очень больно видеть, как ей не хватает любви. И, Питер, она такая умненькая. Думаю, няни по меньшей мере ей читали, потому что она узнает слова в книжках, которые я принесла.

— Сколько раз ты ее видела, Сьюзен?

— Дважды. Медсестры позволили мне вынуть ее из кроватки и подержать на руках. Газетный фотоснимок не слишком удачный. Она такая красивая! Твоя копия.

— Ты бы приняла моего ребенка?

— Питер, похоже, ты забыл, что все двадцать лет нашего брака я хотела ребенка больше всего на свете. И все еще хочу. Когда я была в больнице, туда пришла Кристина Джонсон, молодая няня. Возможно, она спасла жизнь Салли, срочно приехав с ней в больницу. Чувствуется, что малышка привязана к Кристине. Она ей так хорошо улыбается. Кристина с удовольствием присмотрит за Салли, пока я на работе. Проблем с помещением тоже не будет. Как ты знаешь, у меня в квартире три спальни.

«Мы купили эту квартиру через пару лет после свадьбы, — вспомнилось Питеру. — Сьюзен была беременна, и нам нужно было больше места. Потом три раза подряд у нее случались выкидыши. Это совершенно подкосило ее, но она говорила, что мы по-прежнему принадлежим друг другу. Так что мы остались в этой квартире. А потом я ушел от нее».

— Ты думаешь, что сможешь немедленно оформить опекунство и не придется отправлять ее в приют? — дрожащим голосом спросил Питер.

— Пока Салли еще не выписали из больницы, я подам заявление на срочное рассмотрение. Думаю, судья мне не откажет. Сорок шесть — не слишком много. Репутация у меня безупречная. У меня большая квартира. Как твою бывшую жену, меня могут рассматривать в качестве заинтересованного родственника. И девочка мне нужна. Как только ее увидела, я поняла, что она восполнит всю боль от прежних потерь.

Сьюзен взглянула на Питера увлажнившимися глазами.

— Разумеется, ты ее отец. Возможно, судья даст тебе некоторые послабления. Ты позволишь мне взять Салли?

— Ты говоришь об удочерении или опекунстве, пока мое дело ожидает решения?

— О том и другом. Если я ее возьму, то не смогу потерять.

— Сьюзен, можешь взять Салли, но только при условии, что я смогу ее навещать и принимать реальное участие в жизни дочери. Я тоже не хочу ее потерять.

Они держали друг друга за руки. Не выпуская пальцев Сьюзен, Питер сказал:

— Мне стали вспоминаться отдельные детали того вечера. Я не собирался никому это говорить, потому что не хочу выдавать Грега, но я не уверен, что у меня хватит сил провести остаток жизни в тюрьме даже ради брата.

— Питер, о чем ты говоришь?

— Напротив того бара была припаркована машина Грега. Когда мы встретились, Рене видела его. Если бы он предложил ее подвезти, она бы согласилась.

— Грег ведь знал, что она вымогает у тебя деньги?

— Конечно. На совещании фонда я попросил ссуду в миллион долларов, но Грег подумал, что это вызвано ее решением сообщить обозревателям светской хроники, что я отец Салли. Это нисколько его не смутило. Похоже, ему было наплевать. В то время я не сказал ему, что за этим стоит и многое другое.

— Тогда зачем ему надо было ждать около бара? — спросила Сьюзен.

— Мне отчаянно нужны были деньги. После отказа Грега я позвонил Памеле и сказал, что Рене собирается донести об инсайдерских сделках Грега. Я знал, что Памела может дать мне денег. Грег много положил на ее имя. Должно быть, она сообщила ему и это довело его до точки. — Он помолчал. — Сьюзен, я думаю, мой брат убил Рене.

Питер покачал головой.

— Как я могу выдать его? — спросил он с болью в голосе. — Как?

— А как можешь не выдать? — откликнулась Сьюзен. — Но принимать решение тебе, и тебе жить с ним, Питер. Мне пора в офис. Увидимся позже.

74

Во вторник, в половине третьего, Барри Такер прямо из морга, где они с детективом Флинном осматривали тело Скотта Альтермана, отправился в участок с донесением к шефу Стэнтону. Флинн поехал к Скотту домой, чтобы опросить обслуживающий персонал.

— Деннис пытается отследить действия Альтермана с момента, когда тот в четверг вечером посетил Монику Фаррел, до того момента, когда ушел из дома в субботу вечером, — сообщил Такер шефу.

— Карл, вы думаете, мог Скотт Альтерман стоять за тем покушением на жизнь доктора Фаррел? — спросил Стэнтон. — Судебно-медицинский эксперт не считает, что это самоубийство?

— Слишком рано об этом говорить. Следов на теле нет. Мы связались с родителями и другими родственниками Альтермана. Они не разговаривали с ним с прошлой недели. Медэксперт считает, что его могли опоить наркотиками, а потом он упал в реку. Или его толкнули. Результаты тестов на наркотики из лаборатории придут только через неделю. Если он действительно заказал покушение на доктора, то мог запаниковать и принять большую дозу. С другой стороны, — размышлял Форест, — по словам консьержа, когда Альтерман уходил из дома в субботу вечером, он был в хорошем настроении.

— А это ни о чем не говорит, — заметил Стэнтон. — Иногда, решившись покончить с собой, человек неожиданно приходит в умиротворенное состояние.

— Я начинаю думать, не был ли Альтерман немного чокнутым, — сказал Форест. — В пятницу в офисе его секретарша и другие сотрудники говорили о Монике Фаррел, которую едва не сбил автобус. Альтерман сказал им, что знает ее и собирается доказать, что она наследница большого состояния.

— Это действительно звучит странно, — согласился Стэнтон. — Я склоняюсь к мысли, что именно он нанял Сэмми Барбера. Хотелось бы мне прищучить этого подонка.

— Мне тоже, но… — Карл Форест остановился на полуслове и вытащил свой сотовый. — Это Флинн, — сказал он, потом ответил на звонок. — Что случилось?

Джек Стэнтон наблюдал, как лицо Фореста вытягивается от удивления.

— Ты хочешь сказать, что в субботу Альтерман взял напрокат машину с водителем и поехал на кладбище в Саутгемптоне, а потом в дом Грега Гэннона? — недоверчиво переспросил Форест.

— Я разговаривал с шофером, — рассказывал Флинн. — Альтерман выяснил, что старая леди, Оливия Морроу, которая умерла во вторник ночью, ездила туда во вторник днем. Он связался с шофером и нанял его для такой же поездки, как и Морроу. Она рассказывала этому шоферу, что выросла в коттедже, стоявшем на участке Гэннона. Большой дом по-прежнему принадлежит Грегу Гэннону, брату Питера Гэннона. Водитель сообщил Скотту, что Оливия Морроу не заходила в дом, а вот сам Скотт Альтерман заходил туда в субботу вечером и пробыл там около часа.

— Ладно, Деннис. Спасибо. Водитель согласился прийти и сделать заявление?

Послушав ответ, Форест захлопнул телефон.

— Водителю не терпится рассказать нам подробности. Флинн сказал, что он очень разговорчив и получает удовольствие от всей ситуации.

— Побольше бы таких, — заметил Стэнтон. — А эта Оливия Морроу, которая умерла на прошлой неделе… Попробуй разузнать что-нибудь о ней.

Через пятнадцать минут Форест без стука ворвался в кабинет Стэнтона.

— Шеф, вы не поверите. Именно Моника Фаррел обнаружила умершую Морроу. Она рассказала медицинским работникам, принявшим вызов по «скорой» из квартиры, что у нее на тот вечер была назначена встреча с Оливией Морроу. Она сказала также, что Морроу намеревалась сообщить ей какие-то важные сведения о ее бабке и деде. Кажется, отец Фаррел был приемным ребенком и не имел представления о своем происхождении.

Детективы переглянулись.

— Может быть, Скотт Альтерман и не был чокнутым, — задумчиво произнес Стэнтон. — Может, он стал для кого-то опасным. И давайте-ка разберемся в смерти Оливии Морроу. Выясните, кто подписывал свидетельство о ее смерти.

75

Когда Харви Рот разговаривал с Питером Гэнноном по телефону, его обычно спокойный голос срывался от возбуждения.

— Питер, у нас два больших прорыва. Надежный свидетель готов показать, что видел, как вы брели в одиночестве по Йорк-авеню сразу после того, как вместе с Рене вышли из бара. Он сказал, что Рене уже уехала к тому моменту. Сегодня утром наши парни нашли его, и он сделал заявление в полиции.

— Этого достаточно для обоснованного алиби? — спросил Питер.

— Позвольте сказать вам, это большое подспорье. Как и тот факт, что в вашей машине нет никаких следов присутствия Рене. На одежде, кстати, тоже ничего не обнаружено.

— Спасибо, Харви. Для того чтобы это переварить, потребуется некоторое время.

— Понимаю. Питер, мы еще очень далеки от того, чтобы в суде вас признали невиновным. Мы по-прежнему не можем прояснить дело насчет денег, спрятанных в вашем столе, и подарочного пакета. Но появились некоторые просветы.

Через пятнадцать минут Харви Рот позвонил снова.

— Питер, я только что беседовал с Эстер Чемберс. Она нашла ту женщину-дизайнера, которая заказывала стол с двойным дном в ящике. Дело в том, что она заказала два стола. Один для вас, а другой для доктора Лэнгдона. Дизайнер говорит, что точно не обсуждала потайной ящик стола с вами, но отчетливо помнит, что сказала об этом Лэнгдону и вашей невестке Памеле. Что интересно, дизайнер подозревает какую-то связь между ними.

«Пэм и Дуг Лэнгдон, — с бьющимся сердцем подумал Питер. — Разумеется, вполне допустимо, что у них роман! Попытались бы они не дать Рене разоблачить инсайдерские махинации Грега? Возможно. Конечно же. В этом есть смысл. Если Грегом займется Комиссия по ценным бумагам, им придется потратить все свои активы для выплаты инвесторам, потерявшим из-за него деньги, и сюда войдут все деньги, собственность и драгоценности, которые Грег подарил Памеле за несколько лет».

Питер почувствовал огромное облегчение.

«Я вполне мог забыть в фонде ключи от моего офиса, — подумал он. — И Дуг, и Памела бывали там и знают его расположение. Я ведь не видел, кто был за рулем машины Грега. Это мог быть Дуг. Мой брат, может быть, и вор, но я не верю, что он убийца».

— Питер, вы слушаете? — с тревогой в голосе спросил Харви Рот.

— Еще бы, — откликнулся Питер. — Еще бы.

76

В половине четвертого настал момент, которого Грег Гэннон уже давно страшился. Два федеральных офицера бесцеремонно прошли мимо секретарши, сидевшей за столом Эстер, и открыли дверь его кабинета.

— Мистер Гэннон, встаньте, руки за спину. У нас есть ордер на ваш арест, — сказал один из них.

Почувствовав вдруг бесконечную усталость, Грег повиновался. Слушая слова о своих правах, он опустил взгляд в корзину для мусора. Он успел уничтожить подписанные Артуром Сэлингом документы, дававшие ему право распоряжаться портфелем его ценных бумаг. «Хоть одно маленькое доброе дело напоследок, — мрачно думал он. — Теперь все пойдет прахом. Они к тому же проведут проверку фонда. Мы все рассматривали его как копилку. Нам могут предъявить обвинения. Я знаю, что проиграл, но выведу на чистую воду и Пэм с Дугом. Я рад, что наконец узнал об их любовном гнездышке на Двенадцатой авеню. У нее там, наверное, припрятано много драгоценностей. Пусть у каждого из них тоже не останется ни гроша».

Когда его выводили из офиса, на ум ему пришла еще одна мысль. «Мой брат — убийца. Я — вор. А мой сын — государственный защитник. Интересно, согласится ли он быть адвокатом одного из нас?»

Он не был в этом уверен.

77

В половине седьмого, осмотрев последнего из маленьких пациентов, Моника отправилась в свой кабинет, где ее терпеливо дожидались детективы Форест, Уилан и Джон Хартман.

— Может быть, перейдем в приемную? — предложила она. — Осторожно, не споткнитесь об игрушки, но здесь у нас просто больше места.

Вернувшись с совещания в фонде Гэннона, она попросила Нэн позвонить Джону Хартману и пригласить его заглянуть к ней в кабинет около шести. В середине дня Нэн доложила ей, что с ней еще раз хотят встретиться детективы Форест и Уилан.

— Я сказала им, что придется подождать до шести часов, и они любезно согласились.

— Придет также доктор Дженнер, — сообщила секретарше Моника.

Довольная улыбка Нэн подсказала Монике, что та в курсе слухов об их с Райаном отношениях.

Нэн прибрала в приемной. Не дожидаясь просьбы, Форест передвинул один из диванчиков так, чтобы все они сидели друг против друга.

— Доктор Фаррел… — начал он.

Зазвонил телефон. Нэн поспешила ответить.

— Это доктор Дженнер, — сказала она.

Моника встала и быстро подошла, чтобы взять трубку из рук Нэн.

— Моника, — сказал Райан, — на автостраде Уэст-Сайд произошло серьезное столкновение. У пострадавшего черепно-мозговая травма. Возможно, мне придется участвовать в операции.

— Конечно.

— Я перезвоню, когда узнаю, сколько здесь задержусь. — Он замялся. — Если не будет слишком поздно.

— Перезвони мне. Не имеет значения, в какое время, — сказала Моника, а потом добавила: — Умираю от любопытства, как там лазанья?

— Наверное, я никогда не смогу ее больше есть. Я позвоню.

Моника положила трубку на рычаг и вернулась в приемную. Джон Хартман пододвинул ей стул. Усевшись, она сказала детективам:

— Рада, что вы здесь. Есть нечто такое, чем я собиралась поделиться с Джоном, но, думаю, хорошо, что смогу поговорить об этом и с вами.

Карл Форест мягко перебил ее:

— Прежде чем мы это обсудим, доктор Фаррел, я с большим сожалением должен сообщить вам, что сегодня утром в Ист-Ривер было обнаружено тело Скотта Альтермана. Есть вероятность, что это самоубийство, но мы склонны считать, что его смерть как-то связана с высказанным им предположением о вашем родстве с семьей Гэннон.

— Скотт мертв? — переспросила Моника. — Боже правый! Но только вчера в это самое время вы считали, что он мог организовать покушение на меня.

Форест кивнул.

— Доктор Фаррел, вчера вы сами сказали нам, что он был сильно вами увлечен. Вы рассказали, что он зашел к вам домой вскоре после того, как вас толкнули под автобус. Но вы не сказали нам о его идее, что вы можете оказаться внучкой доктора Александра Гэннона, а это, конечно, делает вас наследницей значительной части состояния Гэннона.

Моника долго не могла обрести дар речи. Вихрем проносились в ее голове воспоминания о том, что на свадьбе Скотта и своей лучшей подруги Джой она была подружкой невесты. И о том, насколько близка была она с ними обоими, пока не умер ее отец. А потом Скотт начал докучать ей телефонными звонками и страстными электронными письмами.

— Скотт был поверенным моего отца, — тщательно выбирая слова, сказала Моника. — Когда отец неизлечимо заболел и его в конце концов пришлось поместить в дом престарелых, Скотт занимался всеми его делами. Мой отец был приемным ребенком и всегда хотел узнать свое происхождение, найти свою биологическую семью. Он был исследователем, который уже в зрелом возрасте стал консультантом в одной из бостонских лабораторий, основанной доктором Александром Гэнноном. В течение тех нескольких лет, что отец там работал, я училась в медицинском колледже в Джорджтауне.

Она умолкла, вспоминая, как старалась вырваться в Бостон, едва выдавался свободный день или два, и как ее утешало то, что Джой и Скотт часто навещали ее отца.

— Насколько я помню, мой отец вырезал фотографии людей, на которых, как ему казалось, был похож, и интересовался, не родственники ли они, — грустно произнесла она. — Он отчаянно стремился отыскать свои корни. Иногда я его поддразнивала. Незадолго до смерти он зациклился на мысли, что поразительно похож на Александра Гэннона. Скотт относился к этому серьезно, а я нет — до сегодняшнего дня.

Стараясь говорить твердым голосом, Моника попросила:

— Нэн, вы не напечатаете снимок, который я сделала сегодня сотовым? — Она встала. — У меня в бумажнике есть фотография отца, но есть и побольше на письменном столе. Сейчас принесу ее вам и покажу, что именно увидела сегодня утром.

Она вошла в свой кабинет и с минуту постояла там, пытаясь унять дрожь. «Скотт, — думала она. — Бедный Скотт. Если кто-то его убил, это из-за того, что он пытался мне помочь, потому что полагал, что мне достанется состояние».

Она взяла фотографию отца в рамке и принесла ее в приемную. Нэн уже успела напечатать снимок портрета Александра Гэннона. Моника положила их рядом на столе. Когда детективы склонились над ними, она сказала:

— Как видите, практически одно лицо. — Не отрывая глаз от снимков, Моника продолжила: — Думаю, Скотт Альтерман расстался с жизнью, пытаясь доказать, что между Александром Гэнноном и моим отцом существовало кровное родство. И я думаю также, что на этом все не кончается. Не сомневаюсь, что Оливия Морроу, женщина, которая намеревалась открыть имена моей бабки и моего деда, могла умереть во вторник вечером потому, что сообщила третьему лицу, что я приду к ней с визитом в среду вечером.

— Кто этот человек? — отрывисто спросил Форест.

Моника подняла голову и посмотрела на него через стол.

— Думаю, Оливия Морроу сказала своему кардиологу, доктору Клейтону Хэдли, что собирается представить мне доказательство моего родства с Гэнноном. Доктор Хэдли состоит в правлении фонда Гэннона. Он навещал миз Морроу во вторник вечером. На следующий день, когда я пришла к ней домой, она была мертва.

Моника повернулась к Джону Хартману.

— Я просила вас прийти сюда по особому поводу, и он согласуется со всем сказанным мною.

Моника снова вышла в свой кабинет и на этот раз принесла пластиковый пакет с испачканной кровью подушкой, которую Софи взяла из квартиры Оливии Морроу. Она описала реакцию Хэдли на вопросы Софи по поводу пропавшей наволочки.

Форест взял у нее пакет.

— У вас задатки хорошего детектива, доктор Фаррел. Не сомневайтесь, прямо сейчас мы отправим это в лабораторию.

Через несколько минут они ушли все вместе. Отклонив приглашение Джона и Нэн поужинать, Моника села в такси и поехала домой. Сильно утомленная событиями дня, она закрыла дверь на два замка, потом пошла в кухню взглянуть на плед, закрывающий стеклянную половину кухонной двери.

«Вчера вечером я повесила его, потому что беспокоилась, что Скотт может причинить мне зло, — вспомнила она. — А теперь он из-за меня умер».

В бессознательном стремлении отдать должное Альтерману, она сняла плед и отнесла в гостиную, а потом, свернувшись калачиком на диване, накрылась им. «В любое время может позвонить Райан, — подумала она. — Пусть оба телефона будут рядом, пока я немного вздремну. Не думаю, что усну, но если все-таки задремлю, то не пропущу его звонка. Он нужен мне».

Она взглянула на часы. Четверть девятого. «Еще можно будет пойти поужинать, если только он сможет вырваться».

В девять часов она проснулась от шума. Непрерывно звонили у входной двери. Слышались резкие настойчивые удары, напугавшие ее. Может быть, загорелся дом? Она вскочила и подбежала к домофону.

— Кто это? В чем дело? — спрашивала она.

— Доктор Фаррел, это детектив Паркс. Меня послал детектив Форест, чтобы вас защитить. Вы должны немедленно покинуть квартиру. В переулке за вашим домом был замечен Сэмми Барбер, человек, который пытался толкнуть вас под автобус. Мы знаем, у него есть оружие и он намерен вас убить. Выходите сейчас же.

Сэмми Барбер. Охваченная ужасом, Моника вспомнила, как на нее надвигался автобус. Подбежав к столу, она схватила сотовый. Не удосужившись даже поискать туфли, она выбежала из квартиры, пробежала по коридору и распахнула входную дверь.

Там ее ждал мужчина в штатском.

— Скорей, скорей, — настойчиво произнес он.

Он обхватил ее за плечи и стал подталкивать вниз по ступеням к машине. За рулем сидел шофер. Двигатель работал, а задняя дверь была открыта.

Вдруг испугавшись, Моника стала вырываться из его железной хватки и звать на помощь. Он грубо зажал ей ладонью рот и стал ожесточенно запихивать ее в машину. Упираясь ногами и толкая его головой в грудь, она изо всех сил пыталась вырваться.

«Я сейчас умру, — думала она. — Умру».

В этот момент она услышала команду, произнесенную в мегафон:

— Отпустите ее немедленно. Руки вверх. Вы окружены.

Моника почувствовала, что ее отпустили, потеряла равновесие и упала на тротуар. Когда планировавший похитить ее человек и шофер уже были задержаны группой оперативников, зазвонил сотовый, который она по-прежнему сжимала в руке. Совершенно ошеломленная, она механически ответила.

— Моника, с тобой все в порядке? Это Райан. Тут все не так уж страшно. Сейчас я выхожу из больницы. Где мы встретимся?

— У меня дома, — ответила Моника прерывающимся голосом, в то время как сильные руки поставили ее на ноги. — Приезжай сейчас, Райан. Ты мне нужен. Приезжай прямо сейчас.

78

Было утро четверга, прошло два дня после нападения на Монику около ее дома.

— Похоже, мы схватили всю их поганую банду, — с удовлетворением заметил детектив Барри Такер.

Он и его напарник Деннис Флинн вместе с детективами Карлом Форестом и Джимом Уиланом находились в участке, в кабинете шефа, Стэнтона. Они восстанавливали ход событий, происшедших с вечера вторника.

— Доктор Хэдли раскололся и сделал признание почти сразу, как мы вошли в его кабинет, чтобы его допросить. Он сказал, что догадывался о нашем приходе, и признался, что задушил бедную старую женщину. Даже не дожидаясь нашей просьбы, он отдал нам запачканную кровью наволочку, — сказал Флинн.

— Лэнгдон молчит, но его подружка Памела говорит без умолку, — презрительным тоном произнес Карл Форест. — Она понимает, что ей не выпутаться. Грег Гэннон стал ее подозревать и узнал о квартире, которую они снимали вместе с Лэнгдоном. Там была найдена сумка Рене Картер, а также карточка с адресом этой квартиры, написанным рукой Скотта Альтермана. Памела призналась, что Картер села в машину вместе с ней и Лэнгдоном. Они обещали выплатить ей оставшиеся девятьсот тысяч, которые требовала Картер, и она на это клюнула. Потом поднялась с ними в квартиру. Они подмешали ей в спиртное наркотик, после чего задушили. Тело держали в доме, пока не смогли без риска избавиться от него.

Форест взял стакан воды и отпил глоток.

— Памела Гэннон та еще штучка. Она призналась, что дала Хэдли и Лэнгдону распоряжение избавиться от Оливии Морроу и доктора Фаррел. Она сказала нам также, что Лэнгдон нанял Сэмми Барбера убить Монику Фаррел. Мы получили ордер на обыск квартиры Барбера и нашли там пленку с разговором между ним и Лэнгдоном по поводу убийства доктора Фаррел. Так что оба они не избегут суда. Не говоря уже о Ларри Уокере, который пытался похитить Фаррел около ее дома. Он сказал, что его нанял Барбер, чтобы убить ее, поскольку самим Барбером сильно заинтересовалась полиция. Сэмми куда-то смылся, но у нас есть ордер на его арест. Мы найдем его.

— Почему у Скотта Альтермана возникла дурацкая идея пойти к ним в квартиру? — спросил Стэнтон.

— Когда он зашел в дом в Саутгемптоне, там была Памела. Она сказала ему, что разводится с Грегом, что с ним жить ужасно и что она нашла доказательство того, что у его дяди есть наследник. В тот вечер Альтерман попался к ней в ловушку. Когда он оказался в ее квартире, она добавила в его напиток наркотик, чтобы он выглядел пьяным, и затем Лэнгдон столкнул его в реку. Бедняга так и не смог воспользоваться шансом, — рассказал Форест.

— Чтобы подставить Питера, Лэнгдон подложил деньги и подарочный пакет в его кабинет, — продолжал детектив. — После убийства Рене Картер он направился прямо в кабинет Питера. Он понятия не имел, что Питер спит в соседней комнате. Хорошо, что Лэнгдон его там не увидел, иначе, думаю, его уже не было бы в живых.

— Похоже на то, что ближайшие двадцать лет или около того Грег Гэннон проведет в тюрьме. Вся его собственность будет продана для выплат инвесторам, которых он обманом лишил средств. У Памелы Гэннон отберут все имущество, тем более что она вряд ли сможет хоть чем-то воспользоваться. Ей светит несколько пожизненных сроков.

— Джек, теперь скажу я, — отрывисто произнес Барри Такер. — Окружной прокурор собирается снять обвинение с Питера Гэннона. — Он положил блокнот в карман. — И у нас всех будет несколько выходных.

— О, я забыл. Ведь твоей жене нравится твоя кривая ухмылка, — вставил Форест. — Не это ли ты сказал кому-то на днях?

— Кажется, это было год назад. Очень жаль, что даже если Монике Фаррел удастся доказать, что она внучка Александра Гэннона, ей, возможно, так и не увидеть ни гроша из денег Гэннона. Эти деньги благодаря усилиям Лэнгдона, Хэдли и Памелы Гэннон утекали в их карманы. Деньги фонда, потраченные на некоторые из театральных проектов Питера Гэннона, могут привести к проблемам с налоговиками.

Джек Стэнтон поднялся.

— Вы все хорошо поработали, — сказал он. — Будем надеяться, что хотя бы часть денег, украденных Лэнгдоном и Хэдли из фонда, будет возвращена, когда конфискуют их активы. Значит, если Моника Фаррел сможет фактически доказать, что является внучкой Гэннона, то другие виды собственности, вроде дома Александра Гэннона в Саутгемптоне, перейдут к ней. Но полагаю, на данный момент она ничего не сможет доказать. Схожесть фотоснимков ничего не значит для суда.

— Карл, все-таки что-нибудь известно о бабушке доктора Фаррел? — спросил Деннис Флинн.

— Доктор Хэдли сказал нам, что она была старшей кузиной Оливии Морроу — когда-то молодая женщина, позже ставшая монахиней, а в настоящее время католическая церковь рассматривает ее как претендентку на беатификацию. Он считает, что папка с документами, доказывающими ее родство с Гэннонами, была уничтожена Морроу перед смертью.

Стэнтон переводил взгляд с одного сыщика на другого.

— Очевидно, все эти сведения необходимо включить в отчеты по следствию. Представляете, что будут болтать о докторе Фаррел, когда все это выйдет наружу? Ведь уже было совершено два покушения на ее жизнь. Если бы во вторник вечером наши парни не прикрывали вход в ее квартиру, она была бы уже в реке, как Скотт Альтерман.

Стэнтон глубоко вздохнул.

— Ладно, пора заняться бумажной работой и сворачивать это дело.

79

В четверг днем Тони Гарсия с чувством огромной гордости мыл и полировал свой только что купленный «кадиллак». Он заботливо пропылесосил салон, а также протер приборную доску и дверные ручки влажной тканью. Наконец он открыл багажник и только тогда вспомнил, что еще не проверил, лежит ли на месте сумка, которую просила его спрятать Оливия Морроу.

Потрясенный до глубины души, он прочитал недавно в газете, что доктор Хэдли признался в убийстве миз Морроу. Приятнейшая леди, какую только можно встретить, думал он. Испугавшись, что может потерять автомобиль, Тони позвонил свояку, который уверил его в том, что, коль скоро у него есть чек об оплате, не возникнет никаких проблем с переоформлением машины на его имя.

Багажник был глубоким, и плед, закрывающий сумку, почти сливался с темной обшивкой. «Интересно, там ли еще эта сумка, — подумал Тони, наклоняясь и заглядывая в багажник. — Доктор Хэдли говорил, что служащие гаража вынули из машины все личные вещи миз Морроу. Но может быть, они не удосужились заглянуть под плед».

Он приподнял плед — сумка была там. Расстегнув сумку, он обнаружил в ней одну только картонную папку. Он вынул ее и подержал в руках, не зная, что с ней делать. Может быть, следует передать ее копам?

Он поднялся на третий этаж. Розали дома не было, она гуляла в парке с ребенком. Оставив папку на столе, Тони переоделся, спустился вниз и поехал на станцию обслуживания, где приятель позволил задешево поставить автомобиль, потом отправился в «Уолдорф», где в тот вечер работал на одном из официальных мероприятий.

Когда в час ночи он вернулся домой, Розали сидела за столом и читала. Подняв к нему потрясенное лицо, она сказала:

— Тони, эта папка принадлежит доктору Монике. Здесь много писем от ее бабушки к матери миз Морроу. И здесь сказано о том, кто были бабка и дед доктора Моники. Ее бабка была монахиней. Невозможно удержаться от слез, когда читаешь о том, как она отказалась от собственного ребенка и посвятила жизнь заботе о других детях. — Она вытерла глаза. — Тони, эти письма написаны святой.

80

В пятницу днем Моника и Райан поехали на машине в Метахен, чтобы дать свидетельские показания на процессе беатификации сестры Кэтрин Мэри Кернер. Моника взяла выходной и надеялась спокойно провести утро до приезда Райана.

Но когда Тони Гарсия узнал от Нэн, что Моники не будет в офисе, он помчался к ней домой. Она пошла открывать дверь в халате.

— Я не буду заходить, доктор Моника, — сказал Тони, — не мог ждать ни минуты, чтобы передать вам эту папку. На самом деле Рози считала, что надо было принести ее в час ночи.

— Неужели это так срочно? — улыбнулась Моника, забирая у него папку.

— Доктор Моника, уж поверьте мне, это действительно срочно, — просто сказал Тони. — Когда прочтете, вы поймете.

Вскользь улыбнувшись, он ушел.

Озадаченная Моника села за стол, налила себе кофе и открыла папку. Она увидела, что в ней в основном собраны письма. Быстро просмотрев их, поняла, что самые ранние датируются 1930-ми годами.

Недоумевая, зачем Тони просил ее сразу же прочитать бумаги, она решила начать с самого раннего письма. Потом она заметила имя наверху письма: Александр Гэннон — и дату: 2 марта 1934 года.

Моя любимая Кэтрин.

Как мне найти слова, чтобы вымолить у тебя прощение? Таких слов нет. Мысль о том, что утром ты уезжаешь в монастырь, сознание того, что надежда на изменение твоего решения рухнула, переполнили меня жгучим желанием увидеть тебя. Мне так стыдно. В ту ночь я не мог уснуть, зная, что теряю тебя. Наконец я встал и перешел из дома в коттедж. Я знал, что дверь никогда не запирается и что Регина с Оливией спят наверху. У меня не было намерения входить. Клянусь тебе. Потом мне просто захотелось еще раз побыть около тебя, и я вошел в твою комнату. Ты спала, невинная и прелестная. Ну, Кэтрин, прости меня. Прости. В моей жизни никого не будет, кроме тебя. Теперь, анализируя свои мысли и чувства, я понимаю, что надеялся на то, что, если у тебя будет ребенок, ты будешь вынуждена выйти за меня замуж. О Кэтрин, молю тебя о прощении. Если этому суждено случиться, заклинаю тебя стать моей женой.

Алекс

Следующее письмо было от матери-настоятельницы монастыря, куда ушла Кэтрин.

Дорогая Регина.

Возвращаю письмо, которое передал вам Александр Гэннон для Кэтрин. Она не желает читать его, но я сказала ей, что в письме содержится искреннее извинение. Скажите ему, пожалуйста, чтобы он никогда больше не писал Кэтрин.

Еще одно письмо от матери-настоятельницы, написанное через восемь месяцев после предыдущего.

Дорогая Регина.

Сегодня в пять часов утра ваша кузина Кэтрин родила в Дублине сына. Ребенка сразу же зарегистрировали под именем моего племянника и его жены, Мэтью и Энн Фаррел. Они уже приплыли с младенцем из Ирландии. Кэтрин потребовалось большое мужество, чтобы отказаться от ребенка, но она твердо считала, что должна следовать своему призванию. Она не хочет, чтобы Александр Гэннон когда-либо узнал о ребенке, так как опасается, что он сам захочет его растить. Роды были трудными и долгими, и врачу пришлось сделать кесарево сечение. Когда Кэтрин поправится, она вернется к послушничеству в Коннектикуте и будет готовиться к вступлению в религиозный орден.

Моника не могла прийти в себя от потрясения. «Сестра Кэтрин — моя бабушка. Александр Гэннон — мой дед». Следующие два часа она читала и перечитывала письма. Большая часть из них была написана Кэтрин и адресована матери Оливии, Регине. В некоторых говорилось о ребенке.

…Регина, бывают минуты, когда мне безумно хочется обнять ребенка, от которого я отказалась. Я испытываю эту потребность, когда наклоняюсь к детской кроватке и беру на руки брошенное маленькое существо, малыша, поврежденного умом или телом. Мать-настоятельница устроила моего ребенка в хорошую семью. Я это знаю. Ничего, кроме этого, я не знаю. Он принадлежит людям, ставшим ему родителями, а я живу той жизнью, которую предначертал мне Господь.

Я говорю моим младшим сестрам, что они должны уяснить себе: когда они идут в монастырь, то не отказываются от своих человеческих эмоций, как полагают многие люди. Я говорю им, что бывают моменты, когда они, увидев радость матери с ребенком на руках, всем сердцем захотят узнать эту радость. Я говорю им, что бывают моменты одиночества, когда они увидят мужа и жену, счастливых в браке, и поймут, что могли бы выбрать такую жизнь. А потом я напоминаю им, что нет радости большей, чем посвятить все свои человеческие чувства Богу, который даровал их нам…

Все письма Кэтрин были сходными. С блестящими от слез глазами Моника представляла себе усилия монахини, ее бабушки, направленные на организацию очередной больницы, на изыскание средств для приобретения срочно необходимого медицинского оборудования.

Дорогая Регина.

Полиомиелит свирепствует. Сердце кровью обливается при виде крошек с исхудавшими конечностями, не способных дышать самостоятельно и подключенных к аппарату искусственного дыхания.

Звонок Райана вернул Монику к действительности.

— Приеду минут на десять позже, милая, движение плотное, — сказал он.

Было четверть двенадцатого. Они должны были прибыть в Метахен к часу дня, чтобы свидетельствовать на слушаниях по поводу беатификации. Моника бросилась в душ, после чего оделась. Она успела даже отсканировать письмо Алекса Гэннона к Кэтрин, а также письмо матери-настоятельницы к Регине Морроу, с тем чтобы у нее были электронные копии.

Когда Райан позвонил снова и сообщил, что ждет на улице в машине, она попросила:

— Райан, дай я поведу. Я хочу, чтобы ты кое-что прочитал.

Когда они приехали, едва не опоздав, их уже ждали монсеньоры Келли и Фелл вместе с Лорой Шеринг. Моника представила их Райану, затем сказала:

— Хочу показать вам нечто очень важное, но, если не возражаете, предпочитаю сделать это после того, как мы представим свидетельства.

— Разумеется, — согласился монсеньор Келли.

Под присягой на Библии Райан твердым и уверенным голосом, исполненным энергии, засвидетельствовал, что как нейрохирург не может найти медицинского объяснения исчезновению раковой опухоли мозга Майкла О’Кифа.

— Никто не мог бы найти такое объяснение, — сказал он. — Хочу только, чтобы страдающим родителям, чьи дети умирают от рака, было даровано больше чудес.

Когда дошла очередь до Моники, она сказала:

— Не могу понять, почему я так сопротивлялась мысли о том, что причиной выздоровления Майкла была сила молитвы. Я была свидетелем абсолютной веры его матери, когда сказала ей, что мальчик неизлечимо болен. Отметая ее веру, я проявила высокомерие, в особенности потому, что доказательством этой веры явился ее восьмилетний здоровый мальчик.

Только после того, как она ответила на все вопросы и монсеньор Келли поблагодарил их за то, что пришли, Моника положила на стол папку с надписью «Кэтрин».

— Я бы предпочла, чтобы вы прочитали это после моего ухода, — сказала она. — Потом, если пожелаете, мы сможем снова поговорить. Но если вы решите, что сестра Кэтрин достойна беатификации, мне бы хотелось, чтобы вы пригласили меня на церемонию.

— Конечно. — Монсеньор Келли встал. — Доктор Дженнер, может быть, вы захотите взглянуть на фотографию сестры Кэтрин.

— Да, разумеется.

— Доктор Фаррел, мне кажется, вы не видели этого снимка, когда были здесь. Фото было сделано, когда она была совсем молодой, полагаю, лет тридцати.

Монсеньор Келли достал из ящика стола фотографию улыбающейся монахини в традиционной монашеской одежде, с двумя младенцами на руках.

Райан перевел взгляд со снимка на Монику.

— Сестра Кэтрин была красивой женщиной, — сказал он, возвращая фото.

Они с Моникой не разговаривали, пока не сели в машину.

— После того как они прочтут бумаги из папки, то снова посмотрят на это фото, — сказал он. — Твое сходство с ней безошибочно, особенно улыбка.

Перед тем как включить зажигание, он добавил:

— Александр Гэннон так сильно любил Кэтрин, что всю свою жизнь не смотрел на других женщин. Я понимаю его чувства. Я тоже очень сильно тебя люблю.

81

Неделю спустя

«Сейчас все совсем иначе, чем в предыдущий раз, когда я выписывала Салли, — думала Моника, вспоминая, с каким нетерпением Рене Картер велела Кристине Джонсон поскорее одеть ребенка, потому что опаздывала на обед».

Сегодня она отдавала девочку в заботливые руки Сьюзен Гэннон, которая приехала в больницу одна.

— Питер ждет меня дома, — объяснила она. — Он сказал, что опасается, увидев ее здесь впервые, не выдержать и разрыдаться. — Прижавшись к щеке Салли, Сьюзен с улыбкой добавила: — Именно этого я и ожидаю от него, когда привезу малышку домой. Он горит желанием увидеть ее. С завтрашнего утра у меня начинает работать Кристина. А сегодня нам с Питером хотелось побыть с Салли.

— Я знаю, что пришлось вынести Питеру, — сказала Моника. — Надеюсь, теперь все у него будет хорошо.

— Ему придется выплатить штраф налоговикам, но судебное дело не заведено, — откровенно сказала Сьюзен. — Он с этим справится. Для всех нас большое облегчение, что Грег и прочие могут быть объявлены виновными. Я была бы очень счастлива, если бы нам не пришлось проходить через несколько судебных процессов.

— И я тоже, — с жаром согласилась Моника. — Последнее, чего мне хочется, — это выступать свидетелем в суде. Особенно противно было бы смотреть на доктора Хэдли.

Сьюзен, поколебавшись, сказала:

— Моника, теперь, когда у вас есть доказательство того, что вы внучка Александра Гэннона, надеюсь, вам вернут часть денег, по праву вам принадлежащих.

— Дальнейшее покажет, — спокойно ответила Моника. — Если так, то бо́льшая часть из них пойдет на педиатрический центр, который нам очень нужен. Я счастлива, что выяснила свое происхождение. Такая радость узнать, что Салли моя троюродная сестра. Неудивительно, что она всегда относилась ко мне по-особому. Но очень печально, что из-за этих денег погибли три человека.

— Вы будете навещать ее? — спросила Сьюзен. — Я имею в виду регулярно, как член семьи. Обещаю, Питер вам понравится. Он часто будет бывать у меня. И не забывайте, он тоже ваш родственник.

Моника потянулась и взяла Салли из рук Сьюзен. Вместе они пошли по коридору, потом, обняв девочку на прощание, Моника снова передала ее Сьюзен.

— Пока, Монни, — сказала Салли, перед тем как они вошли в лифт и за ними закрылась дверь.

Моника почувствовала на плече чью-то руку. Это был Райан.

— Не расстраивайся. Скоро у тебя будет свой такой же, — сказал он.

Моника с сияющей улыбкой подняла на него глаза.

— Я знаю, — сказала она. — Знаю.

Примечания

1

Беатификация — причисление умершего к лику блаженных в католической церкви; понимается как этап, предваряющий канонизацию. (Здесь и далее прим. ред., кроме особо оговоренных.)

2

Миз — в США обращение к женщине вне зависимости от ее возраста и семейного положения.

3

Сделки с использованием конфиденциальной служебной информации.

4

«Маленькие женщины» (1868) — популярный, неоднократно экранизированный роман Луизы Олкотт о четырех девочках-сестрах, живущих в Новой Англии.

5

Фрагмент средневекового католического гимна «Stabat Mater dolorosa» — «Стояла Мать скорбящая» в заупокойной литургии.

6

Теодор Сьюз Гейзель (Доктор Сьюз, 1904–1991) — американский детский писатель и мультипликатор.

7

Французская ювелирная фирма.

8

Perdue Farms — крупный производитель бройлеров в США. (Прим. перев.)

9

Матфей, 6, 34.

10

Один из главных персонажей пьесы Нила Саймона «Странная пара», одержимый манией аккуратности. (Прим. перев.)

11

Послание к римлянам, 8, 31.

12

Матфей, 11, 28.

13

Небольшой городок в округе Литчфилд. (Прим. перев.)

14

Система оценки известных личностей из шоу-бизнеса. (Прим. перев.)

15

Из «Оды к радости» Ф. Шиллера. Здесь в переводе И. Проханова.

Content

Мэри Хиггинс Кларк
Тень твоей улыбки

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

Примечания