Алекс Хариди

Дом напротив

Huset mittemot

Alex Haridi

©  Alex Haridi, 2015

©  Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2018

* * *

Бьёрну. Кларе

Пролог

Бывают истории, которые никогда не наскучит рассказывать, пусть даже все уже слышали их по многу раз. История о Джонатане Андерссоне именно такая. В Уддвикене не было ни одного ребёнка, который не знал бы её, и всё же она не переставала будоражить воображение. История эта короткая и не особо мудрёная. Вот она:

«19 октября 1992 года Джонатан Андерссон вернулся домой из школы на велосипеде. Он съел свой обед и сделал домашнее задание. Потом поднялся на чердак и повесился. Ему было всего лишь тринадцать лет от роду».

Это – факты. Всё произошло именно так и именно в таком порядке. Но дальше история начинала обрастать многочисленными подробностями, и каждый новый рассказчик норовил придумать свою версию произошедшего.

Одни утверждали, что Джонатан завёз свой велосипед в гараж, другие же считали, что он оставил его на лужайке перед домом.

В зависимости от личных предпочтений рассказчика обед Джонатана мог состоять из чего угодно, начиная от хрустящих хлебцев и заканчивая овсянкой, супом из шиповника и вафлями.

Некоторые без колебаний заявляли, что Джонатан, поев, вымыл за собой посуду, в то время как другие были твёрдо уверены в том, что он оставил грязную посуду на столе и, когда его нашли повесившимся на верёвке двумя этажами выше, кухня выглядела так, будто в неё угодила граната.

Даже то, какое именно домашнее задание сделал Джонатан перед смертью, порой тоже становилось причиной ожесточённых споров на школьном дворе. Но все как один утверждали, что, конечно же, это была математика. Как частенько говорил Калле Джоэлю, когда заходил разговор про Джонатана Андерссона: «Если и есть предмет, из-за которого мне самому порой хочется повеситься, так это математика».

Разговор о Джонатане Андерссоне заходил чаще, если Джоэль был поблизости. И не удивительно, ведь он жил как раз напротив ворот дома, в котором повесился Джонатан. Из окон комнаты Джоэля на втором этаже открывался вид на богатую виллу из красного кирпича с побелкой, построенную в конце девятнадцатого века. Лестница из трёх ступеней вела на веранду с двумя римскими колоннами, а на белой входной двери висел массивный дверной молоток в виде позолоченной львиной лапы.

До 19 октября 1992 года во всём Уддвикене не было дома больше и красивее, чем этот. Теперь же это были руины. Пустая оболочка былой роскоши, прятавшаяся в диких зарослях сорняка, заполонившего весь двор и сад. Трава здесь вымахала такой высоты, что при малейшем дуновении ветра её прижимало к земле, а красный кирпич на нижней части фасада едва выглядывал из-под никогда не высыхавшей лужи дождевой воды, которая скапливалась, сбегая из сломанной водосточной трубы во время грозы.

Никто не жил здесь. Никто не жил в этом доме уже много лет, поэтому его прозвали Заброшенным Домом, и все в Уддвикенской школе знали, что над этим местом тяготеет проклятие.

Дети осмеливались бродить только вдоль кованой железной ограды с внешней стороны сада. Некоторые смельчаки, кто постарше – девяти-десяти лет, – забегали за ограду, добегали до дома и, прикоснувшись к кирпичной стене, мигом мчались обратно. А уж о том, чтобы постучать в дверной молоток, даже речи не шло.

Джоэль впервые сделал это в семь лет.

Конечно же, это была идея Калле – только ему в голову могла прийти подобная мысль. В один прекрасный день Калле на перемене заявил, что пришло для этого время, – а когда Калле говорит, что для чего-то пришло время, то так оно и есть.

* * *

– Это же твоя идея, – сказал Кристофер. От волнения его голос дрожал, но Калле был безмятежен.

– И что? – только и спросил он.

– ДА ТО! Значит, ты должен идти первым!

Джоэлю, Калле и трем их одноклассникам – Кристоферу, Сэму и Томасу – потребовалось минут двадцать, чтобы дойти от школы до Заброшенного Дома, и ещё по меньшей мере столько же времени ушло на перешёптывания и ругань в кустах у ограды.

Покидая школьный двор, все были твёрдо уверены в том, что первым пойдёт Калле (потому что это была его идея), затем Джоэль (потому что он был оруженосцем Калле), следом Сэм с Томасом (потому что они всё всегда делали вместе) и, наконец, Кристофер (если тот не улизнёт раньше); но теперь Калле отказывался быть первым.

Слишком испуганным он не выглядел – скорее, наоборот, забавлялся происходящим. Заставить его пойти первым или каким-либо ещё было невозможно – Калле никогда не вёлся на поводу у других. И больше всего это раздражало Кристофера.

– Так ты трус, да? – прошипел он.

– А ты? – спросил Калле и так издевательски-нежно улыбнулся Кристоферу, что тот окончательно вышел из себя. – Я всегда иду первым, пусть теперь кто-нибудь другой идёт вместо меня.

– Тогда Джоэль! – крикнул Кристофер и ткнул пальцем в Джоэля, который не проронил ни слова с тех пор, как они покинули школу.

В отличие от Калле Джоэль боялся; вот только не Заброшенного Дома, а того, что скажет мама.

Он ненавидел делать то, что могло заставить его маму разочароваться в нём. А это обязательно случится, если она узнает, что они тут замышляют. Но Калле бы тоже разочаровался, если бы он не пошёл с ним, поэтому Джоэль успокаивал себя мыслью, что, может быть, мама ничего и не узнает. Страх, правда, всё равно не отступал, и с каждой минутой, пока они стояли тут и трепались, становилось только хуже.

Напротив – ворота его собственного дома. Неподалёку возятся в своих садах соседи. Из окна может выглянуть мама. И если они ничего не предпримут в ближайшие пять минут, его застукают. Не кого-то, а именно его.

– Не, – мотнул головой Калле, – не Джоэль. Ты пойдёшь первым.

– Можно жребий кинуть, – предложил Сэм, не любивший ссориться.

– Да, камень, ножницы, бумага, – поддержал друга Томас.

Кристофер вскипел.

– МЫ НЕ БУДЕМ БРОСАТЬ ЖРЕБИЙ!!! ЭТО БЫЛА ИДЕЯ КАЛЛЕ, И ЕСЛИ КАЛЛЕ НЕ ПОЙДЁТ ПЕРВЫМ, ТО Я ИДУ ДОМОЙ!

Джоэль всем сердцем пожелал, чтобы Кристофера поскорее сдуло отсюда. Тогда, возможно, всё отменится. И никто не будет разочарован. По крайней мере, в нём.

Кристофер не ушёл.

– Я собираюсь ВСЕМ рассказать, какой ты трус, – угрожающе прошипел он, но Калле продолжал выглядеть всё таким же безмятежным, как и раньше. Ситуация зашла в тупик.

Почти не отдавая себе отчёт в том, что делает, Джоэль вскарабкался на ограду, перекинул ноги на ту сторону и спрыгнул в высокую траву. Он обернулся и посмотрел на друзей. Всё, чего ему сейчас хотелось, – чтобы они перестали, наконец, ругаться и последовали за ним; но на их лицах он увидел совсем другое – он увидел, что должен умереть.

Если бы можно было сбежать отсюда, он бы обязательно это сделал, но теперь уже поздно. Если он сбежит, его до конца дней будут считать трусом.

Он снова посмотрел на Калле, и Калле улыбнулся ему. Не насмешливо, как Кристоферу, а ободряюще. Джоэль глубоко вздохнул. И шагнул.

Ноги были как свинцовые, но взгляды мальчишек за оградой жгли ему затылок, и он приказал себе идти вперёд. Сначала направо. Потом налево. Снова направо. Дом приближался. Внутри, за грязными стёклами окон и опущенными жалюзи, его ждал мёртвый тринадцатилетний подросток.

Джоэль уже представлял себе, как затрясётся весь дом, когда он ударит в дверь львиной лапой. Содрогнётся земля, его дрожащие колени подогнутся, и он провалится в разверзнувшуюся пропасть. Земная твердь поглотит его, и он навсегда исчезнет из этого мира. А виноват будет только он. Никто же не заставлял его тащиться сюда.

Джоэль попробовал идти по тропинке медленнее, но дверь приближалась к нему с одинаковой скоростью, независимо от того, как быстро он шёл. Как будто дверь сама стремилась к нему, а не наоборот. Наконец он почувствовал под ладонью металл и понял, что он у цели. Дверной молоток был теплее, чем ожидалось. Он не был холодной, безжизненной вещью, он пульсировал. Не могла же его собственная кровь так пульсировать в скрюченных пальцах? И не могло же его собственное сердце так тяжело ухать в груди?

На какое-то мгновение Джоэль почти поверил, что сейчас свалится в обморок. Он оглянулся на ребят, надеясь, что они скажут ему, что с него уже хватит, ему больше не нужно ничего доказывать.

Но они молчали – и он ударил.

Раз. Два. Три.

Это был самый громкий звук, который Джоэль когда-либо слышал. Следом упала тишина, и это было ещё ужаснее. Она плотным коконом окутала его, и он позабыл, что в мире есть ещё какие-то звуки. Исчезли щебет птиц и шум автомобилей. Стих ветер, и перестала шуршать листва. Не было слышно даже его собственного дыхания.

Он понял, что не дышит, и, с усилием выдохнув воздух, наполнил лёгкие свежим кислородом. Уф-ф, и что ему делать дальше? Наверное, должен быть какой-то знак?

Беззвучно зашевелились губы Калле. «Беги», – прочитал Джоэль, но не сдвинулся с места. Он ещё не понял, чем же всё должно закончиться. Где землетрясение, где пропасть, а самое главное, где мёртвый подросток?

Мысль о том, что все его страхи напрасны, казалась настолько чужой, что ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к ней. Волнение сменилось спокойствием. И затем – возбуждением: он сделал это! Он ударил в дверной молоток, и с ним не случилось ничего ужасного.

Только Джоэль успел так подумать, как дверь распахнулась и на улицу выбежала женщина. Это была не дверь Заброшенного Дома, а дверь его собственного. А женщиной была его мама. Тремя большими шагами она пересекла улицу и схватила сына за шиворот.

Она высказала ему всё то, чего он так боялся. Что он никогда не должен был приходить сюда. Что она была о нём лучшего мнения, но, очевидно, ошибалась. Что она разочаровалась в нём.

Пока мама тащила его домой, он краем глаза увидел, как Кристофер и Сэм с Томасом удирали вниз по улице.

Но не Калле.

Калле, оставаясь на месте, провожал Джоэля взглядом до тех пор, пока за ним не захлопнулась дверь.

* * *

Джоэлю на целый месяц запретили гулять и смотреть телевизор, лишили карманных денег и сладостей по субботам. Такое количество запретов за раз для семилетнего мальчишки казалось сродни смертному приговору. Этот месяц стал самым долгим в жизни Джоэля.

Единственное, что делало его жизнь чуть более сносной, было то, что на несколько недель он стал настоящим королём школы. Даже ученики постарше приветствовали его восхищёнными возгласами, когда он проходил по коридорам.

Единственным, кто оказался этим недоволен, был Кристофер, но, после того как Калле пригрозил побить его, если тот не угомонится, Кристоферу пришлось смириться.

Через какое-то время всё пришло в норму. Джоэлю разрешили смотреть телевизор и есть конфеты, и все в школе забыли, что какой-то первоклашка сделал то, чего не осмелился бы сделать даже четырёх- или пятиклассник.

Забыли все, кроме Джоэля; уж он-то больше не приближался к Заброшенному Дому. Пока не прошло шесть лет. Пока ему не стукнуло столько же, сколько было Джонатану, когда тот умер. И всё, что произошло дальше, случилось в сентябре-месяце на четырнадцатом году жизни Джоэля. К тому времени он перестал понимать, почему все вокруг продолжают повторять историю про Джонатана Андерссона, ведь это же только пустой трёп.

Но, возможно, историю повторяли именно из-за недостатка ответов, а не вопреки ему. Наверное, все думали, что вот пройдёт какое-то время и всё встанет на свои места.

А пока Джоэль иногда ел что-то другое на обед, иногда делал другое домашнее задание, но казалось невероятным, что всё рано или поздно закончится другим, понятным, концом. Концом, который всё объяснит.

Со временем Джоэль узнал то, чего не знал никто другой. Он узнал, какой на самом деле был конец у этой истории.

Часть 1

Город, построенный на консервных банках

– Джоэль?

– Ш-ш-ш, – зашипел Джоэль, не отрывая взгляда от книги.

– Мне скучно, – шёпотом пожаловался Калле, но это не произвело ровным счётом никакого впечатления на его соседа по парте – Калле всегда было скучно. Иногда Джоэль игнорировал его (на шведском), а иногда нет (на всех остальных предметах). Сейчас был урок шведского, и Калле уже весь извёлся, ёрзая на стуле.

Джоэлю шведский язык нравился. Ева была моложе, чем другие учителя, и в отличие от них она любила своих учеников. Порой Джоэлю казалось, что его она любит чуточку больше, но уже при одной мысли об этом у него каждый раз начинали гореть уши, и он запрещал себе так думать. Кожа у него была тонкая, почти прозрачная, и, когда он краснел, видно было за километр.

Калле не сдавался. Он покосился на кафедру, за которой стояла с книжкой Ева, и, убедившись, что она не смотрит в их сторону, принялся щипать Джоэля за бок.

Джоэль отвернулся. Он попытался не рассмеяться – и ему это удалось, попытался не улыбаться – это у него тоже получилось. Три раза он готов был сдаться и захохотать в голос, и все три раза ему удалось сдержаться, но тут Калле схитрил и принялся его щекотать. Джоэль круто отклонился в сторону и, не удержавшись, вместе со стулом вывалился в проход.

– Хватит! – произнёс он одними губами и посмотрел на Еву, но она была так увлечена своим романом, что ничего вокруг не замечала. Зато заметила Молли Викторин, сидевшая перед ними. Она повернулась и сердито уставилась на Калле.

– Вообще-то, – едко заметила она, – некоторые действительно пытаются читать.

Калле рассмеялся. Бог мой, Молли Викторин просит их не болтать. Это всё равно как если бы работник мусорной свалки пожаловался на то, что от кого-то несёт помойкой. Калле надавил языком на нижнюю губу и, скорчив дебильную рожу, передразнил:

– Некоторые действительно пытаются читать.

– Если не перестанешь кривляться, я тебе устрою, – пригрозила Молли.

– Если не перестанешь кривляться, я тебе устрою, – пропищал Калле.

– Хватит! Закрой пасть!

– Хватит! Закрой пасть!

– Болван, ты что, сам не понимаешь, что мешаешь?!

– Ты что, сам не по…

Закончить он не успел, потому что Ева сделала им замечание.

Калле заткнулся, и Молли отвернулась, наградив его напоследок взглядом, полным презрения. Сидевшие по обе стороны от неё сёстры-близнецы Дженнифер и Натали сделали то же самое.

Ева не сразу вернулась к чтению. Лишь убедившись, что Калле ведёт себя достаточно прилично и не пытается затеять что-то ещё, она перевела взгляд на часы и констатировала, что последний урок на этой неделе почти подошёл к концу.

– Вы можете закрыть книги, – начала она, но её дальнейшие слова потонули в шуме и грохоте.

Калле был уже на полпути к двери, когда учительнице удалось перекричать класс.

– Мы ещё не закончили! – надрывалась она. – Немедленно сядьте и займите свои места! ЗАЙМИТЕ! СВОИ! МЕСТА!

Калле с неохотой поплёлся обратно к парте.

– Прежде чем вы уйдёте, мы должны кое-что обсудить, – сказала Ева.

– А это надолго? – спросил Калле.

– Зависит от того, сколько раз меня перебьют.

В классе воцарилась тишина.

Двадцать восемь пар глаз недовольно взирали на Еву, пока она рассказывала о конкурсе сочинений на заданную тему, который пройдёт среди семиклассников по всей стране. Единственная, двадцать девятая, пара глаз, в которой читался хоть какой-то интерес, принадлежала Джоэлю.

По части сочинений Джоэль был одним из лучших в классе. Ну а когда Ева сказала, что она лично выберет победителя в их школьной параллели, то Джоэль понял, что этим победителем должен стать именно он. Когда же Ева добавила, что дальше сочинение будет отправлено на рассмотрение конкурсного жюри, которое определит победителя по стране, то даже и тут он подумал, что вполне могут выбрать его. Если его сочинение будет лучшим в Уддвикене, то почему бы ему не быть лучшим в стране? Если его признают самым талантливым тринадцатилетним писателем Швеции, то в этом не будет ничего удивительного.

– А что получит победитель? – спросил Калле. Шансов выиграть у него было ровно столько же, сколько у черепахи – взлететь, но он всё-таки хотел знать, ради чего стоит напрягаться.

– Славу, – сказала Ева и тут же увидела, как порвалась последняя ниточка, на которой ещё кое-как держалось внимание учеников. Скажи она, что это будет кило конского навоза, эффект был бы тот же. Ева сдалась и пообещала, что все смогут покинуть класс после того, как запишут тему сочинения.

– У вас есть целая неделя для работы, – продолжая объяснять, Ева писала что-то на доске. – Всё, что вам нужно, – это обдумать на выходных, о чём будет ваше сочинение.

Почти все ребята, чтобы выиграть драгоценные секунды, уже приподнялись над стульями, готовясь бежать, и перекрыли Джоэлю всю доску.

– Чёртов предмет. Ну и темку придумали, – пробормотал рядом Калле, небрежно черкая что-то в тетради. И тут же сорвался со своего места и стремительно вынесся из класса, не дожидаясь никаких там «спасибо за урок» или «приятных выходных», и все последовали за ним.

Остался только Джоэль. Он наконец смог прочитать то, что было написано на доске: «КОГДА ТЕБЕ ТРИНАДЦАТЬ».

Заботливо выводя каждую букву в тетради, Джоэль подумал, что отчасти Калле был прав: «темка» оказалась из разряда головоломных. Одна из тех смутных, неопределённо-личных тем, которые всегда выбирают для подобных сочинений. Джоэль считал, что гораздо интересней, когда есть простор для фантазии. Но тут он понял, что если мечтаешь стать лучшим тринадцатилетним писателем Швеции, то хочешь не хочешь, а придётся написать что-нибудь выдающееся. Хотя понятие «выдающееся» – это точно не про него.

Потому что Джоэль был обычным. Он не носил странную одежду, не занимался ничем особо интересным в свободное время и слушал ту же музыку, что и все остальные.

У него была сестра, но у кого её нет?

Его мама развелась и жила без мужа, но никого в Уддвикене это не удивляло.

Родители Джоэля были совсем молоды, когда встретились, молоды, когда у них родился ребёнок, и ещё молоды, когда его папаша вдруг решил, что здесь он, по его собственному выражению, «теряет самого себя», и умчался на юг страны, надеясь обрести себя там.

Обычно Джоэль не переживал на эту тему. Его семья состояла из мамы, сестры и его самого. Обычная семья.

Необычным был только их адрес.

Если бы два человека, один из которых не знает Джоэля, начали бы разговор о нём, то выглядело бы это примерно так:

– Вы знаете, что Джоэль…

– Это который Джоэль?

– Да тот, который живёт напротив Заброшенного Дома.

– А-а, тот самый Джоэль…

Он захлопнул тетрадь и увидел, что Ева смотрит на него.

– Интересно, что у тебя получится, – сказала она. – Тебя всегда отличало живое воображение.

У Джоэля мгновенно заполыхали огнём уши и перехватило горло, но ему не пришлось ничего отвечать, потому что в этот момент Калле заорал через открытую дверь:

– Эй, Лундмарк! Заканчивай копаться, и пошли!

Джоэль пробормотал неслышное «до понедельника» в направлении Евы и вылетел вон из класса.

При виде Джоэля Калле улыбнулся:

– А тебе, оказывается, есть что обсудить с женщинами постарше…

– Захлопнись, – бросил Джоэль. Краснота вроде уже начинала сходить, дыхание восстановилось, и втайне он был даже благодарен Калле за то, что тот его спас.

* * *

Собственно говоря, они могли и не спешить. Была пятница, погода на улице стояла тёплая, солнечная, как в августе, а это означало, что часов в восемь вечера все подростки Уддвикена от тринадцати до семнадцати лет соберутся на холме перед ратушей. Сейчас часы только-только пробили три, и до вечера заняться было решительно нечем. В этой дыре уж точно.

Уддвикен – одно из тех местечек, где что-то случается раз в сто лет и больше никогда не повторяется. Когда рядом со старой рыбацкой деревушкой начала двадцатого века построили завод по производству рыбных консервов, то у здешнего населения появились работа, деньги и уверенность в будущем.

«Людям всегда будут нужны консервы», – решили местные жители и принялись один за другим брать большие займы на постройку новых зданий и расширение территорий, совсем не думая о том, что из прибрежных вод может исчезнуть рыба, вкусы людей могут измениться, а рыбные консервы начнут импортироваться из мест, где море теплее, а рабочая сила дешевле. Сейчас завод стоял закрытым, и город всем своим видом напоминал дряхлого старика, который с годами усох, но по-прежнему упрямо донашивал свой старый костюм, не замечая, что потёртый пиджак болтается на костлявых плечах, а мешковатые брюки едва держатся на талии.

Все пропорции здесь были неправильными: ворота – слишком широки, дома – слишком велики, а людей, чтобы заселить их, – слишком мало.

С одной стороны, помпезные виллы вдоль тенистых аллей свидетельствовали о благосостоянии местных жителей, но с другой – роскошные фасады были лишь кулисами, за которыми скрывались ветхие лачуги, свалки металлолома на задних дворах и пришедшая в негодность рыбацкая флотилия из старых проржавевших лодок, стоявших в гавани и готовых затонуть в любой момент.

Как раз в гавань-то Джоэль с Калле и направились. Там можно было кидаться камнями в рыбацкие лодки. Бросали по очереди, и выигрывал тот, кто набирал больше очков.

Отскок камня от корпуса судна равнялся одному очку. Если удавалось попасть в проеденную ржавчиной дыру, то это давало пять очков. Встречались и те, кому удавалось попасть камнем в едва намечающееся пятнышко на ржавом борту и пробить в нём новую дыру. За это полагалось десять очков. И сто очков получал тот, чей камень пролетал насквозь через оба борта лодки и, вылетев с другой стороны, оставлял после себя не одну, а целых две новых дырки.

Джоэль никогда не видел, чтобы кому-то удался подобный трюк, но Калле утверждал, что его старшие братья проделывали такое, и не раз, когда были моложе. Пока Джоэль собирал пятиочковые броски, Калле делал ставку не на точность, а на силу, надеясь повторить невозможное. Заканчивалось это всегда тем, что Джоэль выигрывал.

Правда, в тот день они пробыли в гавани совсем недолго – уже на счёте 8–2 в пользу Джоэля ребята бросили игру и снова умчались.

Друзья отправились в центр и принялись бесцельно бродить по главной улице, которая пересекала четыре квартала и соединяла ратушу со школой. Ратуша принадлежала к новым постройкам, а школа оставалась тут ещё со старых времён. Ратуша была типичной современной дешёвкой, широкой и приземистой, в то время как школа выглядела будто настоящий старый массивный замок, который возвышался над этим городком и, казалось, врос в него навеки. Между ратушей и школой располагался ряд мало-помалу закрывающихся магазинов и магазинчиков. Конкуренцию с супермаркетом выдерживала только пиццерия на четвёртом километре шоссе, хотя там уже давно никто ничего не ел. Нет, заказать пиццу, конечно, всё ещё было можно, но тогда пришлось бы ждать как минимум полчаса, пока только духовку разогреют. Целью хозяев пиццерии стало не насытить желудки своих клиентов, а влить в них побольше пива, после которого посетителям оставалось только ползать по полу, соревнуясь с ковровым покрытием, кто из них больше провонял сигаретным дымом и жвачкой с ментолом.

Калле с Джоэлем решили было покрутиться около супермаркета, но тащиться на другой конец города, только чтобы висеть на перилах у входа и тупо пялиться на покупателей, бросавших на парковке тележки, замусоренные пакетиками от чипсов, не хотелось. Двор, где размещались курсы для педагогов, был ближе, но сегодня он пустовал – Джоэль это точно знал, потому что его мама там работала. Во дворе прямо в центре города находился особняк, который местные власти в девяностые годы переделали под гостиницу с конференц-залом. Когда выяснилось, что никто не хочет останавливаться в этой дыре, организации и общества самых разных направлений одно за другим начали появляться в здании несостоявшейся гостиницы, сменяя друг друга в бешеном темпе. Чего здесь только не было: процедурное отделение, место встречи приверженцев свободной церкви, трудовая терапия для хулиганов, заключавшаяся в обучении их столярному мастерству и резьбе по дереву, и т. д. и т. п. Последние восемь лет в особняке размещались курсы по специальной педагогике: там готовили учителей, преподающих детям с ослабленным зрением. Мама Джоэля выполняла здесь всю техническую работу. Она сортировала квитанции, бронировала места, раздавала учебные графики и меняла перегоревшие лампочки.

Когда курсы бывали полностью укомплектованы, дома у Джоэля весь день беспрестанно трезвонил телефон, и он частенько думал, что мамина работа заключалась только в том, чтобы неестественно бодрым голосом выдавать в трубку вещи вроде: «К сожалению, до ближайшего кинотеатра семьдесят километров. Вы посмотрите на книжной полке: там стоят несколько DVD-дисков».

(На книжной полке стояло пять DVD-дисков. И все негодные. Поцарапаны они были настолько, что ни один DVD-проигрыватель на свете не взялся бы их проиграть.)

«Я не смогу заказать это в ресторане…» (…читай – в пиццерии).

И наконец, особенно любимая Джоэлем фраза, всегда произносимая его мамой с одним и тем же отчаянным энтузиазмом: «Что я могу сказать о местах для прогулок? О-о, здесь есть множество живописных уголков».

(Впечатляет, а? Подтекст следующий: хотите гулять – гуляйте. Где? Да где угодно. И мама с чувством выполненного долга кидала трубку.)

Только одна вещь позволяла хоть как-то разнообразить скудный набор развлечений Джоэля и Калле. Для того чтобы будущие учителя могли влезть в шкуру своих подопечных и научились лучше их понимать, им надевали на глаза повязки, давали трости для слепых и посылали в город. Смотреть на тёток, забредавших на проезжую часть, спотыкавшихся о бордюры и врезавшихся в фонарные столбы, было распоследним развлечением, когда уж совсем было нечем заняться. (А впрочем, чем ещё заниматься в таком городишке, как Уддвикен?)

Чтобы сделать процесс более увлекательным, мальчишки придумали идти за тётками по пятам и совать им под ноги разные предметы. Когда какая-нибудь из них, не выдержав, срывала повязку, ей тут же кричали прямо в ухо: «Халтурите!» Ничто не могло заставить будущих педагогов устыдиться больше, чем одна только мысль о том, что они халтурят в таком важном деле, как умение сочувствовать несчастным детям.

Джоэль придумал свой собственный сценарий розыгрыша, который был куда более изощрённым, чем у его одноклассников. Он атаковал проштрафившихся тёток рассказами о своей «бедной слепой сестрёнке». «Каждая секунда её существования – это абсолютный, беспросветный мрак, – сообщал он глухим замогильным голосом, в котором мастерски дрожала едва скрываемая злоба. – А вы не можете выдержать и нескольких минут. Как вам не стыдно!»

И тёткам, конечно же, становилось стыдно; они же не знали, что София, сестра Джоэля, видит лучше иных зрячих. Они давали Джоэлю деньги, чтобы хоть как-то искупить свою вину перед ним. Деньги, на которые можно купить конфеты. Конфеты, которые можно лопать, раскачиваясь на перилах у супермаркета, как попугай на жёрдочке, и глазея на народ, бросающий на парковке замусоренные тележки.

Так и проходила по кругу жизнь в Уддвикене: как ни старайся, а всё равно рано или поздно окажешься на перилах у супермаркета.

* * *

– Может, хоть спросишь у неё? – предложил Калле и в очередной раз пнул перила.

Пора было расходиться по домам, но сперва требовалось решить очень важный вопрос, касавшийся выпивки для предстоящего вечера. Сегодня они впервые проведут вечер на холме, вот только раздобыть алкоголь оказалось куда труднее, чем они думали. Несколько раз старшие братья посылали Калле за покупками в магазин, но так скромно платили за эту услугу, что у Джоэля с Калле денег никогда не водилось.

До сих пор Джоэлю удавалось обходиться в таких делах без помощи сестры, тем более что ей было только шестнадцать, а значит, официально она не могла покупать выпивку. Но теперь Калле наконец-то нашёл лазейку, про которую Джоэль и так всегда знал: сестра работала за стеклянными дверями супермаркета, буквально в пяти метрах от них и совсем не далеко от полок со спиртным.

– У них же там продаётся пиво, ведь так? – развивал свою мысль Калле. – Она могла бы тайком вынести нам несколько баночек.

Джоэль ни секунды не сомневался в возможностях сестры, но мочь и хотеть – две абсолютно разные вещи. Всю вторую половину дня его сестра кружила между подгузниками, землёй для цветов и беконом, одетая в уродливую красную блузку с надписью «Привет! Меня зовут София, обращайтесь. Я обязательно помогу!».

Это была откровенная ложь: София не имела ни малейшего желания кому-то помогать, а уж своему младшему братишке и подавно. Она скорее наябедничает маме, чем хоть пальцем шевельнёт ради него.

– Пошли, – зудел Калле. – Ты, главное, скажи ей: Милая добрая Софиюшка…

– Что-то её ещё никто не называл Софиюшкой.

– …ты са-а-амая лучшая в мире старшая сестрёнка…

Джоэль поперхнулся от смеха.

– …не могла бы ты раздобыть две крошечные баночки пива для меня и Калле? Ты хорошая. Самая лучшая. Я что угодно для тебя сделаю.

Джоэль скорчил гримасу. Быть должником Софии – ещё хуже, чем если она просто наябедничает, но до Калле это как-то не доходило.

– Ну что? Ты смотри, тут главное – к ней правильно подъехать.

– Ты как будто мою сестру не знаешь!

– Ну вообще-то да… Она немного…

Калле попробовал найти подходящее словечко.

– Злюка! – предложил Джоэль, и Калле рассмеялся; это было совсем не то, что он хотел сказать, но для Софии подходило довольно хорошо.

– Я бы сказал, что она…

– Злюка, – повторил Джоэль.

– …немного раздражительная, – по прошествии нескольких минут выдал наконец Калле, гордый от проделанной его мозгом работы.

Джоэль фыркнул.

– Она дьявол в юбке. Маленькие дети и животные пугаются, едва завидев её в толпе среди обычных смертных.

Калле опять засмеялся, но Джоэль остался серьёзен: София ненавидела его по-настоящему. Само его существование было для неё как кость в горле. Будучи проблемным ребёнком, она разительно отличалась от своего младшего брата, который в глазах окружающих выглядел настоящим ангелом.

Нет, спрашивать Софию бесполезно.

– Имей в виду, сейчас ТВОЯ очередь, – предупредил Калле и опять пнул перила.

* * *

С понурым видом Джоэль плёлся через центр городка мимо ряда элитных вилл. На этой улице стояли дома для богатых людей. Впрочем, хоть он сам и жил в одном из них, богатым он не был. Виллы здесь не покупались, а передавались по наследству. Комната Софии раньше служила маминой детской, его собственная комната – комнатой для гостей, а мама обреталась в бывшей спальне бабушки и дедушки.

Ему предстояло решить две очень серьёзные проблемы. Первая – как выполнить обещание, данное Калле, и раздобыть спиртное. Вторая проблема была не такой серьёзной, но от того не менее важной – о чём писать в сочинении.

Только Джоэль успел сделать первый шаг по подъездной дорожке к гаражу своего дома, как вдруг на улице появился светло-коричневый «фиат». После Джоэль утверждал, что именно внешний вид машины заставил его остановиться. Пятна ржавчины и облупленной краски разительно отличали её от серых соседских «вольво» последних моделей.

По спине мальчика поползли мурашки. Не потому, что машина так странно выглядела. Не потому, что краска облупилась. У неприятного чувства имелись куда более глубокие корни. «Фиат» был здесь явно чужим.

Машина остановилась прямо перед Джоэлем, и из неё вышел мужчина. Незнакомец приветливо кивнул Джоэлю, и тот кивнул в ответ.

Он подумал, что мужчина сейчас подойдёт к нему – машину в таком месте мог оставить только тот, кто приехал в гости в дом Джоэля или в Заброшенный Дом. Но с какой стати люди станут посещать Заброшенный Дом?

Мужчина к Джоэлю не подошёл.

София

В гостиной за дверцей шкафчика из красного дерева хранилась впечатляющая коллекция спиртного. Правда, была она тут не потому, что мама Джоэля любила приложиться к бутылке, – скорее, наоборот, пила она очень мало.

Костяк составляли бутылки, оставшиеся ещё от бабушки с дедушкой; дальнейшим пополнением коллекции мама занималась сама. Каждый раз, получив в подарок очередную бутылку, она притворно восхищалась ею несколько секунд, а затем ставила в шкафчик и напрочь забывала о её существовании. А потом каждый раз, когда требовалось приготовить какое-нибудь блюдо, где по рецепту нужна была, к примеру, столовая ложка ликёра определённого сорта, мама покупала бутылку, брала немного для блюда и прятала бутылку в шкафчик, чтобы тут же забыть о ней. И даже если спустя некоторое время она принималась готовить то же блюдо по тому же рецепту, про то, что такой ликёр у неё уже есть, она вспоминала только тогда, когда открывала шкафчик, чтобы поставить туда новую бутылку. Шкафчик со спиртным смахивал на настоящее «кладбище слонов», откуда, как известно, слоны уже не возвращаются.

Джоэль долго смотрел на шкафчик, прежде чем осмелился открыть его. Дверца заскрипела, и он вдруг испугался, что может быть дома не один. Он попробовал вспомнить, была ли отперта входная дверь, когда он пришёл. Но мужчина, который исчез в Заброшенном Доме, занимал все его мысли и не давал ни на чём сосредоточиться.

Заброшенный Дом стоял запертым, а у мужчины из «фиата» были с собой ключи. Даже удивительно, что Джоэль запомнил эту деталь, но не помнил, отпирал ли он ключом дверь в свой собственный дом.

Потом он подумал, что вряд ли это имеет какое-то значение, потому что София частенько запирала двери, даже если была дома. Порой она поступала так даже тогда, когда Джоэль всего-навсего выскакивал проверить почту. Сколько раз бывало, что он оказывался на улице в одной рубашке с коротким рукавом, когда снаружи бушевала метель, а потом подолгу с остервенением жал на кнопку звонка, прежде чем сестра открывала ему.

– В следующий раз бери с собой ключи, – говорила она со всегдашней своей ухмылкой. – Все нормальные люди запирают за собой дверь, когда выходят из дома.

– Я этим не занимаюсь, – обычно заявлял он.

– Тогда пеняй на себя, если кто-нибудь придёт и убьёт тебя.

Мысль о том, что кто-то может их убить, была для Софии очень волнующей. По её словам, существовал некий серийный убийца, ходивший от дома к дому и проверявший, крепко ли заперты двери. Если было открыто, он заходил в дом и зарубал насмерть всех, кто там жил.

Джоэль предпринял своё собственное расследование в надежде уличить сестру во лжи, но оказалось, что это было правдой. Убийцу звали Ричард Чейз, и он успел отправить на тот свет шестерых, прежде чем его самого засадили за решётку.

Джоэль вдруг понял, что Ричард Чейз и мужчина из «фиата» слились в его воображении в одно лицо, и затряс головой, пытаясь заставить себя думать не о том, собирался ли человек из «фиата» убить его, а о том, что стоит сейчас у распахнутого шкафчика со спиртным и не знает, один ли он дома.

Он почти решился позвать Софию. Сделать это означало обнаружить себя, но в противном случае он рисковал сам быть ею обнаруженным.

Кричать Джоэль всё же не осмелился, только прислушался, и, когда единственным, что он услышал, оказалась тишина, он опять повернулся к бутылкам. Они так тесно стояли, прижатые друг к другу, что прочитать надписи на этикетках было невозможно без того, чтобы не приподнять бутылки. Он тронул ближайшую, и стекло громко задребезжало. Хотя Джоэль и решил для себя, что София, скорее всего, сейчас на работе, но двигать что-то ещё поостерёгся до тех пор, пока не решит, какую именно он возьмёт бутылку.

Какой, к примеру, была эта?

Луч света упал на одну из бутылок невзрачного вида, покрытую, как и всё, что было в шкафчике, густым, толстым слоем серой пыли. И Джоэль решил, что раз бутылки всё равно никому не нужны, то он возьмёт хотя бы её.

Он вытащил бутылку и увидел: после неё на поверхности полки осталось круглое пятно. Джоэль попытался закрыть его, сдвинув соседние бутылки, но они так крепко прилипли к полке, что он поостерёгся сильно дёргать, испугавшись, что все они оторвутся и полетят вниз.

Но просто так оставить пятно Джоэль тоже не мог.

Единственное, что пришло ему в голову, – взять ту бутылку, которую он держал сейчас в руках, заменить содержимое на воду, а потом поставить её обратно.

* * *

Джоэль нашёл пустую бутылку из-под лимонада на кухне и принёс её в ванную на верхнем этаже. По дороге он прихватил с собой рюкзак, чтобы спрятать в него все улики, если мама или София неожиданно вернутся домой раньше, чем он закончит. Он даже «случайно» пролил на полу в ванной мамины духи, чтобы заглушить ими едкий запах спирта и представить дело так, будто он воспользовался духами, чтобы прополоскать внезапно разболевшийся зуб. Он продумал всё. Вот только поторопился опустошить бутылку, не изучив её повнимательнее. Теперь предстояло наполнить бутылку водой, и Джоэль держал её под краном, пока не заболели руки, но видел, что она всё такая же пустая. Он опять сунул её под струю воды, но результат – всё тот же. Он внимательно осмотрел горлышко бутылки. Там что-то было. Кусочек белого пластика. Дозатор.

Джоэль запаниковал. Он мгновенно представил себе осуждающий взгляд мамы, когда она всё поймёт, довольную ухмылку Софии, телефонный разговор с Калле, которому придётся объяснять, почему сегодня вечером он не может выйти из дома.

Джоэль возненавидел себя за то, что не заметил этого проклятого дозатора раньше, но внезапно его озарило: если он не посмотрел на дозатор, то никому другому это тем более в голову не придёт. Он покрутил бутылку в руках и убедился, что дозатор довольно хорошо скрыт частью этикетки вокруг горлышка. Тут он понял, как ему следует поступить.

Из шкафчика в прихожей Джоэль достал ящик с инструментами и нашёл там молоток с отвёрткой. Отвёртку он сунул в бутылочное горлышко и молотком ударил по её рукоятке. Наносить удар надо было очень осторожно, чтобы пробить только пластик и не задеть стекло. Он опять сунул бутылку под кран, и теперь вода потекла внутрь тоненькой неровной струйкой.

Бутылка наполнялась медленно, но зато, когда он закрутил пробку обратно, вид у него был довольный; бутылка смотрелась совсем так же, как и раньше.

* * *

По дороге в гостиную Джоэль запнулся о чьи-то кеды в прихожей и чуть не упал, но так боялся выронить бутылку, что даже не обратил внимания на невесть откуда взявшуюся обувь, которой не было, когда он пришёл домой.

До шкафчика оставалось всего три шага, когда Джоэль внезапно услыхал:

– Что ты делаешь?

Он спрятал бутылку за спину.

На повороте в столовую стояла София, вся потная от пробежки, и делала зарядку.

– Спиртным собрался разжиться? – со смехом спросила она, но в ответ получила совсем не ту реакцию, которую ожидала, – Джоэль не напрягся, а, наоборот, расслабился. София сказала «собрался разжиться», а не «разжился», значит, она не заметила бутылки, которую он так сильно вдавил в спину, что край пробки больно врезался ему в позвоночник.

Он замотал головой. София встала со шпагата и упёрла руки в бока.

– Чем же ты тогда собирался заняться?

– Ничем.

– Ничем.

Тут до неё дошло, какой сегодня день, и она спросила с плохо разыгранным удивлением:

– Ты, случаем, не на холм сегодня собрался?

– Нет! – ответил он быстро – слишком быстро, – и на её лице заиграла злорадная ухмылка.

– Ага, значит, собрался.

– Нет, я не собираюсь туда.

– А мама знает?

– Прекрати! Я не собираюсь на холм!

– Значит, сегодня вечером ты будешь дома?

– Не-е-ет…

Джоэль и сам слышал, как неуверенно прозвучало его «нет». В воздухе повисла долгая пауза. Он поскорее пробормотал, что пойдёт домой к Калле, но было уже поздно.

София потянулась, как кошка.

– И чем же вы с Калле займётесь?

– Ничем особенным. Телевизор посмотрим.

– Ну конечно же, – фыркнула она и вытянула ногу в сторону, коснувшись пяткой двери.

Джоэль остался стоять. Шкафчик из красного дерева был так близко, что он без труда дотянулся бы до него, но ничего не мог поделать, пока сестра оставалась в комнате.

– Ты сейчас в душ? – поинтересовался он.

– А зачем ты спрашиваешь?

Отвечать вопросом на вопрос – как это похоже на Софию. Джоэль всё рассчитал и знал, что она так ответит, поэтому не моргнув глазом продолжил:

– Я собираюсь принять ванну, но если тебе надо в душ, то я могу и подождать.

Если София сейчас уйдёт, то он сможет беспрепятственно попасть к шкафчику.

София, казалось, обдумывала ту же мысль, потому что уголки её рта внезапно поползли вверх.

– Иди первым. Я ещё позанимаюсь.

– А долго ещё?

Это вырвалось случайно, и если у Софии и были какие-то подозрения на его счёт, то теперь они переросли в уверенность.

– Долго, – сказала она, и глаза её недобро блеснули. – Я буду торчать тут безумно долго. До тех пор, пока мама не вернётся домой.

Всё ясно. Она собралась сторожить шкафчик, чтобы поиздеваться над ним.

– Ну и воняй себе дальше, если тебе так хочется. От тебя за версту несёт потом, – зло бросил Джоэль.

Тут бы ему следовало сразу смыться, но, к сожалению, он не мог этого сделать, не показав спины. Тогда он принялся пятиться назад, держа тело под неестественным углом, но София была так занята растяжкой, что не обратила никакого внимания на его странную манеру передвижения.

– С лёгким паром! – прощебетала она ему вслед.

Четыре брата из бетонного сарая

Дорога от супермаркета до дома заняла у Калле гораздо больше времени, чем у Джоэля. Если тому требовалось всего-навсего пройти ряд вилл – и он был уже дома, то Калле должен был ещё тащиться до центра, пересечь его, чтобы оказаться на другой стороне, и потом, пройдя через небольшую рощицу, выйти к полю. Прямо посреди поля высилась жёлтая бетонная многоэтажка с четырьмя подъездами. Калле жил в третьем, на третьем этаже, в трёхкомнатной квартире.

Из всех братьев только Калле и его младший брат продолжали жить дома с родителями. Двое старших братьев имели свои собственные апартаменты, причём в том же доме. Самый старший жил в однокомнатной квартирке на первом этаже, в первом подъезде, средний – в двухкомнатной, на втором этаже, во втором подъезде.

Калле часто задавал себе вопрос, а куда переедет жить он, когда станет взрослым. Если следовать логике, то получалось, что он останется жить в той же квартире, где живёт сейчас, но ведь тут живут его родители. Возможно, со временем, когда ему исполнится восемнадцать, они переедут куда-нибудь ещё и оставят его тут одного. Подобная мысль его всегда удручала.

В противном случае ему весь остаток жизни придётся провести со своими родителями, и эта мысль удручала его ещё больше.

Но сейчас Калле удручённым себя никак не чувствовал. Он бодро шагал через рощу, перепрыгивая через лужи, которые никогда здесь не высыхали, независимо от того, сколько времени проходило между дождями. Внутри у него всё пело.

Он думал о холме.

Он думал о Молли Викторин, которая обязательно придёт туда.

Он думал о том, как будет доводить её, пока она не станет такой же злой, какой бывала, только когда он доставал её. Он разозлит её до такой степени, что она просто не сможет больше думать ни о чём другом. Только о нём.

Она будет думать только о нём.

А он будет думать только о ней.

Калле достал мобильник и посмотрел на время. Осталось три часа. Ну и кто теперь на его месте будет выглядеть удручённым, если осталось каких-то три несчастных часа до того, как он начнёт доводить до белого каления Молли Викторин?

Три вилки салата

– А нам в школе задали кое-что интересное, – произнёс за обедом Джоэль, нагружая вилку салатом с макаронами.

– Как здорово, – не слушая, рассеянно ответила его мама Хелена.

Она сосредоточенно поливала свою порцию заправкой для салата, только свою, а не всё блюдо. Боже упаси полить всё. Если это сделать, София вообще к еде не притронется.

Впрочем, она и сейчас ни кусочка не проглотила, только сидела и раскладывала по своей тарелке зелень и завитки макарон, чтобы создать иллюзию, будто она что-то ест.

Джоэль предпринял новую попытку, чтобы привлечь мамино внимание.

– Это касается конкурса сочинений, – сообщил он. – В нём участвуют все семиклассники Швеции, поэтому выиграть его будет очень сложно…

Джоэль надеялся, что мама скажет что-нибудь вроде «О, у тебя обязательно получится!» или «Ты же так хорошо пишешь сочинения», но вместо этого он опять услышал её пустое «Как здорово». Она даже не взглянула на него.

Зато у Софии всё получилось как нельзя лучше. Злорадно улыбнувшись, она сделала эффектную паузу и выдала:

– Когда я вернулась сегодня домой, Джоэль пытался стащить спиртное из шкафчика в гостиной.

И тогда Хелена посмотрела на него.

– Это правда?

Джоэль замотал головой.

– Ещё какая правда, – подтвердила София. – Вечером он собирается на холм и будет там пьянствовать.

– Джоэль? – спросила Хелена – наполовину вопросительно, наполовину с упрёком в голосе, – но теперь Джоэль не смотрел на неё. Он гневно взирал на Софию, борясь со жгучим желанием залепить салатницей прямо в её противную рожу, но вовремя сообразил, что тогда он точно никуда не сможет пойти вечером. И Джоэль, сделав над собой усилие, выдавил улыбку.

– Тебе что, еда не нравится? – как ни в чём не бывало спросил он сестру.

Ухмылка на лице Софии погасла.

Он кивнул на её тарелку.

– Ты же ничего не ешь.

– Я сегодня плотно пообедала.

– Это было до или после пробежки?

– Ты бегала сегодня?! – воскликнула Хелена.

София зло взглянула на Джоэля, а тот невинно захлопал ресницами и сделал вид, что нюхает воздух.

– От тебя немного потом пахнет, – сообщил он. – Ты ещё не помылась?

Этого хватило. Дальше всё пошло как по маслу.

– То, что я делаю, называется моционом, – заспорила София. – Никто не станет отрицать, что он полезен для здоровья.

– Полезен, но только когда им не занимаются по несколько раз в день, – возразила Хелена.

– А я и не бегаю по несколько раз в день. Я бегаю только один раз.

– Дело не в том, сколько ты бегаешь.

– А в чём тогда?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Нет, не знаю.

– Люди не бегают так часто, как это делаешь ты.

– Один раз. Один раз ничего не значит. Тебе, кстати, тоже не помешало бы немного подрастрястись, а то у тебя уже руки начинают жиром зарастать.

– София! Не надо злиться.

– Отчего же, если ты будешь злиться на меня, то я буду злиться на тебя.

– Не сердись.

– Я НЕ СЕРЖУСЬ!

– Не ори.

– Я НЕ ОРУ!!!

– Тс-с-с!

София попыталась взять себя в руки, хотя у неё гуляли уже желваки на скулах.

– Я не ору, – произнесла она тише, но по-прежнему с агрессией в голосе. – Между прочим, человек ест, чтобы жить, а не живёт, чтобы есть.

– Но всё-таки он ест.

– Я ЕМ.

Она с такой злостью ткнула вилкой в тарелку, что завитки макарон разлетелись по столу.

– Разбрасывать вокруг себя еду не значит есть, – заметила Хелена.

София отпихнула от себя тарелку.

– Тогда я тем более не буду. Тебе назло.

– Ты же не ради меня должна есть.

– А выглядит именно так.

– Съешь хоть немного.

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что ты жутко бессовестная, и я не собираюсь делать тебе никаких поблажек за такое ко мне отношение. – В глазах Софии блеснули слёзы. Когда она продолжила, её голос дрожал: – Почему ты только тем и занимаешься, что считаешь каждую съеденную мною калорию? Ты бегала сегодня, поэтому тебе нужно плотно поесть. Фу-ты, ну-ты! Разве ты не понимаешь, как это унизительно?

Хелена беспомощно смотрела на дочь. Она хотела сказать, что единственной, кто считал здесь каждую калорию, съеденную Софией, была сама София, но тогда бы она только усугубила ситуацию.

Джоэль склонил голову набок и сочувственно поглядел на сестру.

– Ты должна кушать, – заботливо произнёс он.

– А ты катись к чёрту, сволочь!

– София! – прикрикнула Хелена. – Не обостряй.

– Тогда скажи Джоэлю, чтобы он перестал надо мной издеваться!

– Джоэль всего лишь беспокоится о тебе.

– Да, – промурлыкал он. – Я безумно о тебе беспокоюсь, – и запихнул вилку с макаронами в рот, мысленно радуясь тому, что его «безумно беспокоюсь» прозвучало так же железобетонно, как и сестрино «безумно долго», когда она заявила ему о своём намерении не покидать гостиную до прихода мамы.

Хелена устало откинулась на спинку стула и посмотрела на еду.

– Здесь макароны из твёрдых сортов пшеницы, про которые ты всё время твердишь. Свежевыловленный тунец. Заправка для салата стоит рядом. Чего же ты ещё хочешь, чтобы я сделала?

– Чтобы ты перестала долбить мне одно и то же.

– Я не долблю.

София смотрела в сторону.

– Я не долблю, – настаивала Хелена. София продолжала тупо пялиться в стенку, и мама сдалась. Все её попытки достучаться до дочери потерпели крах, и теперь ей хотелось лишь спокойно пережить этот вечер.

– Съешь три вилки. Только три. И я от тебя отстану.

София даже этого не хотела делать, но она понимала, что если откажется, то этот разговор никогда не закончится.

– Три вилки? – уточнила она.

– Три вилки, – подтвердила Хелена.

София с неохотой взяла столовый прибор и подцепила минимальное количество салата. Отправила порцию в рот и проглотила. Взяла ещё, вполовину меньше первой; мама по-прежнему не протестовала, и третья порция получилась размером чуть больше рисового зёрнышка.

– Довольна? – спросила она, и Хелена кивнула.

Но Джоэль доволен не был. Он злился, что его мама, казалось, придавала больше значения тому, съела ли его сестра рисовое зёрнышко, чем тому, выиграет ли он национальный конкурс сочинений. Поэтому вместо того, чтобы дать Софии спокойно выйти из-за стола, он сказал:

– Если тебя сейчас начнёт тошнить… в общем, займись этим в туалете внизу. А то потом там, где ты блевала, зубы противно чистить.

– Джоэль, хватит! – крикнула Хелена прежде, чем София успела среагировать. Джоэль сжал зубы. София осталась стоять.

Затем она повернулась к маме и сказала:

– Будь я на твоём месте, я бы не отпустила Джоэля сегодня вечером из дома. Он собирается на холм.

И, не дожидаясь ответа, она вышла из столовой.

* * *

Впервые за несколько лет Джоэль стоял у окна своей комнаты и смотрел на Заброшенный Дом. У его ворот всё ещё виднелся «фиат». Это беспокоило Джоэля. Что могло заставить того человека так долго находиться внутри?

Ему стало легче, когда он увидел, что София отправилась на вечернюю пробежку вдоль улицы, – это означало, что она не остановит его, вопя про холм, когда он позже отправится туда. Но через несколько минут он почувствовал разочарование: София возвращалась. Она лишь мозолила ему глаза – мстила за три вилки салата.

В пять минут девятого зазвонил телефон. Калле. Джоэль сбросил вызов, набрал сообщение: «Чуть позже, на том же месте» – и продолжил смотреть в окно.

Что, если мужчина из «фиата» больше никогда не выйдет из Заброшенного Дома?

Снова затрезвонил мобильник. Опять Калле…

Джоэль и теперь не стал отвечать на звонок, но понял, что пришло время выходить: мужчина из «фиата», возможно, никогда больше не появится. И что же? Неужели он весь остаток жизни проведёт у окна?

* * *

Джоэль схватил кроссовки и крикнул маме «пока».

– Подойди сюда на минутку, – донёсся мамин голос из столовой.

Джоэль крикнул, что он уже обулся, хотя всё ещё держал кроссовки в руке, но мама ответила, что и так сойдёт.

– Иди прямо в обуви!

Он кое-как запихнул шнурки в кроссовки, надеясь, что мама ничего не заметит, и затопал в столовую.

– Можно я посмотрю твой рюкзак? – попросила Хелена, когда он возник в дверях. Она сидела за обеденным столом, глядя в экран своего ноутбука.

– Зачем?

– Я хочу проверить одну вещь.

Она собиралась посмотреть, нет ли у него с собой спиртного.

– Я не собираюсь на холм, – солгал он. – Я пойду домой к Калле, и мы поиграем с ним на приставке.

– Вот и хорошо. Значит, ничего страшного, если я посмотрю.

– Да, но… – попытался возразить Джоэль, но аргументов продолжать этот диалог больше не было.

Хелена вопросительно подняла бровь, и у него вырвалось: «Ты должна мне либо верить, либо нет», – и он сам услышал, как обречённо это прозвучало.

Мама рассмеялась.

– Позволь мне на минутку воспользоваться твоим доверием и заглянуть в рюкзак.

Джоэль, бормоча: «Просто гестапо какое-то», – неохотно снял с себя рюкзак и протянул его маме. Хелена расстегнула молнию и пошарила внутри рукой. Несколько раз встряхнула содержимое, но ничего подозрительного не заметила. Затем она выудила пенал.

– Боишься, что я высосу спирт из ручек? – криво улыбнулся Джоэль, и мама улыбнулась в ответ.

– Напомни мне проверить твой рот на наличие чернил, когда вернёшься, – полушутя-полусерьёзно сказала она.

– Тут ещё и клей-карандаш есть. Можешь забрать его, чтобы я с ним тоже чего-нибудь не сотворил.

Мама закрыла рюкзак – никакого спиртного в нём не было, – и Джоэль надел его на себя, но, вместо того чтобы отпустить сына, мама неожиданно притянула его к себе.

– Извини, – прошептала она и крепко обняла его.

– За что?

Она глубоко вздохнула.

– Как замечательно, что у меня растёт ребёнок, на которого я всегда могу положиться.

Джоэль зажмурился в маминых объятиях, чувствуя себя полным ничтожеством.

Ничтожеством, которое устроило ссору за обеденным столом.

Ничтожеством, которое, зная, как это расстроит маму, бессовестно наябедничало ей о том, что София бегала два раза в один день.

Выйдя в сад, он даже почувствовал себя немножко ничтожеством из-за того, что успел припрятать бутылку из-под лимонада здесь, под кустом. Но больше всего Джоэль боялся, что входная дверь сейчас откроется и мама опять его позовёт. Он быстро сунул бутылку в рюкзак и пулей вылетел за ворота.

И, лишь добежав до конца улицы, он вдруг вспомнил, что не проверил, на месте ли «фиат». Джоэль обернулся, но ветки яблонь и живые изгороди садов закрывали ему весь обзор.

На часах было двадцать минут девятого. Если он сейчас повернёт назад, то до холма доберётся только минут через десять, не раньше. Но он не мог ничего с собой поделать – ему позарез нужно было узнать, на месте ли «фиат».

Поворот дороги, и перед ним опять вырос Заброшенный Дом. Автомобиля не было.

Литр бананового ликёра

На склоне холма рос дуб. Роскошный старый дуб, чьи корни, вылезая из-под земли, образовывали у подножия дерева три удобных местечка наподобие люлек, идеальных для того, чтобы опираться или сидеть. Правда, никто почему-то никогда не сидел и не опирался.

Это было единственное дерево на всём холме и единственная опора, за которую можно было ухватиться, когда тело выходит из-под контроля, а ноги перестают держать. Такая потеря равновесия часто предшествовала появлению в глотке едкого вкуса поднимающейся из желудка рвоты. Поэтому не было ничего удивительного в том, что все, кто достиг нужной кондиции, старались поскорее добраться до дерева. Сюда приходили, чтобы блевать.

Те же, кого не тошнило, усаживались над обрывом с другой стороны холма. Местечко тут было так себе – острые, как обломки костей, камни впивались в бока, – но зато с этой стороны открывался чудеснейший вид на море. Сейчас здесь кучковались маленькими группками тринадцатилетние подростки. Джоэлю не потребовалось много времени, чтобы отыскать среди них Кристофера и Сэма с Томасом.

– Пошли? – спросил он Калле, кивнув на ребят, но Калле его не слышал.

Он явно искал кого-то взглядом, но, когда Джоэль спросил его об этом, Калле после секундного замешательства ткнул пальцем в мальчишек.

– А-а, да вот же они!

Джоэль понял, что Калле врёт.

– Ты чего? – спросил он.

– Ничего, – буркнул Калле. Он не собирался говорить, кого ищет на самом деле, – он был разочарован тем, что она не пришла.

Сэм с извиняющимся видом держал банку низкоалкогольного пива.

– У меня с собой только одна. На всех, наверное, не хватит…

Калле только отмахнулся от него, и Кристофер повёл носом, как ищейка, идущая по следу.

– А вы что принесли?

Джоэль достал бутылку из-под лимонада.

– Что это? – Кристофер с благоговением уставился на бутылку.

– Спир-р-ртно-о-ое, – пояснил Калле.

– Это я и сам вижу. А что именно?

Калле вопросительно посмотрел на Джоэля, но тот лишь пожал плечами.

Кристофер захихикал.

– Сами не знаете, что принесли?

– Спиртное – оно и есть спиртное, – уверенно ответил Калле, как будто сам несколько секунд назад не смотрел на Джоэля с немым вопросом в глазах. – А ты что, такой привередливый?

– Открывайте! – сказал Сэм.

Пробка сидела плотно, и Джоэлю пришлось положить рюкзак на землю, чтобы освободить обе руки. Он поднажал, и пробка с хлопком выскочила из бутылки. Запахло чем-то сладким, и уже от одного запаха обожгло горло, но Джоэль по-прежнему не знал, что это.

– Дай мне, – потянулся к бутылке Кристофер.

Он сделал несколько осторожных глотков и закашлялся.

– Это БАНАНОВЫЙ ЛИКЕР! – провозгласил он и устроил целое показательное выступление из плевков и отфыркиваний. – Мой дед любит приложиться к этой дряни. Настоящая моча!

Сэм с Томасом нервно засмеялись, но Калле выхватил бутылку и заявил, что Кристофер может не волноваться по этому поводу, всё равно он больше ни глотка не получит. Кристофер начал оправдываться, говоря, что он просто пошутил (ведь спиртное – оно и есть спиртное, будь это хоть банановый ликёр), но Калле не желал ничего слушать. Он сунул бутылку Джоэлю, чтобы Кристофер до неё не добрался, и крикнул:

– Бежим!

* * *

Солнце давно уже село, когда Джоэль первый раз в своей жизни шёл, шатаясь, к дубу. Он старался ставить ноги максимально аккуратно, но тропинка почему-то стала ужасно скользкой и теперь больше напоминала ледяную горку. При этом он не переставал удивляться, почему так трудно идти прямо. На каждом шаге его неуклонно тянуло влево. Он старался отклоняться вправо, но оступался и терял равновесие.

Наконец он лёг спиной на траву и замер. Больше встать он не мог.

Джоэль думал о том, как очутился здесь. Сперва Кристофер бегал за ним, потом уже сам Кристофер удирал от Калле, потом они с Калле носились за Кристофером, пока тот не выдохся и не вернулся к Сэму с Томасом.

Потом Джоэль вспомнил, как где-то посеял одну из своих незавязанных кроссовок, как Калле нашёл её и как ему пришлось бегать ещё и за Калле. Как он догнал его, повалил и отобрал обратно свою кроссовку.

(Джоэль не знал, что Калле остался, потому что появилась Молли.)

Он вспоминал, как они передавали друг другу бутылку, и каким отвратительным оказалось это пойло на вкус, и как они ржали друг над другом, над своими исказившимися от этой мерзости лицами. И как, когда бутылка опустела, Калле кинул её с обрыва и она улетела в море.

При мысли о банановом ликёре желудок совершил кульбит, и Джоэль решил попытаться ползком преодолеть последние метры, отделявшие его от дуба. Сама идея о том, чтобы постараться принять вертикальное положение, выглядела немыслимой, а вот ползти оказалось на удивление легко и просто. По мере приближения к дубу следов старой рвоты становилось всё больше и больше; земля вокруг была просто заминирована ими, но Джоэлю удалось, ни во что не вляпавшись, миновать их все, и, добравшись до ствола, он намертво вцепился в него руками и попытался встать. Но, даже приняв стоячее положение, он побоялся разжать руки, чтобы опять не грохнуться.

«Вот стою я тут и дерево обнимаю», – подумал он и рассмеялся. Тут его начало рвать и рвало до тех пор, пока желудок окончательно не опустел.

Отдышавшись, Джоэль оттолкнулся рукой от дерева и, сделав семь шагов назад, опять лёг спиной на землю. Он поводил вокруг рукой. Трава была сухой. Никаких мин не наблюдалось. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше.

Вот только надо ненадолго закрыть глаза.

* * *

– Ну что, лежим и грустим?

Джоэлю удалось открыть глаза ровно настолько, чтобы увидеть склонённого над ним Калле. Вид у друга был скорее весёлым, чем обеспокоенным. Джоэль попытался ответить, но с губ сорвался лишь стон. Впрочем, он и сам не знал, что собирался сказать.

– Совсем пьяный, да? – рассмеялся Калле (который был пьян не меньше его), и Джоэль не смог удержаться от улыбки, но тут его замутило, и ему пришлось закрыть глаза. Поэтому он не заметил, как по лицу Калле будто тучка пробежала – секунда, и всё исчезло.

Калле лёг на траву рядом с ним.

– Что ты делаешь? – спросил Джоэль, не открывая глаз. Так было легче разговаривать: из отдельных слов, вихрем кружащихся в голове, можно было выстраивать целые фразы и составлять из них вполне понятные предложения.

– Мне тоже грустно, – ответил Калле.

– Это на тебя не похоже.

– Нет, правда. Мне чертовски грустно. Посмотри на меня.

– Потом…

– Не-е-ет, сейчас! Посмотри! Посмотри-посмотри-посмотри-посмотри…

Джоэль посмотрел.

– Видишь, мне жутко тоскливо, – ухмыльнулся Калле.

Джоэль закрыл глаза.

– А ты знаешь, что на рвоте лежишь?

Калле подскочил и принялся осматривать свою одежду, но, увидав улыбку Джоэля, сразу понял, что тот его разыграл. Он снова улёгся.

– Эй, – позвал Калле и ткнул Джоэля в бок. – Эй!

Джоэль разлепил глаза.

– Что?

– А, ничего.

Джоэль зажмурился, но блаженный покой длился недолго. Палец Калле снова уткнулся ему в рёбра.

– Эй!

– ЧТО?!

Калле хихикнул.

– Ничего.

Джоэль посмотрел на звёзды и попытался придумать что-нибудь умное, что смогло бы отвлечь Калле от нового захода по кругу из «эй – что – ничего».

– Хочешь услышать кое о чём подозрительном? – спросил он.

– Всегда готов.

– Знаешь, дом напротив моего… Заброшенный Дом…

– А что с ним?

– Там сегодня кое-кто был.

– Да ну! Снаружи?

– Нет, этот кто-то вошёл внутрь. У него были ключи.

– И кто же это?

Джоэль пожал плечами.

– Этот он-она-оно всё ещё внутри? – спросил Калле.

– Я видел, как он вошёл внутрь, но пропустил момент, как он вышел оттуда.

– Он, – эхом откликнулся Калле. Значит, это был мужчина. – И как он выглядел?

Джоэль попробовал вспомнить, но, к своему собственному удивлению, понял, что у него ничего не выходит.

Калле выглядел разочарованным.

– Ты же сказал, что видел его.

– Да, но…

– Дружище, ты что, совсем пьяный?

Джоэль был пьян, но чувствовал, что не может вспомнить мужчину из «фиата» не по этой причине. Тут было замешано что-то ещё.

– Он был обычным.

– Молодой или старый?

Джоэль не знал.

– Высокий или низенький?

– Среднего роста, – с сомнением ответил Джоэль.

– Белый или чёрный?

Джоэль действительно попытался вспомнить, но безрезультатно, и Калле совсем загрустил.

– У него была деревянная нога?

– Почему это у него должна быть деревянная нога?

– Я не знаю. Дай мне хоть какие-нибудь зацепки. Может, у него была чёрная повязка на глазу, как у пирата?

Джоэль рассмеялся и покачал головой.

– Тогда полицейская униформа?

– Нет.

– Лассо через плечо? Сапоги из кожи змеи? Чурбан? Русская тюремная татуировка на руке?

Джоэль опять покачал головой. Его лицо расплылось в широченной улыбке.

– Никаких русских татуировок? Ты уверен? Чёрт возьми, скажи, что у него была русская тюремная татуировка.

– Не, он был такой… ничем не примечательный.

Калле размышлял несколько секунд, а потом выдал:

– Безликий человек.

Джоэль собрался было поспорить, но задумался. Точно. Вот каким был мужчина из «фиата». Безликим.

– Так, значит, это сюда народ блевать ходит? – раздался голос Молли Викторин. Калле повернулся и уставился на неё. Молли, с неестественно горящими из-под полуприкрытых век глазами, стояла рядом, покачиваясь из стороны в сторону.

– Давай, выбери себе земляничную полянку, – предложил ей Калле и рукой похлопал по траве рядом с собой.

– Пытаешься быть смешным?

Калле был ранен в самое сердце, но Молли была настолько пьяна, что не поняла его иронии. Подумав, она направилась к дубу и прислонилась к его стволу.

– Не там! – вскрикнул Калле, и Молли вздрогнула.

– Что? Что не так?

– Это моя земляничная полянка. Иди поищи свою собственную.

– ОТВЯЖИСЬ!!! МЕНЯ СЕЙЧАС ВЫРВЕТ! МОЖНО Я СДЕЛАЮ ЭТО СПОКОЙНО?!

Молли наклонилась вперед и закашлялась.

– Окей, – кивнул Калле, – будем считать, что я одолжил тебе свою полянку. Но, учти, только на этот раз. Я не хочу тебя снова там увидеть.

– Исчезни, придурок! – простонала Молли между приступами кашля. Калле довольно улыбнулся, но в покое её оставил. Он опять повернулся к Джоэлю.

– Тогда пошли?

– Куда?

– А ты как думаешь?

Джоэль скривился.

– Ну-у-у, – протянул Калле и, как маленький ребёнок, радостно захлопал в ладоши. – Разве ты не хочешь узнать, что делал внутри этот безликий?

– Его уже там нет.

– Вот и я говорю – значит, бояться нам нечего.

– А тут остаться мы не можем?

– Не-е-ет, пошли.

Джоэль промолчал.

– Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – заладил Калле.

– Эй вы, там! Можете немного помочь? – донёсся до них голос Молли.

Калле кинул последний умоляющий взгляд на Джоэля и повернулся к ней.

– А где Дженнифер с Натали? – спросил он.

– Не говори мне про них! Я их ненавижу!

– Вот как… А-а, э-э… что я должен делать?

– Подержи мне волосы, а то я блевануть спокойно не могу.

– А ты разве этого ещё не сделала?

– Нет, волосы мешают.

– Тогда я счас…

Калле принялся закручивать волосы вокруг головы Молли.

– Ты что, не знаешь, как волосы держат? – недовольно спросила она.

– Угу.

– Вот так надо.

Калле попытался справиться с её волосами.

– Ты должен держать их вот здесь, – командовала Молли. – ДА НЕ ТЯНИ ТЫ ТАК! – заорала она и попробовала его пнуть.

– Я же не виноват, что у тебя такие длинные волосы.

– Да плевала я на это.

– Ну что, теперь будешь блевать?

– А-а, что-то уже неохота, – пробормотала Молли. Её взгляд вдруг смягчился, и она улыбнулась. Калле топтался рядом, совсем сбитый с толку.

Молли наклонилась к нему поближе и прошептала:

– А мне можно чуть-чуть?

– Чего?

– А ты как думаешь?

Калле покраснел и фальцетом спросил:

– А?

– Выпивки, – пояснила Молли, и Калле, который подумал совсем о другом, покраснел ещё больше.

– Думаю, с тебя уже хватит.

– Ещё нет. Так где она?

– Кто?

– Выпивка.

– А-а… – Калле посмотрел на Джоэля, потом снова на Молли. – А у нас уже ничего нет.

Её улыбка исчезла.

– Что же вы тогда тут делаете?

– Мы грустим! – радостно ответил Калле.

– Мы разговариваем, – пробормотал Джоэль.

– И о чём же вы разговариваете? – спросила Молли.

Калле понизил голос до таинственного шёпота:

– О Джонатане Андерссоне.

Молли с ужасом посмотрела на него. А потом разразилась хохотом.

Покачиваясь, она двинулась прочь, бормоча:

– Боже, до чего же с вами скучно. Ну почему все вокруг должны быть такими скучными? Не будь все такими скучными, я бы повеселилась на славу.

– В Заброшенном Доме сегодня кое-кто был! – крикнул Калле.

– А меня это не волнует, – не оглядываясь, бросила через плечо Молли.

– Мы собираемся сходить туда и проверить.

– Ветер вам в задницу.

– Хочешь, пойдём с нами.

– Ещё чего.

– Ты что, боишься?

Молли оставила это без комментариев.

Она была уже почти вне зоны слышимости, когда Калле предпринял последнюю попытку:

– Я уверен, что там, внутри, чертовски много выпивки.

Молли сделала ещё три шага, и Калле успел почувствовать разочарование. Но тут она резко остановилась и повернулась к нему.

– Ты думаешь?

Заброшенный Дом

Никогда раньше Калле не приходилось испытывать сразу два столь сильных и одновременно столь противоречивых желания. С одной стороны, ему жутко хотелось поизводить Молли (впрочем, как и всегда), но с другой – ему очень не хотелось, чтобы она исчезла. Чем ближе они подходили к Заброшенному Дому, тем больше она нервничала и тем веселее было её дразнить, но увеличивался риск, что она разозлится настолько, что просто повернётся и уйдёт. Несколько раз Калле даже прикусывал себе изнутри щёку, чтобы не ляпнуть одну из тех глупостей, которые всегда приходили ему на ум, когда Молли оказывалась поблизости.

Сейчас Молли с Джоэлем стояли возле решётчатой ограды сада и ждали, пока Калле обойдёт вокруг дома и попробует найти лазейку, через которую они смогут проникнуть внутрь.

Молли вздыхала и от волнения вертелась на месте.

– Не могла бы ты вести себя немного потише? – шепнул ей Джоэль и покосился на светящиеся окна своего собственного дома напротив.

– А ты не мог бы хоть на время из зануды превратиться в нормального чувака? – ехидно поинтересовалась Молли. – Хотя нет, не мог бы. Если бы мог, давно бы уже это сделал.

Калле быстро определил, что задняя и обе передние двери заперты. Оставалась ещё дверь на балкон на втором этаже, но, даже если она и оставалась открытой, Калле всё равно не представлял, как туда добраться.

Он отступил назад и окинул весь дом внимательным взглядом, но не заметил ничего такого, чего бы не видел раньше: шторы закрыты, жалюзи опущены, все стёкла целы.

Если бы Калле умел рассуждать логически, то он, возможно, подумал бы, что для такого заброшенного дома, как этот, странно не иметь ни одного разбитого окна, но сейчас он чувствовал только раздражение. Если он не найдёт способа, как проникнуть внутрь, то Молли отправится домой. И точно, будто прочитав его мысли, Молли немедленно заорала:

– Я не собираюсь торчать тут всю ночь! Я ухожу!

Калле схватил с заросшей клумбы камень и бросил его в окошко подвала.

ДЗЫНЬ!

– Кто идёт первым?

Джоэль с Молли только рты разинули, но Калле был спокоен, как удав.

– Никто? Тогда иду я.

Он вынул осколки стекла и уселся на землю, свесив ноги в оконный проём.

– Увидимся на том свете, – подмигнул он им и исчез.

– Калле?

Тишина.

Джоэль опустился на четвереньки и просунул голову в разбитое окошко.

– Калле? – позвал он опять – уже громче, но из темноты не донеслось ни звука.

– Думаешь, он умер? – испуганно прошептала рядом с ним Молли.

Джоэль неуверенно пожал плечами. Он как раз собирался встать, когда чья-то рука схватила его собственную руку – «БУ!» – и Джоэль от неожиданности шлёпнулся на пятую точку.

Из подвала донёсся смех Калле.

– Вы так и собираетесь там торчать? – весело крикнул он.

Молли отошла в сторону.

– Иди ты сначала, – сказала она Джоэлю.

Тот уселся на землю и по примеру Калле просунул ноги внутрь.

– И на что тут приземляются? – опасливо поинтересовался Джоэль.

– Глупый вопрос! Конечно же, на змей, тараканов и трупики младенцев. Не дрейфь, старина, прыгай!

Джоэль упёрся ногами во внутреннюю стенку подвала и прыгнул.

Он пролетел вдоль стены, споткнулся о картонную коробку, валявшуюся под ногами, и упал на осколки стекла, выбитого камнем. Джоэль больно ударился правой рукой, вдобавок один из осколков врезался ему между большим и указательным пальцами.

Джоэль вынул стекло, и из ранки выступила капелька крови. Она тут же начала расти, расти и набухать. Тоненькая струйка крови медленно потекла по тыльной стороне руки. Смешно, но никакой боли он не чувствовал.

Джоэль прищурился и попытался разглядеть место, в котором очутился. Поначалу ему показалось, что вокруг стоит лишь сплошной непроглядный мрак, чёрный, как сама чернота, но неожиданно он понял, что даже чернота может состоять из оттенков и нюансов чёрного.

Нюансы сложились в контуры, и Джоэль различил во мраке фигуру копошащегося в углу Калле. Из темноты постепенно проступили очертания отопительного котла и старой мебели: детской кроватки, двух кроватных каркасов без матрасов, шезлонга. Оранжевого шезлонга. Джоэль вдруг понял, что начал различать цвета. Он обнаружил четыре велосипеда, газонокосилку и две книжные полки, доверху забитые книгами. И повсюду, куда ни глянь, валялись картонные коробки. Джоэль пнул одну, о которую уже успел споткнуться, когда летел в подвал, и увидел, что она доверху набита детской одеждой.

– Ё-моё, сколько тут всякой дряни, – пробормотал Калле и уставился на детскую коляску, место которой было скорее в музее, чем в старом подвале. – Лови! – неожиданно крикнул он и бросил что-то Джоэлю.

Джоэль поймал.

Это была фарфоровая кукла – бледное лицо, ярко-красный рот. Глаза, способные моргать, залипли в глазницах; один глаз был закрыт, второй неподвижно замер, открывшись. И этим открытым глазом кукла очень внимательно смотрела на Джоэля.

Молли в упор не могла вспомнить, из-за чего же она всё-таки поругалась на холме с Дженнифер и Натали. Наверное, всё из-за того же: до чего вы, девчонки, скучные, с вами только вешаться, короче, можете убираться домой, пока я тут с вами совсем плесенью не покрылась. Сейчас Молли очень хотелось, чтобы они были рядом. Она была согласна даже на Калле, этого вечно её раздражающего балбеса Калле. Господи, да пусть это будет кто угодно. Только чтобы она не торчала тут в одиночестве перед этим жутким Заброшенным Домом.

Молли услышала из подвала голос Калле («Лови!») и с тоской подумала: а что, собственно говоря, заставило её пойти с ним? Он же настоящая неуклюжая горилла, неотёсанный медведь, который сам не понимает, что он такой. Она бы ещё смирилась с его существованием, если бы он знал своё место, но ведь Калле даже пяти минут не мог просидеть в классе без того, чтобы не выкинуть какой-нибудь фокус.

Но сейчас, как ни крути, Молли пришла с ним сюда добровольно. И теперь не могла ни остаться здесь, снаружи, ни пробраться внутрь, к остальным. В конце концов, уж лучше быть в подвале с ребятами, пусть даже один из них – Калле.

Молли приблизилась к оконному проёму и уселась на край, свесив ноги внутрь.

– Помогите мне.

Никакого ответа.

– Эй, слышите? Вы должны мне помочь!

– Что, одной страшно? – подколол её Калле, и Молли, едва заслышав этот голос, как всегда, моментально вскипела.

– Заткнись, или я уйду отсюда!

Уходить ей не хотелось. По крайней мере, одной.

Рука Калле схватила её за щиколотку, и Молли со злобой пнула воздух.

– Ай!

– А ТЫ ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО!

– А ТЫ НЕ ПИНАЙСЯ!

– Где Джоэль? Пусть он тоже мне поможет!

* * *

Кукла обладала странным гипнотическим взглядом. Когда Джоэль смотрел в её единственный распахнутый глаз, ему чудилось, что она заглядывает ему прямо в душу. Казалось, он лишь пустая оболочка, скорлупа, и кукла это видит. Она видела всё.

– Джоэль!

Джоэль поднял голову и посмотрел на Калле. Рядом с его головой болтались ноги Молли.

– Иди, поможешь.

Джоэль снова взглянул на куклу, но теперь это была просто игрушка.

Он положил её на пол и обтёр окровавленную руку о джинсы, потом подхватил свободную ногу Молли и подставил плечо под её бедро. Калле сделал то же самое с другой стороны.

– Де́ржите? – строго спросила Молли и, когда Калле отозвался своим громогласным «Да-а-а!», соскользнула в оконный проём и уселась на плечи ребят.

Широко распахнув глаза, она изумлённо вертела головой по сторонам.

– И что это за место?

Но тут она ударилась головой о лампу на потолке, вскрикнула и, потеряв равновесие, грохнулась вниз, увлекая за собой остальных. Получилась настоящая неразбериха; все копошились, пытаясь выбраться друг из-под друга, а Молли почему-то смеялась. Без остановки. Истерическим смехом.

* * *

«Это только сон», – подумал Джоэль.

Он стоял в круглом холле с потолком высотой в два этажа. Широкая лестница вдоль стены вела на следующий этаж. Под лестницей виднелась дверь в подвал, выкрашенная под цвет стены так, что если не знать о её существовании, то нипочём не догадаешься, что она здесь есть. Центральное место в холле занимала хрустальная люстра: она висела точно между полом и потолком и на одинаковом расстоянии от всех стен. Джоэль стоял ровно в семнадцати метрах от двери своего собственного дома, дома, в котором он прожил почти всю свою жизнь, но тут он вдруг понял, что неожиданно попал совсем в другой мир.

Он узнал входную дверь, ту самую, которая снаружи выглядела как белая дверь с позолоченной львиной лапой. Когда он смотрел на неё с той стороны, она казалась ему чьим-то чудачеством – ну вот захотелось людям иметь такое излишество: дверь с молотком. Теперь же он понял, что круто ошибался: такая дверь как нельзя лучше подходила к внутренней обстановке.

У себя дома он, бывало, подолгу простаивал у окна своей комнаты, изучая Заброшенный Дом и пытаясь представить себе, что́ там. Джоэль считал, будто внутри всё должно быть таким же ветхим, как и снаружи. Ему повсюду виделись грязь, обшарпанные стены, паутина в углах, мусор на паркете, разбитые стекла и сломанная мебель. Но вместо этого всё оказалось на удивление целым и чистым. Джоэль не понимал, как такое могло быть.

– Ну, что скажете, детишки? – спросил Калле. – Как насчёт того, чтобы прямо сейчас отправиться на поиски спиртного для нашей дамы?

«Здесь всё должно быть не таким», – уныло думал Джоэль, плетясь вслед за Калле и Молли по коридору. Стенным панелям из вишнёвого дерева полагалось быть выцветшими и поцарапанными, а не полированными и сияющими. А обои в цветочек, которые начинались там, где заканчивались панели, вместо того чтобы свешиваться со стены рваными кусками, были ну просто в отличном состоянии.

По обе стороны коридора виднелось по три дверных проёма без дверей. Все три с правой стороны вели в столовую, а три с левой – в салон.

Ребята вошли в салон. Калле поднял жалюзи, и бледный свет луны проник в комнату. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы убедиться в том, что выпивки здесь нет. Запертых шкафов, где можно было бы что-то спрятать, тоже не наблюдалось. Калле двинулся в столовую, и Молли последовала за ним.

Джоэль остался.

Кое-что в этой комнате никак не вязалось с её обликом. Что-то наводило его на мысль о путешествии на машине времени в другое десятилетие. Потолок, облицованный гипсовой плиткой, серого цвета ковровое покрытие на полу… нет, тут что-то другое.

Дело было даже не в меблировке. Она, конечно же, была старой, но у него самого дома большая часть обстановки состояла из старинной мебели. Впрочем, растворяясь в современном интерьере, она не накладывала на него отпечаток прошлого.

Джоэлю потребовалось довольно много времени, чтобы понять, что же всё-таки его смущает. Электроаппаратура, вот что! Даже в домах со старой мебелью частенько встречается новая техника, но здесь был совершенно не тот случай. Белый ящик с телевизионным экраном стоял на точно такой же белой коробке с кнопками пастельного цвета и буквами VHS, выгравированными розовым шрифтом в верхнем левом углу. На книжной полке разместилась стереоустановка, вся опутанная сетью проводов, которые шли туда-сюда к неодинаковым по размеру чёрным ящикам. У самого верхнего было что-то вроде крышки из прозрачного коричневого пластика, под которой виднелась круглая пластина, весьма похожая на ту, которую можно встретить в микроволновой печи. Из любопытства Джоэль тронул её, и она завращалась, но ничего интересного не произошло.

Он снова огляделся по сторонам. На столике рядом с креслом стояла фотография в рамке, и Джоэль взял её в руки. Это был семейный портрет: папа, мама и двое сыновей. Хотя все они находились в центре кадра, казалось, что между ними пролегла какая-то невидимая черта, будто кто-то соединил две разные половинки фотографий, а линию соединения стёр на компьютере.

На одной части снимка был папа со старшим сыном – веснушчатым, спортивного вида парнем, с глазами, прищуренными от солнца. Оба улыбались – широко и искренне, даже немного глуповато.

На другой половине фотографии была мама с младшим сыном. Мама тоже улыбалась, но улыбка была у неё какой-то вымученной, даже боязливой. Она стояла, прикрываясь мальчишкой, как щитом, её пальцы судорожно сжимали его плечи.

Улыбался мальчишка или нет – понять было сложно. Он стоял, наклонив голову, так что чёлка, свешиваясь ему на лицо, оставляла глаза и рот в тени. Ярко-рыжая чёлка, отливающая красным. Нет, даже красная, как кровь, только это была кровь Джоэля. Порез на руке опять начал кровоточить.

Он попытался вытереть стекло рукавом, но лишь размазал кровь. Теперь вся семья улыбалась ему сквозь красную пелену.

Джоэль оглянулся в поисках туалета – вымыть стекло, – но из салона можно было попасть только обратно в коридор, а оттуда – в столовую. Тут он увидел, как в конце коридора мелькнули фигуры Калле и Молли и исчезли в каком-то помещении. Скорее всего, это была кухня, но Джоэлю не хотелось встречаться с ними. Не хотелось показывать фотографию и объяснять, почему на ней его кровь.

Вместо этого он вернулся обратно в холл, но, не найдя туалета даже там, отправился по крутой лестнице на второй этаж.

Туалет оказался за первой же дверью справа по коридору. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и Джоэлю пришлось оставить за собой дверь открытой.

Дом будто бы вскрикнул со злостью, когда он повернул кран. Вообще-то Джоэль сомневался, что спустя столько лет водопровод окажется в рабочем состоянии, но тут из крана закапало, а потом полилась вода – причём не ржаво-коричневая, а чистая. Здесь был даже рулон туалетной бумаги. Джоэль оторвал от него кусок и, смочив его под краном, попытался протереть им стекло. Кровавые разводы сменились ошмётками размокшей бумаги. Он оторвал ещё кусок и насухо протёр стекло фотографии.

Заодно он вытер и руку, но порез оказался глубоким, и при каждом движении ранка опять начинала кровоточить. Джоэль попытался перевязать её куском от рулона, но бумага разошлась по линии перфорации. Он оторвал кусок побольше и обмотал руку несколько раз, так что получился слой в сантиметр толщиной. Обвязал и зафиксировал пальцы. Импровизированная повязка вроде бы пока держалась.

Прежде чем покинуть туалет, Джоэль вытер оставшимся куском бумаги тыльную сторону руки. Трубы опять зло вскрикнули, когда он закрыл кран.

Джоэль уже собирался вернуться к ребятам, когда кое-что в конце коридора внезапно привлекло его внимание. Это была дверь, но, в отличие от других дверей на этаже, она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Через узкую щёлочку не получалось разглядеть, есть ли кто-нибудь внутри, но как раз потому, что Джоэль не мог этого сделать, ему казалось, что есть.

– Калле?

Тишина.

Джоэль в замешательстве повернул обратно к лестнице. Вдруг дверь скрипнула. Он остановился и опять посмотрел на неё, но она не двигалась.

– Эй!

Тишина.

Он шагнул вперёд и толкнул дверь.

Там никого не было.

Никого не было в комнате Джонатана Андерссона.

«Это только сон», – подумал Джоэль.

* * *

Молли сидела на кухонной стойке, болтая ногами, и пыталась заправить обратно нитку, выскочившую из её кофточки. Калле закрывал последний кухонный шкафчик. Он как раз собирался сообщить печальную новость, что во всём доме нет ни капли спиртного, когда ему в голову пришла идея. Он опять открыл шкафчик.

– Хочешь увидеть одну штуку? – спросил он Молли и достал два стакана.

– Что?

Калле до краёв наполнил стаканы водой.

– Подойди сюда.

– Зачем?

Калле закатил глаза, всем своим видом показывая, до чего же скучно иметь с ней дело, и Молли, которая ни за что на свете не хотела показаться скучной, оставила в покое кофточку и спрыгнула со стойки.

– Ну что?

– Протяни руки.

– Скажи зачем.

– Скажи зачем, – передразнил её Калле и тут же получил затрещину.

– Заткнись! – крикнула она.

Калле сразу же перестал дурачиться.

– Спокойнее, это просто такой тест. На выдержку. Если я скажу, в чём его смысл, то никаким тестом он уже не будет, правда?

Молли колебалась.

– У тебя пять секунд, – произнёс Калле. – Потом ты уже никогда и нигде не узнаешь, что это. Пять, четыре, три, два…

Она протянула вперёд одну руку.

– Нужны обе, – сказал он, и Молли, закатив глаза а-ля «что за ерундой я тут занимаюсь», протянула вторую руку.

Калле взял её руки в свои, но Молли тут же вырвалась, будто обожглась о его пальцы.

– Да ты придумал это только затем, чтобы полапать меня!

– Ну и чёрт с тобой!

– Чего?

– Ничего, забудь.

– Нет, но что ты собирался сделать?

– Зачем тебе? Ты же всё равно не хочешь знать.

Молли знать хотела. Она неохотно протянула опять обе руки вперёд, и Калле повернул их ладонями вверх. Затем он взял два полных стакана с водой.

– Ты должна постараться удерживать их какое-то время, не проливая.

– Это трудно?

– Для некоторых трудно.

Видя, что она не понимает, Калле уточнил:

– Я лично считаю, что ничего трудного здесь нет, но на деле это мало у кого выходит.

Молли чувствовала: тут что-то не так. Калле пытается её разыграть, ясное дело. Но она считала себя достаточно умной, чтобы учуять подвох.

К тому же она действительно хотела знать, что это за штука. Молли пожала плечами, и Калле поставил ей один стакан на правую ладонь, а другой – на левую.

– И что я теперь должна делать? – спросила она.

– Постарайся удержать их.

Молли принялась медленно двигать руками влево-вправо, и, хотя вода подходила к самому краю, она не пролила ни капли. Молли рассмеялась. Значит, Калле думал, что она не удержит каких-то два несчастных стакана с водой? Ха! Ещё как удержит!

– Значит, говоришь, трудно, да? Смотри, это же ерундовый трюк. Гляди, как здорово у меня получается!

Калле выглядел довольным, и Молли не могла взять в толк почему. Она что-то пропустила. Он обманул её. Только она ещё не знала как.

– Да у тебя к этому талант, – улыбнулся он. – Ну, тогда я тебе больше не нужен.

Она всё поняла, когда он вышел из кухни. Без посторонней помощи избавиться от больших тяжёлых стаканов на ладонях оказалось невозможно. Вода была налита почти до краёв, и Молли не могла даже наклонить их без того, чтобы не уронить на пол. Она попала в ловушку.

– А ну сними их! – донёсся из кухни вопль Молли.

Калле, довольно улыбаясь себе под нос, направился обратно в салон.

Он отметил про себя, что Джоэля там нет, но задерживаться на этой мысли не стал, потому что теперь у него была новая цель. Калле собирался найти спиртное, которое, он был уверен, находилось где-то здесь. Он найдёт выпивку, вернётся обратно к Молли и, избавив её от стаканов, будет выглядеть в её глазах настоящим героем. Если спиртного не оказалось на кухне и в столовой, значит, оно стопроцентно должно быть в салоне. Просто он плохо смотрел.

Калле подошёл к окну и поднял жалюзи, чтобы в комнате стало посветлее. У него тут же возникло странное чувство дежавю: разве он уже не открывал эти же самые жалюзи раньше?

Но тут Молли опять заорала из кухни:

– Это уже не смешно! – и Калле заторопился. Он решил, что, наверное, Джоэль опустил жалюзи, вот только не мог взять в толк почему. Потом он сообразил: ну конечно же, для того, чтобы мама Джоэля не увидела их с улицы. Догадка была логичной, и Калле наказал самому себе закрыть жалюзи ради Джоэля после того, как он отыщет выпивку.

– Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! – раздался очередной вопль Молли.

Калле почувствовал, как странное тепло растекается по всему его телу – именно сейчас, в данную минуту, он был для неё самым важным человеком на земле.

* * *

До этого дня Джоэль никогда не бывал в комнате умершего человека. Его собственный дом в счёт не шёл. Ему было всего лишь пять лет, когда умерли дедушка с бабушкой, и ему всегда казалось, что дом скорее принадлежит ему, а не им. Здесь же всё ощущалось иначе. Личность умершего владельца вовсе не стёрлась, и сейчас это по-прежнему была комната Джонатана.

Для подростка эта комната выглядела несколько странноватой. Здесь не висело ни одного постера с изображением известного спортсмена или певца. Вместо них все стены над кроватью были обклеены рисунками. Семь рядов рисунков, по двенадцать листов формата А4 в ряд. Они располагались горизонтально, широкой стороной вниз, и висели в таком идеальном порядке, что казалось, будто их развешивали при помощи линейки и угломера.

Джоэль подошёл ближе и увидел, что на всех листах нарисованы люди. Почти на каждом листе повторялось изображение рыжеволосого мальчишки, и если фигуры, окружавшие его, были нанесены чёткими уверенными контурами и закрашены яркими красками, то мальчишка везде представлял собой фигурку с размытыми краями, написанную бледной акварелью.

Не хватило умения. Так подумалось тогда Джоэлю. И это повторялось… он посчитал: на первой, второй, третьей, четвёртой, пятой, шестой, седьмой картинке с первого по второй, третий, четвёртый, пятый ряды.

Семь, пять.

Как и весь дом, эта комната была хорошо обставлена, так что даже не верилось, будто она уже пару десятков лет как стоит покинутой. Внезапно Джоэль почувствовал: за ним наблюдают. Он приоткрыл дверь и выглянул в коридор, но тот по-прежнему оставался пустым, как и тогда, когда он вышел из туалета.

Джоэль шагнул обратно в комнату и на всякий случай запер дверь изнутри. Из того, что он сейчас увидел, ему ничем не хотелось делиться с Калле – тот бы всё не так понял. Сразу начались бы смешки и шуточки, а этого в комнате Джонатана делать было никак нельзя.

Каким-то непостижимым образом Джоэль вдруг почувствовал, что эта комната имеет отношение к нему, а не к Калле. Это он нашёл её и теперь должен оберегать.

Он поставил фотографию на письменный стол и выдвинул верхний ящик. В нём оказалось множество карандашей, отсортированных по цвету.

Он выдвинул средний ящик. Здесь лежала чистая бумага, отсортированная по размеру.

Наконец, Джоэль выдвинул нижний ящик. В отличие от первых двух, здесь всё валялось вперемешку: использованные батарейки, сломанные карандаши и дешёвые фигурки ярких цветов, вроде тех, что находят в киндер-сюрпризах. Ещё там лежал карманный фонарик – он попробовал зажечь его, но ничего не вышло. Кроме этого здесь валялось с дюжину тонких четырёхугольных пластин. У каждой одна из сторон была обхвачена металлической пластинкой. Сдвинув её, он увидел полоску чёрной плёнки. Джоэль не знал, что это была дискета. Зато прямоугольную штуковину из прозрачного пластика он узнал сразу – магнитофонная кассета. У его мамы имелась целая коробка, набитая подобными вещицами. На кассете, которую он держал в руке, изящным почерком было выведено: «Записи Джонатана, октябрь-92».

К сожалению, в ящике не оказалось аппаратуры, чтобы послушать кассету. Отложив её в сторону, Джоэль открыл гардероб.

На вешалках висела чистая, выглаженная одежда, внизу стояла вычищенная обувь.

Заглянув в комод, он не обнаружил ничего интересного, кроме белья, носков и футболок.

Книжная полка висела вся на виду, и, казалось, что-то спрятать на ней было попросту невозможно, но Джоэль всё равно обследовал каждый сантиметр, прежде чем оставил её в покое.

Рядом с кроватью стояла тумбочка, из замочной скважины в дверце торчал ключ. Джоэль повернул его и, открыв, увидел ярко-жёлтую коробочку с прикреплёнными к ней наушниками. В окошке на верхней стороне виднелись два острия, и, когда он нажал на PLAY, они начали вращаться.

Он нажал STOP, уселся на пол и попытался вставить кассету. Это оказалось труднее, чем он предполагал, и только с третьей попытки у него всё получилось.

Джоэль надел наушники, и все посторонние звуки исчезли, утонув в музыке. Мягкий женский голос, шепча, поплыл над аккордами синтезатора:

If this world is wearing thin,

And you’re thinking of escape

I’ll go anywhere with you,

Just wrap me up in chains.

But if you try to go alone,

Don’t think I’ll understand.

Stay with me [1].

* * *

Сначала Молли ругала Калле, потом перешла на Джоэля, потом снова взялась за Калле. Стаканы с водой тяжелели с каждой минутой, и Молли вся взмокла, удерживая их. Она попыталась положить руки на поверхность кухонной стойки, но стаканы были такими тяжёлыми, что даже это движение причинило ей боль, и она снова подняла руки перед собой.

– Я сейчас уроню их на пол! – закричала она.

Прошло несколько секунд, прежде чем она услышала голос Калле, донёсшийся откуда-то из недр дома.

– Тебе помочь? – с издёвкой поинтересовался голос.

– ДА-А-А! – завопила Молли.

Она прислушалась, ожидая звука шагов, но никто не шёл.

Вместо этого последовало:

– Скажи, что ты глупышка, которую легко одурачить. Скажи, тогда я помогу тебе.

– Пошёл ты!..

– Ну если тебе моя помощь не нужна, тогда я…

Молли закусила губу. Она подумала, что должен быть какой-то простой способ избавиться от этих проклятущих стаканов, просто она никак не может сейчас сосредоточиться. Молли заставила себя действовать последовательно. Она приложила ладони к краю кухонной стойки и попыталась втолкнуть на неё стаканы. Донышки плотно приклеились к вспотевшим ладоням, и она поняла, что ничего не выйдет.

– Я не шучу! – теряя остатки терпения, заорала Молли. – Немедленно сними их!

Стало тихо, и в этой тишине она услышала слабое тиканье. В поисках источника звука её взгляд переместился на полку с пряностями, висевшую над плитой. Раздражение сменилось удивлением, когда она увидела тикающий таймер для варки яиц. Он продолжал отсчитывать время, несмотря на то что стрелки стояли ровно на двенадцати. Не успела Молли сообразить, что таймер не стоит, а действительно отсчитал двенадцать, как по перепонкам ударил оглушающий звон. От неожиданности она уронила оба стакана на пол.

Даже Калле услышал пение таймера и звон бьющегося стекла. Он устремился на кухню и на пороге столкнулся с верещащей от ужаса Молли.

– ИДИОТ ПРИДУРОЧНЫЙ! – заорала она и треснула его по плечу.

– Ай! За что?!

Она врезала ему ещё раз.

– Ай! Больно же!

– ВОТ И ХОРОШО, ЧТО БОЛЬНО! – и Молли, топая, унеслась в прихожую.

Два раза хлопнула входная дверь – сначала за Молли, потом за Калле, который пытался её догнать, – а этажом выше в комнате на полу, привалившись к кровати, сидел Джоэль и ровным счётом ничего не слышал.

Он спал.

«Обычный субботний день»

Когда Джоэль проснулся, его поразили сразу три вещи, причём одна была удивительнее другой. Во-первых, солнце било ему прямо в глаза. А ведь по утрам солнечные лучи никогда не заглядывали к нему в комнату.

Вторым открытием стало, что он лежал в чьей-то кровати. Последнее, что Джоэль запомнил со вчерашнего вечера, – он сидит на полу и чувствует, как тяжелеют его веки. Каким же образом он тогда оказался здесь?

Впрочем, третье открытие было самым ошеломляющим. Он лежал почти голым, только в одних трусах. Это заставило его окончательно проснуться.

Джоэль сел на кровати и огляделся в поисках своей одежды. Ничего. Ни джинсов на полу, ни серой куртки с капюшоном на спинке стула, ни футболки. Ни-че-го. Может, он случайно запинал всю свою одежду под кровать? Впрочем, хватило одного беглого взгляда, чтобы убедиться, что её там точно нет.

Джоэль попробовал вернуться к событиям прошлой ночи, но в голове кружились лишь какие-то неясные обрывки воспоминаний. Твёрдо он помнил только то, что пришёл в Заброшенный Дом, и это объясняло, почему он сейчас находится здесь, а не у себя дома в постели. Но вот как он оказался тут полуголым, да ещё в чужой кровати? Этого он никак не мог вспомнить.

Хорошо, пусть даже он сам заполз под одеяло, а потом стянул с себя всю одежду, потому что стало жарко. Но это не объясняло пропажу джинсов и прочего – вещи, выброшенные из-под одеяла, не могли исчезнуть сами собой.

Джоэль убрал одеяло, стащил простыню, скинул подушку, приподнял матрас. Опять посмотрел под кроватью, но ничего, кроме голого пола, не углядел.

Он обвёл взглядом комнату – медленно – и тогда увидел нечто, моментально погубившее все его надежды на то, будто во всём случившемся виноват только он сам. На письменном столе лежала аккуратная стопка одежды. Белая рубашка, серый пуловер и пара чёрных брюк – три вещи, которые никогда в жизни ему не принадлежали. Накануне вечером их не было. Значит, кто-то заходил в комнату, пока он спал.

Джоэль больше ни секунды не собирался оставаться в этом месте. За неимением другого он натянул на себя невесть откуда взявшиеся вещи; внизу стопки обнаружились пара серых носков, чёрные лаковые ботинки и коричневый галстук в узкую жёлтую полоску. Джоэль надел носки и обулся, но галстук не тронул. Он выскочил из комнаты и, не оглядываясь, ринулся вон из Заброшенного Дома.

Джоэль собрался уже позвать маму с сестрой, но вовремя одумался и захлопнул рот. Он настолько был уверен – стоит ему заявиться домой, как на него градом посыплются вопросы и обвинения, – что, увидев пустую прихожую, не мог сначала поверить: наяву ли это?

Решив, что так даже лучше, Джоэль принялся осторожно подниматься по ступенькам, стараясь не наступать на седьмую и тринадцатую – они скрипели. Добравшись до своей комнаты, он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно съехал на пол. Ему казалось, что, добравшись до дома, он сразу почувствует облегчение, но вместо этого Джоэль испытал какое-то неясное ощущение. Нечто между усталостью и сожалением.

Его комната выглядела как обычно, но в то же время в ней словно что-то изменилось. «Найди пять отличий», – подумал он и скороговоркой, тихонько пробубнил себе под нос: «Рубашка, брюки, носки, пуловер и мальчишка, который их надел».

Это не комната, это он сам стал другим.

* * *

Переодевшись в привычные футболку и джинсы, Джоэль присел на край кровати и просидел так несколько минут. Он боялся, что каждая секунда прожитого им накануне дня написана у него на лбу и кто угодно сможет сразу же увидеть, чем он вчера занимался. Даже если закрыть глаза на моральную сторону его поведения, оставалось как минимум три поступка, которые с полным правом можно было назвать незаконными. Он стащил без спросу банановый ликёр, проник в запертый дом и присвоил себе вещи, которые ему не принадлежали. Кража, взлом и опять кража. Вот почему он теперь сидел здесь – его комната стала чем-то вроде его личной тюрьмы.

Джоэль принялся размышлять, а что бы он стал делать, если бы сейчас был обычный субботний день, но мозг отказывался работать. Он подумал, что привычное всегда делаешь на автомате: если с тобой всё нормально, то ты и ведёшь себя нормально. В этом-то вся и загвоздка. Он больше не чувствовал себя нормальным; нельзя было назвать нормальным то, что с ним произошло.

«Соберись, – мысленно приказал он себе. – Сейчас абсолютно обычное субботнее утро. Ты только что проснулся. Первое, что ты сделаешь, – это…»

Продолжение было настолько очевидным, что Джоэль почувствовал себя круглым дураком: и как он не смог сообразить этого раньше! Первое, что сделал бы любой нормальный человек на его месте, – отправился бы завтракать, и именно этим он сейчас и займётся.

Джоэль сбежал вниз по лестнице, перепрыгнув через тринадцатую и седьмую ступеньки, и вошёл в столовую. Его мама по-прежнему сидела там, где он оставил её вчера вечером, за столом, с открытым ноутбуком, с той лишь разницей, что сейчас она спала. Мама слегка похрапывала, положив голову на сложенные руки. Это выглядело так привычно, что у него защемило сердце.

Джоэль подождал несколько секунд, но, увидев, что она не просыпается, отправился на кухню и бесцельно закружился между шкафчиками.

«Сейчас обычное субботнее утро», – ещё раз напомнил он себе. Взял чашку, насыпал туда овсяных хлопьев и залил их молоком.

Его привычным местом за столом был стул, рядом с которым сейчас спала мама, поэтому он переместился на другой конец стола, но проблема была в другом. Он не знал, что делать дальше. Должен ли он будить маму в обычное субботнее утро или лучше дать ей выспаться?

Его снова пронзила мысль, что не выходит притворяться, будто всё идёт как надо. Возможно, надо разбудить её; возможно, следует дать ей поспать. Оба варианта казались ему правильными, но какой из них правильный на самом деле?

Пока Джоэль решал, мама проснулась сама, и вопрос отпал.

– Привет, старик, – сказала она и сонно улыбнулась.

– Привет, – произнёс он тихо.

Джоэль набрал в лёгкие новый воздух, забыв выдохнуть старый, и от неожиданности закашлялся. Дожили, теперь он даже дышать нормально не может. Хелена, казалось, ничего не заметила.

– А я и не слышала, как ты вернулся домой, – произнесла она и зевнула. Так как это был не вопрос, он быстренько сунул в рот полную ложку хлопьев, тем самым избавив себя от необходимости врать.

Хелена принялась разбирать бумаги на столе, проверяя, сколько она успела сделать, прежде чем её сморил сон, и тут Джоэль обнаружил, что пристально на неё смотрит. Он через силу перевёл взгляд на свою чашку с завтраком. Хлопья, окончательно размокнув в молоке, превратились в склизкую, неаппетитную жижу, и у него пропало всякое желание есть это месиво дальше. Но если сейчас обычное субботнее утро, то он должен быть голодным. А раз так, то ему следует заставить себя поднять ложку и сунуть её содержимое в рот. Сейчас его единственная задача – доесть то, что лежит у него в чашке.

Хелена оглянулась на часы, висевшие позади неё.

– А они правильно идут? – неожиданно спросила она, и Джоэль тоже посмотрел на часы.

Они показывали четверть шестого утра.

– Ой, – произнёс он. – Я, наверное, вчера не сильно устал, поэтому и встал так рано.

Мама удивлённо посмотрела на него.

«Ну, сейчас начнётся, – подумал Джоэль. – Первый вопрос будет: что ты делал всю ночь?»

Но единственной маминой реакцией был смех.

– Надо же, четверть шестого утра.

На какую-то краткую долю секунды он было подумал, что она имеет в виду, будто сейчас воскресное утро и он проспал всю субботу, но тогда бы он точно не избежал вопросов. Единственно правильной версией казалось, что он проспал всего лишь несколько часов. Возможно, два. Или три.

Чтобы проверить время, Джоэль сунул руку в карман за мобильным телефоном и похолодел. Телефон и ключи остались в тех джинсах, которые так таинственно исчезли в Заброшенном Доме вместе с его курткой и футболкой.

– А ты взрослеешь, – заметила мама. – Просыпаться так рано в выходной день – это по силам только взрослым.

Джоэль зачерпнул ложкой очередную порцию молочного месива и подумал, что если и вправду всё так, то он не хотел бы взрослеть.

– Что это у тебя? – спросила вдруг мама.

Она показывала на его руку, и он непонимающе повертел ею.

– Где?

– Ты порезался?

Она говорила о ранке.

– А-а! Это я поскользнулся.

– А кто обработал тебе рану?

Только тогда он заметил, что туалетная бумага куда-то исчезла и рука заклеена пластырем.

– …мама Калле.

– Напомни мне, чтобы я поблагодарила её, хорошо?

И больше никаких вопросов. По лицу Хелены было видно: она рада, что её сыну помогли. Она и сама всегда учила его помогать другим. Да, Джоэль слишком хорошо знал, о чём сейчас думает его мама, и уши у него горели похлеще, чем когда-либо, пока он лопал своё месиво, которое уже едва в глотку лезло.

* * *

Калле стоял на одной из проржавевших лодок в гавани и тянул за перила по правому борту. Он нажимал на них, отпускал, переносил вес тела с одной ноги на другую, топал и подпрыгивал.

– Ну давай уже! Качайся, чёртова посудина! – приговаривал он, но чёртова посудина качаться не желала.

Калле посмотрел на Джоэля, ковырявшего край пластыря на руке.

– Чёрт, достанется же мне от Молли в понедельник. Видел бы ты, как она перетрухнула. А всё этот проклятущий таймер. И откуда он только взялся, хотел бы я знать.

Джоэль не понял, о чём говорит Калле, но ничего не сказал. У Калле был настоящий талант трепаться в одиночку на любую тему. Иногда это раздражало, а иногда помогало. Сейчас Джоэль был даже благодарен Калле. Хотелось, чтобы он говорил, говорил, говорил и не задавал никаких вопросов.

Калле перевесился через перила и сплюнул в воду. Следом кинул пустую консервную банку, и она, поблёскивая, закачалась на тёмно-синей воде. Был штиль.

Калле поднял голову и посмотрел на соседнюю лодку.

– Как думаешь, смогу я до неё допрыгнуть?

Джоэль прищурился; лодка была как минимум в трёх метрах от них.

– Думаю, нет.

Калле обдумал ответ Джоэля, но решил всё равно по-своему:

– А я думаю, да, – и полез через перила. И тут прозвучал вопрос: – Кстати, а с тобой что случилось?

Джоэль промолчал, надеясь, что Калле снова сменит тему, но этого не произошло.

– Чёрт, я тебя целый час ждал. Ладно, не час, но полчаса как минимум. Окей, по крайней мере минут двадцать точно. Двадцать минут.

Калле уже успел перелезть за борт и теперь стоял спиной к перилам. Он не мог увидеть выражение лица Джоэля, поэтому удивился, когда не услышал ответа.

– Эй? Ты меня слушаешь?

– Угу.

Калле болтал одной ногой над водой, готовясь прыгнуть. Он ждал только ответа, но Джоэль продолжал молчать.

– Так что случилось-то?

– Не знаю, – пробормотал Джоэль, и теперь молчать пришла очередь Калле.

Джоэль решил, что Калле не верит ему, но, когда тот повернул к нему своё лицо, на нём не было и тени подозрения.

Джоэль не понимал: почему Калле вдруг покраснел?

– Ты чего скис? – спросил его Калле.

– Что?

– Ничего, хотя знаешь…

– Что знаю?

– А, не знаю. Но я тебя правда ждал. Правда.

Джоэль чего-то не улавливал. Неужели Калле думает, что он сердится на него?

Кажется, так оно и есть.

Калле всё ещё ждал ответа, и Джоэль сказал:

– Я был сильно пьян.

– Ты был ЧЕРТОВСКИ пьян! – воскликнул Калле и рассмеялся. – Чёрт возьми, это был лучший вечер в нашей жизни!

Потом он смущённо улыбнулся:

– Ты прав, тут действительно далековато прыгать, – и начал перелезать обратно через перила. На полпути Калле поскользнулся, но успел вовремя ухватиться за поручень. Джоэль помог ему забраться обратно на палубу.

* * *

После того как Калле ушёл домой, Джоэль снова отправился на холм, чтобы поискать мобильный телефон и ключи. Он знал, что их там нет, но на всякий случай прочесал всю траву.

Джоэль не понимал, почему он врёт. Ему не хотелось сегодня тащиться в гавань, но он знал, что ни один обычный субботний день без этого не обходится. Быть обычным и совершать обычные вещи – ему хотелось, чтобы это стало его единственной путевой стрелкой на компасе жизни. Но всё шло наперекосяк. Он мог думать только о Заброшенном Доме. О своей одежде, которая там исчезла, а вместо неё появилась другая. И о том, что эта другая одежда сидела на нём как влитая. Ни миллиметром больше, ни миллиметром меньше.

Джоэль даже предпринял несколько неуверенных попыток написать сочинение, но за три часа, проведённых перед экраном компьютера, он смог напечатать только своё имя, класс и название школы.

За обеденным столом разразилась новая ссора, хотя на этот раз Джоэль оказался ни при чём. София не стала есть салат, потому что он был заправлен. Она утверждала, что не потерпит винный уксус у себя в тарелке, хотя все за столом знали, что если она чего-то и не терпит, так это оливковое масло. Дело дошло аж до того, что Хелена подошла к раковине и демонстративно принялась мыть лист салата под краном, пока София стояла рядом и вопила, что весь салат она всё равно не вымоет. Никто из них даже не заметил, что Джоэль за весь вечер не проронил ни слова.

Он как раз почистил зубы и собирался лечь спать, когда с первого этажа его позвала мама. Сбежав вниз, он узнал, что для него пришла посылка. И действительно, на нижней ступеньке лестницы лежал пакет размером с альбомный лист и толщиной с пачку молока. Внутри оказалось что-то мягкое, завёрнутое в коричневую бумагу, и Джоэль сразу догадался, что́ там было.

– Что это? – спросила Хелена и попыталась заглянуть ему через плечо.

Джоэль спрятал одежду обратно в пакет.

– Школьные вещи. Калле одолжил.

Он надеялся, что такого объяснения будет достаточно, но мама, казалось, удивилась ещё больше.

– Тут написано: «Мальчику, который здесь живёт».

Джоэль натужно рассмеялся.

– В последний раз Калле вообще написал: «Для душевнобольного из комнаты с мягкими стенами». Ему это кажется забавным.

Он увидел, что мама продолжает сомневаться, и поторопился исчезнуть в своей комнате.

В посылке нашлось всё. Ключи и мобильный телефон лежали в отдельном пакетике. Кроссовки были завёрнуты в бумагу. Аккуратно сложенным пополам лежал рюкзак. Одежда пахла ополаскивателем – её выстирали и даже зашили дырку на носке.

Но это был ещё не конец. Разложив вещи на кровати, Джоэль обнаружил коричневый галстук в жёлтую полоску, единственный предмет из стопки одежды на столе, который он оставил в Заброшенном Доме.

Джоэль ещё раз просмотрел содержимое пакета. Развернув куртку с капюшоном, он вдруг услышал, как на пол упало что-то маленькое и твёрдое. Это что-то улетело под кровать, и он полез следом, чтобы выяснить, что же там такое. Это была кассета: «Записи Джонатана, октябрь-92».

Хелена смотрела новости и сперва не обратила внимания на то, что на пороге гостиной стоит Джоэль.

– Что случилось, дружок?

– Ничего, я только хотел спросить. Где именно Калле оставил пакет?

– Он лежал на крыльце.

– Перед дверью?

– Да, а что?

– Да нет, ничего особенного.

Джоэль вернулся обратно в комнату и собрал все вещи с кровати. Положил их обратно в пакет и запихал подальше в гардероб.

Потом попытался заснуть.

Но только попытался.

* * *

Когда в воскресенье с утра позвонил Калле и спросил, чем они сегодня займутся, Джоэль притворился заболевшим. Его мучила совесть из-за того, что вчера весь день пришлось лгать, и ему страшно не хотелось делать этого сегодня. Он солгал, чтобы избежать новой лжи. Вышло так странно, что Джоэль почувствовал: он начинает запутываться сам в себе.

Джоэль попытался убедить себя, что причиной, по которой он остался дома, была исключительно работа над сочинением. Если выбирать между «прошвырнуться с Калле» и «сделать домашнее задание», то выбор был очевиден.

Вот только никак не удавалось сконцентрироваться на документе в текстовом редакторе; мысли устремлялись к пакету с одеждой, спрятанному в гардеробе. Джоэль достал его, открыл, посмотрел и положил обратно; вернулся к письменному столу и уставился на экран компьютера, по которому уже плавала заставка.

Проделав пять рейдов между столом и гардеробом и не почувствовав никакого облегчения, Джоэль был вынужден признать три вещи: во-первых, из того, что произошло с ним, ничего не было сном; во-вторых, умнее от того, что он будет и дальше пялиться на пакет, он не станет; а в-третьих и в-главных, он никак не может оставить всё в таком виде. В Заброшенном Доме явно кто-то есть, и он узнает, кто это. Вот только жутко не хотелось туда идти.

Ну почему никто другой не может принять решение вместо него?

Джоэль понимал почему. Единственными людьми, к кому он мог обратиться, были мама и Калле, но он заранее знал, что они скажут: Калле захочет, чтобы он пошёл туда, ну а мама, конечно, будет против. Нет, такие вопросы нужно решать самому.

К тому же Джоэль чувствовал, что будет ошибкой, если он ещё кому-то расскажет о случившемся. Это было сложно объяснить, но всё выглядело так, будто он заручился чьим-то доверием. Доверием дома. И Джоэлю хотелось, чтобы сам дом указал ему, что надо делать. Тогда он так и поступит. Ответ пришёл к нему в ту же секунду, как только он прокрутил ещё раз в голове название места: Заброшенный Дом.

Он пойдёт туда. И пойдёт не таясь, открыто. Хватит ему лгать и прятаться. И если по дороге ему кто-нибудь встретится, то он всё ему расскажет или повернёт назад. Наверху сейчас София, внизу – его мама, на улице за живыми изгородями своих садов соседи устраивают обычные воскресные чаепития под деревьями. Шансы на то, что он доберётся до места никем не замеченным, были настолько малы, что вся затея казалась заранее обречённой на провал. Что ж, по крайней мере, это произойдёт не по его вине. Значит, не судьба.

Покинув комнату, Джоэль не встретил в коридоре никаких Софий. В прихожей его тоже никто не ждал. На какую-то долю секунды он решил было заглянуть в подвал, в комнату для стирки, – мама могла пойти туда, – но тут же понял, что сам себе пытается создать помехи и тем самым нарушить правила.

Когда Джоэль вышел на улицу, небо потемнело, а вдали глухо пророкотал гром. Занятый своими мыслями, он не заметил, как погода начала меняться, и теперь сады опустели. Соседи, забрав с собой газонокосилки, грабли и садовые ножницы, решили переждать непогоду за стенами своих домов, и теперь на улице никого не было. Джоэлю вдруг безумно захотелось, чтобы кто-нибудь ему помешал. Нельзя, чтобы и дальше всё шло так гладко.

Никто не появился у него на пути, хотя он довольно долго шёл к воротам, еле волоча ноги. Он открыл створку и шагнул в сад; подошёл к веранде и поднялся на три ступеньки вверх по лестнице. Джоэль остановился перед дверью, и в душе зажглась последняя надежда: в пятницу вечером дверь была заперта. Что, если она и сейчас закрыта? Тогда можно с чистой совестью посчитать это препятствием и повернуть назад.

Он взялся за дверную ручку.

Что-то проясняется

– Эй!

В ответ раздался удар грома.

Джоэль почувствовал себя придурком, который стоит в заброшенном холле заброшенного дома и кричит в пустоту. Чего он ждёт, спрашивается? Что ему ответит призрак мальчишки? Что за нелепая мысль…

А вот безликого мужчину исключать было нельзя.

Пусть даже Джоэль не видел «фиата» после той пятницы, но в дом определённо заходил живой человек. Да ещё с ключами.

А что, если это был сам Джонатан?

Представим, что он никогда и не умирал. Представим, что его родители инсценировали самоубийство сына. Может быть, Джонатан кого-то убил, например сестру, про чьё существование никто ничего не знал, и родители решили спрятать его в домике в лесу, чтобы полиция не нашла. А теперь он вернулся, чтобы отомстить им обоим. Кровавая месть.

Но в конце этой истории всех ждёт сюрприз. Джонатан оказывается невиновным в смерти своей сестры. Её убили сами родители, а его обрекли на страдания, лишили нормальной жизни. Джонатан мстит, убивая своих отца и мать.

– Ох, не стоило тебе сюда приходить, сынок, – с сильным южным акцентом скажет полицейский Джонатану, когда придёт его арестовывать, но тот только горько усмехнётся и ответит:

– Да нет, стоило.

А полицейский покачает головой и добавит:

– Зло порождает зло.

Или лучше по-английски:

– Evil births evil.

Нет, неправильно.

– Evil borns evil.

Тоже нехорошо.

Джоэль затряс головой, отгоняя глупые фантазии. Ну не было здесь никаких убийств, только одно самоубийство. Джонатана. Джоэль опять крикнул, уже громче, и снова раздались громовые раскаты. Гром как будто издевался над ним. Он спрашивал, а гром отвечал.

– Эй!

Гром.

– Эй?

Гром.

От порыва ветра задребезжали оконные стёкла, и тут сплошным потоком полил дождь. Если ему придётся сейчас возвращаться, то он промокнет до нитки. Но возвращаться не пришлось. С души будто камень свалился: в доме никого не было.

Блеснула молния, и Джоэль вспомнил своего дедушку. Джоэлю тогда было четыре года. Дедушка ходил по гостиной и выдёргивал провода из розеток. Это была мера предосторожности на тот случай, если молния ударит в электропроводку. Бабушка делала то же самое в другой части дома, и они переговаривались через комнаты.

– Ты телевизор выключил?

– Конечно! А ты тостер?

– На кухне всё в порядке.

– Кофеварку тоже?

– Я же говорю, всё в порядке.

– А что ты сделала с кофе, который в ней оставался?

– Перелила его в термос.

Дедушка направился было на кухню, очевидно, чтобы хлебнуть кофейку, о котором он спрашивал, но маленький Джоэль очень перепугался из-за грозы и ни за что не хотел оставаться в комнате один. Тогда дедушка научил его считать, сколько секунд пройдёт между вспышкой молнии и раскатом грома.

– Как сверкнёт молния, сразу начинай считать и прибавляй каждый раз по тысяче. Затем подели получившуюся сумму на три, и узнаешь, на каком расстоянии ударила молния.

Джоэль уже умел немножко считать, но эти тысячи сбивали его с толку, и дедушка помог ему.

Вместе они досчитали до шести тысяч.

– Смотри, значит, молния в двух километрах отсюда, и бояться нечего.

Джоэль подумал, что в Заброшенном Доме ему и подавно не нужно бояться грозы.

Одна тысяча, две тысячи, три тысячи…

Грозовая туча была как минимум в километре отсюда.

Четыре тысячи, пять тысяч, шесть тысяч…

В двух километрах отсюда.

Семь тысяч, восемь тысяч, девять тысяч…

В трёх километрах отсюда.

Десять тысяч, одиннадцать тысяч, двенадцать тысяч…

Так долго он ещё никогда раньше не считал.

Тринадцать тысяч, четырнадцать тысяч, пятнадцать ты…

Джоэль вдруг растерянно замолчал, чувствуя, что ему становится не по себе. Действительно ли вспышка света была молнией?

Как только он подумал об этом, ему и вправду показалось, что свет был какой-то другой, теплее, как от электрической лампочки, но ведь нелепо думать, что в доме, простоявшем пустым два десятка лет, может быть электричество. Нет, вероятно, он просто пропустил удар грома.

Джоэль увидел на стене рядом с лестницей выключатель и потянулся к нему. Грудь сдавило, и задрожали пальцы. Он и вправду хочет узнать, что произойдёт, если нажать на кнопку?

Не обязательно, но, как вариант, – ох уж эти вечные сомнения – проводку может замкнуть, и тогда тут точно всё вспыхнет. Джоэль помедлил немного. И нажал. Мягкое сопротивление надавливаемой кнопки закончилось щелчком. Сначала не было ничего.

Потом зажглась люстра.

Джоэль удивлённо заморгал. При электрическом освещении холл казался меньше размером. Каким-то более обыденным. И в то же время более пугающим. Темнота успокаивала и дарила чувство нереальности происходящего. При свете же всё было иначе.

У Джоэля оставалось четыре варианта, куда двигаться дальше. Вверх по лестнице – в комнату Джонатана. Наружу, через входную дверь, сквозь дождь – в безопасность, уют и вечное сомнение. Вниз, в подвал, через дверь, выкрашенную той же краской, что и стена холла. И, наконец, прямо – до коридора на нижнем этаже, откуда сверкнула молния.

Джоэль не стал зажигать свет в коридоре. Частично из-за того, что сразу не нашёл выключатель, частично из-за того, что в темноте ему казалось безопаснее.

Справа была столовая. Он заглянул туда и увидел длинный белый лакированный стол на чёрных ножках. Вокруг стола стояли белые стулья с мягкими сиденьями, обитыми тканью в широкую полоску: сливочно-белую, голубую и розовую.

Джоэль наклонился и заглянул под стол. Никого.

Он перешёл в салон, зажёг лампу на потолке и зажмурился от света. Потушил. Свет был здесь слишком яркий для того, чтобы принять его за вспышки молнии.

После лампы в глазах осталось плавать красно-чёрное огненное пятно, и он несколько раз моргнул, чтобы избавиться от него. Проморгавшись, Джоэль разглядел стоявший за креслом торшер. Это могло быть тем, что он искал.

Он ощупал провод пальцами, но никакой кнопки не нашёл. Провёл по подножке торшера и выше, но выключатель – пластиковый, с рифлёными бороздками – обнаружился лишь под самым абажуром. Джоэль нажал на него, и торшер загорелся.

Свет упал на журнальный столик, где стояла в рамке фотография наполовину счастливой, наполовину встревоженной семьи. Фотография, которую он оставил в комнате Джонатана. Сюда он её не приносил, в этом Джоэль был уверен. Но не это было самое страшное; хуже всего была одежда на мальчишке с рыжими волосами и опущенной головой. Сердце тяжело заухало в груди, когда Джоэль взялся за рамку фотографии. На мальчишке были надеты белая рубашка, серый пуловер и коричневый галстук в узкую жёлтую полоску.

Джоэль смотрел на мальчишку. На своё собственное отражение в стекле. На женщину позади Джонатана на снимке. И на отражение женского лица позади себя самого в салоне.

Он уронил фотографию, и стекло, ударившись об пол, треснуло.

Женщина в дверях была старше, чем на фотографии, но в то же время в её лице проглядывало что-то детское. Она была высокой, стройной и худощавой. Одной рукой она прикрывала живот, второй цеплялась за дверной косяк, так же судорожно, как за плечи Джонатана на снимке. Женщина показалась ему совсем хрупкой. И ещё почему-то… смущённой?

Джоэль с удивлением подумал, что последнее вряд ли может быть правдой. Почему она должна стыдиться его?

– Извините, – сказал он, но женщина молчала.

– Извините, – повторил он, но она продолжала молчать. Он никак не мог поймать её взгляд; казалось, что она смотрит куда-то поверх его головы.

– Я пойду, – произнёс он.

Тогда женщина откашлялась и осторожно спросила:

– Тебе понравилась кассета?

Вопрос застал Джоэля врасплох. Он был обескуражен и сначала даже не понял, про что она спрашивает. Кассета. Кассета Джонатана. Она лежала в пакете, который кто-то оставил на пороге его дома.

– Я ещё не слушал её, – признался он.

Женщина, казалось, попыталась улыбнуться, но улыбка вышла совсем невесёлой, скорее, напряжённой и печальной. У Джоэля загорелись уши при мысли, что он её огорчил.

– Но я очень хочу послушать, – поторопился он добавить. – Вот только… – он шагнул было к ней, но она попятилась. Джоэль остановился. – Вот только у меня нет, на чём слушать.

И тогда она посмотрела на него: большие круглые глаза, удивлённо поднятые брови.

– У тебя нет карманного плеера?

– Нет… чего?

– Плеера.

– MP3-плеера?

– Нет, обычного.

– Я не знаю, что это.

– Портативный проигрыватель кассет, – пояснил она и показала руками. – Вот такой. Размером с книжку карманного формата.

Женщина говорила о том болезненно-жёлтого цвета аппарате с наушниками.

– У меня есть телефон, – сказал Джоэль, но, увидев, что она не понимает, вынул мобильный из кармана и протянул ей. Она сделала осторожный шаг вперёд и, став от него на расстоянии вытянутой руки, наклонилась вперёд и посмотрела.

Опять непонимающе улыбнулась и шагнула назад.

– Подождите. Я сейчас покажу, – Джоэль нашёл на своём телефоне MP3-плеер. Незнакомка с серьёзным видом прослушала «консервированный» звук, доносившийся из динамиков, а потом спросила:

– Где здесь вставляется кассета?

– Нет, звук идёт прямо отсюда. Он оцифрованный.

Кажется, женщина была ещё больше сбита с толку, но так как Джоэль сам точно не знал, что такое цифровой звук, то решил не вдаваться в подробности и выключил плеер.

Когда он поднял взгляд от экрана, женщины уже не было.

* * *

Джоэль подождал несколько минут, но она не возвращалась. Он выключил торшер, выдернул шнур из сети, и ему немного полегчало. Пусть он и вломился сюда без приглашения, зато предохранил лампу от короткого замыкания в грозу.

Джоэль пошёл обратно в холл и заметил, что незнакомка выключила люстру, которую он зажёг. Он почувствовал одновременно и радость, и огорчение. Как будто его никогда здесь и не было. Впрочем, так, наверное, и должно быть.

Он открыл входную дверь, но только собирался переступить порог, как услышал чьи-то шаги. Кто-то спускался сверху. Джоэль обернулся и на середине лестницы увидел её.

– Я не знаю, хотите ли вы, чтобы я ушёл, – сказал он женщине.

Она не ответила.

– Я ухожу? – уточнил он.

Она смотрела куда-то на точку рядом с его головой. Джоэль проследил за направлением её взгляда и увидел щель между открытой дверью и косяком.

– Хотите, чтобы я закрыл?

Она кивнула. Он закрыл дверь и опять извинился, не зная, правда, за что.

Незнакомка протянула ему руку. В ней был зажат жёлтый плеер.

– Вот, пожалуйста, – сказала она.

Джоэлю стало стыдно: он вторгся в её дом, а она дарит ему подарки.

– Я не могу его взять.

– Почему?

– Потому что вы меня не знаете.

Он не хотел быть грубым, но лицо у женщины сделалось печальным, и ему ещё больше стало стыдно. Но потом она повела себя так, будто не слышала его последних слов. Наклонившись, она положила плеер на стол рядом с дверью и жестом показала, чтобы он взял. Джоэлю не оставалось ничего другого, кроме как послушаться.

– Спасибо, – произнёс он, и незнакомка, казалось, повеселела.

Когда пауза затянулась, Джоэль неопределённым жестом показал в сторону двери.

– Я правда должен идти, – сказал он.

Женщина продолжала стоять.

Джоэль повторил:

– Значит, я могу открыть дверь?..

Незнакомка в первый раз улыбнулась без неуверенности. И сразу стала выглядеть моложе, но по-другому, чем на фотографии. Куда-то исчезли её нервозность и страх. Сейчас она улыбалась так, будто в прошлом в её жизни не было никаких огорчений, а будущее сулило только радость.

* * *

Джоэль лежал в своей кровати и считал секунды между молниями и раскатами грома. Завтра новая учебная неделя. Он опять пойдёт в школу и встретится там с Калле, Молли и остальными, которые даже не представляют, что с ним произошло, – и он должен будет делать вид, будто всё идет как обычно. Но теперь это уже не казалось таким трудным.

«Одна тысяча… две тысячи… три тысячи…» – считал Джоэль и в то же время думал, что теперь трудным ему не казалось уже ничего. По крайней мере сейчас, когда он наконец понял, о чём будет его сочинение. Оно будет о Джонатане Андерссоне. И с этой мыслью Джоэль уснул прежде, чем раздался следующий раскат грома.

Часть 2

Отсутствующий

– На этой неделе занятия будут в свободной форме. Так что у вас найдётся время, чтобы написать сочинение, – сообщила Ева ученикам после того, как проверила по списку всех присутствующих и отложила журнал в сторону.

– Значит, можно сидеть где хочешь? – спросил Калле.

– Подними руку, если собираешься о чём-то спросить, – сделала замечание Ева, и Калле поднял руку.

Она кивнула, разрешая говорить.

– Можно посидеть в библиотеке?

Ева ответила, обращаясь ко всем ученикам сразу:

– Если обещаете хорошо себя вести, то те, кто хочет, могут пойти в библиотеку.

Все дружно покинули класс.

* * *

Когда школу только построили, библиотеки в ней ещё не было. Она появилась позже и расположилась в совершенно непригодном для неё месте – на чердаке. Оттого, что стены у чердака были скошены, дневной свет никогда не достигал книжных стеллажей. Если какому-нибудь ученику требовалось поискать книгу на нижних полках, то он должен был идти к библиотекарю и просить у того карманный фонарик. При этом приходилось выслушивать длинную лекцию о том, что фонарик – не игрушка. Нельзя сказать, чтобы сие наставление мешало некоторым (среди них значился и Калле) использовать фонарики по собственному усмотрению, отчего имена многих (в том числе и Калле) были внесены в список тех, кто обречён до окончания школы блуждать во мраке.

Вдоль скошенных стен шли читальные места – складные столы и стулья. Свет проникал сюда сквозь окошки на потолке. Здесь-то и сидел Джоэль, уединившись от остальных.

Он ждал, когда закончится урок и все уйдут. Тогда он сможет осуществить свой замысел, который пришёл ему в голову сегодня утром, когда он проснулся: найти фото Джонатана в старом школьном каталоге.

Джоэль хотел увидеть больше, чем просто рыжую чёлку и тень вместо лица на семейном фотопортрете. Он хотел увидеть глаза Джонатана. Его нос. Его рот.

В ожидании Джоэль пытался придумать подходящее начало для своего сочинения. Он как раз собрался зачеркнуть семнадцатое по счёту вступление – «Джонатан Андерссон жил на моей улице», – когда на стул напротив него скользнул Калле с комиксом в руках.

– Как думаешь, что будет сегодня на ланч? – спросил Калле и принялся перелистывать страницы. – Вот бы мясные тефтельки… или мясо с соусом чили. Я ОБОЖАЮ МЯСО С СОУСОМ ЧИЛИ!

– Не будет никакого чили.

– Откуда ты знаешь?

– А я и не знаю.

– Если не знаешь, что будет, то это может быть мясо с соусом чили.

Джоэль злым росчерком забраковал очередные каракули.

– Не, ты всегда точно знаешь, когда будет мясо с соусом чили.

С этим Калле не спорил. Он всегда так внимательно следил за меню по внутренней школьной сети, словно это был вопрос жизни и смерти, и тот факт, что он не знал, что сегодня будет на ланч, означал одно из двух: будет либо что-то особенно вкусное, либо что-то на редкость противное.

Джоэль оторвал страницу, скатал её в шарик и запулил в гору таких же шариков из забракованных вступлений, которая росла на столе.

– Какая разница, что будет? – раздражённо спросил он. – Ты же всё равно всё ешь.

– Только не рыбные тефтели, – уточнил Калле.

Джоэль схватил ручку и принялся за восемнадцатую по счёту попытку.

Калле со скучающим видом барабанил пальцами по столу.

Та-да-да-дам. Та-да-да-дам. Та-да-да-дам.

– Перестань, – попросил Джоэль, и Калле перестал. Вместо этого он взял скомканный шарик бумаги и принялся его разворачивать.

– Не читай! – крикнул Джоэль и, забрав листок, скомкал его опять.

Калле снова забарабанил по столу.

Та-да-да-дам. Та-да-да-дам. Та-да-да-дам.

Джоэль продолжал игнорировать его, и Калле сдался. Он оглянулся по сторонам, ища, чем бы ещё развлечься. Увидел Сэма и Кристофера, чуть ли не висевших на плечах у Томаса, который рисовал карикатуры на учителей, в то время как Кристофер, тыкая в рисунки, давал советы, как сделать их ещё смешнее. Калле их тёплая компашка показалась скучной.

Он отвернулся от мальчишек и уставился в спину Молли, сидевшей между Дженнифер и Натали.

Тут его взгляд вновь упал на бумажные шарики на столе. Было бы жалко не воспользоваться тем, что само плывёт в руки; к тому же мусор вредит окружающей среде, это всем известно.

«Утилизация», – подумал Калле и, крикнув Джоэлю: «Я не буду читать!», схватил шарик и запулил им в затылок Молли.

Она стремительно развернулась на стуле.

– ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ, ЧЁРТОВ УБЛЮДОК!!! Я ТОЛЬКО СЕГОДНЯ УТРОМ ГОЛОВУ ВЫМЫЛА!

– Не реагируй на него. Ему только это и надо, – посоветовала Дженнифер и тронула Молли за плечо.

– Пошли его к чёрту! – поддержала сестру Натали и тронула Молли за другое плечо.

Молли нехотя отвернулась.

Калле тихонько засмеялся и быстренько сгрёб все бумажные шарики. Потом лёг на пол и пополз вперёд, активно работая локтями.

Джоэль вопросительно посмотрел на него, но сейчас Калле пребывал в своём мире.

«Do I have permission to attack? – пробормотал он и ответил сам себе, понизив голос: – Okay soldier, permission granted. Commencing attack in five-fi-fi. Four-fo-fo. Three-ee-ee. Two-oo-oo – GO!» [2]

Он вскочил на ноги и осыпал Молли дождём из бумажных шариков, одновременно воспроизводя свист летящей в воздухе бомбы:

– Ти-и-и-иу-у-у-у – БУМ!!!

Молли взвилась со стула. Калле бросился в проход между книжными стеллажами. Одноклассники радостно кричали им вслед и хлопали в ладоши.

Джоэль посмотрел на матовое стекло приоткрытой двери, за которой сидел библиотекарь. В щель виднелась фигура пожилого мужчины, склонившегося над стопкой книг, и Джоэль подумал, почему тот никак не реагирует на шум. Не то чтобы это удивило его – многие учителя, кто постарше, смотрели на ссорящихся учеников, как он сам смотрел на неубранную кровать: зачем аккуратно застилать её утром, если вечером опять ложиться в неё спать?

А этот мужчина действительно казался очень старым. Джоэль, наверное, никогда ещё не видел учителей столь преклонного возраста. Казалось, старику было лет сто, не меньше.

Подумав, он вдруг сообразил, что вообще никогда раньше его не видел.

– Я УБЬЮ ТЕБЯ! – взревела Молли, перекрывая грохот летящих на пол книг. Это Калле, убегая, сдвигал за собой стеллажи, чтобы создавать пробки в проходах.

Внезапно Калле резко затормозил, и Молли со всего маху врезалась ему в спину – в проходе стояла Ева.

Она как-то странно посмотрела на Калле. Потом обратилась ко всем:

– Здесь вы больше заниматься не будете. Калле, ты идёшь со мной. Остальные могут отправляться на ланч.

Ученики начали собираться, Ева повернулась к Калле с немым вопросом в глазах.

– Чего? – спросил он.

– Не юли.

– Да что я сделал-то? Ничего. Раз я парень, значит, сразу виноват? А почему вы с Молли тоже не поговорите?

– Иди собери свои вещи.

– Это несправедливо, – пробурчал Калле достаточно громко, чтобы она услышала. Но когда она повернулась к нему спиной, он скорчил Джоэлю виноватую рожицу: «Не поминай лихом, старик».

И заржал. Для Калле получить очередной втык было всё равно что за хлебом сбегать.

– Увидимся на ланче? – подмигнул он и поднял с пола свой рюкзак.

– Я, наверно, ещё задержусь тут немного, – ответил Джоэль.

– Зачем?

Прежде чем Джоэль придумал, что бы такое соврать, Ева со вздохом сказала:

– Пойдём, Калле.

* * *

Джоэль стоял у матовой стеклянной двери и пытался привлечь внимание библиотекаря, но тот как ни в чём не бывало продолжал возиться с книгами, орудуя стёркой, корректирующей жидкостью, клеем и липкой лентой. Джоэль раза два повторил «простите», но старик не отреагировал. Наконец мальчик встал прямо перед библиотекарем, и тогда тот наконец-то посмотрел на него, потом поднял руку и что-то тронул за левым ухом. Там был слуховой аппарат.

– У меня нет привычки надолго выключать его, но, когда становится слишком шумно, как было только что… да уж, легче выключить аппарат, чем заткнуть тридцать глоток, – и старик дружелюбно улыбнулся. – Я могу вам чем-нибудь помочь, юноша?

Джоэль почувствовал, что мужество покидает его, и поторопился скорее задать вопрос:

– У вас есть старые школьные каталоги?

– А который ты ищешь?

«19 октября 1992 года Джонатан Андерссон вернулся домой из школы на велосипеде».

– Девяносто второй год… И раньше… Девяностый и девяносто первый тоже.

Библиотекарь кивнул и исчез в лабиринте стеллажей. Когда он вернулся, в руках у него было три альбома.

* * *

Сердце так стучало, что Джоэль слышал, как кровь пульсирует в ушах. Каждый толчок отдавался в барабанных перепонках, и на секунду все другие звуки исчезали. Мир словно осветили стробоскопами: свет и мрак чередовались друг с другом, дробя реальность на части, но не давая ей исчезнуть полностью. В одну секунду он был единственным учеником в пустой школьной библиотеке, но уже в следующую – в вакууме, где продолжал жить Джонатан.

Где у Джонатана были парта в классе и шкафчик для одежды.

Где он вешал свою одежду на крючок в раздевалке для мальчишек, когда переодевался в спортивную форму, чтобы поиграть в хоккей с мячом, как Джоэль, Калле и все их одноклассники.

Джонатан ходил в эту же самую школу, и фотография его класса должна быть в этих каталогах.

Джоэль подождал, пока утихнет сердцебиение и придёт в норму слух, и придвинул к себе первый альбом.

1990

Он пролистал до пятого класса: три ряда улыбающихся мальчишек в галстуках-бабочках, с белыми воротничками, торчащими из школьных свитеров, три ряда улыбающихся девчонок в платьях и с волосами, заплетёнными в косы.

Джоэль посмотрел на лица, но не нашёл знакомого мальчишки с фотопортрета. Он был уверен, что обязательно его узнает.

Джоэль принялся просматривать список имён, но, дойдя до последнего, так и не обнаружил Андерссон, Джонатан.

Он начал сначала, водя пальцем по бумаге, чтобы не пропустить нужное имя по ошибке, но результат получился всё тот же.

Сбитый с толку, он посмотрел на обложку: Школа Уддвикена 1990. Это был правильный каталог. Так где же Джонатан?

Неужели он остался на второй год в четвёртом классе? Или перепрыгнул через один? Или Джоэль допустил ошибку в подсчётах?

Если Джонатану в 1992 году исполнилось тринадцать лет, то он должен был ходить в седьмой класс. В таком случае в 1990-м он учился в пятом. Если, конечно, он не родился между 19 октября, датой своей смерти, и Новым годом. Тогда в 1992-м ему следовало бы быть уже в восьмом, несмотря на то что ему было всего тринадцать лет, когда он умер.

Это, в свою очередь, означало, что он должен был ходить в шестой в тот год, когда выпустили этот каталог.

Джоэль пролистал каталоги до шестого класса и проверил список имён, но даже там не обнаружил нужного имени. Для уверенности он проверил и четвёртый класс – на тот случай, если Джонатан остался на второй год. Но там его тоже не было.

Джоэль опять вернулся к пятому классу и уставился на страницу. Джонатан должен был ходить в этот класс.

Джоэль в третий раз просмотрел список, тихо читая про себя каждое имя, чтобы быть уверенным, что ни через кого не перепрыгнул. Он прочёл даже имена девочек. И наконец он увидел то, что искал. Не среди пронумерованных имён, идущих от заднего ряда к переднему, слева направо. Нет, он заметил нужное имя внизу, под списком, выведенное тонкими крохотными буковками, так что едва можно было разобрать.

Отсутствующий: Андерссон, Джонатан.

Джоэль не ошибся в своих подсчётах. Джонатан в 1990 году ходил в пятый класс и в 1991-м должен был пойти в шестой. Всё, что оставалось сделать Джоэлю, это взять и пролистать следующий каталог.

1991

Те же ученики, только на год постарше. Они уже не позволили своим родителям выбрать за них одежду для фотографирования: никаких галстуков-бабочек, насколько Джоэль мог видеть, больше не было. Теперь им всем исполнилось по двенадцать, и они не хотели выглядеть послушными, милыми детишками. Глядя на их сердитые взгляды исподлобья, Джоэль представил себе, как фотограф за кадром напрасно говорит им: «Сы-ы-ыр», чтобы заставить их улыбнуться.

Он опять не увидел Джонатана и обратился к списку имён. На этот раз он заметил приписку почти сразу.

Отсутствующий: Андерссон, Джонатан.

Джоэль отложил альбом за 1991 год и с неприятным, ноющим чувством придвинул к себе следующий.

1992

Он уже наперёд знал, что там обнаружит, и не ошибся: внизу страницы под наводящими тоску взбитыми причёсками под пажа, рубашками в стиле милитари, поношенными джемперами и длинными джинсовыми юбками виднелось:

Отсутствующий: Андерссон, Джонатан.

– А у вас ещё есть? – спросил Джоэль, отдавая каталоги обратно библиотекарю.

– Да, но даже там ты его не найдёшь.

У Джоэля запылали уши. Старик рассмеялся.

– Думаешь, ты первый, кто приходит сюда и ищет Джонатана Андерссона?

Джоэль пробормотал «простите» и повернулся, чтобы уйти.

– Ты куда?

Джонатан остановился.

– То, что его нельзя найти в каталогах, не значит, что его нельзя найти где-то ещё. Нужно только знать, где искать.

* * *

Это смахивало больше на коридор, чем на комнату: длинное узкое помещение без окон со шкафом, забитым учебными материалами, и люминесцентными лампами на потолке, которые никак не могли решить, гореть им или погаснуть. Джоэль стоял в их мигающем свете и ждал, пока библиотекарь открывал ящики, недовольно бурча себе под нос. На четвёртом ящике бормотание сменилось довольным похмыкиванием. Старик вытащил целую стопку газет и плюхнул её на стол, так что пыль взметнулась в воздух. Он махнул Джоэлю, чтобы тот приблизился.

– Что это? – спросил Джоэль.

– Это «Корреспондент Уддвикена».

– Что?

– Ты не знаешь, что такое «Корреспондент Уддвикена»?

– Нет.

– Это была местная газета.

– У вас есть газета, в которой есть что-то… о нём?

Понизив голос, старик уточнил, что здесь особо ничего интересного нет, и беглый взгляд на первые страницы подтвердил его слова.

Построена почтовая контора.

Люсия  [3] в этом году снова нанесёт визит в дом престарелых.

Искусственный газон: наболевшие вопросы о футбольном поле Уддвикена.

Даже старик грустно улыбнулся, прочитав заголовки.

– Вот потому они и обанкротились, что не печатали ничего стоящего.

Джоэль кивнул, поскольку и сам подумал об этом.

– Да-да, здесь всё об одном и том же, – констатировал библиотекарь и недовольно посмотрел на мигающие люминесцентные лампы. – Так у тебя читать не получится.

Он подошёл к двери и несколько раз нажал на выключатель. Безрезультатно.

– Думаю, так будет лучше, – сказал он и, выключив люминесцентные лампы, зажёг лампу для чтения. – Немного темновато, конечно, зато избавишься от надоедливого мигания.

Библиотекарь направился к двери.

– Когда закончишь, можешь оставить газеты здесь, я их потом уберу. Ты только выключи свет и закрой за собой дверь.

– А что мне искать?

– Листай с конца, это должно быть где-то там, – сказал старик и скрылся за дверью.

Джоэль разложил газеты и посмотрел на даты. Все были за 1992-й, последние три месяца. Он разложил их в хронологическом порядке и увидел, что газета выходила три раза в неделю: по понедельникам, средам и пятницам. Он отыскал 19 октября. Это был понедельник. Джонатан повесился в понедельник.

Этот номер газеты Джоэля не интересовал – в нем могло быть написано только о том, что произошло восемнадцатого и раньше. Вместо него он взял следующий – среда, 21-е – и начал читать.

На первой странице о Джонатане не было ни слова. Гвоздём номера стала статья о загрязнении окружающей среды в районе закрывшегося консервного завода. На второй странице размещалась редакторская колонка, и даже там речь шла о загрязнении. Третья страница пестрела одними лишь объявлениями, а на четвёртой оказалась заметка о поваленных надгробиях на церковном кладбище. Пастор был зол и подавлен, но не считал, что это дело рук сатанистов; скорее, либо подростков, которые не знают, чем заняться, либо отчаявшихся родственников.

На пятой странице шло продолжение статьи про загрязнение окружающей среды. На шестой и седьмой – снова объявления. На восьмой и девятой страницах размещалась большая статья про какую-то тётку, которая открыла в гостиной собственного дома музей вышитых скатертей, доставшихся ей по наследству. Текст был проиллюстрирован фотографиями двух скатертей с вышитыми на них пословицами, которые Джоэль не то что никогда не слышал, но даже не понял, о чём они. «Хорошо вырезать трубку, сидя в тростнике», – гласила первая пословица. «Из разных нитей получится кривой шов», – гласила вторая.

Он перевернул страницу и наткнулся на фото, которое заняло всю десятую полосу. Та же самая тётка позировала в кадре, держа свою любимую скатерть. Изящным шрифтом, летевшим по расшитой цветами ткани, было вышито: «Молодой умереть может, старый умереть должен».

Джоэль подумал, что Джонатан был молод, а тётка была стара и что она ещё жила, когда Джонатан был уже мёртв.

Потом он подумал, что газете больше двадцати лет и что даже этой тётки, скорее всего, сейчас уже нет на белом свете. Он поторопился перевернуть страницу и увидел два столбца объявлений и раздел спортивных новостей; просмотрел их все, и нигде ни слова не было о Джонатане. Джоэль пролистал до последней страницы: ещё объявления, письма, кроссворд, интервью с почтальоном, который уходил на пенсию, и на десерт – программа передач.

Здесь не было ни слова о чьей-либо смерти, если не считать скатерти «Молодой умереть может, старый умереть должен».

Джоэль просмотрел все газеты, тридцать восемь штук. Он уже давно махнул рукой на ланч и урок музыки. В конце концов, что важнее – убедиться в том, что, кажется, никому не было дела до Джонатана Андерссона, или разучивать под гитару «Hit the road Jack»?

К тому моменту, когда он отложил в сторону последнюю газету – среда, 30 декабря, – он махнул рукой даже на урок биологии.

Джоэль был сбит с толку и злился, только не знал на кого.

На всех. И ни на кого конкретно.

Почему здесь нет ничего о Джонатане?

Почему вместо сообщения о его смерти здесь напечатаны статьи и заметки, которые и гроша ломаного не стоят? Спрашивается, в чём назначение газеты? Писать о важных вещах. Получается, кто-то в этой дурацкой газетёнке решил, что Джонатан не был важным, и вот на этого-то человека Джоэль и злился.

Но потом он вспомнил слова старика о том, будто бы здесь что-то есть о Джонатане. Что же конкретно он говорил… «Листай с конца» – вот его совет, но Джоэль и так уже всё пролистал.

И что старик имел в виду? Что Джоэль должен листать, начиная с последнего номера или с конца газеты?

Он схватил наудачу одну из газет и открыл последнюю страницу. И увидел.

* * *

По дороге в раздевалку Джоэль пытался придумать причину, по которой он пропустил уроки музыки и биологии. Проблемы с этим не возникло: он решил сказать, будто у него скрутило живот, он пошёл к школьной медсестре, но не нашёл её и заснул в комнате отдыха.

Такая ложь могла прокатить без риска, что учителя начнут задавать ненужные вопросы. Хотя у Калле, например, не прокатило бы. Но Калле не Джоэль. Все считали, что Джоэлю можно верить.

Он никого не встретил по дороге, а когда дошёл до лестницы, то увидел, что на часах уже полпятого. Он открыл дверь и бегом пересёк школьный двор, чтобы никто из учителей не успел заметить его из окон. Оказавшись вне зоны видимости, он присел за трансформаторной будкой.

Из заднего кармана джинсов Джоэль достал обрывок газетной страницы. Он прочёл его уже по меньшей мере раз двадцать, но хотел прочесть ещё.

Это была не статья. И даже не заметка. Это было объявление.

Джонатан Андерссон

11.03.79–19.10.92

Бесконечно скорбим.

Торбьёрн, Элизабет

и Хенрик.

Глаза

В этот раз Джоэль не колебался ни секунды; дверь была не заперта, и он вошёл. На нижнем этаже женщины не оказалось. Он поднялся по лестнице, остановился на последней ступеньке и посмотрел на закрытые двери, выходившие в коридор. Он бы позвал её, если бы только знал, как её зовут. Тут Джоэль понял, что как раз это он знает. Её имя стояло на смятом клочке газеты, торчащем из заднего кармана его джинсов.

Бесконечно скорбим.

– Элизабет? – громко сказал Джоэль и подождал.

Двери оставались закрытыми, и он подумал, что, может быть, это вовсе и не её имя, но так как других вариантов у него не было, то он опять позвал, постучав в первую попавшуюся дверь:

– Элизабет!

Один голос в голове подсказывал ему, что если бы она хотела его видеть, то вышла бы к нему навстречу; другой нашёптывал, что он не может знать, о чём она думает, и если она до сих пор не попросила его оставить её в покое, то пусть пеняет на себя.

«Или, может, ты не хочешь знать, почему Джонатан покончил с собой?» – ехидно поинтересовался второй голос.

Конечно же, Джоэль хотел это знать. Он собирался написать об этом в своём сочинении, выиграть конкурс и стать лучшим тринадцатилетним писателем Швеции.

Потом он вспомнил о Ричарде Чейзе, который полагал, что людей можно убивать только за то, что они не закрыли за собой входную дверь, и на мгновение задумался, какая была сейчас разница между ним и Чейзом.

В конце концов Джоэль отбросил эту мысль – он здесь не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы навестить, разница, как говорится, налицо, – и он открыл дверь.

Комната была пуста.

Это во-первых. А во-вторых, это была ванная комната, и Джоэль почувствовал себя полным идиотом; он ведь уже бывал здесь раньше.

Он уселся на сиденье унитаза и попытался собраться с мыслями. «Идиот, идиот, идиот», – твердил себе под нос Джоэль и вдруг встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Он не узнал себя. Взгляд стал старше, и он спросил себя, когда глаза у него успели так измениться.

Рядом с зеркалом из стены торчала какая-то ручка. Джоэль потянул её. Открылся шкафчик, забитый баночками с белыми этикетками.

Крышка на одной из них была криво завёрнута. Джоэль взял баночку и прочёл, что стояло на этикетке.

Выпуск в таблетках. Вес 42 мг.

Антипсихотропное средство пролонгированного действия.

Активное вещество: литий.

Принимать строго под наблюдением лечащего врача.

Всегда следуйте указаниям врача.

Джоэль поискал имя врача, выписавшего этот препарат, но листок с рецептом куда-то подевался. Тогда он открыл баночку, вытряхнул одну таблетку и покрутил её в руках: круглая белая таблетка с поперечной бороздкой сверху. Внутри бороздки были отпечатаны буквы и цифры, скорее всего, это был какой-то код.

Джоэль решил взять таблетку с собой, чтобы позже проверить код по интернету, и положил её в задний карман джинсов, где уже лежал газетный обрывок.

Закрывая крышку на баночке, он постарался так же криво закрутить её, как и было.

Очутившись в коридоре, Джоэль ещё раз оглядел все двери. Ему не хотелось действовать опрометчиво, поэтому теперь он внимательно осмотрел их все и обратил внимание на дверь, которую не заметил в пятницу.

Она находилась за лестницей, на противоположном от комнаты Джонатана конце, и была шире и массивнее, чем другие двери.

Ручки на ней не нашлось, но в замке торчал ключ, и Джоэль потянулся к нему.

– Нет!

Он отдёрнул руку и обернулся. Женщина по имени Элизабет стояла посередине коридора, хотя ни одна дверь, ни одна ступенька перед этим не скрипнули.

– Тебе нельзя туда заходить, – строго сказала она.

Джоэль покраснел.

– Я стучал, но мне никто не открыл…

– Я не могу отвечать каждый раз, когда кто-то стучит в дверь! Перестань стучать!

– Я только раз ударил.

Женщина не успокаивалась.

– Кто же тогда стучит?

Джоэль прислушался, но ничего не услышал.

– Никто не стучит.

Её глаза сверкнули.

– Перестань стучать, – повторила она, но уже тише.

– Никто не стучит, – опять сказал Джоэль, и тогда женщина вроде бы успокоилась; в её глазах промелькнуло понимание.

Она закусила губу.

– Извини, – прошептала она.

* * *

Пока Элизабет ставила на огонь чайник, Джоэль размышлял над тем, как ему лучше всего начать разговор на интересующую его тему. Ведь не спросишь же человека напрямую: почему ваш сын покончил с собой?

Нет, так, наверное, нельзя. Надо начать с чего-нибудь нейтрального. Вот, например:

– Вы никогда не выходите наружу?

Даже такой вопрос показался Джоэлю чересчур личным, но Элизабет не колеблясь ответила:

– Нет.

По-видимому, ни вопрос, ни ответ не казались ей странными.

– А если вам что-то нужно?

Не говоря ни слова, она достала две кружки, и он засомневался, слышала ли она его.

Она должна была услышать.

– Я могу помочь вам, – продолжил Джоэль.

– Не нужно, вода сейчас закипит.

– Нет, я имею в виду, если вам нужно что-то снаружи.

– Откуда снаружи?

– Из магазина. Еду, например…

– Мне не нужно никакой еды.

– Тогда что-нибудь ещё?

– Что?

– Ну, я не знаю… что-нибудь.

Не дождавшись ответа, Джоэль кивнул на закипающий на плите чайник.

– Откуда у вас чай, если вы никогда не покидаете дом?

– Хенрик мне покупает.

Бесконечно скорбим. Хенрик.

Сердце у Джоэля забилось быстрее: вот лазейка, которой можно воспользоваться. Через неё можно подвести разговор к Джонатану. Главное – не торопиться, а то она разволнуется или ещё, чего доброго, испугается.

– Кто это – Хенрик? – Джоэль постарался, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо.

Элизабет открыла ещё один шкафчик и достала коробочку с чайными пакетиками.

– Хенрик – мой старший сын.

Не торопись. Спокойнее.

– У вас несколько сыновей?

Рядом с её левым глазом дёрнулся крошечный мускул. Она отвернулась и принялась вытаскивать нити из пакетиков с заваркой. Джоэль наблюдал за ней. Ждал.

– А как зовут других? – так спокойно спросил он, будто уже получил ответ на свой предыдущий вопрос.

Элизабет что-то пробормотала, но Джоэль подумал, что ослышался.

– Простите, что вы сказали?

– Лакричные палочки.

Значит, не ослышался.

Она выкинула чайный пакетик, который порвала, когда доставала нитку, а вместо ответа на его вопрос произнесла «лакричные палочки».

– Вы всегда так разговариваете?

Она пожала плечами и снова открыла коробку с чаем, но та оказалась пустой. Тогда она закрыла её и достала из шкафчика новую.

– Надеюсь, это тоже неплохой чай, – сказала Элизабет, срывая прозрачную плёнку с упаковки.

– Как зовут вашего второго сына? – прямо спросил Джоэль.

Она уставилась в пол. Губы беззвучно шевельнулись, но Джоэлю не нужно было слышать, чтобы понять, что они произнесли. Джонатан.

Он кивнул, как будто понял, что она хотела сказать, и спросил:

– А Джонатан вам разве не помогает? Я имею в виду, с покупками?

– Тебе чай с молоком? – спросила Элизабет.

– А я часто помогаю своей маме.

Элизабет открыла холодильник, достала пакет молока и преувеличенно долго изучала его срок годности.

– У меня ещё сестра есть, – продолжил как ни в чём не бывало Джоэль. – Так вот она никогда не ходит за покупками, хотя сама работает в супермаркете. «Почему я должна идти на работу, если у меня выходной», – вот что она говорит. Поэтому помогаю только я.

Элизабет ничего не ответила.

– Разве не странно, что вам только Хенрик помогает? – спросил Джоэль и осёкся.

На него смотрели умоляющие глаза, и ему пришлось постараться, чтобы не отвести взгляд. Он не отступит. Не отстанет от неё. Он смотрел и ждал. Ждал и слушал. В ушах раздался свист. Нет, не в ушах. Это на плите засвистел закипающий чайник. Джоэль покосился на него и поспешил перевести взгляд обратно на Элизабет, но было поздно. Он оставил её лишь на секунду, но этого хватило, чтобы зрительный контакт оказался прерван. Он потерял её.

Чайник затих, когда она сняла его с огня.

– Не мог бы ты сходить в салон и принести блюдца с журнального столика? – попросила она Джоэля, разливая кипяток по двум кружкам.

Никаких блюдец на журнальном столике не оказалось. Только на столе, что напротив, стояло одно. Джоэль крикнул об этом Элизабет, но ответа не получил.

Он заметил на нижней полке книжного шкафа целый ряд толстых папок винно-красного цвета: фотоальбомы.

Джоэль присел на корточки, взялся за корешок первого альбома, потянул на себя…

– Я так и не поняла, тебе с молоком?

…и, задвинув альбом обратно, встал.

Элизабет стояла позади него.

– Я решила добавить молока, – сказала она и протянула ему кружку. – Если этого мало, то на кухне есть ещё.

Джоэль не стал объяснять, что терпеть не может молоко в чае, и сделал маленький глоток. Горячо. Он обжёг себе язык.

– Вкусно, – заметил он и подул в кружку перед тем, как снова отпить.

Несколько секунд было тихо.

– Там фотографии? – кивнул Джоэль на винно-красные корешки. Улыбка Элизабет погасла, и он понял, что она не хочет, чтобы он их трогал. Но он не знал, выпадет ли ему ещё такой шанс, поэтому всё-таки вытащил один альбом.

– Я буду очень осторожен, – заверил он её и поставил чашку на блюдце. Усевшись с альбомом на диван, Джоэль быстро сменил тему.

– Вы слышали, что я вам кричал? Здесь только одно блюдце.

– Мне не нужно, – тихо произнесла она.

Джоэль улыбнулся так, что щёки свело судорогой. Он изо всех сил старался излучать уверенность в том, что всё идёт своим чередом, что нет на свете занятия более обыденного, чем вот так просто сидеть на диване и, попивая чай, разглядывать фотографии чьих-то мёртвых детей.

Она не сказала, что ему нельзя смотреть.

Поэтому он открыл альбом.

* * *

Пока Джоэль листал, Элизабет поливала цветы. Каждый раз, когда он переворачивал страницу, она переводила взгляд на него и, пока он смотрел фотографии, совсем переставала заниматься цветами, но стоило ему взглянуть на неё, как она принималась отрывать засохшие листья или задумчиво рыхлить землю. Она притворялась, что не имеет ничего против, а он притворялся, что не замечает этого.

Джоэль очень хотел увидеть фотографию Джонатана в тринадцать лет, но в альбоме были только детские снимки.

Фотографии шли не по порядку; снимок новорождённого Джонатана соседствовал со снимком, на котором ему было уже шесть лет, и так далее. Со своей копной рыжих волос маленький Джонатан был похож на весёлого дурашливого клоуна. Независимо от того, плавал ли он, катался на трёхколёсном велосипеде или показывал палочкой на ежа, он всё время улыбался в объектив.

Джоэль перевернул очередную страницу и увидел снимки со дня рождения. В окружении друзей и родственников Джонатан задувал свечи на шоколадном торте. На торте было пять свечей, значит, ему исполнилось пять лет. Рядом с ним сидел мальчик постарше. Джоэль догадался, что это Хенрик. Сбоку от них стоял спортивного вида мужчина с семейного портрета в рамке.

Бесконечно скорбим. Торбьёрн.

Джоэль внимательно изучил снимок, прежде чем перевести взгляд на Элизабет, которая снова замерла с лейкой в руке.

Она растерянно улыбнулась и отвернулась от него.

– А где вы? – спросил он.

– Что, прости?

– Почему вас нет на этой фотографии?

Она притворилась, что очень занята геранью. Засохших листьев на ней уже не оставалось, поэтому она принялась обрывать зелёные.

Тут до Джоэля дошло, что он не видел её ни на одной фотографии в альбоме. Он пролистал страницы, чтобы убедиться в том, что не ошибся, но её действительно не было. Нигде. Джоэль вдруг подумал, что, может быть, она вовсе и не была той женщиной, которую зовут Элизабет. Он показал ей снимок со дня рождения.

– Посмотрите сюда.

Она смотрела не на снимок, а на него.

– Почему вас тут нет? – наседал он.

Её губы беззвучно шевельнулись.

– Что вы сказали?

Она откашлялась и еле слышно прошептала:

– Это я снимала.

Джоэль в который раз за день почувствовал себя идиотом.

– Обычно я фотографировала, – добавила Элизабет.

В ближайшие несколько секунд никто из них не произнёс больше ни слова; обоим казалось, что они сказали что-то не то. И когда тишина самым неожиданным образом оказалась нарушена, в этом не было вины ни Джоэля, ни Элизабет. Раздался треск, сильный и резкий, как пистолетный выстрел.

ПАНГ!

Джоэль вздрогнул. Элизабет замерла.

– Что это? – спросил он.

Она стояла с расширенными от ужаса глазами, качаясь и прижимая руки к груди. Джоэль вскочил с дивана и направился в холл, откуда шёл звук.

– Не открывай, – умоляюще прошептала она, и тогда он понял, что это был дверной молоток.

Опять удары. Три раза.

ПАНГ! ПАНГ! ПАНГ!

– Перестань, перестань, перестань, – прохныкала Элизабет.

Джоэль не понимал, почему она не подходит к двери.

– Вы не знаете, кто это?

Она замотала головой.

Дверной молоток ударил опять.

ПАНГ! ПАНГ! ПАНГ!

– Перестань! Перестань! Перестань!

Джоэль пересёк холл.

– Не открывай, – повторила она, но на этот раз он не стал медлить. Он хотел избавиться от этого звука. Для её же блага. Он видел, что от него ей делалось всё хуже и хуже.

Джоэль прильнул к дверному глазку, но никого не увидел и потянулся к замку.

– Нет!

Она защёлкнула замок прямо перед его носом.

– Там никого нет, – сказал Джоэль, но замок в покое всё-таки оставил.

Он опять приник к глазку и посмотрел наружу. Внимание привлёк качавшийся в саду куст, и тогда он понял, что тем, кто стучал в дверь, был он сам. Не сегодняшний, а тот, другой Джоэль, шесть лет назад. Теперь то же, что и он тогда, проделали какие-то другие мальчишки, которым сейчас столько же лет, сколько тогда ему. Сегодня они – довольные, опьянённые смесью ужаса, облегчения и гордости, а завтра – короли школьного двора. Точь-в-точь как случилось с ним.

Джоэль отступил от двери и повернулся, чтобы попросить прощения, но Элизабет в холле не было. Не оказалось её и в салоне. И на кухне.

Он обошёл весь нижний этаж и наконец решил, что на сегодня её стоит оставить в покое.

Джоэль поставил фотоальбом обратно на полку и отнёс чашку на кухню. Он уже собирался уйти, когда Элизабет вдруг появилась.

– Спасибо за чай, – поблагодарил он.

Джоэль не испытывал никакого желания объяснять ей, кто стучал, зачем стучал и откуда он это знал, но Элизабет, казалось, уже успела забыть о происшествии.

В руках она держала фотографию.

– Это я.

Трёхлетний Джонатан и шестилетний Хенрик стояли в сугробе в обнимку с санками, одетые в зимние комбинезоны с бобровыми воротниками. Позади них стояла Элизабет.

Джоэль засмеялся и показал на её длинные завитые волосы на снимке.

– Какая у вас странная причёска.

Она снова смотрела не на фотографию, а на мальчика. Взгляд был пронзительный, и Джоэль насупился.

– Что?

– Ты немного похож на него.

– А?

– Или не похож. У вас цвет волос разный. И ещё он зачёсывал их вот так.

Элизабет потянулась к его голове, но на полпути передумала и убрала руку.

Джоэль приблизился к ней на шаг.

– Что вы хотели показать?

– Ничего.

Он взял её руку и притянул к своей голове.

– Что вы хотели показать? – повторил он.

Её пальцы слегка подрагивали в его руке, он отпустил их, и они повисли в воздухе. И затем она осторожно, едва касаясь его волос, зачесала чёлку вперёд так, что она упала ему на лицо и скрыла один глаз.

– У вас одинаковые глаза, – сказала она.

Подкидыш

На часах было уже одиннадцать вечера, когда Хелена наконец-то переступила порог своего дома, валясь с ног от усталости после длинного рабочего дня. Начинались новые трёхнедельные курсы, и первый день становился для неё всегда самым тяжёлым, потому что требовалось разместить новую партию прибывших. Заселение не вызывало проблем, если слушатели курсов не были знакомы друг с другом; их размещали исходя из пола и возраста, по двое в комнате. В этот раз так не получилось. Слушатели хорошо знали друг друга и уже заранее решили (причём мнения разнились), кто с кем будет делить комнату. И, что хуже всего, прибыли они все поздно и, как выяснилось, ничего не ели в дороге. Хелене пришлось срочно самой наколдовывать ужин, что было не так-то легко сделать в Уддвикене в полдесятого вечера. Её хватило только на бутерброды, и многие из прибывших остались этим жутко недовольны.

Теперь одна лишь мысль о готовке наводила на Хелену тоску.

– Ты поел что-нибудь, дружок? – спросила она Джоэля, который лежал на диване в гостиной и смотрел телевизор.

Он кивнул, и она облегчённо вздохнула: половина проблем отпала сама собой. Но оставался ещё один вопрос.

– А София ела?

– Я не знаю.

Хелена, задрав голову, крикнула в потолок:

– София!

Ещё раньше, чем вопрос был задан, София решила выбрать оборонительную позицию.

– ЧТО?!

– Ты поела?

Ответом сверху была тишина. Надежды Хелены развеялись как дым: София снова не ела ничего.

Она попыталась сказать что-то ещё, но тут голос Софии раздался снова.

– Ты постирала мою голубую блузку, как я тебя просила?

– Извини, старушка, совсем из головы вылетело!

– НО ОНА НУЖНА МНЕ ЗАВТРА С УТРА!

Чтобы не сорваться, Хелена начала считать шёпотом до десяти. Она как раз дошла да семи, когда сверху прозвучало:

– НЕ ОБЕЩАЙ ТОГО, ЧТО ДАЖЕ НЕ СОБИРАЕШЬСЯ ДЕЛАТЬ!!!

– Я постираю сейчас!

Тишина.

Даже никакого «спасибо». Тишина, и всё тут.

Хелена посмотрела на Джоэля.

– Кажется, в самом деле придётся стирать.

– Похоже на то, – кивнул он.

И, не удержавшись, они оба расхохотались. Хелена так смеялась, что частично от смеха, а частично от усталости у неё на глазах выступили слёзы. Может, это было и неправильно, но она никогда не чувствовала себя ближе к сыну, чем в те моменты, когда они вдвоём смеялись над Софией.

Хелена вытерла слёзы и поинтересовалась у Джоэля, не нужно ли и ему что-нибудь заодно постирать. Тот покачал головой.

– А как насчёт твоей серой куртки с капюшоном?

– Какой куртки? – спросил Джоэль, моментально впадая в панику, но изо всех сил стараясь выглядеть спокойным.

– А у тебя их несколько? – задала мама риторический вопрос. – Той, в которой ты всё время ходишь.

– Ах, этой…

– Да, этой. А ты о какой подумал?

Хелена направилась к лестнице, и Джоэль поплёлся за ней следом.

– Да она вовсе не грязная, – попытался возразить он, но её это не остановило.

– Да ладно тебе, ты же её каждый день носишь.

Мама была уже на полпути к его комнате, и Джоэль поторопился опередить её.

– Я принесу! – крикнул он и юркнул к себе.

Джоэль быстро прикрыл за собой дверь и прислушался к маминым шагам. Прошло долгих девять секунд, прежде чем он услышал, как заскрипела седьмая ступенька. И вскоре – тринадцатая.

Джоэль раскопал пакет, который так глубоко засунул в недра гардероба, как будто хотел, чтобы он исчез там навсегда. Вытащил куртку наружу и хмуро оглядел её. Если бы она была просто чистой, то он сказал бы, что сам постирал её, но Элизабет её ещё и выгладила.

Джоэль помял куртку в руках. Безрезультатно.

Потряс её, положил на пол, прошёлся по ней ногами и попинал, как футбольный мяч. Ткань начала мяться, но вот с запахом дело обстояло куда хуже: куртка пахла ополаскивателем. Мама Джоэля никогда им не пользовалась.

Он улёгся на живот и провёл курткой под кроватью, потом вытер ею всю пыль, скопившуюся по углам. Наконец, поплевал на ткань и растёр слюну подошвами ботинок.

– Что ты в ней делал?! – шокированно спросила Хелена, разложив куртку на стиральной машине. Она поскребла пятна ногтем. – Что это?

– Ты была права, – заметил Джоэль. – Она нуждается в стирке.

– И это ещё мягко сказано, – подтвердила Хелена и полезла за пятновыводителем.

Пока мама работала, Джоэль тихо стоял рядом. У него был один вопрос, который он обдумывал весь вечер, но он не был уверен, хочет ли знать ответ на него.

– Что? – спросила Хелена.

– М-м…

– Значит, ничего.

Джоэль начал подниматься по лестнице, но передумал и вернулся обратно.

– На кого я больше похож? На тебя или на папу?

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Так… не знаю.

Хелена улыбнулась, продолжая возиться с курткой.

– Ты не похож ни на кого из нас. Когда ты родился, мы, бывало, часами смотрели на тебя и гадали, в кого же ты пошёл. Даже иногда шутили, что нам тебя подкинули.

Хелена взглянула на сына, и её улыбка погасла.

– Что с тобой?

– А что?

– Ты расстроился?

Джоэль отрицательно замотал головой, но это было неправдой – Хелена видела.

– Скоро полночь, – мягко заметила она. – Тебе пора ложиться спать.

Джоэль кивнул и отправился в свою комнату.

* * *

Когда Джоэль вернулся к себе, на столе его ждал неубранный пакет, откуда он только что достал куртку. Магнитофонная кассета лежала на выключенном компьютере. Он долго смотрел на неё. Потом разыскал жёлтый плеер и вставил в него кассету. Надел наушники и нажал на PLAY. В прозрачном окошке закрутились колёсики, и аналоговая тишина, шелестя старой плёнкой, затопила всё вокруг.

Приглушённый женский голос пел о том, как она не хочет, чтобы её оставляли, и о том, что она не простит его, если он уйдёт один.

Джоэль встал перед зеркалом и зачесал чёлку на лоб.

С чёлкой назад он был Джоэлем Лундмарком.

С чёлкой вперёд он был Джонатаном Андерссоном.

С чёлкой назад он был скучен.

С чёлкой вперёд он был интригующ.

С чёлкой назад он был подкидышем.

С чёлкой вперёд он был мёртв.

На следующее утро Джоэль пришёл в школу в белой рубашке, сером пуловере, чёрных брюках и коричневом галстуке в жёлтую полоску; чёлка была зачёсана вперёд.

Марионетки из рыбных тефтелей

Калле ненавидел рыбные тефтели, эти склизкие комочки рыбного фарша, плавающие в молочной жиже и присыпанные сухим укропом. Он с отвращением потыкал вилкой в тарелку, вполглаза следя за Молли, которая переходила от столика к столику в школьной столовой. Дженнифер и Натали следовали за ней. У каждого столика Молли останавливалась и что-то говорила сидящим там одноклассникам, выслушивала короткий ответ и, рассмеявшись, шла дальше.

– Чем это она занимается, а? – спросил Калле Джоэля, который сидел напротив и молча поглощал свою порцию рыбных тефтелей.

Джоэль пожал плечами и продолжил есть.

Тут Калле впервые за весь день посмотрел на него повнимательнее.

– Что это за барахло?

– Какое барахло?

– Что за шмотки на тебе?

Джоэль оторвал взгляд от тарелки. Калле кивнул на его белую рубашку с коричневым галстуком.

– Какого чёрта ты напялил их на себя?

– Это всего лишь одежда, – сказал Джоэль, хотя если бы это действительно была всего лишь одежда, то он бы ни за что её не надел. Но это была одежда Джонатана. И это всё меняло.

Калле рассмеялся и только открыл рот, чтобы заявить, что большего уродства он в жизни не видел, как внезапно замолчал, глядя куда-то вперёд. Джоэль оглянулся, чтобы узнать причину такого удивительного события, и увидел, что девчонки подходят к их столику.

– Что вы делаете в пятницу? – спросила их Молли.

– Не знаем, – ответил Калле. – На холм, наверное, пойдём. Всё зависит от…

Он пытался говорить небрежным тоном, но Молли была настроена серьёзно.

– Зависит от чего? – спросила она. – От погоды?

Дженнифер и Натали засмеялись.

– Может быть, – не мог же Калле ответить: «Это зависит от того, что ты мне сейчас скажешь». – А может быть, от чего-то другого. Я не знаю.

Молли отвернулась от него и обратилась к Джоэлю:

– Родители в отъезде. Я устраиваю дома вечеринку.

– Ух ты! – воскликнул Калле, прежде чем Джоэль успел что-то сказать. Молли снова повернулась к нему. Взгляд у неё был ледяной.

– И?

– Что и?

– Ты что, тормоз? Придёте вы или нет?

Калле снова подпустил туману.

– Ну, мы посмотрим…

– Если не хочешь, так и скажи.

Услыхав последнее заявление, он перестал выпендриваться и промямлил:

– Да нет, я хочу.

Молли вздохнула и коротко улыбнулась Джоэлю.

– Классный у тебя, кстати, прикид, – заметила она и направилась к следующему столику. Дженнифер и Натали последовали за ней.

Калле озадаченно уставился на одежду Джоэля. Он не понимал, что такого Молли в ней нашла. Сперва он подумал, что, наверное, она просто пошутила, но… нет, кажется, Молли говорила серьёзно. Ей действительно понравились новые безобразные шмотки Джоэля.

Калле опять внимательно посмотрел на друга. И внезапно почувствовал, что тот что-то от него скрывает. Выглядеть параноиком ему не хотелось, поэтому, отодвинув от себя тарелку, он как ни в чём не бывало спросил:

– Чем займёмся после школы?

Джоэль точно знал, чем займётся. Он намеревался пойти к Элизабет и задать ей пару вопросов про Джонатана, но сообщать об этом Калле он, конечно, не собирался. Иначе тот обязательно за ним увяжется.

– Не знаю, – ответил он.

– Тогда рванём в гавань?

Джоэль покачал головой.

– Да ладно тебе, пошли, – не отставал от него Калле.

Джоэль попытался придумать себе оправдание.

– Я должен кое-чем помочь маме.

– Я тебе помогу.

– Это ужасно тоскливая и нудная работа.

– Меня это не пугает.

– Тебе будет скучно.

Калле рассмеялся.

– Не, не будет. Я буду стоять рядом и всё время тебя подбадривать, чтобы ты сам не заскучал.

Джоэль раздражённо посмотрел на друга: ну почему Калле не может оставить его в покое? Почему не может понять, что сегодня – только сегодня – Джоэль не хочет с ним общаться? Тут нет ничего серьёзного, так почему же Калле так заупрямился?

Но для Калле это было серьёзно. Потому что Джоэль увиливал от него не «только» сегодня – это продолжалось уже третий день.

– А ты не можешь пойти с кем-нибудь ещё? – спросил Джоэль.

– С кем?

Джоэль оглянулся по сторонам.

– Как насчёт Сэма с Томасом? – предложил он.

Калле посмотрел на Сэма с Томасом. Они сидели на несколько столиков дальше и, безостановочно кивая, увлечённо слушали Кристофера, который о чём-то им рассказывал.

– Так как? – спросил Джоэль, увидев, что Калле затих.

Калле придвинул к себе обратно тарелку, взял нож с вилкой и насадил на них по рыбной тефтельке. Затем поднял приборы в воздух и помахал ими, как марионетками.

– Томас, мы с тобой лучшие друзья или как? – спросила вилка (Калле) писклявым голоском.

– Само собой, Сэм! – так же пискляво ответил нож (тоже Калле).

– Мы с тобой – два сапога пара, поэтому всегда заодно, – пропищала вилка.

– Абсолютно с тобой согласен, дружище! – ответил ей нож.

– Как здорово, что ты есть! – пискнула вилка.

– Дружбан, ты лучший! – вторил ей нож.

– Нет, это ты лучший! – возразила вилка.

Джоэлю было не смешно.

– Зачем же ты водишься с теми, кто тебе не нравится?

Калле опустил приборы.

– Пошли вместе, а? Я помогу тебе, и вдвоём дело пойдёт у нас куда веселее. Мы чем-нибудь ещё успеем заняться.

У Джоэля закончились аргументы. В своей лжи про мамино поручение он зашёл слишком далеко и теперь боялся запутаться в несуществующих деталях. Он должен был либо сдаться, либо соврать что-нибудь другое.

Он не сдался.

– Потом я займусь сочинением, – ложью это не было, но и правдой тоже не назовёшь.

Калле опять засмеялся.

– Шутишь, что ли? – и опять взялся за своих самодельных марионеток.

– Джоэль не хочет с нами играть, – пожаловалась вилка.

– Да, он хочет играть только с фре-е-екен, – обиженно протянул нож.

Калле строго посмотрел на них.

– Нельзя так говорить. Джоэль – наш друг. Конечно же, он хочет играть с нами.

– Не-е-е-е-ет! – вскрикнули вилка с ножом. – Джоэль хочет играть только с Евой! Джоэль любит Еву! Джоэль хочет заняться с Евой петтингом! Он хочет только… – Калле приблизил друг к другу рыбные тефтели и заговорил томным голосом. – М-м… чмок-чмок-чмок… а-а-ах, Ева… я схожу по тебе с ума… я хочу тебя. Я хочу погрузить свой банан в твои взбитые сливки. Я хочу…

Калле поднял взгляд на Джоэля, чтобы узнать, что тот думает по поводу его шутки, и увидел Еву, которая стояла прямо перед ним и молчала. Внезапно она открыла рот, но то, что он услышал, было сказано настолько подозрительно спокойным тоном, что Калле предпочёл бы, чтобы она и дальше молча смотрела на него.

– Как хорошо, что ты здесь, Калле. Мне нужно поговорить с тобой. Сможешь зайти после уроков в учительскую?

Калле занервничал.

– Вы это… не подумайте… Это была только шутка.

– Речь пойдёт не об этом, – сказала Ева, но, когда Калле спросил её, о чём же тогда, она не ответила. – Мы позже поговорим.

И улыбнулась. Сведённый судорогой оскал больше напоминал акулий и грозил проглотить всю школьную столовую с потрохами.

* * *

Пока Калле выслушивал ругань поварих за то, что выкинул всю порцию рыбных тефтелей в помойное ведро, Джоэль успел незаметно улизнуть в школьную библиотеку. Он искал давешнего старика и не колеблясь толкнул дверь с матовым стеклом, но там никого не оказалось. Пришлось вернуться обратно в читальный зал.

За столом сидели и что-то читали двое девятиклассников – миловидная девушка с причёской под пажа и долговязый парень, с которым Джоэль лично знаком не был, но видел его на школьных праздниках, где тот частенько аккомпанировал на пианино. Парень никак не среагировал на появление Джоэля, зато девушка подняла на него глаза, оглядела с головы до ног и опять уткнулась в книжку.

Она украдкой улыбнулась, и Джоэль понял, что это из-за одежды. Одежды Джонатана.

Воротничок рубашки немилосердно жал и натирал горло, но на семейной фотографии из салона Заброшенного Дома, единственной фотографии, на которой он видел Джонатана старше шести лет, рубашка была застёгнута доверху. И если Джонатан всегда до конца застёгивал пуговицы на своей рубашке, то и Джоэль будет застёгивать до конца пуговицы на рубашке Джонатана.

Какая-то незнакомая тётка брала книги из тележки и расставляла их на полках стеллажей. Джонатан направился к ней.

– Простите, – сказал он шёпотом, чтобы старшеклассники не слышали. – Где тот мужчина, что работал здесь вчера?

Тётка молча уставилась на него, и Джоэль решил, что она, должно быть, такая же глухая, как и тот старик, о котором он спрашивает. Он повысил голос:

– ГДЕ ТОТ М…

– ТС – С! Вы в библиотеке, молодой человек. Не мешайте другим.

«Другие» продолжали сидеть, уткнувшись в книги, но теперь улыбалась уже не только девушка, но и парень. Джоэль понял, что они подслушивают.

Он понизил голос.

– Он же обычно бывает здесь?..

– Это я обычно бываю здесь.

Девятиклассники фыркнули. Джоэль их проигнорировал.

– Нет, вчера был тот, другой.

Тётка непонимающе уставилась на него, и он снова попытался ей объяснить:

– Я приходил сюда вчера, и тут был пожилой мужчина.

Тётка замотала головой, и Джоэль уже снова открыл рот, но она его опередила.

– Я тебя и с первого раза отлично услышала. Повторяю. Здесь нет никакого мужчины. Вчера здесь была я. И я же была здесь позавчера и позапозавчера. И здесь нет больше никаких других.

Часто моргающие глаза были единственным признаком жизни на обескураженном лице Джоэля.

Разговор

Ева улыбнулась Джоэлю и сказала, что он хороший товарищ. Затем она закрыла за собой и Калле дверь в учительскую, и Джоэль остался в коридоре один.

Джоэль уже давным-давно потерял счёт, сколько раз в своей жизни он торчал в разных коридорах перед разными дверями и ждал, пока Калле получит очередной втык. В первый раз это случилось, когда они только познакомились. Джоэлю было четыре, и он ходил в детский сад, когда туда привели Калле.

Встретились две полные противоположности. Пока Джоэль тихо-мирно возился с игрушкой, которую ему дали, Калле всенепременно хотел заполучить именно ту игрушку, которую выбрал сам. Джоэль думал, что Калле – просто болван, ну а Калле считал, что это просто Джоэль – полный придурок. Зачем, спрашивается, играть со старым, паршивым, никому не нужным поездом, когда есть такой прекрасный новенький экскаватор?

– Нельзя брать только то, что тебе хочется, – назидательно заметил Джоэль.

– Почему это? – возразил Калле.

– Потому что нельзя.

– Почему нельзя?

– Потому что не разрешают.

Джоэль отошёл со своим поездом и уселся в углу, а Калле подошёл к девчонке, которая в этот момент играла с экскаватором, и вырвал его у неё из рук. Девчонка вскрикнула и заревела, и Джоэль уже собирался подойти к новичку и объяснить ему, что к чему, когда Калле вдруг сам подошёл к нему.

– Держи, – сказал он.

И Джоэль взял игрушку, хотя знал, что поступает неправильно. Но ведь ему действительно больше хотелось играть с экскаватором, чем с поездом.

Так и пошло: Калле придумывал вещи, делать которые было нельзя, а Джоэль всегда давал ему себя уговорить.

Как-то раз они взобрались на верхушку орешника, который рос во дворе детского сада, после чего пришлось вызывать пожарных, чтобы снять их оттуда. Бесчисленное число раз они сбегали. А однажды прыгнули с крыши в песочницу и оба сломали себе по ноге. Воспитательницы потом втайне радовались, что ближайшие несколько недель друзья не смогут заняться ничем более опасным, чем разрисовывать друг другу гипс фломастерами.

Когда Джоэлю было пять, Калле был для него самым весёлым человеком, которого он знал. Но когда тебе тринадцать, уже нет ничего весёлого в том, чтобы торчать в коридоре и ждать, пока Ева отругает Калле.

Джоэль решил пойти в раздевалку. Не потому, что ему там что-то понадобилось, просто он устал ждать.

* * *

– Присаживайся, – сказала Ева, и Калле сел.

– Как у тебя дела? – спросила она.

Калле ответил, что хорошо.

– Хорошо, что хорошо, – пробормотала Ева.

Воцарилась тишина.

Её рука теребила прядь волос. Ева пропускала прядь между пальцами и улыбалась, хотя радостной не выглядела. Впрочем, спокойной её тоже никак нельзя было назвать.

– А в чём дело-то? – спросил Калле.

Улыбка Евы стала ещё шире.

– А дома всё хорошо?

– Да, всё нормально.

– Хорошо.

– Вы это уже говорили.

– Что?

– Хорошо.

В улыбке Евы было что-то подозрительное. Она казалось какой-то наклеенной. Не фальшивой, а… нервозной. Калле подумал, что никогда раньше не видел учительницу настолько взволнованной. Что с ней такое? Обычно у неё не возникало проблем, когда требовалось отругать его. При этом она всегда была решительна и смотрела ему прямо в глаза, а не отводила взгляд, как сейчас.

– Вы хотите поговорить о том, что произошло сегодня в столовой?

– Ох, нет, господи, ну конечно же нет… Вовсе нет! – выкрикнула Ева и рассмеялась. Смех был на грани истерики. Она, кажется, тоже это заметила, потому что, сделав над собой усилие, продолжила более спокойным тоном: – Я довольно долго обдумывала этот разговор с тобой, и в столовую я пришла специально, чтобы сказать тебе…

Тут она снова замолчала; стало слышно, как над дверью работает вентилятор. Шух-шух-шух. Слабое дуновение из вентиляционного короба.

– А что тогда? – спросил Калле.

Ева переменила позу, её улыбка исчезла, вместо неё между бровями залегла тревожная складка.

– Я очень беспокоюсь за твои успехи в учёбе.

Она хочет поговорить об этом сейчас?

– А что?

– И не только я. Я разговаривала с другими учителями. Мы говорили о тебе… но так как я – твой классный руководитель, то моя обязанность – провести с тобой беседу. Ты понимаешь, о чём я говорю?

Калле не понимал, но всё равно кивнул.

– Хорошо, – произнесла Ева в пятый раз за последние несколько минут, но на этот раз её «хорошо» ничего не значило. Калле ждал продолжения. – Я думаю, – сказала она, – ты добьёшься бо́льших успехов в другой школе. В коррекционной.

Калле даже не дёрнулся. Только сидел и молчал. И чем дольше он молчал, тем больше Ева говорила.

– Ты не справляешься с учебной программой, – говорила Ева.

– Все учителя согласны со мной, – тут же добавляла она.

– Мы считаем, что тебе будет гораздо лучше в школе, где не такой быстрый учебный темп.

И наконец:

– Представь, как все мы будем рады, когда ты начнёшь учиться лучше, – но Калле понял это как: «Представь, как все мы будем рады, если тебя здесь не будет».

* * *

Сначала Джоэлю показалось, что в раздевалке пусто, но, пройдя ряд, принадлежавший девятым классам, он вдруг увидел девушку из библиотеки. Джоэль быстро проскочил вперёд и скрылся в своём ряду, чтобы она его не обнаружила. Потом открыл свой шкафчик для одежды и уставился внутрь него так, словно это был холодильник.

Сколько времени прошло с тех пор, как Ева закрыла за собой и Калле дверь? Должно быть, минут двадцать?

Может, Калле уже освободился и, не найдя его, отправился домой?

Тогда Джоэль смог бы потом с чистой совестью заявить, что всего лишь заскочил на минутку в раздевалку.

Он потренировался, как скажет фразу «Но почему же ты не подождал меня?» подходящим для такого случая обескураженным тоном, но исполнением остался недоволен.

Должен ли он упрекать Калле или лучше будет вести себя так, словно ничего не случилось?

Джоэль закрыл шкафчик и, повернувшись, нос к носу столкнулся с девушкой из библиотеки.

– С кем ты тут разговариваешь? – спросила она.

– Ни с кем, – ответил Джоэль и попытался обойти её, но она упрямо стояла у него на пути.

– Я слышала, что ты ищешь Гуннара.

– Кого?

– Гуннара. Он работает в библиотеке по понедельникам.

– Но та тётка сказала…

– Эбба?

Джоэль пожал плечами.

Девятиклассница рассмеялась.

– Эбба – она того… – и покрутила пальцем у виска.

– Глухая? – спросил Джоэль.

– Помешанная. Я не понимаю, почему её до сих пор держат. Хотя какими бы слабоумными они все ни были, без них библиотеке вообще придет конец.

– В смысле?

– А ты не знаешь?

Джоэль покачал головой.

– Нет желающих там работать, – объяснила она. – Если бы не пенсионеры-добровольцы, никакой библиотеки у нас давно бы уже не было. И одна из них – эта Помешанная Эбба. И, кстати, что бы она ни болтала, работает она там точно не каждый день.

Девушка опять засмеялась, а Джоэль сообразил, что те двое девятиклассников в библиотеке смеялись вовсе не над ним, а над Помешанной Эббой.

Эта странная девушка с причёской под пажа, как оказалось, знала не только то, что старика зовут Гуннаром, но даже то, где он живёт. Чёрным косметическим карандашом она записала его адрес на обратной стороне какого-то чека.

– У него впечатляющее собрание экзистенциалистов. Попроси его показать первое издание «Второго пола», – посоветовала она на прощание.

Джоэль не понял ни слова, поэтому только кивнул и молча взял чек. Он оказался из супермаркета: бальзам для губ, груши и таблетки от кашля со вкусом лакрицы.

* * *

Когда Джоэль вернулся обратно, Калле стоял напротив учительской, прислонившись к стене.

– Что хотела от тебя Ева? – спросил Джоэль.

– Ничего особенного, – ответил Калле. – Так чем мы сейчас займёмся?

Род Линде

Воняло здесь ужасно. Как раз по этой причине Джоэль и Калле избегали бывать к востоку от закрывшегося консервного завода. Хотя он уже лет тридцать как не работал, земля вокруг по-прежнему хранила специфический запах, и морской ветер, дувший с запада, разносил по всей округе «ароматную» смесь гниющих водорослей и тухлых яиц. По дороге Калле снова и снова спрашивал Джоэля, что они тут забыли, но Джоэль каждый раз так туманно отвечал, что Калле в конце концов сдался.

Они взобрались на плато, возвышавшееся над морем, и увидели четыре ряда небольших домиков, больше смахивавших на бараки. В своё время их построили, чтобы поселить здесь рабочих с завода. Джоэль попросил Калле подождать перед домом с номером двадцать восемь, а сам тем временем поднялся на крыльцо и нажал на звонок. Никакого звука он не услышал и только собрался было позвонить ещё раз, как дверь открылась.

– У вас звонок не работает, – сообщил Джоэль.

– Просто он подсоединён прямо сюда, – сказал Гуннар и показал на свой слуховой аппарат.

– Я вам помешал?

– Это зависит от того, с чем ты пожаловал. Снова будешь спрашивать про Джонатана Андерссона?

Он улыбнулся и с намёком кивнул на одежду Джоэля. У Джоэля загорелись уши.

– Заходи, – пригласил Гуннар и распахнул дверь.

* * *

Гуннар повёл Джоэля через узкий коридорчик, до потолка забитый книгами. Джоэль поискал взглядом книгу, о которой ему говорила девятиклассница, но в глазах так рябило от названий, что разглядеть здесь что-либо было трудно.

– Я видел в газете сообщение о его смерти, – сказал Джоэль. – Это вы имели в виду, когда говорили, что я должен листать с конца?

– Значит, оно действительно было там… Да, в своё время я находил его. Только не был точно уверен где.

– Но больше я ничего не нашёл.

– А больше ничего и нет.

– Почему нет?

– Смотрю, тебе это действительно интересно, – пробормотал Гуннар таким тоном, что Джоэль сразу понял: тот что-то знает.

– Могу я предложить тебе что-нибудь выпить? – спросил Гуннар, когда они вошли в гостиную.

– Нет, спасибо, не стоит беспокоиться.

– Чепуха. Ко мне не каждый день гости заглядывают. Что ты хочешь?

– А что у вас есть?

– Хороший вопрос. Надо посмотреть.

Он вышел из комнаты, а Джоэль остался стоять. Если бы он мог, то сел, но все более-менее пригодные для этого места в комнате были завалены различными побрякушками. Книг тут тоже хватало, но кроме них здесь также лежали пластинки, стояли модели кораблей и валялись канаты; по стенам висели картины и рисунки – в основном на морскую тематику, – на полу высились стопки бумаг, доходившие чуть ли не до потолка, и, казалось, малейший сквозняк – и все эти горы тут же обрушатся.

В центре комнаты теснились, чуть ли не врезаясь друг в друга, предметы мебели, совершенно разные по стилю, словно их выдернули из двух гарнитуров: первый – в весёлый цветочек, второй – в строгих чёрных тонах. Под один журнальный столик был задвинут другой, меньшего размера, а напротив окна стоял крепкий письменный стол, которому по своей конструкции посчастливилось не походить ни на один из гарнитуров.

– Кажется, у меня оставался лимонад, – донёсся из кухни голос Гуннара.

– Хорошо, – крикнул Джоэль.

Осторожно обойдя стопки бумаг на полу, он подошёл к письменному столу, где стояла чёрно-белая фотография. Молодые мужчина и женщина обнимали друг друга, стоя в самом центре целого моря людей; воздух пестрел конфетти. В мужчине Джоэль сразу же признал Гуннара, хотя на фотографии тому было лет двадцать, не больше. Выглядел он настоящим красавцем, женщина тоже была хороша собой, и у обоих были добрые, лучистые глаза.

Про глаза Джоэль подумал непроизвольно. Такого он никогда раньше за собой не замечал. Это началось после того, как Элизабет сказала ему, что у него глаза Джонатана. Чем больше он смотрел после того разговора на себя в зеркало, тем труднее ему становилось описать их (за исключением того, что они становились ещё чернее, пока он их изучал). Но об этой паре молодожёнов легко можно было составить мнение по глазам: если бы была возможность выбирать родителей по фотографии, то Джоэль не задумываясь выбрал бы их.

– Седьмое мая сорок пятого года, – сказал Гуннар, входя в комнату.

В одной руке он держал чашку кофе, в другой – стакан лимонада. Он протянул его Джоэлю:

– Надеюсь, не просрочен. Я не знаю, как долго он простоял в холодильнике.

Джоэль сделал глоток: напиток оказался испорченным, но не настолько, чтобы не пить его совсем.

Гуннар убрал с дивана в цветочек гору папок и пригласил Джоэля сесть.

– Я не знал семью Андерссонов лично. Мы вращались в разных кругах. Понимаешь, о чём я?

– Не совсем, – честно признался Джоэль.

Было что-то такое в жилище старика, от чего Джоэлю не хотелось притворяться, что он понимает больше, чем есть на самом деле.

Он уселся на диван, а Гуннар принялся расчищать кресло, чтобы освободить себе место.

– Есть люди, которые живут тем, что работают, а есть те, которые живут тем, что другие на них работают. Эти две группы никогда друг с другом не пересекаются. Как учитель с учеником. Они не ровня друг другу.

Гуннар попытался найти на лице Джоэля признаки понимания.

– Короче говоря, друзьями мы не были, – резюмировал он, и это Джоэль понял. – Сколько поколений твоей семьи жило в Уддвикене? – спросил Гуннар, наконец-то усевшись.

Джоэль призадумался. Его мама родилась здесь. Скорее всего, его бабушка с дедушкой тоже, но в этом он не был точно уверен. Больше он ничего не знал. Как мог он объяснил это Гуннару и задал ему тот же вопрос.

– Одно поколение, – ответил Гуннар. – Мы переехали сюда после войны. Тогда здесь водились рыба и деньги. Я плавал на рыболовецких судах, а Ингер работала в школе.

– В школе Уддвикена? Я как раз учусь в ней.

– Я знаю, – по-дружески улыбнулся Гуннар, а Джоэль понял, что сморозил глупость. Как он мог забыть, что именно там они и встретились. – Это Ингер создала библиотеку. Вот почему я прихожу туда. Раз в неделю.

– Она умерла?

Гуннар прищурил глаза.

– Она дышит. И сердце у неё бьётся. Но она не знает, кто она или кем была раньше. Она сошла с ума.

– Она здесь?

– Слава Богу, нет. Она у себя дома.

– И как долго она такая?

– Как долго… – он тихо посчитал про себя. – В ноябре будет девять лет.

– Вы её навещаете?

Гуннар кивнул. Выглядело это как «да», но больше не было произнесено ни слова. Джоэль попытался сказать что-нибудь более весёлое.

– Уверен, что она всегда вам рада.

– Этого я не знаю. Что бы ты сам подумал, если бы рядом с твоей кроватью стоял незнакомый старик и смотрел на тебя?

Разговор, казалось, расстроил Гуннара, и Джоэль поспешил сменить тему.

– Мой дедушка тоже рыбачил на лодках.

Гуннар поднял голову.

– Какая у тебя фамилия?

– Лундмарк. Но это папина. Маму зовут Густавссон.

– Я знал одного Густавссона. Он жил как раз напротив дома Линде.

– Какого дома?

– Полагаю, вы, молодёжь, зовете его Заброшенным Домом.

– А, вот как. Да, это мой дедушка. Сейчас я там живу. С мамой и сестрой.

– Малышка Хелена Густавссон? Она до сих пор там живёт?

Так звали его маму, но Джоэль недоумевал, как можно называть её малышкой, поэтому только пожал плечами.

– Тогда мне понятно твоё любопытство. И сколько времени ты там уже живёшь?

– Почти с рождения. Мы переехали туда, когда папа от нас сбежал.

– Грустно это слышать. Я имею в виду, про твоего папу.

– Ничего страшного, я его совсем не помню.

Как Джоэль ни храбрился, а с комком в горле он поделать ничего не мог, и Гуннар это заметил.

– Как, напомни мне, зовут твоего мальчишку? – спросил он, и Джоэлю пришлось откашляться, чтобы прочистить горло.

– Джонатан.

– Ну да, Джонатан Андерссон, так его звали…

Он внимательно смотрел на Джоэля.

– Что ты знаешь об Уддвикене?

Джоэль в ответ покраснел.

– Кто основал город? – продолжал спрашивать Гуннар.

– Я не знаю.

– Когда он был основан?

Джоэль мучительно улыбнулся, и Гуннар покачал головой.

– Бог ты мой, вот оно, современное поколение. И вправду ничего не знают. Уддвикен был основан в тысяча восемьсот шестидесятом году человеком, которого звали Вильгельмом Оскаром Линде.

– Линде, который из дома Линде?

– Да. Но построил его не он. Он жил в особняке, где сейчас размещаются курсы для педагогов.

– И он основал Уддвикен?

– Более или менее. Конечно, до тысяча восемьсот шестидесятого года здесь жили люди, но никакого города ещё не существовало.

Гуннар с тревогой посмотрел на Джоэля.

– Будь добр, расскажи мне, что ты знаешь о неурожайных годах?

Джоэль кое-что знал, хотя не был уверен на этот счёт.

– В те годы многие шведы переехали в Соединённые Штаты… – сказал он осторожно, и Гуннар кивнул.

– Возможно, вопреки всему у них была надежда на лучшее будущее. Да, тогда многие шведы переехали в Соединённые Штаты. Во второй половине девятнадцатого века случилось несколько лет, когда зимы были жестокие, а летом царила ужасная засуха, и люди мёрли от голода, как мухи. Семью Линде это, конечно, не затронуло. Чего уж там, голодными они совсем не выглядели. Их даже вялыми назвать было нельзя. После того как отчаявшийся от голода подросток взломал склад и украл немного еды из их запасов, Вильгельм понял, что это только вопрос времени – когда крестьяне нападут на его усадьбу с факелами и вилами.

– И тогда он построил город? – спросил Джоэль, который не совсем понимал, как одно связано с другим.

– Точно! – подтвердил Гуннар. – Он заложил центральную часть города, построил школу, больницу и роскошные дома рядной застройки.

– Зачем?

– Хотел завоевать любовь и популярность, чтобы народ оставил его склады в покое. Он нанял голодающие массы в качестве дармовой рабочей силы и платил им едой. Но не думаю, что он сделал это, потому что был такой добряк…

– Но звучит довольно неплохо.

– Нет, нет и ещё раз нет. Он, как ты понимаешь, был торговцем. Он торговал продовольствием. Его склады могли бы прокормить всю округу на несколько лет вперёд, но вместо этого народу доставались лишь крошки, в то время как он задорого продавал лучшие товары там, где водились деньги.

– Тогда кто же построил Заброш… простите, дом Линде?

– Его сын Карл. Тот получил образование на континенте и, будучи во Флоренции, прямо-таки влюбился в стиль ренессанс. Поэтому он привёз оттуда итальянского архитектора, хотел, чтобы тот построил ему дом, настоящее родовое гнездо. Архитектор прибыл в конце лета тысяча восемьсот восемьдесят шестого года и был, мягко говоря, шокирован. Кругом мрак, холод. Почти полное отсутствие цивилизованного общества. А когда кончился март и начался апрель, а лёд даже не собирался таять, то он собрал вещи и удрал отсюда, дав себе слово никогда больше не возвращаться в этот ад на земле. Он оставил после себя вырытый под фундамент котлован и одиннадцать папок с чертежами в кожаных переплётах.

– И что тогда сделали Линде?

– Ясное дело, они его построили, этот дом, но на это ушло порядочно времени. Семнадцать лет, если быть точным. И когда в тысяча девятьсот третьем году постройка дома была завершена, Карл Линде оказался сломленным человеком. Дом Линде был для него всем. Он организовал большой праздник, на который созвал всю округу, но когда гости прибыли, то нашли новоиспечённого хозяина дома бледным, как покойник, и слабым, как новорождённый жеребёнок. Он даже не мог встать с кресел, чтобы поприветствовать гостей. И когда на следующее утро слуга пришёл разбудить его, то обнаружил хозяина мёртвым в постели.

– От чего же он умер?

Гуннар наклонился вперёд и, понизив голос, сказал:

– Говорили, что это дом убил его.

Он откинулся обратно на спинку кресла.

– Но я в это не верю. Скорее наоборот. Он помер бы гораздо раньше, если бы так отчаянно не цеплялся за свою жалкую жизнь, мечтая увидеть дом построенным. И когда строительство завершилось, у него попросту не осталось больше ничего, ради чего стоило бы жить.

– А как это связано с Джонатаном?

Гуннар улыбнулся нетерпению Джоэля.

– Сейчас ты поймёшь. Старший сын старшего сына Карла Линде был Джонатану дедушкой. У него, в свою очередь, был ребенок, дочка, которую окрестили и нарекли Элизабет. Элизабет Линде вышла замуж за Торбьёрна Андерссона и стала Элизабет Андерссон.

Бесконечно скорбим. Элизабет.

– И если бы ты не знал, что люди думают об этой семье, ты бы никогда не понял, почему город так отреагировал, когда Джонатан умер.

Джоэль встрепенулся.

– А как город отреагировал, когда Джонатан умер?

Гуннар посмотрел на свои руки, а когда опять поднял взгляд, то вся его ребяческая живость куда-то пропала. Сейчас на Джоэля глядел настоящий столетний старик.

– Я хочу сказать, что это началось, когда завод продали.

– Консервный завод? Они им владели?

– А ты не слышал, что я говорил?

– Простите, – сказал Джоэль, хотя был уверен, что Гуннар ничего не говорил о том, что семья Линде владела консервным заводом.

– А зачем они это сделали? Продали его…

– Потеряли к нему интерес. У них появилась полная апатия к тому, что наживали их предки. Что ж, это их право…

Он увидел, что Джоэль снова не понимает.

– Апатия – значит усталость, равнодушие.

– От чего же они устали?

– Ни от чего. Они душой устали. Вот что делает с людьми кровосмешение.

– Кровосмешение? Это когда брат женится на своей сестре?

Одна только мысль о женитьбе на Софии вызвала у Джоэля гримасу отвращения.

Гуннар улыбнулся.

– Ну нет, я не думаю, что кто-то из них женился на своей сестре, но зажиточных людей здесь было мало, и все они вращались в своём тесном кругу, поэтому близкородственные браки были обычным делом.

Джоэль обдумал услышанное, но всё равно не понял, при чём тут Джонатан.

– Мы дойдём до этого, – сказал Гуннар и сделал глоток кофе. – Так, о чём я? Ах да, завод продали…

Он поставил чашку на столик.

– Сначала всё шло хорошо. Завод перекупило предприятие из Бельгии, и за несколько лет всё стало как прежде. И даже лучше. Бельгийцы были гораздо компетентнее в таких делах, нежели семья Линде, чья власть подходила к концу. Но вся Швеция тогда, как поезд, неслась вперёд по пути экономического развития. Бельгийцы не выдержали конкуренции и, собрав свои пожитки, свалили. Завод закрылся, и работы не стало.

Гуннар встал.

– Извини, это всё мои колени. Ты сиди. Я только…

Он принялся ходить по комнате, разминая затёкшие ноги.

– Ты был когда-нибудь внутри?

– Внутри чего?

– Консервного завода.

Джоэль отрицательно мотнул головой.

– Сейчас это лишь пустая оболочка. Скорлупа. Одно предприятие из Кореи скупило всё оборудование. Я был уже стар, когда это случилось, поэтому меня это не так сильно задело, но было много тех, кто не мог смириться с окончанием сладкой жизни. И хотя топор занесли бельгийцы, большинство винило во всём семью Линде. Что ни говори, а Уддвикену с этой семьёй жилось легче ещё с тех пор, как Вильгельм начал сколачивать своё состояние в неурожайные годы.

– Вы хотите сказать, что именно поэтому не было ничего написано о Джонатане в газете? – спросил Джоэль. – Потому что народ не любил его семью?

Странно, до чего же люди порой могут быть мелочными.

– Я солгу, если скажу, что нашёлся хоть один, кто считал, что они этого не заслужили, – ответил Гуннар. – Но не написали не поэтому.

– Тогда почему?

– А зачем писать о том, о чём и так все знают? Денег на этом не заработаешь.

Он остановился у письменного стола и посмотрел в окно. Джоэль ждал продолжения, но Гуннар молчал.

– Гуннар?

Старик не ответил, и Джоэль решил, что в его слуховом аппарате села батарейка. Он поставил пустой стакан на журнальный столик и поднялся, чтобы подойти к собеседнику.

И тут Гуннар обернулся. Вид у него был обеспокоенный.

– Ты знаешь вон того мальчика там, снаружи?

Джоэль покраснел.

– Это Калле.

Гуннар повернулся обратно к окну.

– Не стоит ему здесь так делать.

Раньше, позже, тогда и теперь

Существовало вполне логичное объяснение тому, почему Калле всегда было скучно: он жил настоящим. Джоэлю почти никогда не было скучно, потому что он жил будущим. Джоэль был умным. Из него мог выйти толк. Он собирался уехать отсюда, найти хорошую работу и заработать много денег. Появись у него свободная минутка, он, верно, подумает: «Интересно, как там поживает мой старый приятель Калле? Надо бы позвонить ему…» Но Джоэль никогда не позвонит, и это будет только справедливо. О чём им говорить?

Калле же останется здесь, как и его братья, и в его жизни не случится ничего интересного. Было неудивительно, что, имея в голове подобные мысли о своём будущем, Калле хотел жить только настоящим. Вот прямо сейчас, в данную минуту. А не часом раньше или часом позже.

Сейчас, когда он стоял один на улице и ждал Джоэля, сосредоточиться на настоящем было трудно. Мысли постоянно соскальзывали на то, что произошло перед тем, как он пришёл сюда.

– Это только предложение, – несколько раз повторила Ева.

Никакое это не предложение, всё уже решено: он должен убраться вон из класса. Из всех учеников она выбрала его и ясно дала ему понять, что он не годится. А он ничего не сказал в своё оправдание, потому что был с ней согласен. Калле сам прекрасно знал, что́ из него получится. Ничего.

Всё-таки он устал притворяться, что всё идёт хорошо. Но он-то думал, что проживёт так только до окончания средней школы, до которого оставалось два года и девять месяцев. А потом наступит будущее.

Ева же захотела ускорить время.

За забором лачуги, готовой развалиться в любой момент, стоял питбуль и пялился в щёлку на Калле, а Калле пялился на него.

– Чего глазеешь? – спросил Калле.

Пёс залаял.

Калле тоже залаял.

Пёс опять загавкал, и Калле подошёл поближе.

– Гав-гав! – произнёс он, и пёс ответил:

– ГАВ-ГАВ!

Он подпрыгивал и кидался на забор.

Калле засмеялся.

– Гав-гав-гав! – передразнил он пса.

– ГАВ-ГАВ-ГАВ! – раздалось в ответ.

Тут дверь дома Гуннара распахнулась, и оттуда выскочил Джоэль.

– Уходим отсюда! – крикнул он, но Калле сейчас было слишком весело, чтобы бросать такое занятие.

– Смотри, что будет, если я сделаю вот так! – крикнул он и пролаял ещё раз. Питбуль бесновался за забором, захлёбываясь лаем, и Калле залаял ещё громче.

– Гав-гав-гав-гав-гав!

Джоэль попытался увести его, но Калле не дался.

– Да ты погляди! Это же чертовски здорово!

– Мы должны уходить отсюда.

– Скоро пойдём.

– Сейчас же! – заорал Джоэль, который не понимал, что как раз именно сейчас-то бояться было нечего. Всё то ужасное, что он предвидел, произойдёт потом, но что будет потом, Калле абсолютно не волновало.

Даже когда дверь лачуги распахнулась и на пороге появился грязный, небритый мужик нетрезвого вида и на дрожащих ногах начал спускаться по лестнице, даже тогда Калле не углядел здесь ничего такого, чего бы стоило испугаться.

– Дьявол, чем вы тут занимаетесь! – заорал мужик, но тут же поскользнулся и, съехав вниз по лестнице, взвыл от боли, ударившись копчиком о край нижней ступеньки.

Калле прямо-таки застонал от смеха.

– Значит, весело тебе, да? – прохрипел мужик и, попытавшись подняться, опять потерпел неудачу.

Ответом было «да». Калле считал, что это чертовки весело.

– Меньше пить надо, дядя! – радостно заорал он.

– Погоди, вот я доберусь до тебя!

– И что тогда будет, дядя? – веселился Калле.

Джоэль же, напротив, считал, что это совсем не весело.

– Пошли, – он опять потянул Калле за рукав.

Калле вырвал руку.

– Погляди-ка на него: интересно, что он будет делать?

И обратился к мужику:

– Так что будешь делать, дядя?

– Вот спущу на тебя своего пса, тогда тебе точно станет весело.

Мужик доковылял до собачьей будки и, присев рядом с ней, завозился с цепью.

– Окей, тогда я драпаю, дядя, – и Калле сделал мужику ручкой.

Коротенькая улочка заканчивалась канавой. Джоэль одним прыжком перескочил через неё и понёсся дальше, в сторону консервного завода, чья громада возвышалась на другом краю поля. Калле же не торопясь трусил следом. Он не верил, что мужик осуществит свою угрозу, но, когда собачий лай, постепенно затихавший вдали, неожиданно обрёл силу, Калле прибавил ходу и в два счёта обогнал Джоэля.

Джоэль обернулся и увидел приближавшегося к ним питбуля. Короткие мускулистые лапы пса дробно стучали по асфальту, и Джоэль подивился, как такие маленькие лапки могут так быстро бегать. Казалось, что пёс летит над землёй.

Впереди замаячил забор, ограждавший территорию завода, и Джоэль с Калле помчались так быстро, как, наверное, ещё никогда не бегали.

Восемьдесят метров…

Шестьдесят…

Сорок…

Пёс без колебаний перепрыгнул через канаву, но заросшее травой поле не давало ему бежать слишком быстро.

Двадцать метров…

Десять…

Калле, как обезьяна, вскарабкался на забор из металлической сетки и спрыгнул с другой стороны, пока Джоэль топтался снаружи.

Калле крикнул Джоэлю, чтобы тот поторопился. Тогда Джоэль вцепился пальцами в проволоку и попытался подтянуться. Ноги соскользнули, и он полетел вниз. Попытался ещё раз, но широкие круглые носки ботинок Джонатана никак не могли попасть в ячейки сетки.

– ЗАЛЕЗАЙ! – заорал Калле.

– Я не могу! Эти чёртовы ботинки…

– БЫСТРО СНИМАЙ!

Джоэль в панике начал скидывать с себя ботинки, хотя видел, что слишком поздно. Пёс был уже не больше чем в десяти метрах от него, и даже без ботинок Джоэль не успевал перелезть на ту сторону. Это чудовище запросто могло подпрыгнуть и, вцепившись ему в икры, вырвать кусок мяса, пока он будет лезть через забор.

Калле, отвлекая пса, побежал вдоль металлической сетки, прочь от Джоэля. Он размахивал руками и кричал:

– ЭЙ! ПОМНИШЬ МЕНЯ? ГАВ-ГАВ-ГАВ!

Ограда раскачивалась и скрипела, когда он стучал по ней руками, но пёс даже не взглянул в его сторону; он уже сделал свой выбор. Питбуль на мгновение замер, а потом прыгнул, и одновременно Джоэль швырнул в него ботинком.

Джоэль зажмурился и принялся ждать. Секунды казались вечностью.

Впрочем, вечность вечностью, а время и не думало останавливаться. Джоэль осторожно открыл один глаз и увидел, что питбуль лежит в нескольких метрах от него и с упоением грызёт ботинок Джонатана.

По другую сторону забора, замерев, стоял Калле. Его руки застыли в воздухе.

Джоэль тяжело сглотнул и принялся расшнуровывать второй ботинок. Он положил его на землю и повернулся к Калле. Сейчас он находился спиной к питбулю, и тот запросто мог бы наброситься на него.

Калле твёрдо смотрел на Джоэля.

Его взгляд говорил: «Перелезай. Я буду следить за псом, когда ты полезешь. Обещаю».

Джоэль просунул носок одной ноги в ячейку, ухватился обеими руками за сетку и подтянулся. Перенёс другую ногу повыше, сделал паузу и ещё немного подтянулся. Сетка шаталась и скрипела; оглушительный скрежет металла впивался прямо в мозг.

Он перестал дышать. Зажмурился. И услышал голос Калле.

– Всё окей. Продолжай, – спокойно сказал тот.

Джоэль не решался открыть глаза, пока не уселся верхом на ограде: одной ногой в опасности, другой – в безопасности. Питбуль с ботинком в зубах задрал голову и удивлённо посмотрел на него. Джоэль перекинул ногу и спрыгнул вниз.

– ЭТО БЫЛО КРУТО! – заорал Калле и рассмеялся. – Теперь мы можем посмотреть, что тут.

Джоэль был так зол, что с трудом подбирал слова.

– Не согласен, – прошипел он.

– С чем?

– С тем, что я пойду с тобой куда-то ещё.

И Джоэль кисло посмотрел в сторону.

Калле остановился.

– Окей, тогда пойдём назад.

– И каким же образом? – спросил Джоэль, кивнув на пса за забором. – Как мы теперь пойдём назад?

– Тогда попозже.

– Не понял, да? Я теперь никогда не смогу туда вернуться. А ведь это для меня очень важно.

Калле хотел было снова спросить, что маме Джоэля могло понадобиться в таком странном месте, но осёкся: Джоэль действительно был очень зол.

– Прости, – сказал он, но Джоэль только поджал губы. – Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Калле.

– Ничего.

– Окей. Тогда мы не будем ничего делать.

– Я хочу вернуться домой.

– Тогда пойдём.

– И как? Мы тут как запертые.

Калле не знал, что на это сказать.

– И, кстати, у меня ботинок нет, – добавил Джоэль.

– Хочешь, возьми мои.

– Нет!

Но Калле всё равно разулся.

– Вот, держи.

– Мне не нужны твои вонючие ботинки, – отрезал Джоэль и ткнул пальцем в ботинки Джонатана. – Мне нужны только те.

– Ну а мне даже эти не нужны, – сказал Калле и перекинул свои ботинки через забор.

Они приземлились прямо перед носом у пса. Тот поднял голову, но даже не попытался их схватить. Калле опять засмеялся.

– Смотри, они даже ему не нужны.

Он стянул с себя носки и, скрутив из них шарик, бросил им в питбуля. Промахнулся. Пёс безучастно смотрел на них.

– Тупая скотина.

Джоэль огляделся. Они стояли на площадке, которая, вероятно, раньше была стоянкой для грузовиков. Правда, солнце и дождь стёрли все линии дорожной разметки, но чем ещё могла служить эта пустыня из раздолбанного асфальта? Именно отсюда рыбные консервы развозились по всей стране.

Джоэль взглянул на фасад завода и подумал: действительно ли перед ним пустая оболочка, скорлупа, как говорил Гуннар?

– Ты куда? – поинтересовался Калле, увидев, что Джоэль направился к зданию. Джоэль не ответил. Он подошёл к разбитому окну, стараясь не наступать на осколки, и заглянул внутрь: там действительно было пусто. Всё оборудование уехало в Корею.

Калле заглянул ему через плечо.

– И почему мы никогда раньше не приходили сюда? Это же потрясающее место!

* * *

Калле бродил внутри бетонной скорлупы. Шаги гулко отзывались в пустоте, пронизываемой всеми ветрами. Калле орал разные ругательства и слушал, как эхо повторяло их, отражаясь от стен. Он опять был счастлив. Нет никакого тогда и потом. Есть только сейчас.

Сыр с помидором

Джоэль сидел на полу босиком, с жёлтым плеером в руках. Пока Калле кружил по его комнате и трогал вещи, Джоэль перематывал плёнку туда-сюда, чтобы отыскать начало композиции, которую хотелось послушать.

Он попытался отделаться от Калле ещё у завода, но тот вцепился в него, как клещ. Джоэль ясно дал понять, что он всего лишь хочет пойти домой, но Калле воспринял это как приглашение и увязался за ним. Джоэль сказал, что он хочет послушать музыку, на что Калле ответил, что он тоже хочет.

– Ты должен вслушаться в сам текст, – сказал Джоэль Калле, когда тот принялся надевать наушники. – Здесь самое важное – текст.

Калле взял пластиковую коробочку и продолжил бродить с ней по комнате.

Раздражение Джоэля росло; Калле даже не собирался слушать. Вместо этого он подошёл к гардеробу, открыл его и, уставившись на одежду, громко спросил, перекрикивая музыку:

– ЧТО ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ НАДЕТЬ НА ВЕЧЕРИНКУ У МОЛЛИ?

Джоэль шикнул на него, но Калле только оглянулся и радостно посмотрел на друга.

– Что?

– Какая разница, что надевать? – спросил Джоэль.

Калле засмеялся и бросил взгляд на одежду, которая была на самом Джоэле. Одежду Джонатана.

– Вряд ли найдётся умник, готовый надеть подобное. К таким вещам нужно подходить серьёзней, дружище.

Раздражение внутри Джоэля всё нарастало, но Калле как ни в чём не бывало продолжал копаться в недрах гардероба. Джоэль хотел улизнуть к Элизабет раньше, чем мама вернётся с работы. И только он об этом подумал, как входная дверь хлопнула. Мама была дома. Момент был упущен.

– ТАК ЧТО, ТЫ СКАЗАЛ, НАДЕНЕШЬ? – по-прежнему громко спросил Калле.

– Я ничего не говорил, – пробормотал Джоэль.

Калле стянул с себя наушники.

– А?

– Я сказал, что я ничего не говорил.

Джоэль подошёл к гардеробу и захлопнул дверцу. Калле удивлённо заморгал.

– Я что-то не то сделал?

– ДА.

– Что?

– Я сказал тебе, что всего лишь хочу пойти домой и послушать музыку… и ты… ты сказал, что тоже хочешь.

– Да?

– Так почему же ты не слушаешь?

– Я слушаю.

– Нет, ты разговариваешь.

– Разве нельзя одновременно разговаривать и слушать?

Джоэль опять уселся на пол. Калле попытался заглянуть ему в лицо, но Джоэль не смотрел на него. Калле был сбит с толку.

– Значит, я что-то не то сказал?

– Да.

– Когда?

– Что когда? Ты ни на секунду не можешь заткнуться. Помолчи, а?

И Калле замолчал. От стыда у него порозовели щеки, хотя он не понимал, в чём провинился. Ведь не в том же, что говорил, слушая музыку?

Но именно так и было. Джоэль и сам удивлялся тому, насколько вдруг важной стала для него эта запись. Сейчас он готов был простить Калле что угодно, только бы ему понравилась музыка. Музыка Джонатана.

Дверь открылась, и в комнату прямо в верхней одежде заглянула Хелена.

– Всем привет, – поздоровалась она. – Мне показалось, что наверху слышны голоса, но я почему-то не видела вашей обуви в прихожей.

Джоэль подвернул под себя босые ноги, однако Хелена смотрела не на него, а на Калле.

– Мальчики, хотите перекусить?

– Нет, спасибо, – отрезал Джоэль, но его мама лишь терпеливо улыбнулась.

– Я сейчас спрашиваю не тебя, а нашего гостя.

Нашего гостя.

Джоэль вздохнул, Калле неуверенно заёрзал на стуле.

– Спасибо, не нужно, – ответил он, хотя за весь день съел только половинку рыбной тефтельки и сейчас был жутко голодным.

– Нужно-нужно, – сказала Хелена. – Думаю, всем нам не помешает немного подкрепиться.

– Спасибо, я не голоден.

– Точно?

– Да.

– Ну тогда хотя бы по маленькому бутербродику, хорошо?

Калле опять неуверенно посмотрел на Джоэля.

– Да забери поскорее этого урода и скажи, когда он, наконец, свалит отсюда, – пробурчал Джоэль.

Хелена и Калле оба онемели. И Джоэль понял, что зашёл слишком далеко. Только почему он должен просить прощения, когда больше никто не собирается извиняться? Эти двое сами навязались на его голову, хотя он чётко и ясно дал понять, что хочет, чтобы его оставили в покое.

Повисла долгая гнетущая тишина; Хелена и Калле в замешательстве смотрели на Джоэля, который сидел, пристально глядя в пол.

Калле осторожно кашлянул.

– Я бы съел небольшой бутерброд.

У Хелены вырвался вздох облегчения.

– Ты с чем хочешь? – спросила она и начала перечислять: – Есть сыр, ветчина, салями… мармелад тоже есть.

– С сыром.

– Ты как хочешь, с огурцом или помидором?

Калле хотел только уйти.

– С помидором.

– Значит, бутерброд с сыром и помидором. Подожди минутку.

Что хочет Джоэль, она не спросила.

Снова стало тихо. Калле ждал, что Джоэль что-нибудь скажет, но, когда тот заговорил, вышло только хуже. Он кивнул на плеер в руках Калле и спросил:

– Ты дослушал?

Калле снял наушники и положил аппарат на письменный стол. Джоэль взял его.

– Звучит вроде неплохо, – сказал Калле.

Неплохо.

Джоэль фыркнул, потом надел наушники и включил перемотку плёнки.

Калле топтался рядом, не зная, куда деваться.

– Я, наверное, пойду.

Джоэль проигнорировал его.

* * *

Хелена явно продолжала пребывать в шоке от поведения собственного сына. Иначе как можно было объяснить ту гору бутербродов, которая всё уверенней росла с каждой минутой на разделочной доске?

Хелена не стала ограничиваться одним лишь маленьким бутербродом с сыром и помидором, а решила сделать всевозможные комбинации, какие только смогла придумать: бутерброды с сыром и ветчиной, сыром и салями, ветчиной и салями, сыром, ветчиной и салями, сыром и мармеладом, сыром и икрой. Она понимала, что пытается хоть как-то компенсировать отвратительное поведение Джоэля, и ничего не могла с собой поделать.

Хелена как раз стояла и размышляла, а не сварить ли ей парочку яиц в придачу, когда на пороге кухни возник Джоэль.

– Калле только что ушёл, так что можешь бросить свою притворную заботу о нём.

И прежде чем Хелена успела это переварить, Джоэль испарился. Она окликнула его, но ответа не получила. Опять окликнула, и он появился в дверях.

– Чего?

– Нельзя так с людьми разговаривать.

– Да ну?

– Почему Калле ушёл?

– Спроси у него.

– Сейчас я у тебя спрашиваю.

– Откуда мне знать, почему он ушёл? Главное, что он ушёл. Тебе что-то ещё надо знать?

– Да.

– Что же?

Хелена выпрямилась.

– Я хочу, чтобы ты попросил прощения.

– Тогда прости, я жутко виноват.

– Не у меня. У Калле.

– Это ещё почему?

– Потому что то, что ты сделал, мерзко и отвратительно.

Джоэля как прорвало.

– А я, может, и ЕСТЬ отвратительный. МЕРЗКИЙ, ОТВРАТИТЕЛЬНЫЙ тип. Хочешь, чтобы я написал на бумаге, насколько я мерзок и отвратителен, или будет достаточно, если я просто скажу?

– Джоэль!

За спиной Джоэля мелькнула София, направлявшаяся в прихожую, и Хелена поторопилась протиснуться мимо него.

– Я с тобой ещё не закончила, – строго предупредила она сына, прежде чем покинуть кухню.

– Ты куда? – спросила Хелена Софию.

София, которая как раз завязывала шнурки, ткнула пальцем в свою форменную красную блузу.

– А ты как думаешь?

– Ты поела что-нибудь?

– М-м…

Хелена не отставала.

– Что ты съела?

– Я опаздываю, потом что-нибудь съем.

– На кухне бутерброды.

– Я не успеваю.

– Они уже готовые. Возьми с собой, съешь потом, когда проголодаешься.

София закончила шнуровать и выпрямилась.

– Я не собираюсь брать с собой бутерброды, которые всё равно выброшу, что бы ты там ни думала. Мне вообще наплевать, что ты подумаешь. Это твои проблемы, а не мои.

И она захлопнула за собой входную дверь.

В голове Хелены эхом прозвучали последние слова: «Мне вообще наплевать, что ты подумаешь. Это твои проблемы, а не мои».

Возможно, для Софии так оно и было, но для Хелены проблемы других были её проблемами. Всегда и во всём. На работе. Дома. С Софией. А теперь и с Джоэлем. Она раздумывала, а не последовать ли ей примеру дочери – обуться и уйти. И оставить Джоэля злиться на неё, раз уж ему хочется. Но она так не сделала. Вместо этого Хелена глубоко вздохнула и отправилась на кухню.

Джоэля там не было. Хелена позвала его, но безрезультатно. Гора бутербродов по-прежнему возвышалась на кухонном столе. Она достала тарелку, переложила бутерброды на неё, укрыла полиэтиленовой плёнкой и поставила в холодильник.

Хлопнула дверца холодильника. «Мне вообще наплевать, что ты подумаешь», – прозвучало эхом в голове.

Джоэль нарушает границы игры

Джоэль разговаривал с Элизабет, когда на середине его фразы она вдруг встала и в спешке покинула кухню. Булькала вода, чайник на плите свистел. Он снял его с огня. В воцарившейся тишине мысли самого Джоэля звучали так громко, что хотелось их провыть.

Он злился на маму за то, что она обвинила во всём его. Он злился на Калле за то, что тот никогда не оставлял его в покое. Он злился на Софию за то, что все всегда занимались только ею. До него же никому и дела не было.

Элизабет слушала, не делая ни одной попытки перебить его или возразить.

А потом она ушла.

Джоэль не понимал почему.

* * *

Он приоткрыл дверь в комнату Джонатана и увидел её сидящей на краешке кровати.

– Всё хорошо? – спросил он.

Элизабет засмеялась, но глаза у неё были красные, а щёки – мокрые от слёз. Джоэль ни секунды не сомневался, что она плакала из-за него, только не понимал почему.

– Посмотри на меня… – произнесла она и вытерла слёзы. – Какая я глупая, да?

Джоэль почувствовал себя ещё хуже.

– Я что-то не то сказал?

Элизабет покачала головой.

Он сел рядом с ней.

– А что тогда?

Никакого ответа.

Джоэль не понимал, зачем она ушла с кухни. Накануне он рассчитывал разузнать что-нибудь ещё о Джонатане, но сейчас сидел с ней не поэтому. Теперь он чувствовал, что будет лучше, если он, не задавая никаких вопросов, останется здесь навечно, вместо того чтобы узнать правду и больше никогда сюда не возвращаться.

Там, снаружи, Джоэль всю жизнь следовал каким-то правилам, выполняя их «от и до». Он делал домашние задания, съедал свой ужин и говорил «спасибо», но всё это оказывалось как будто не в счёт. Здесь же, внутри, всё было не так. Элизабет была не такой.

– Тебе идёт эта одежда, – неожиданно сказала она, и кровь бросилась Джоэлю в лицо. Он понял, почему она ушла: одетый как её умерший сын, он говорил о том, как сильно ненавидит свою мать.

– Простите.

– Тебе не за что просить прощения.

Джоэль потянул себя за рукав пуловера.

– Я только хотел посмотреть, как буду чувствовать себя в ней.

– И как?

– Нормально… мне кажется.

– Она тебе не понравилась?

Джоэль попытался прочесть что-нибудь по выражению её лица, но оно было безучастным, и ему оставалось только гадать, какого ответа от него ждут.

– Она мне нравится, – наконец сказал он, но лицо Элизабет по-прежнему ничего не выражало.

Какое-то время она ещё сидела рядом с ним, затем поднялась и подошла к гардеробу.

Она порылась среди вешалок и достала бежевый тренчкот длиной до колен с двумя рядами пуговиц. Вокруг талии был повязан пояс, а на плечах имелись маленькие погончики. Элизабет ласково провела рукой по ткани.

– Примерь его, – сказала она.

Тренчкот был длинный, как платье. Пояс на талии ещё больше усиливал сходство.

– Разве это не девчачья одежда? – спросил Джоэль.

– Не-е-ет…

Она на всякий случай проверила. Показала ему на пуговицы.

– Смотри, тут мужская застёжка.

Джоэль в жизни не слышал ни о каких мужских застёжках, но он точно знал, что такая одежда не для парней.

– Это для девчонок, – повторил он смеясь.

– Примерь, – повторила она.

Голос её звучал раздражённо, но губы улыбались, и Джоэль, широко улыбнувшись в ответ, замотал головой.

– Почему нет?

– Потому.

– Не капризничай. Надень.

– Нет.

– Я должна заставить тебя?

– И как у тебя получится?

Элизабет шагнула к нему, держа пальто перед собой, и Джоэль, предвкушая игру, вскрикнул и отпрыгнул дальше по кровати к стене.

– Надень пальто! – приказала она.

Джоэль только смеялся и мотал головой.

– Надень пальто!

– Не-а.

Элизабет сделала резкий выпад вперёд. Джоэль вскочил на ноги, но это была лишь уловка – она осталась стоять на месте. Взгляд Джоэля метался по комнате. Он искал лазейку, чтобы выскользнуть, и в то же время был начеку – на случай, если Элизабет атакует его. Не придумав способа её обойти, он остался стоять.

Элизабет сделала ещё два ложных выпада, прежде чем на него накинуться. Джоэль попытался отпрыгнуть в сторону, но утонул в пружинах матраса, и она успела схватить его за ноги.

– Надень!

– Ни за что!

И в следующую секунду он уже корчился от щекотки.

– Перестань-перестань-перестань-перестань-перестань-перестань!..

– Я перестану, если ты наденешь пальто.

Щекотка была невыносимой.

– Я сейчас описаюсь! – заорал он, но она не отставала.

Джоэль махал руками и ногами. Пытался извиваться. Край кровати постепенно приближался. Наконец он шлёпнулся на пол, но боли не почувствовал, наоборот, только испытал облегчение от того, что её пальцы больше не трогали его за живот и он опять мог дышать. Джоэль вскочил на ноги.

– Сначала поймай меня! – радостно завопил он и пулей вылетел из комнаты.

Чтобы задержать её, он захлопнул за собой дверь, но, добежав до лестницы, так и не услышал, чтобы дверь снова открылась. Джоэль остановился.

– Элизабет?

Тишина.

– Элизабет?

Сначала Джоэль решил, что она стоит за дверью и ждёт, когда он вернётся обратно, но дверь по-прежнему не открывалась, и ему в голову пришла другая мысль. Что, если он неправильно понял ситуацию? И где-то снова допустил ошибку?

Он осторожно прошёл назад по коридору.

– Элизабет?

Джоэль в любой момент был готов броситься бежать, если она приблизится к нему, но ничего не происходило, и он без помех дошёл до конца коридора. Нажал на ручку и толкнул дверь. Комната была пуста.

Позади него скрипнула половица.

Джоэль резко обернулся и понёсся на нижний этаж. Спотыкаясь, он с грохотом спустился по лестнице, преследуемый Элизабет, которая была в полушаге от него. Скорее вниз, в холл. Через коридор. И в салон.

Он почувствовал на коже шевеление воздуха от её рук, когда она попыталась схватить его за плечо, но промахнулась, и Джоэль оказался за диваном. Теперь они стояли друг напротив друга, разделяемые только диванной спинкой. Если Элизабет делала шаг влево, то он тоже делал шаг влево. Если она начинала движение вправо, то Джоэль тоже перемещался вправо. Они кружились вокруг дивана туда-сюда, и она никак не могла его схватить.

– Сдаёшься? – спросил он запыхавшимся голосом.

– Это тебе пора сдаваться, потому что ты в ловушке, – ответила она, и Джоэль понял: она права.

Элизабет прекрасно знала план дома и видела, что ему некуда деться.

Нет никакого способа спастись. По крайней мере, надолго.

Из-за этой мысли Джоэль на долю секунды потерял концентрацию и позволил ей схватить себя за рукав куртки. Он дёрнулся в сторону, и Элизабет, утратив равновесие, ослабила хватку. Это был его шанс. Он бросился к двери на балкон, нажал на ручку и всем телом навалился на дверь.

Джоэль зажмурился от блестящих лучей вечернего солнца и ветра, который бил в лицо. У него заслезились глаза, и он, не видя ничего, побежал вперёд, пока не упёрся в кованую железную ограду в задней части сада.

«Я выиграл», – подумал он.

Потом оглянулся и посмотрел на Элизабет.

Она стояла перед открытой дверью и пристально смотрела на порог. Её грудь быстро вздымалась и опускалась; она мелко и часто дышала, как затравленный зверёк в панике, и Джоэль понял, что нарушил некое молчаливое соглашение. Элизабет не покинет дом. Таково правило. Дом был вроде игровой площадки, а площадку игроки не покидают.

Джоэль медленно двинулся назад.

Он знал, что должен идти быстрее, но не мог. Он должен был поторопиться и закрыть дверь, чтобы всё снова стало хорошо. Или не стало. Да, возможно, ничего хорошего больше не будет и всё закончится плохо. И тогда они оба должны будут забыть о том, что когда-то встретились.

Джоэль был уже почти у цели, когда взгляд Элизабет заставил его остановиться. Глаза у неё были по-прежнему напуганные, но теперь в них появилось кое-что ещё – решимость, которую он никогда раньше не видел. Она приподняла одну ногу, занесла её над порогом и замерла, глядя вниз: одна нога – внутри дома, другая – снаружи. Потом Элизабет перевела взгляд на него, и Джоэль понял, что она удивлена происходящим не меньше, чем он сам.

Её пальцы так судорожно вцепились в дверной косяк, что от подгнившего дерева полетели щепки. Элизабет боялась. Ужасно боялась. Хватала ртом воздух, едва переводя дыхание. И тут она перенесла вес тела на переднюю ногу, так что задняя нога оторвалась от коврового покрытия в салоне.

Она опять испуганно и нервно посмотрела на Джоэля – и Джоэль кивнул ей, чтобы она продолжала. Задняя нога, повисев в воздухе, пересекла порог, и вот уже вся Элизабет стояла снаружи дома.

Элизабет, вот кто выиграл.

Джоэль шагнул к ней, взял из её рук тренчкот и надел. И не нужны были никакие зеркала, чтобы убедиться, что эта вещь сидит на нём идеально, впрочем, как и вся остальная одежда Джонатана.

* * *

Устав от беготни, Джоэль лежал на полу в комнате Джонатана. Уже давно стемнело, и он гадал, который теперь час и ищет ли его мама. Потом он подумал, что немного поволноваться ей не помешает.

Он поправил пальто, одёрнув его на плечах. Девчачьей шмоткой оно ему больше не казалось. Наоборот. Джоэль чувствовал, что начинает влюбляться в этот тренчкот.

Элизабет лежала рядом, закрыв глаза, но он знал, что она не спит.

– Те таблетки… – начал он и внимательно уставился на её лицо, ожидая реакции.

Она прерывисто задышала.

Джоэль продолжил:

– Принести их, чтобы тебе стало лучше?

Возможно, она сейчас скажет «какие таблетки?» или «о чём ты говоришь?» либо притворится, что не слышит его, как она часто делала, когда не хотела отвечать на вопросы.

Ничего из этого не произошло. Элизабет лишь открыла глаза и покачала головой.

– Зачем они тогда нужны?

– Они делают так, что после них уже ничего не чувствуешь.

– Но сейчас ты чувствуешь себя хорошо?

Она кивнула, и Джоэль попытался сделать логический вывод:

– Это значит… что ты не будешь их больше принимать?

– Мне не нужно принимать их, когда ты здесь, – сказала Элизабет, и Джоэль снова ощутил прилив гордости, как и в ту минуту, когда она сама вышла на балкон, – он вылечил её.

Он перевернулся на спину и принялся разглядывать потолок. Трещина в побелке шла, извиваясь, вдоль провода между лампой на потолке и электрической розеткой на стене. От трещины разветвлялись другие трещинки и так далее. Всё вместе это было похоже на дерево.

– Расскажи мне о нём, – попросил Джоэль. – Расскажи мне о Джонатане.

Снаружи

Весь вечер Калле переваривал то, что случилось с ним за день. Он не понимал, почему Джоэль был так зол на него. Если он сделал Джоэлю что-то нехорошее, то он хотел знать, что именно. Иначе Джоэль должен извиниться.

Через двадцать минут Калле был у дома Джоэля и, стоя на крыльце, пытался набраться храбрости, чтобы позвонить в дверь. Ну всё, хватит. Он уверенно поднял руку к звонку, нажал на кнопку и подождал. И на всякий случай напомнил себе, почему он здесь: он зол на Джоэля. Калле был настолько сосредоточен на предстоящем разговоре, что ему и в голову не пришло, что дверь может открыть кто-то другой.

– Привет, Калле, – сказала Хелена. – Ты что-то забыл?

Он постарался взять себя в руки. Если он сорвётся прямо сейчас и хотя бы на секунду позволит вырваться наружу клокочущей внутри него злобе, то он попусту растратит её на Хелену вместо того, чтобы продолжать злиться на друга.

– Я хочу поговорить с Джоэлем.

– Тогда заходи, – сказала Хелена и распахнула перед ним дверь, приглашая войти.

Калле остался стоять.

– Я хочу поговорить с Джоэлем здесь, снаружи.

Хелена позвала сына, но ей никто не ответил.

Она крикнула ещё раз, добавив в конце «здесь Калле». Тишина.

В третий раз она наконец получила ответ, но не от Джоэля.

– ПЕРЕСТАНЬ ОРАТЬ. ЕГО НЕТ ДОМА! – гаркнула сверху София.

Хелена смущённо улыбнулась Калле и пошла в дом. Она обнаружила Софию с журналом в гостиной.

– Где он?

София вздохнула.

Хелена осталась стоять.

– Ты знаешь, где Джоэль?

– Я же сказала «нет», – ответила София, хотя она ничего подобного не говорила. Ещё один вздох и демонстративное бормотание: – И слава богу.

На долю секунды Хелене пришла было мысль просветить свою дочь по поводу того, что есть такие понятия, как «хорошее воспитание» и «дружелюбный тон», но она быстро поняла, что это бесполезно, и пошла обратно в прихожую.

– Кажется, его нет дома. Хочешь, я передам ему что-нибудь?

Калле смотрел на неё невидящим взглядом.

Хочет ли он передать что-нибудь?

Даже это стало для него неожиданностью, которую он не смог предугадать.

– Нет, ничего, – ответил Калле.

Последняя улыбка Хелены. Дверь закрылась. Всё произошло не так, как он себе представлял. Невыплеснувшаяся злость бурлила внутри, не находя выхода.

Он отошёл назад и, задрав голову, посмотрел на окно комнаты Джоэля. Свет там не горел, и Калле представил себе: Джоэль сидит внутри и пялится в темноту, как последний трус. Хотя Джоэль и был трусом. Злобным трусом. И прямо сейчас этот трус узнает, что Калле о нём думает.

Калле достал мобильный телефон и принялся набирать сообщение, когда неожиданно увидел, как в одном из окон промелькнул Джоэль. Вся загвоздка оказалась в том, что это было окно не его дома. Это было одно из окон дома напротив.

19.10.92

– В целом свете нельзя было найти ребёнка добрее, чем Джонатан. Я знаю, звучит неправдоподобно, но это так. Ни одна злая мысль ни разу не проникла в его головку. Он никогда не спорил. С ним никогда не было никаких проблем.

Элизабет с нажимом произнесла «с ним».

– Я помню…

Её голос прервался, и ей пришлось судорожно сглотнуть, чтобы продолжить.

– Я помню, когда он был ещё маленьким – года два, может, три. Он пришёл ко мне и сказал: «Почему мама грустная?» Он хотел только, чтобы все вокруг улыбались и ладили друг с другом. Хотел, чтобы все были счастливы.

Джоэль подумал, что это именно то, чего хотел он сам. Чтобы все были счастливы.

– Он был очень деликатный. Понимаешь, что я имею в виду? – спросила Элизабет, и Джоэль кивнул. – Он считал, что нельзя приносить проблемы другим. И верил, что никто другой не может сделать ему ничего плохого.

Джоэль понял, что сейчас она говорит о себе самой.

– Ты сказала, что никогда не было проблем с ним, – произнёс он с нажимом на последнем слове и, увидев, что она не понимает, спросил: – Значит, были проблемы с кем-то другим?

Элизабет печально улыбнулась и смахнула пылинку с воротника пальто Джоэля-Джонатана.

– Всё-то ты слышишь, всё-то чувствуешь. Ничего от тебя не укроется.

Джоэль покраснел.

– Ну, не знаю…

Элизабет снова сделала паузу.

– Хенрик, – наконец сказала она и кивнула самой себе. – Да, с Хенриком всё время были проблемы. Это сложно объяснить, но… казалось, он высасывал из воздуха весь кислород и никто не мог дышать в его присутствии. Тебе, наверное, сложно понять, что я имею в виду.

Но как раз это-то Джоэль понимал хорошо – точно так же он мог бы описать Софию.

– Я не знаю, что мне ещё тебе рассказать, – продолжала Элизабет. – Спрашивай, что ты хочешь узнать.

Был только один вопрос, на который Джоэль хотел получить ответ. Этот вопрос был в сто раз важнее, чем все другие вопросы, но как раз его-то он и не мог задать.

Почему?

Джоэль попытался придумать что-нибудь ещё, но всё остальное казалось ничтожным по сравнению с тем главным, что его интересовало.

– Был у Джонатана какой-нибудь любимый предмет в школе? – выдавил он наконец и устыдился. Вопрос показался ему жутко глупым.

Но Элизабет вроде бы так не думала. С её лица ушла печаль, улыбка вновь заиграла на губах, и Джоэль вдруг понял, что он очень хочет услышать ответ на этот вопрос. И не какой-нибудь, а именно тот, который уже крутился у него в голове. Он хотел, чтобы она сказала: шведский язык.

– Рисование, – прозвучало в ответ. Уж сколько раз за этот день Джоэль чувствовал себя идиотом, но теперешний не шёл ни в какое сравнение. Ну конечно же, это было рисование!

Он поднялся с пола и шагнул к висящим над кроватью рисункам Джонатана. Со стороны это напоминало мозаику, где каждый следующий лист был похож на предыдущий: рыжеволосый мальчик с расплывчатыми контурами, в одном и том же окружении. Но чем больше Джоэль рассматривал фон каждого из рисунков, тем яснее видел, что он везде разный.

Он начал узнавать места.

Комнаты Заброшенного Дома.

Кабинеты в школе.

Улицы Уддвикена.

Здесь был даже… (Джоэль подался всем телом вперёд, чтобы рассмотреть получше.) Неужели здесь был даже рисунок, изображавший холм перед ратушей?

Джоэль взобрался на кровать, к самой стенке, и принялся изучать рисунки с близкого расстояния. Всё было изображено детально. Особенно люди. Контуры мальчишки выглядели размытыми, зато остальные персонажи были тщательно прорисованы. Он узнал Элизабет. И Хенрика. И мужчину по имени Торбьёрн. Были здесь и дети, в которых Джоэль признал одноклассников Джонатана и пожалел, что у него нет под рукой каталога со школьными фотографиями: тогда бы он смог сравнить лица на рисунках с лицами из каталога. Они были прорисованы настолько подробно и точно, что Джоэль ни секунды не сомневался: он смог бы найти и определить имя каждого из учеников.

Он просматривал один рисунок за другим и тут заметил кое-что, ускользавшее от его внимания раньше. Здесь была девочка. По виду – ровесница рыжеволосого мальчишки. На следующих автопортретах он был изображён рядом с ней, она была на большинстве рисунков. Не только в школе, но даже дома и на холме. Джоэль снова пожалел, что у него нет с собой школьного каталога.

Он показал на девочку.

– Кто это?

– Я не знаю.

– Это девушка Джонатана?

Элизабет покачала головой.

– Это девушка не Джонатана? – уточнил Джоэль.

– Я не уверена, – ответила она.

– Они ходили в один и тот же класс?

Некоторое время Элизабет молчала.

– Возможно, – произнесла она наконец. – Я ничего про это не знаю.

Джоэль опять посмотрел на стену и подумал, что это наверняка была девушка Джонатана. Он поискал рисунок, где между ними был бы хоть какой-то контакт, например, они целуются или держатся за руки. И ничего не нашёл. Не было даже рисунка, где они находились бы рядом. Мальчик в левой части рисунка неизменно стоял, повернувшись к девочке, а она всё время смотрела в другую сторону.

Джоэль понял: девчонка не была девушкой Джонатана. Джонатан был влюблён в неё, но безответно.

Джоэль как будто со стороны услышал свой голос:

– Что произошло, когда умер Джонатан?

На этот раз молчание затянулось надолго. Несколько раз Джоэль был готов взять свои слова обратно и всё время себя останавливал. Наконец Элизабет ответила.

– Я читала в своей комнате, – начала она, и уже на этих словах Джоэль подумал, что тут какая-то ошибка. История о Джонатане Андерссоне начиналась не так.

«19 октября 1992 года Джонатан Андерссон вернулся домой из школы на велосипеде». Элизабет не могла находиться в своей комнате и читать. Джонатан был один.

– Я услышала какой-то звук и решила, что это хлопнула входная дверь, Джонатан пришёл из школы. Поэтому я спустилась вниз, чтобы встретить его, но в холле никого не оказалось.

– А на кухне? – спросил Джоэль и подумал, что историю всё ещё можно спасти.

Он съел свой обед и сделал домашнее задание.

– Кухня была пуста.

– Но где-то ещё…

И осёкся, когда понял, что́ она собирается сказать прямо сейчас.

Элизабет произнесла именно то, чего он опасался.

– Помню, когда я в первый раз услышала этот звук, мне показалось, что он шёл сверху, через потолок…

Потом поднялся на чердак и повесился.

– …но я подумала, что, должно быть, ошиблась и просто вообразила его себе. Поэтому я вернулась в свою спальню, выпила таблетки от головной боли и заснула. Помню, я ещё тогда подумала…

Она испустила вздох.

– …я подумала, до чего же хорошо, что дома сейчас никого нет. У меня была мигрень, вот почему я провела весь день в своей комнате. Меня будто бил кто-то топором по голове, и всё, чего мне хотелось тогда, – тишины. Но я не знаю, почему я так радовалась тому, что Джонатан не пришёл домой. Он же никогда не давал поводов для беспокойства. Всегда так заботился обо мне…

Потом я уже ничего не помню до того момента, как Торбьёрн разбудил меня. На часах – половина двенадцатого ночи, а Джонатана до сих пор не было дома. Торбьёрн спросил меня, знаю ли я, где Джонатан, но я не понимала, о чём он говорит. Мне казалось, что он имеет в виду Хенрика, а не Джонатана. Джонатан не мог исчезнуть. Джонатан никогда не уходил куда-то, не сказав мне, куда он идёт или в котором часу будет дома. Я сказала всё это Торбьёрну, но он настаивал: «Я говорю сейчас не о Хенрике, я говорю о Джонатане», – а я всё равно не понимала. Он начал кричать. И тут я разозлилась. С какой стати он стоит тут и кричит на меня? Разве он не понимает, что у меня болит голова? «Могу я позволить себе хоть немного тишины и спокойствия в этом доме?» – сказала я ему, чтобы он замолчал и оставил меня в покое, и тогда он сорвал с меня одеяло и бросил его на пол. «Чтоб тебе провалиться!» – заорал он, и я попросила его не ругаться. Я вылезла из кровати и пошла в комнату Джонатана. Я была уверена, что он лежит в своей кровати и спит. Я даже подумала тогда, что как раз Торбьёрну-то больше всего и хочется, чтобы комната действительно оказалась пустой. Такой она и была.

– И что вы тогда сделали?

– Торбьёрн сказал, что поедет на машине искать его, а я должна обзвонить друзей Джонатана и спросить, не был ли он дома у кого-то из них, но я не знала, кому я буду звонить. Друзья Джонатана. Я не могла припомнить ни одного. Я нашла список класса и принялась обзванивать родителей учеников. Было уже за полночь, поэтому многие не брали трубку. Те же, кто ответил, были в плохом настроении. Я всем говорила одно и то же: Джонатан не пришёл домой, и, может, они знают, где он? Они все отвечали «нет», и тогда я просила, чтобы они разбудили своих детей и спросили у них.

– Они будили?

– Не все.

– Но ведь кто-то будил?

Элизабет кивнула.

– И что они сказали?

– Все видели его в школе, но никто не видел его после школы. И никто в тот день не заметил ничего странного. А в конце все как один спрашивали, почему я звоню им домой, ведь Джонатан не был их другом.

– Тогда вы позвонили в полицию?

– Я не помню.

– А где был Хенрик?

– Я думаю… – она покопалась в памяти. – Я думаю, он уехал вместе с Торбьёрном, но не уверена. Он иногда пропадал где-то. Смешно, но мне всегда казалось, что нечто подобное может случиться с Хенриком. Но никак не с Джонатаном. Такого никогда не могло случиться с Джонатаном.

Элизабет посмотрела на Джоэля тем странным взглядом, который казался одновременно ясным и в то же время как будто затуманенным. И он в первый раз покраснел.

– Ты объяснишь мне, в чём была наша ошибка? – спросила она.

Джоэль кивнул.

– Ты обещаешь?

Джоэль опять кивнул.

– Скажи, что ты обещаешь.

– Я обещаю.

Двое мальчишек, один дом

Джоэль больше не показывался в окнах, и Калле уже начал сомневаться, действительно ли он видел его. Но со своего места не ушёл. Хелена ведь сказала, что Джоэля нет, поэтому версия, что тот сейчас в Заброшенном Доме, не казалась совсем уж невозможной.

Калле целый час простоял в кустах, пялясь на фасад Заброшенного Дома, прежде чем оттуда появился Джоэль. Оглянувшись по сторонам, он быстро пересёк улицу и прошмыгнул в ворота своего дома.

Калле остался стоять.

Что так долго делал Джоэль там внутри?

Калле не мог придумать ни одного ответа.

Легче не стало, даже когда он решил, что, возможно, это объясняет обидные слова, не так давно брошенные Джоэлем в его адрес. Но всё равно было непонятно, чем он там занимался. И уж точно не по эту сторону кованой ограды следовало искать ответ.

* * *

Калле ненавидел темноту почти так же, как ненавидел Джоэля. Из-за него он полез ночью в эти чёртовы руины. Хотел найти оправдание тому, почему его друг стал такой сволочью. Вот дурак! Не нужно ему никаких оправданий. Калле даже не понимал, почему он столько лет дружил с Джоэлем; ведь тот был нытиком и оставался им всегда, сколько Калле его знал.

Скучный Джоэль, который смирно сидел в углу и тихо злился, что не может поиграть с экскаватором.

Трусливый Джоэль, который так боялся, что воспитательницы будут его ругать, если он возьмёт экскаватор, что Калле сам притащил игрушку ему.

Фальшивый Джоэль, который был счастлив, когда получил экскаватор, но притворился, что он тут ни при чём, когда воспитательницы набросились на Калле.

А ведь Джоэль совершал не меньше глупостей, чем Калле. Вот только Джоэль всегда умел перекладывать свою вину на других. В отличие от Калле, которому всё равно приходилось всегда за всех отдуваться, даже если он совсем чуть-чуть, самую малость, оказывался причастен к какой-нибудь очередной ерунде. Скользким подхалимом он никогда не был.

Но что, если есть причина, почему Джоэль так зол на него?

Как бы то ни было, Калле понял, что будет чувствовать себя круглым дураком, если не разберётся со всем этим. Вот почему он пришёл в Заброшенный Дом.

Калле уставился на лестницу, ведущую на верхний этаж, в одном из окон которого он видел Джоэля.

Высоко над головой качнулась хрустальная люстра. Сверху полетела пыль, и он поскорее зажмурился, но не успел. Тут же зачесались глаза, выступили слёзы, и Калле принялся уговаривать самого себя, что он не плачет.

И, наверное, это было правдой.

Наверное, действительно всему виной была лишь пыль с люстры.

Из-за слёз Калле почти ослеп, но всё же почувствовал, что он здесь не один. Ощущение было таким сильным, что он резко попятился назад. Что-то твёрдое упёрлось ему в спину, и вверх по позвоночнику прошла волна боли. Послышался звук удара. Калле отшатнулся в сторону – под ногами что-то хрустнуло.

Он вытянул руки вперёд, чтобы выяснить, во что врезался. Кончики пальцев ударились обо что-то, и Калле отдёрнул руки.

«Чёрт, вот дерьмо», – проворчал он, пережидая, пока пальцы не перестанут болеть. Затем он осторожно положил ладони на что-то твёрдое.

Это был столик. Значит, он ударился об его край и свалил что-то со столешницы. Калле провёл руками по плоской поверхности, чтобы проверить, есть ли на ней что-нибудь ещё, но ничего не обнаружил.

Мелодично звякнула над ним хрустальная люстра; мягко, как от дуновения ветерка. Звук напомнил ему мобиль, который висел над колыбелью его младшего брата, но это было восемь лет назад, и Калле не понравилось, что он вспомнил об этом сейчас. Он не хотел быть здесь и тем более не хотел знать, что там, на верхнем этаже. Ему хотелось только домой.

Да, домой… Но куда?

К бетонному сараю в поле? В коррекционную школу? К старшим братьям, которые уже заранее знали, как сложится его жизнь, или к младшему, который благополучно скатывался следом в ту же пропасть, что и он?

Дома для Калле не было ничего, ради чего стоило бы туда возвращаться. Поэтому он начал подниматься на верхний этаж Заброшенного Дома.

* * *

Джоэль стоял в прихожей и гадал, когда его начнут ругать. В любую секунду могла появиться мама и потребовать от него объяснений, почему он смылся из дома посреди разговора.

Так никого и не дождавшись, Джоэль заглянул в столовую и увидел, что стол был застелен салфеткой в том месте, где он обычно сидел. Он не ждал, что мама оставит ему еду, но, когда подошёл поближе, увидел, что стол действительно накрыт.

Рядом с тарелкой стояло блюдо с бутербродами, завёрнутое в полиэтиленовую плёнку. На краю стола прямо перед стулом был наклеен стикер со словами «Надеюсь, это вкусно».

Целая гора бутербродов. И Джоэль решил послать эту гору куда подальше.

Он отнёс блюдо на кухню и выбросил его вместе с плёнкой и всем прочим в мусорное ведро. Затем поставил ведро в дверях так, чтобы у мамы не оставалось никаких сомнений в том, кто это сделал. И прицепил свой стикер со словами «Дерьмо и то вкуснее».

Потом потушил свет на нижнем этаже и поднялся к себе в комнату.

* * *

Пальцы Калле блуждали во мраке, ощупывая каждую ступеньку. Он гадал, насколько же стара лестница и выдержит ли она его вес. Сначала он не придал этому особого значения, но теперь эта мысль показалась ему чрезвычайно важной. Что, если он провалится прямо через ступеньки? Если это произойдёт, то он может серьёзно пораниться и потерять всякую возможность выбраться отсюда. Никто не знает, что он здесь. Он истечёт кровью прежде, чем кто-то найдёт его.

Но лестница выдержала, и Калле невредимым добрался до её конца. То, что он уже наверху, он скорее почувствовал, чем увидел. Здесь не было ни одного окна; мрак вокруг него, если только это вообще возможно, казался ещё чернее и непрогляднее, чем внизу. Его пальцы пробежались по стене и дошли до арки. Нащупали нечто: сверху какая-то кнопка – круглая и большая, как донышко от стакана. Выключатель.

Калле вновь почувствовал себя исследователем и замахал руками перед собой, пытаясь нащупать новые препятствия, но впереди ничего не было.

Позади него осталась лестница, и при одной лишь мысли об этом у Калле закружилась голова. Он чуть было не потерял равновесие и крепко ухватился обеими руками за край арки.

Во мраке Калле чудилось, будто его запихали в узкую тесную комнатушку, и в то же время он ощущал себя брошенным на произвол судьбы в открытом море. Он словно парил в бесконечности.

«Нажми», – произнёс голос в голове, и Калле чуть было не спросил: «Что нажать?», но сразу понял что: выключатель.

Где же он, справа или слева от арки?

Когда Калле поднимался, то ощупывал стену левой рукой. Может быть, той же рукой он нащупал и выключатель?

Да, именно так. Теперь Калле был в этом уверен. Он оторвал одну руку от края арки, продолжая крепко держаться второй рукой.

Пальцы нащупали кнопку. Нажали. Зажглись три лампы.

Свет был таким ярким, что Калле отвёл взгляд. Стоял, уставившись в пол, и пытался избавиться от огненных точек в глазах. С каждым миганием их становилось всё меньше.

Он опять посмотрел вверх. Свет ударил по глазам, и Калле прищурился, но успел разглядеть, что стоит рядом с проходом в коридор.

Три лампы на потолке висели в нескольких метрах друг от друга.

Калле глубоко вздохнул. Головокружение прошло, и он наконец отпустил край арки. Посмотрел вниз, в холл, и в свете, льющемся с верхнего этажа, увидел, что́ он так неудачно разбил: уродливую вазу из бело-синего фарфора. На полу валялись черепки, и между ними он различил следы собственных башмаков, выпачканных в глине.

Глаза привыкли к свету, и Калле опять повернулся к коридору. Он не был ни узким, ни бесконечным, как чудилось ему в темноте. Широкий коридор метров десять длиной, со множеством дверей.

Проходя мимо дверей, Калле распахивал их и заглядывал в пустые комнаты. Туалет, две комнаты для гостей, ванная, кабинет. Безликие помещения со старой мебелью, укутанной белыми простынями. Всюду пыль, безмолвие и ни малейших признаков жизни.

Интересно стало, когда Калле достиг последних трёх дверей.

Справа от него была спальня подростка по возрасту старше, чем он. Плакаты на стенах, книги на стеллажах, DVD-диски на полках. Часто повторялось слово «Nirvana». Оно было повсюду. Калле никогда не слышал его прежде и сейчас не стал забивать этим голову. Всё, чего он хотел, – найти причину, по которой Джоэль был здесь, но ничего в комнате не могло дать ответ на этот вопрос.

Калле вышел в коридор и открыл дверь комнаты напротив. Первое, что его поразило, был запах. Здесь пахло совсем не так, как в остальном доме. И при этом не самым лучшим образом. Душный воздух поначалу показался сладковатым. Потом – едким. Как будто кого-то вырвало.

Послышалось жужжание, но никаких насекомых Калле не заметил. Всё, что он сейчас видел, – спальня, находившаяся в жутком беспорядке.

Широкая кровать на двоих не застелена, по-дурацки торчит вывороченный матрас, одно одеяло валяется на полу, второе свёрнуто валиком и брошено в ногах.

Рядом с кроватью стояло бюро, а вся длинная стена комнаты сплошь состояла из зеркальных дверей. Калле посмотрел на себя в одну из них.

Невидимые «насекомые» внезапно зажужжали прямо позади него, и он замахал руками, отгоняя их. Они исчезли, но уже через секунду возникли с другой стороны. Калле опять замахал, но на этот раз жужжание не утихло, и он выскочил в коридор. Звук стал тише, а когда Калле захлопнул за собой дверь, запах тоже почти пропал.

Значит, в этой комнате был Джоэль?

Калле попробовал определить, где находится входная дверь, представил свой маршрут движения по дому и прикинул, где он сейчас может находиться, если смотреть с улицы.

Нет, это было не здесь. Джоэль был в комнате, чья дверь виднелась в самом конце коридора.

Та самая дверь, рядом с которой Калле сейчас стоял.

Он открыл её и с облегчением вздохнул, не почувствовав здесь отвратительного запаха и не услышав жужжания насекомых.

Это тоже была комната мальчишки, но она совсем не походила на ту, другую, обклеенную постерами со словом «Nirvana». Здесь вообще не было никаких постеров, если не считать рисунков на стене.

Калле они сразу не понравились. Лица на рисунках выглядели как живые. Казалось, что они вот-вот отделятся от бумаги и набросятся на него.

И зачем только их кто-то нарисовал такими?

И зачем этот кто-то не ограничился парочкой рисунков, а намалевал целую галерею?

Калле отвёл взгляд, но ему всё равно чудилось, что лица с рисунков продолжают пялиться на него.

«Тебе нельзя быть здесь», – шептали они.

Калле знал, что голоса существуют лишь в его воображении, но не смог удержаться от искушения прикрикнуть на них.

– А ну заткнулись! – рявкнул он и опять уставился на рисунки.

Когда Калле смотрел на них в упор, было тихо, но стоило ему перевести взгляд на что-нибудь другое, как шёпот возобновлялся.

«Тебе нельзя быть здесь. Джоэлю можно, но не тебе. Джоэлю позволено бывать во многих местах, где тебе быть не положено. Тут есть частичка Джоэля. От тебя тут нет ничего. Ты – чужой».

Калле попробовал игнорировать голоса. Он оглядел комнату, но не увидел в ней ничего такого, из-за чего кому-то захотелось бы торчать здесь часами.

ПАМ! Звук заставил его выскочить наружу. Взорвалась лампа накаливания, висевшая дальше всех по коридору.

ПАМ! В дожде осыпающихся осколков стекла за ней последовала средняя лампа.

Калле вскрикнул и поднял руки, чтобы защитить глаза. Последнее, что он увидел, была ослепительно-яркая вспышка третьей, ближайшей к нему лампы. ПАМ!

И опять темнота.

Калле ненавидел темноту.

Отсутствующий-2

Джоэль пришёл в школу, одетый как обычно: джинсы, кроссовки и зелёная безрукавка, надетая поверх футболки с длинным рукавом. Пока Ева проверяла присутствующих, Джоэль бездумно рисовал монстров на последней странице тетради. Отозвавшись на своё имя (Лундмарк шёл девятым по списку), он отключился и не услышал, как учительница опять его зовёт. Еве пришлось три раза повторить его фамилию, прежде чем Джоэль оторвал взгляд от тетради.

– Что?

– Я спрашиваю, знаешь ли ты, где Калле? – спросила она, и Джоэль отрицательно мотнул головой. Ева выглядела обеспокоенной. На долю секунды ему показалось, что она хочет спросить его ещё о чём-то, но она лишь выдавила из себя улыбку и произнесла:

– Должно быть, опять проспал.

Джоэль кивнул, и Ева поставила галочку в списке рядом с «Шьёберг, Карл».

Через шесть часов и сорок минут школьный день подошёл к концу, а Калле так и не появился. Джоэль был первым, кто вылетел из класса.

Через два дня сочинение должно быть готово, и он больше не мог откладывать работу над ним. Пришло время задать Элизабет главный вопрос: почему Джонатан покончил с собой?

Весь путь до дома Джоэль проделал лёгкой рысцой, временами переходящей в бег. Лишь оказавшись на своей улице и завидев Заброшенный Дом, он перешёл на шаг.

Дверь не открылась, как раньше, поэтому Джоэль стукнул дверным молотком и подождал.

Он опять ударил молотком и вдруг вспомнил ребятню, которая на днях до смерти перепугала Элизабет. Вдруг она решит, что они снова вернулись?

Джоэль обошёл вокруг дома, пытаясь заглянуть в окна. Если бы она только увидела его и перестала бояться…

Но все жалюзи были опущены. Он снова ударил молотком. И подождал.

Куски жёлтой пластмассы

По средам София не работала – она работала по понедельникам, вторникам, четвергам, пятницам и даже по выходным, но по средам – никогда. Это был её любимый день. Единственный день в неделе, когда она оставалась дома одна. Конечно, ещё и Джоэль возвращался из школы, но он никогда не шёл сразу домой, во всяком случае, не по средам. Он был не в восторге от перспективы общения со своей сестрой и всегда находил чем заняться в компании этого балбеса Шьёберга.

София сталкивалась с одним из братьев Шьёбергов, ещё когда ходила в школу. Он учился на два класса старше, и его она тоже терпеть не могла. Как-то раз он влетел в раздевалку для девчонок, когда она собиралась переодеться. София вообще не любила находиться перед кем-то голой и, даже не беря в расчёт всяких идиотов-мальчишек, бесилась при одной только мысли о том, что приходится принимать душ вместе с другими девчонками.

Если не хочешь посещать школьный спортзал, лучше вообще не ходить в школу. Но София оставила учёбу вовсе не по этой причине. Она терпеть не могла быть среди отстающих. Не то чтобы она ленилась или не делала домашних заданий. Нет, и в школе, и дома она проводила долгие часы за чтением учебников. Проблема была в том, что особой пользы это ей не приносило. Когда приходило время отвечать, София не могла дать правильного ответа ни на один вопрос. Читая текст, она всё понимала, но никогда не могла понять, какой именно ответ требуется от неё сейчас, в данную минуту. Она никогда не знала, что ей следует сказать.

С Джоэлем же всё было иначе: ему стоило только открыть рот, и, что бы он ни сказал, всё было в точку. При этом он не просиживал за книгами ночи напролёт и не выполнял по нескольку раз одно и то же домашнее задание, как это делала она.

София хотела быть умной, но у неё не получалось.

Она хотела быть весёлой, но у неё не получалось.

Она хотела быть красивой и обворожительной, как тридцать три Барби, но это у неё тоже не получалось.

Единственное, о чём она мечтала и могла себе позволить, – быть стройной.

По средам Джоэль уходил в школу в 07:55, а мама отправлялась на работу в 08:30. София заводила будильник на 08:31, чтобы не потерять ни одной секунды долгожданного одиночества.

Она дольше обычного бегала и мылась в душе.

Она готовила плотный завтрак. ВНИМАНИЕ: ГОТОВИЛА – не ела. Приготовив, София сразу же выбрасывала его, даже не попробовав. Это был центральный момент лучшего дня недели. Быть голодной и в то же время выкидывать еду. Это дарило ей ни с чем не сравнимое ощущение, что она сможет сделать всё что угодно. У неё непременно получится стать и умной, и весёлой, и обворожительной, и она даст правильный ответ на любой вопрос. Иногда София оставляла немного еды на тарелке, чтобы мама поверила, что она ела, но чаще выкидывала всё.

При этом она никогда не пользовалась мусорным контейнером рядом с домом. София счищала всю еду с тарелки в полиэтиленовый пакет, затем совершала небольшую прогулку и выкидывала пакет в уличную урну для мусора. Каждую неделю – новая урна.

На этой неделе София выкинула спагетти карбонара в мусорку на углу перед ратушей.

Когда она шла обратно домой, на часах было уже 15:10. Школьный день Джоэля подошёл к концу, но дома он всё равно будет не раньше чем через несколько часов. И София решила в его отсутствие наведаться к нему в комнату.

* * *

– Что ты здесь делаешь?

София с наушниками в ушах стояла, прислонившись к письменному столу, и держала в руках старый плеер. Вместо ответа она спросила:

– Что это за старьё? Ты на этом музыку слушаешь?

– Положи на место! Кто тебе позволил трогать мои вещи?

– Вообще-то я тут уборкой занимаюсь.

Сделав три шага вперёд, Джоэль попытался вырвать плеер из рук сестры, но София резко отдёрнула его.

– Я ещё не дослушала.

– Отдай сюда немедленно!

– Потише, пожалуйста, я слушаю.

Джоэль опять попытался выхватить плеер, но София ударила его по рукам.

– Заканчивай, – велел он. – Что бы ты сказала, если бы я залез в твою комнату?

– А ты разве не занимался этим всегда?

– Нет, я такими вещами не занимаюсь.

София закрыла глаза, слушая музыку.

– БОГ МОЙ, до чего же отвратительно. И в какой крысиной дыре ты нашёл это дерьмо?

Она размахивала плеером прямо перед его носом, и Джоэль резко рванулся к нему. Она не ожидала такой реакции, но всё же успела отдёрнуть плеер. Джоэлю хватило секундного промедления, чтобы схватить Софию за руку.

– Отпусти! – прошипел он и сжал ей запястье.

– Сейчас.

– Отпусти, я сказал!

– СЕЙЧАС!

– ОТПУСТИ!

Он изо всех сил сдавил ей руку, и плеер, вылетев из её пальцев, спикировал вниз и ударился об стенку. Мелкие обломки жёлтого пластика разлетелись во все стороны.

Стало тихо.

– Сам же сказал, чтобы я отпустила, – фыркнула София.

Джоэль ничего не ответил.

Провода наушников, вылетевшие из плеера, безжизненно свисали из её ушей. Она смотала их и положила на письменный стол.

– Сам виноват. Подождал бы немного, и ничего бы не случилось.

– Если бы ты не влезла в мою комнату, тоже ничего бы не случилось.

София поняла, что должна что-то сказать. Джоэля нужно было в чём-то обвинить, чтобы повернуть ситуацию в свою сторону. Тогда виноватым окажется он, а не она.

– Ты случайно не видел мой шагомер? – как бы невзначай поинтересовалась она.

– Чего?

– Если ты взял мой…

– На кой чёрт мне сдался твой паршивый ШАГОМЕР?!

София хмыкнула.

– Кричать не обязательно. Это всего лишь вопрос.

– Окей. Так зачем мне нужно брать твой шагомер?

– Может, ты похудеть хочешь, – ответила София и засмеялась.

Джоэль понял, что он ей сейчас скажет.

– Мне-то как раз худеть не требуется. Это не я тут жиром зарастаю.

София перестала смеяться.

– Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать? – и он добавил, делая ударение на каждом слове: – Я хочу сказать, что ты жирная. Мерзкая. И к тому же уродина. И я хочу, чтобы ты покинула мою комнату немедленно.

София не проронила ни звука. Джоэль же, напротив, никак не мог остановиться.

– Ты такая жирная, что бутылки звенят и подпрыгивают, когда ты топаешь.

– Каждой твой шаг – настоящее землетрясение.

– Таким жирным людям, как ты, вообще жить противопоказано.

И напоследок добил:

– Ну, чего же ты ждёшь? Неужели ты не чувствуешь, как с каждой секундой становишься всё толще и жирнее? Давай, иди побегай или ещё чем-нибудь полезным займись.

На теле Софии не было ни грамма жира, но это ничего не значило. Джоэль говорил о том, о чём всё время думала она сама, поэтому София верила ему.

– ВОН ОТСЮДА!

И она ушла.

* * *

Хелена опять задерживалась допоздна на работе, и весь вечер дома были только Джоэль и София.

Каждый закрылся в своей комнате. София слушала музыку, Джоэль сидел за компьютером и тупо пялился на чистый документ в текстовом редакторе, который через два дня должен был стать лучшим сочинением Швеции.

Он достал одежду Джонатана и разложил её на полу так, чтобы она приняла очертания человеческого тела, только без головы. Получившееся здорово смахивало на контур мелом, который в старых фильмах рисуют на полу вокруг тела на месте преступления. Джоэль смотрел, смотрел и с каждым вдохом и выдохом всё больше сосредотачивался на рёбрах своей грудной клетки, которая поднималась и опускалась. Странно, но чем активнее он пытался вдохнуть, тем меньше воздуха попадало ему в лёгкие. Джоэль сглотнул, откашлялся, сглотнул опять, но это не помогло. Что-то сдавило ему горло, и он не мог от этого избавиться (потому что на самом деле избавляться было не от чего).

Джоэль понимал, что слишком много наговорил Софии, но о сказанном не жалел. В конце концов, он не просил её рыться в его вещах. Как и не просил её ломать плеер Джонатана. Джонатан умер, а она жива. Ему сильнее было жаль этого мальчишку, чем собственную сестру. И если София настолько глупа, что собирается уморить себя голодом, то пусть пеняет на себя.

Но что бы он ни думал, восстановить дыхание это не помогало. С ним что-то случилось. Почему ему не хватает воздуха, хотя он дышит?

Механизм, которым было его тело, дал трещину.

Куски жёлтой пластмассы – всё, что осталось от сломанного плеера, – лежали на письменном столе, и Джоэль подумал, что он тоже сломался, точно так же, как этот плеер.

Ему вдруг пришло в голову, что Элизабет тоже когда-то была сломана, но теперь с ней всё было в порядке. Он починил её.

Тогда почему она не впустила его сегодня?

Джоэль подошёл к окну и посмотрел на Заброшенный Дом. Грудная клетка перестала двигаться и замерла – на улице стоял «фиат».

* * *

Входная дверь была не единственной возможностью попасть внутрь. Имелось ещё разбитое окно подвала. Джоэль по-пластунски подполз к нему и свалился вниз на твёрдый бетонный пол. Было больно, но он заставил себя не думать об этом. Сейчас важнее казалось другое.

Бумажная головоломка

Едва Джоэль появился в холле, как сразу понял, что здесь что-то не так. В нос ему ударил непонятный запах. Похоже на освежитель воздуха, но никакой свежестью в доме и не пахло. Он вспомнил, что, когда был ещё ребёнком, его частенько укачивало в машине и мама хранила в бардачке флакон распылителя на тот случай, если его стошнит прямо в салоне. Реклама на этикетке гласила, что дурной запах будет немедленно заменён на свежий аромат сосны и ели, но в результате выходило, будто его стошнило в хвойном лесу. Сейчас в холле стоял несколько иной запах, но ощущения были похожи: как будто освежителем воздуха пытались заглушить что-то очень вонючее.

Сквозь душную завесу хлорки явственно чувствовался запах лосьона после бритья. С верхнего этажа донёсся чей-то голос. Мужской голос.

– Это не то, что я имел в виду!

Последовало бормотание, в котором Джоэль узнал голос Элизабет, но слов было не разобрать. Хорошо был слышен только мужской голос.

– Я знаю это…

– Я знаю это…

– Нет, но мне уже давно не шестнадцать.

Продолжительное бормотание Элизабет.

Чтобы лучше слышать, Джоэль подобрался поближе к лестнице. В темноте ориентироваться было труднее, но он бывал здесь уже достаточно, чтобы знать, как выглядит холл. Он медленно шагнул вперёд, стараясь не шуметь. Предосторожность была излишней. Судя по громким голосам, доносящимся сверху, там не услышали бы и разрыва бомбы, что уж там говорить о какой-то половице, но Джоэль решил соблюдать осторожность.

– Я не могу смотреть за тобой каждый день, каждую секунду.

Бормотание.

– Ты взрослый человек.

Бормотание.

– Можешь меня не перебивать?

Бормотание.

– Нет.

Бормотание.

– Нет.

Бормотание.

– Ты что, не понимаешь, как это выглядит здесь?!

Джоэлю стало интересно, что именно выглядит и где это здесь. В комнате Джонатана?

Решив узнать, где именно на верхнем этаже происходит ссора, он ещё ближе подобрался к лестнице. До первой ступеньки оставалось сделать четыре шага.

Мужской голос зазвучал снова.

– Это происходит уже не в первый раз, и мы оба, ты и я, знаем, как положить этому конец.

Внезапно пол ушёл из-под ног Джоэля. Он ударился челюстью о нижнюю ступеньку, лязгнули зубы, и он ощутил вкус крови во рту. Его ноги упёрлись во что-то, и он пнул воздух, чтобы избавиться от неожиданного препятствия. У стены стоял не замеченный им мешок для мусора – Джоэль зацепил его ногой.

Звук капающей крови заглушил все остальные звуки. И тут Джоэль понял, что заглушать было нечего. Голоса наверху замолчали.

До него донёсся шум шагов, и он понял, что должен убираться отсюда, скорее мчаться со всех ног, но тело отказывалось повиноваться.

Шаги замерли. Джоэль поднял от пола лицо и уставился на чей-то силуэт наверху лестницы.

– Ты кто? – спросил мужчина, и Джоэль увидел, как выражение удивления на его лице сменилось гневом. – Какого чёрта ты здесь делаешь?

Не дожидаясь ответа, мужчина сбежал с лестницы и, рывком подняв Джоэля с пола, прижал его к стенке.

– Какого чёрта ты здесь делаешь? – повторил он и тряхнул незваного гостя. – Оставь нас в покое!

Голова Джоэля, мотнувшись, ударилась об стену и отскочила, как мяч. Звук был такой, словно по стене треснули арбузом.

КАП, КАП, КАП.

– Ты слышишь, что я тебе говорю?! Оставь нас в покое!

Послышался слабый голос Элизабет:

– Хенрик, перестань!

Бесконечно скорбим, Хенрик.

Джоэлю потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что мужчина, который был старшим братом Джонатана, больше не держит его и что он опять лежит на полу. Он попытался поднять голову, и мир вокруг него перевернулся вверх тормашками; теперь он не имел ни малейшего понятия о том, где верх, а где низ.

Джоэль подобрался и, кое-как поднявшись, захромал к двери.

По дороге он снова споткнулся о мешок с мусором и, не осознавая, что делает, взял его с собой. Открыл замок, распахнул дверь и в следующую секунду был уже снаружи.

* * *

Прямо домой Джоэль не пошёл. Во-первых, он не хотел, чтобы Хенрик узнал, где он живёт, а во-вторых, он должен был привести себя в порядок, прежде чем снова столкнётся с Софией. Джоэль добрался до бензоколонки, пересёк пустырь, находившийся за улицей с виллами, и, миновав заднюю часть сада, кружным путём вернулся назад.

Задняя дверь дома отпиралась изнутри. Привлекать внимание Софии к своей скромной персоне не хотелось (и ещё как не хотелось!), поэтому Джоэль перебрался к главному входу; правда, был риск, что там его заметит Хенрик. Выглянув из-за угла, Джоэль увидел, что на улице по-прежнему стоит припаркованный светло-коричневый «фиат» – Хенрик всё ещё был внутри. Джоэль прошмыгнул вдоль фасада ко входной двери своего собственного дома и только почувствовал облегчение, что всё обошлось, как обнаружил, что и входная дверь закрыта – София снова заперла её.

На всякий случай он проверил карманы, хотя знал, что ключей у него с собой нет. Затем нажал на кнопку звонка и держал её так, пока не заболел палец, но София и не думала открывать. Джоэль побоялся оставаться на крыльце, где его мог увидеть Хенрик, и побрёл обратно к задней двери.

Он уселся на веранде и приуныл. Холодно, а у него даже куртки нет. Мешок с мусором, прихваченный из Заброшенного Дома, лежал у него на коленях, но Джоэль не думал, что его содержимое хоть как-то поможет ему согреться. Весил мешок всего ничего, хотя был чем-то набит так, что, казалось, вот-вот лопнет. Под пальцами зашуршала бумага. Джоэль развязал мешок и увидел рисунки Джонатана.

Почему Элизабет их выбросила?

Или это сделал Хенрик?

И что он имел в виду, когда говорил «мы оба, ты и я, знаем, как положить этому конец»?

Джоэль возненавидел Хенрика.

Не потому, что тот сделал ему что-то плохое, пусть даже голова всё ещё кружилась и болела; он ненавидел Хенрика за то, что тот сделал с Элизабет. Со своей собственной матерью. Хенрик не смог её вылечить. Это удалось Джоэлю. Хенрик же только появляется и всё портит.

Ведь Элизабет сама так сказала.

С Джонатаном никогда не было никаких проблем. Проблемы были с Хенриком.

Джоэль запустил руку в мешок и достал из него обрывок бумаги с нарисованным на нём рыжим мальчишкой. Он положил его на половицу веранды. Разыскал похожий клочок с девчонкой и положил рядом. Хотя обрывки и не были частями одного рисунка, но Джонатан по-прежнему смотрел на девочку, а она продолжала смотреть в противоположную сторону.

Джоэль поменял бумажки местами, но и теперь их взгляды не встретились.

Джоэлю отчаянно захотелось, чтобы они наконец увидели друг друга.

Он достал остальные рисунки. Часть из них была настолько смята, что уже никуда не годилась, на других лица были порваны. В конце концов Джоэль разыскал девять целых изображений Джонатана и семь – девчонки.

Он по-всякому соединял рисунки, пробовал различные комбинации, но, как бы он ни перекладывал их, нарисованные мальчик и девочка никак не могли встретиться взглядами.

Добиться того, чтобы Джонатан смотрел на девочку, было нетрудно. Но вот чтобы она смотрела на него, добиться было невозможно.

На веранде зажёгся фонарь, и Джоэль быстро собрал все обрывки рисунков и запихнул их обратно в мешок.

Он как раз успел спрятать всё под грилем в саду, когда задняя дверь дома открылась и наружу выглянула его мама.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– София заперла дверь. Опять. Можешь сказать ей, чтобы она перестала этим заниматься и не запирала двери, когда находится дома?

– Софии нет дома.

– Ну конечно…

– Нет, дома правда никого нет, – печально произнесла Хелена, и Джоэль сразу понял, почему его мама такая грустная и почему Софии сейчас нет дома.

Она опять бегала.

* * *

Когда Джоэль пошёл спать, «фиат» продолжал стоять у Заброшенного Дома.

Когда через два часа он проснулся, «фиат» всё ещё стоял. В саду мелькнул луч карманного фонарика и послышался стук молотка. Джоэль понял, что Хенрик забивает окошко в подвал.

Когда через час он проснулся снова, то машины уже не увидел.

Лучшее сочинение Швеции

В четверг у седьмого класса Уддвикенской школы занятий по шведскому не было, но Ева, которая также вела занятия по английскому языку, решила использовать один урок для написания сочинения. Даже в этот день Калле не пришёл в школу, и, возможно, именно поэтому Ева разрешила всему классу посидеть в библиотеке, чего она не позволяла делать с понедельника.

Джоэль опасался опять пересечься с Помешанной Эббой, но и оставаться в классе ему тоже не хотелось. (Он охотнее пообщался бы ещё раз с Гуннаром, но вспомнил, что тот бывает в библиотеке только по понедельникам. К сожалению, срок сдачи сочинения был на носу и понедельников больше не оставалось.)

Джоэль нашёл коридор, где потише, залез на подоконник окна, выходившего на спортивную площадку, и продолжил своё бессмысленное занятие, рисуя кружочки в каждой клетке тетради.

До сдачи сочинения оставалось девятнадцать часов, а он до сих пор не смог выдавить из себя ни слова.

* * *

Этот день стал первым на неделе, когда мама Джоэля вернулась домой с работы пораньше, и вечером вся семья ужинала вместе. На столе дымилась курица, запечённая с ломтиками картофеля и моркови.

На этот раз София даже не пыталась притворяться, что ничего не ест.

– Ну почему ты хотя бы не попробуешь? – спросила Хелена.

– Спроси Джоэля почему.

– Возьми хоть немного салата. Он не заправлен, честное слово.

София снова повторила:

– Спроси Джоэля.

– Что я должна спросить у Джоэля?

– Вот и спроси у него.

Хелена сидела и беспомощно переводила взгляд с одного своего ребёнка на другого. Она не знала, из-за чего они в очередной раз поссорились, да и не хотела знать. Она хотела только, чтобы они ели.

– Возьми хотя бы три вилки салата, как тогда.

София долго смотрела на маму и наконец произнесла:

– Спроси Джоэля.

Хелена растерялась. Уговор про то, что если София съедает три вилки салата, то она перестаёт приставать к ней с едой, раньше всегда срабатывал. Хелена перевела взгляд на Джоэля и с удивлением обнаружила, что тот тоже ничего не ест.

– Джоэль, скажи своей сестре, чтобы она ела.

– Ешь, сестра, – механически произнёс Джоэль.

София встала и вышла из-за стола.

Хелена ничего не понимала.

– Это что, так надо? – недоумевала она.

Джоэль в ответ только зло ткнул вилкой в дымящуюся курицу.

– И что сегодня с вами такое? – пробормотала Хелена.

– Можно я пойду?

– Нет, нельзя. Сиди и ешь.

– Я не голоден.

– Ладно, тогда хотя бы просто посиди со мной за компанию.

Джоэль снова ткнул вилкой в курицу; горячий сок брызнул во все стороны.

– Не делай так, – попросила мама, и Джоэль, глядя ей прямо в глаза, ткнул снова. Хелена вырвала вилку у него из рук, он лишь холодно глянул на неё.

– Теперь мне можно идти?

Было семь вечера. До сдачи сочинения оставалось четырнадцать часов.

* * *

Пробило десять. До сдачи сочинения осталось одиннадцать часов, а Джоэль по-прежнему сидел перед пустым документом в текстовом редакторе и пялился на моргающий курсор на экране.

Перед ним лежало всё. Сообщение о смерти из газеты. Распечатка текста песни с магнитофонной ленты. Рисунки Джонатана.

Джоэль развернул их, разгладил руками, аккуратно склеил порванные части и разложил рисунки на кровати. Он попытался разместить их в том же порядке, в котором они висели у Джонатана на стене, но после двух часов бесплодных попыток сдался и бросил это занятие.

На экране компьютера опять замигал курсор.

* * *

Время было за полночь. Уже официально наступила пятница. День сдачи.

Джоэль держал в руке таблетку Элизабет. Он подумал, что она здорово похожа на мятную таблетку от кашля. Только бороздка с цифрами и буквами нарушала это сходство, и Джоэль вспомнил, что хотел проверить по компьютеру, что они значат.

Он открыл браузер и вбил код в строку поиска. Компьютер переварил данные и выдал: «По вашему запросу ничего не найдено».

Джоэль ещё раз сравнил текст на таблетке с текстом в строке поиска, но ошибок не нашёл. Никаких маленьких букв вместо больших, учтены все пробелы, нет цифры 6, за которую по ошибке можно принять G, или 1, которую можно спутать со строчной L.

Джоэль покрутил в пальцах таблетку и припомнил, что говорила Элизабет. После этих таблеток она ничего не чувствует. А что будет, если он проглотит одну?

Внутри него была пустота.

Если ты и так уже ничего не чувствуешь, то что можно почувствовать от одной таблетки?

Джоэль отмахнулся от этих мыслей и снова вернулся к сочинению, но голова была пустая и гулкая, как колокол. Он до сих пор не знал, о чём должен писать.

Джоэлю стало страшно. Он почувствовал, что начинает паниковать. Почувствовал, что сдаётся. В общем, он много чего почувствовал. И проглотил таблетку.

* * *

Тридцать восемь минут третьего. До сдачи осталось шесть часов и двадцать две минуты.

Джоэль лёг в постель и прислушался сам к себе: есть ли какая-нибудь разница между «до» и «после» таблетки?

Нету.

Он вспомнил историю о Джонатане Андерссоне, подумал обо всех тех вещах, которые на самом деле не соответствовали действительности. К тому же в этой истории ничего не говорилось о том, что весь город ненавидел Джонатана, поскольку тот происходил из рода Линде. Или о том, что у него не было в классе друзей. А ещё – и, возможно, это самое важное – в ней ничего не говорилось о девочке на рисунках. Девочке, в которую Джонатан был безответно влюблён.

Джоэль опять подсел к компьютеру. Пальцы замерли, зависнув над клавиатурой, и спустя несколько секунд застучали по клавишам.

Бывают истории, которые никогда не наскучит рассказывать, пусть даже все их уже слышали по многу раз. История о Джонатане Андерссоне именно такая. Не было ни одного ребёнка в Уддвикене, который не знал бы её, и всё же она не переставала будоражить воображение. История эта короткая и не особо мудрёная. Вот она:

«19 октября 1992 года Джонатан Андерссон вернулся домой из школы на велосипеде. Он съел свой обед и сделал домашнее задание. Потом поднялся на чердак и повесился. Ему было всего лишь тринадцать лет от роду…»

Часть 3

Кровавый след – пустой след

– А ты не ленился, – заметила Ева, взвешивая на руке стопку отпечатанных листов.

Про то, какого размера должно быть сочинение, ничего сказано не было, но объём работ, уже лежавших на кафедре, не превышал двух, максимум трёх страниц. Джоэль же написал одиннадцать.

– Слишком длинное, да? – обеспокоенно спросил он.

– Да нет, просто очень любопытно, что же тебя так вдохновило. – Ева, не читая, перелистала страницы и положила их наверх общей стопки. – Что ж, на это потребуется время.

Джоэль пошёл на своё место.

– Джоэль?

Он остановился.

На лице Евы было написано беспокойство.

– Ты не знаешь, Калле собирается сегодня появиться?

Джоэль колебался. Шведский был последним уроком в пятницу, а на предыдущие занятия Калле не приходил. Он мог остаться дома, чтобы дописать сочинение, а потом примчаться с ним в последнюю секунду… Вот только это совсем на него не похоже.

– Наверное, он заболел, – сказал Джоэль, не думая о том, что делает. Он лгал ради Калле, хотя они были в ссоре.

– А он в курсе, что сегодня последний день сдачи сочинения? Правила устанавливала не я, они одинаковы для всей страны.

– Я знаю.

Ева вздохнула.

– Нельзя пропустить три дня и не дать о себе знать. Что же нам теперь делать?

Последний вопрос она задала скорее себе, чем Джоэлю.

Поразмыслив, Ева решила:

– Передай ему, что он может до конца дня переслать мне сочинение на электронную почту.

Джоэль кивнул и пошёл дальше по проходу между партами.

– Джоэль?

Он опять обернулся.

Ева подняла руку к носу.

– У тебя тут испачкано.

Джоэль потрогал и почувствовал у себя над губой что-то мокрое. Кровь.

* * *

Джоэль зажал нос туалетной бумагой и попытался вспомнить, нужно ли в таких случаях задирать голову или нет. Он резко запрокинул голову назад и, ударившись затылком о стену, рассмеялся. Отсмеявшись, повторил своё движение, только медленнее. И принялся ждать.

Кровь из носа – штука совсем не опасная. Боли никакой, а урок пропустить можно; и, хотя Джоэль действительно любил шведский язык, обратно в класс он не торопился. Теперь, когда с сочинением покончено, они начнут читать произведения норвежских и датских писателей в оригинале. Он ещё в начале семестра пролистал хрестоматию по литературе, и новеллы Исаака Динесена на датском и Кнута Гамсуна на норвежском показались ему удручающе скучными. Так что сегодняшнее кровотечение пришлось как нельзя кстати.

Впрочем, Джоэль понимал, что всё это – полная чепуха. Истинная причина его нежелания возвращаться в класс была в том, что он не хотел сидеть рядом с пустым стулом.

И зачем он пообещал Еве передать Калле её слова?

Если он позвонит Калле первым, тот ещё, чего доброго, решит, что он собирается просить у него прощения, а этого Джоэль никак не мог допустить.

Он отнял бумагу от носа и потрогал ноздрю пальцем. Сухо. На всякий случай Джоэль оторвал ещё кусок и надавил на нос – крови не было. Это означало, что ему пора выбираться из туалета, но он уже пообвыкся здесь, и уходить ему совершенно не хотелось. Как будто он получил маленькую передышку и на время оказался свободным от вопросов, ответов и всяческих переживаний. Теперь вокруг него были только тишина и покой.

Всё-таки Джоэль надумал позвонить Калле. Чтобы у того не возникло никаких иллюзий по поводу его звонка, Джоэль решил выбрать для разговора сухой официальный тон. Он потренировался:

– Так как тебя не было сегодня в школе, Ева попросила передать, что ты можешь прислать сочинение ей на почту.

– Так как ты прогулял сегодня школу, Ева сказала, что ты можешь прислать сочинение ей на почту.

– Так как ты прогулял, Ева сказала, что ты должен прислать сочинение ей на почту.

Годится. Джоэль достал мобильный, нажал «Калле», но услышал только запись на автоответчике. Тоном доморощенного аристократа голос Калле вещал в трубку:

– День добрый, день добрый. Это автоответчик Карла Шьёберга. К сожалению, я не могу ответить сейчас на ваш звонок, так как нахожусь за городом и охочусь на перепелов, но оставьте свои имя и номер, я перезвоню, если сочту, что ваша персона стоит того, чтобы тратить на неё моё драгоценное время.

Джоэль был рядом, когда Калле наговаривал текст на автоответчик. Несколько дней назад, в гавани. Калле перепробовал множество вариантов, прежде чем удовольствовался этим. Воспоминания о том дне отвлекли Джоэля, и он очнулся, лишь когда в трубке прозвучал сигнал. Он понял, что его сообщение записывается.

– Привет, – произнёс Джоэль и зачастил: – Ева просила передать тебе, так как тебя не было сегодня в школе, то ты можешь прислать сочинение ей на почту, только ты должен сделать это сегодня, окей?

Окей?

Последнее слово царапнуло слух. Как будто Джоэлю нужно какое-то подтверждение от Калле. У него и в мыслях этого не было. Теперь он просто обязан сказать нечто такое, чтобы Калле действительно понял, насколько Джоэлю до него мало дела.

– Увидимся вечером у Молли на вечеринке. Ну, или где-нибудь ещё…

Так-то лучше, но, когда Джоэль отключился, чувство недовольства всё равно осталось.

* * *

Джоэль почти весь урок просидел в туалете. Когда до конца занятия оставалось пять минут, он вышел и поплёлся обратно в класс. Ева объяснила ему, какие главы нужно прочесть, и Джоэль пообещал изучить всё на выходных. Но ничего записывать не стал – она всё равно никогда его не спрашивала.

По дороге домой Джоэлю повстречались слушатели со спецкурсов для педагогов, бродившие, спотыкаясь, по округе с повязками на глазах. Всё те же тётки, что и всегда. Какая-то дамочка Евиных лет, непонятно как затесавшаяся в эту компанию. Всё те же ответственные слушатели-мужчины, готовящиеся с удвоенным энтузиазмом к своей сверхмиссии.

На всякий случай туда-сюда прохаживались преподаватели курсов, патрулируя главную улицу. Они бросали косые взгляды на Джоэля, как бы говоря «даже не пытайся», и у того возникло жгучее желание подойти к ним и объявить, что волноваться не нужно, Калле всё равно сегодня нет.

Джоэль проверил телефон на тот случай, если Калле откликнулся, но никаких пропущенных звонков или непрочитанных сообщений не было.

Вечеринка Молли Викторин

Более-менее обеспеченные граждане Уддвикена в большинстве своем проживали на двух улицах, которые находились в противоположных концах города. Одна из них называлась Старая улица, а другая – Новая, что, в общем-то, было довольно логично. Старая улица, где жил Джоэль, состояла сплошь из старых домов, построенных ещё до закрытия консервного завода, а Новая – соответственно, из новых, построенных уже после. И в самой помпезной из всех помпезных новостроек на Новой улице жила Молли.

Это был настоящий монстр среди вилл – огромный трёхэтажный особняк, выкрашенный сиреневой краской, с большой площадкой на крыше, где располагались бассейн с вышкой, джакузи и гриль. Дом занимал почти весь участок, так что между его стеной и соседским забором оставалось не больше полуметра свободного пространства.

Джоэль пришел слишком рано. Три девчонки, от которых в школе никто никогда слова не слышал, тихо сидели на диване. Сэм с Томасом топтались возле лестницы, как по заказу одетые в одинаковые рубашки с драконом на спине и очень смущавшиеся по этому поводу. Дженнифер с Натали зависли у компьютера, составляя плей-лист на вечер. Семь человек. Если с ним, то восемь.

– Где все? – спросил Джоэль, шагнув к Сэму с Томасом.

– А мы только что пришли, – ответил Сэм. Томас кивнул в подтверждение.

– А где Молли?

Сэм изобразил рвоту, Томас засмеялся, и Джоэль спросил наконец то, что хотел на самом деле:

– А Калле?

Сэм и Томас пожали плечами и, переглянувшись, пробормотали «не знаем».

Единственной причиной, по которой Джоэль пришёл на эту вечеринку, стало желание показать Калле, что он пока не собирается его прощать. Но Калле не было, и это значило, что припёрся он сюда зря. Джоэль выскользнул на веранду, куда переместились Сэм с Томасом, и остался стоять с ними, изо всех сил изображая хорошее настроение.

Облокотившись о перила веранды, он размышлял, а не вернуться ли ему домой, когда услышал чей-то голос:

– Привет.

Джоэль оглянулся, но никого не обнаружил.

– Я внизу, – произнёс голос.

Джоэль перевесился через перила и посмотрел вниз, в кусты, росшие на крошечном пространстве между верандой и забором. И увидел Молли.

– Что ты там делаешь? – спросил Джоэль.

– Туалет оказался занят.

Значит, на вечеринке было десять человек, а не восемь. Девятой была Молли, а десятый сидел в туалете. На какое-то мгновение Джоэль решил, что этим десятым вполне может быть Калле, но тут же вспомнил, что Сэм с Томасом его ещё не видели.

Молли внезапно пошатнулась, в воздухе мелькнули её ноги в туфлях на шпильках и исчезли в клумбе. Молли лежала на спине и хохотала как ненормальная.

Джоэль понял, что она пьяна в стельку.

– Тебе помочь?

Кусты затряслись, когда Молли попыталась встать.

– Не, мне и так чертовски хорошо, – ответила она и отпустила ветки куста, не делая больше попыток подняться.

– Тебе, может быть, станет легче, если ты перевернёшься на живот, – посоветовал ей Джоэль.

Молли перекатилась на живот и встала на колени. Потом отклонилась назад и попыталась встать на ноги, но вместо этого опять грохнулась в клумбу.

– Чёрт бы побрал эти каблуки! – выругалась она и, скинув туфли, попыталась закинуть их на веранду. Одна туфля ударилась о перила и улетела обратно в кусты, вторая упала в бассейн – ПЛЮХ!

Молли рассмеялась.

– Сколько ты выпила? – спросил Джоэль.

– А сколько выпил ты? – спросила Молли.

– Нисколько.

Сперва она смотрела на него с удивлением, потом с жалостью, как на умирающего щенка.

– Не-е-е-е-е-е-ет! – наконец заорала она. – Как же это печально!

Джоэль не понял, что же тут печального.

– Всё окей.

– Ты даже не выпил приветственный коктейль?

– А он и вправду есть?

– Нету, – Молли опять засмеялась. – Но для тебя стаканчик найдётся, – и она понизила голос до конспираторского шёпота. – Если ты никому не скажешь.

– Конечно.

– Вот только для начала я всё-таки встану, – прокряхтела она и оперлась руками о землю. На этот раз Молли удалось подняться на ноги, но её так сильно качало из стороны в сторону, что она была вынуждена схватиться за перила, чтобы не упасть. Джоэль протянул ей руку, но она отмахнулась от него.

Молли попыталась самостоятельно взобраться на перила веранды, но ажурные гольфы из нейлона заскользили по деревянным планкам, и она грохнулась обратно вниз на прежнее место; следы от её первого падения всё ещё виднелись в примятой траве.

– Может, с другой стороны зайдёшь? – спросил Джоэль.

– Может, и зайду, – ответила Молли.

* * *

– Не подсматривай! – крикнула она, и Джоэль отвернулся.

Молли поставила табуретку и взобралась на холодильник. Джоэль испугался, что она снова потеряет равновесие и загремит с холодильника вниз.

– НЕ ПОДСМАТРИВАЙ!

Он опять отвернулся.

Молли открыла шкафчик над холодильником, и табурет опасно накренился, оторвавшись двумя ножками от пола, когда она наклонилась вперёд. Потом табурет с грохотом вернулся в исходное положение, и Джоэль рискнул посмотреть.

– ДА НЕ СМОТРИ ТЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!

– Извини.

– Извиняешься, а потом снова делаешь то же самое.

– Просто я не хочу, чтобы ты свалилась.

– Я не свалюсь.

Тут у неё закружилась голова, она зашаталась, и Джоэль едва успел подхватить её. Молли зависла над полом, обхватив руками его шею. Вокруг неё облаком плавали пары спирта. Молли, икая, прошептала:

– Это ничего. Ик… тогда ты… Ик… достань её оттуда.

Она показывала на шкафчик. Джоэль взобрался на табуретку и открыл дверцу. Порылся среди формочек для выпечки, мерных стаканчиков, рулонов кухонной фольги, но обнаружил только коричневый пузырёк от лекарства, спрятанный в салатницу ядовито-зелёного цвета.

– Это? – спросил он, и Молли махнула ему, чтобы он спускался.

Джоэль внимательно изучил химическую формулу на этикетке.

– Что это?

– Медицинский спирт, – довольным голосом пояснила она. – От него можно ослепнуть.

– Ну, у тебя, как я посмотрю, со зрением пока всё в порядке, – заметил Джоэль и отдал ей пузырёк. Молли, казалось, осталась довольна его ответом.

– Слезай оттуда, – скомандовала она.

Он слез с табуретки, и Молли, отодвинув её в сторону, открыла холодильник. Достала оттуда банку с малиновым сиропом, разлила его по двум стаканам и разбавила медицинским спиртом. Потом Молли схватила стакан, и, прежде чем Джоэль успел пригубить из своего, уже со стуком поставила его обратно и, вытерев рот, заорала:

– А ТЕПЕРЬ Я ХОЧУ ТАНЦЕВАТЬ!

* * *

С верхней ступеньки лестницы Джоэлю открывался отличный обзор. Справа была гостиная, где Молли тщетно упрашивала Дженнифер и Натали, чтобы они составили ей компанию на пустом танцполе; прямо перед ним была арка, ведущая в холл, и он мог видеть всех, кто приходил и уходил. (Слева же не было ничего, только стена.)

Народ потихоньку прибывал, но всё равно так и тянуло слинять отсюда. Калле по-прежнему носило неизвестно где.

Джоэль испытывал смешанные чувства: с одной стороны, он беспокоился за него, с другой – желал всяческих несчастий на его голову, а ещё пребывал в недоумении: почему Калле не приходит просить прощения за прерванный визит к Гуннару? Тогда бы Джоэль простил его, и всё стало бы как прежде.

Чуть ниже на ступеньках лестницы стояли Сэм с Томасом, а ещё ниже расположился Кристофер.

– Вот за сколько бы вы согласились съесть свои собственные какашки? – ни с того ни с сего спросил Кристофер. – Скажем, за пятьсот крон?

– Ещё чего, – обиделся Сэм.

– Тогда за тысячу?

– Нет.

– Десять тысяч?

– Я не собираюсь жевать какашки.

– Окей, пятьдесят тысяч?

На это раз Сэм ответил не так быстро.

– Мы говорим о том, чтобы только попробовать, да?

– Нет, ты должен слопать всю колбасу. Большую. И не просто запихать её целиком в рот и проглотить. Ты должен есть её ложкой маленькими порциями, приговаривая при этом «м-м… как вкусно».

– А если меня стошнит?

– Тогда не считается.

– Я же буду не виноват, если меня стошнит.

– Тогда ты должен будешь начать всё сначала. Уже с новой колбасой. Тёплой, свежей…

– Не, тогда я пас.

– Не съешь даже за пятьдесят тысяч? Ты вообще соображаешь? ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ!

– А ты бы съел?

– Легко!

– Съел бы?

– За пятьдесят тысяч я сделаю всё что угодно.

– Ну, тогда давай.

– Сначала гони пятьдесят тысяч.

– Получишь сотню.

Кристофер, казалось, обдумывал предложение, но потом он покачал головой.

– Нет, это того не стоит.

– А за пять сотен съешь?

– У тебя столько нет.

– Пять сотен я сумею раздобыть. Но только чур, когда будешь есть, я буду снимать тебя на телефон.

Со своей позиции на лестнице Джоэль мог видеть только пятнадцать сантиметров от нижнего края входной двери, но этого вполне хватило, чтобы засечь появление Калле.

– А ты что скажешь? – нетерпеливо крикнул Кристофер, и Джоэль понял, что обращаются к нему.

– А что я должен сказать?

– Скажи, что ты тоже будешь жрать свои какашки.

Калле уже устремился к открытым дверям гостиной – и тут увидел Джоэля. Они уставились друг на друга.

Кристофер вздохнул.

– Так будешь или нет?

Джоэль отрицательно мотнул головой, не переставая смотреть на Калле. Тот безучастно смотрел на него в ответ.

– Калле! – вдруг вскрикнул Кристофер, и Калле прервал зрительный контакт с Джоэлем.

– Хай, – вяло махнул рукой Калле Кристоферу, когда тот устремился к нему вниз по лестнице. – Как дела? – спросил он Сэма с Томасом.

Джоэлю Калле ничего не сказал.

– Что там у тебя? – спросил Кристофер, кивая на бумажный пакет в руках Калле.

Там оказалось пиво, и Калле сказал Кристоферу, что тот может брать столько, сколько захочет. Кристофер без стеснения заграбастал себе сразу три бутылки, прежде чем передать пакет Сэму с Томасом, которые скромно взяли по одной.

Ещё одну бутылку Томас протянул Джоэлю, и Джоэль опять нашёл взглядом Калле. Тот по-прежнему молча и безучастно взирал на него.

– Мне и так неплохо, – попробовал сказать Джоэль, но получилось что-то неразборчивое.

Томас, однако, понял и сунул бутылку обратно в пакет.

– Пойду поставлю их в холод, – сказал Калле и отправился на кухню. – Берите, когда захотите.

Джоэль уже жалел, что пришёл сюда, но что ему оставалось делать? Он теперь даже уйти не мог. Калле видел, что он здесь, и, если Джоэль уйдёт сейчас, это будет означать, что Калле выиграл. Но и дальше торчать на лестнице Джоэль тоже не собирался.

– Есть чем открыть? – спросил Томас, озадаченно глядя на бутылку.

– Дай мне, – сказал Кристофер.

Томас протянул ему бутылку, и Кристофер впился зубами в крышку.

– Вообще-то это вредно для зубов, – заметил Сэм – его родители были стоматологами. Раздался хлопок – Кристофер сорвал крышку с бутылки.

– Хочешь, я и твою открою, – предложил он Сэму.

– Что ж, твои зубы – не мои. На, – и Сэм вручил ему свою бутылку.

– А куда, кстати, подевался Джоэль? – спросил Томас. Сэм с Кристофером разом повернули головы, но Джоэля у них за спиной не наблюдалось.

– В туалете, наверное, – предположил Сэм.

* * *

На первый взгляд это было похоже на библиотеку времён старой доброй Англии; но, приглядевшись, Джоэль понял, что ничего старого тут и в помине нет.

Кожаное кресло пахло пластиком, на краю персидского ковра болталась этикетка с надписью MADE IN CHINA, а когда он попытался достать с полки книгу, то вытащил весь книжный ряд – муляж, сделанный из картона.

Снизу едва слышно доносилась музыка, воздух на верхнем этаже был прохладнее, и дышалось здесь легче.

Джоэль подошёл к глобусу с изображением мира столетней давности – Норвегия ещё была частью Швеции, а Финляндия принадлежала России, – но по-настоящему старым глобус не был: на ценнике, приклеенном внизу к подставке, было написано: IKEA, 149 крон.

Джоэль крутанул глобус и зажмурил глаза.

«Куда укажет мой палец, там и есть мой настоящий дом», – подумал он и указательным пальцем остановил глобус. Открыл глаза. Палец показывал на Уддвикен.

Джоэль решил, что первый раз не считается, и крутанул глобус снова. Зажмурился и опять наугад ткнул пальцем.

– Кто разрешил тебе находиться здесь?

Он открыл глаза. В дверях библиотеки стояла Молли. Выглядела она рассерженной, но в то же время казалось, что злость её наиграна, и Джоэль вдруг понял, что…

– Ты что, пытаешься играть в «плохую девчонку»?

– ТЫ ПРИПЁРСЯ СЮДА! – взвыла Молли и от смеха согнулась пополам.

Джоэль собирался заметить, что невежливо оставлять вопрос без ответа, но вместо этого сказал:

– Как там внизу? Нашла с кем потанцевать?

Молли перестала изображать рассерженность.

– Не-е-ет! – прохныкала она и обиженно выпятила нижнюю губу. – Никто не хочет. Вот скажи мне, почему все должны быть такими скучными?

– Да, не будь все такими скучными, ты бы повеселилась на славу.

– Вот! Именно об этом я все время им и говорю!

Скорее всего, Молли просто не помнила, что сама сказала ему эту фразу неделю назад. На холме. Перед тем, как они отправились в Заброшенный Дом. Внезапно вспомнив об этом, Джоэль прокрутил в памяти всё, что случилось после того дня, и ему стало грустно.

– Можно я спрошу у тебя одну вещь? – задала вопрос Молли.

Джоэль кивнул, радуясь возможности отвлечься.

Она подошла к нему.

– Скажи честно, ты думаешь, что я дура?

– К чему такой вопрос?

– Так думаешь?

– Нет.

– Или ДА!

Молли приблизилась к нему ещё на шаг.

– Знаешь, что общего у нас двоих?

– Нет, и что?

– Мы гораздо умнее, чем все эти идиоты внизу. Ты и я – мы единственные, кто выберется из этой дыры.

И тут Джоэль обнаружил одну деталь, которую никогда раньше не замечал в Молли. У неё были умные глаза. Внезапно она показалась ему вовсе не такой уж глупой, какой он привык её всегда считать. Она притворялась. И ещё он подумал, что она умнее, чем он. Ему бы тоже не помешало притвориться глупым. Тогда жить стало бы гораздо легче.

– И куда ты уедешь? – спросил Джоэль.

Молли засмеялась, но смех у неё был совсем беззлобным.

– Не знаю, – ответила она. – Каждый день решаю по-разному.

– И что сегодня?

Она задумалась. И тут Джоэль сделал ещё одно открытие. Оказывается, Молли была довольно хорошенькой и даже милой, когда думала. Гораздо симпатичнее, чем когда притворялась этакой стервой, у которой совсем нет сердца.

Молли опять засмеялась:

– Туда, где весело.

– В какой-нибудь большой город? Мегаполис?

– Да-а-а, мегаполис, – мечтательно протянула она и вдруг хлопнула его по плечу, но не сильно. – А ты что же, думаешь, я хочу сидеть тут, как клуша, и плодить детей в чьей-нибудь вонючей конуре?

Она задержала свою руку на его плече немного дольше, чем требовалось.

Или ему это только показалось?

Джоэль легонько кашлянул.

– И в какой город?

– Большой город.

– Вроде Нью-Йорка?

– Нет, пусть будет город без воды. Порой мне кажется, что вода – это всё, что здесь есть. Представляешь, мои родители даже не отсюда родом. Они переехали сюда ещё до того, как я родилась. Я могла бы вырасти где-то в другом месте.

– Зачем же они переехали?

– Ты правда хочешь знать?

– Да.

– Нет, не хочешь.

– Почему не хочу?

– Потому что рассказывать об этом – только воздух сотрясать.

– А если серьёзно?

Молли вздохнула.

– Они оба получили распределение в здешнюю больницу и так тут и остались.

Джоэль ждал продолжения.

Молли молчала.

– И всё?

– Да. Теперь давай поговорим о чём-нибудь другом.

– Окей, у меня вопрос.

– Класс…

– Есть ли на свете города без воды?

Она удивлённо посмотрела на него, потом фыркнула:

– Ни одного нет, – и фырканье перешло в безудержный хохот. Джоэль вдруг подумал, что у Молли просто здорово получается смеяться над чем угодно.

Тут он заметил, что тоже умеет смеяться над чем угодно. И это показалось ему очень правильным – смеяться. Пусть даже он стоит сейчас и ржёт рядом с Молли Викторин над всеми людьми. Почему бы и нет? Молли нравилась Джоэлю гораздо больше, когда не притворялась глупой.

Джоэлю вдруг пришла мысль, как это здорово – не думать о Калле. Но он тут же поймал себя на том, что снова о нём думает, и опять попытался сосредоточиться на Молли.

Она сказала:

– Мы должны рвануть отсюда вместе.

И Джоэль ответил:

– Должны. Давай прямо сейчас, – и тут же испугался, что она скажет «да».

Она не сказала «да», вместо этого прозвучало:

– Сейчас, потом. WHENEVER [4].

И Молли опять превратилась в глупую шатающуюся куклу. В глазах не осталось ничего умного. Взгляд стал пьяным и тупым, как у коровы.

– Если я раньше не сдохну, – произнесла она со смехом, но это был уже другой смех.

Джоэль не засмеялся в ответ.

Он подумал, что, наверное, глобус пытался сказать ему именно это, когда указал на Уддвикен.

Очень может быть, что он никогда не выберется отсюда, потому что помрёт раньше, чем куда-то уедет.

– Если я раньше не сдохну, – как эхо прозвучал его голос.

Молли пристально смотрела на него. С отвращением. А потом её вырвало прямо на персидский ковёр из Китая.

В это же время на Старой улице

У Хелены не было привычки шпионить за собственными детьми. Она только хотела проверить, не осталось ли в комнате Джоэля грязной посуды, чтобы она могла отнести её на кухню. Никакой посуды там не оказалось, зато на полу валялся окровавленный носовой платок, и она повесила его на спинку стула.

Хелена принадлежала к той категории родителей, которые живут ради своих детей, но теперь, когда Джоэль и София стали старше и по вечерам пропадали где-то по своим делам, она чувствовала, что ей начинает не хватать их, и со страхом представляла, что будет, когда они уедут отсюда. София, конечно же, покинет этот город раньше своего младшего брата, но Хелену больше беспокоила мысль о том дне, когда уедет Джоэль. Он был её маленьким мужчиной-в-доме. Правда, теперь назвать его маленьким уже язык не поворачивался. За короткое время он чересчур сильно изменился. Теперь он казался озлобленным и неуправляемым.

Кстати, что там говорила София на днях за ужином?

Спроси Джоэля.

Но о чём его надо спрашивать?

Хелена задержалась в комнате, оглядываясь по сторонам: если ничего не трогать, то это не шпионство. Случайно увидеть что-то, что лежит прямо перед тобой, – это тоже не шпионство. Особенно если в голове больше нет никаких мыслей, кроме как о грязной посуде.

Хелена не увидела ничего предосудительного.

И тогда решила пошпионить.

Хелена просмотрела всё, что лежало на письменном столе, перерыла все ящики, обследовала каждый шкафчик, бюро и гардероб. С каждой новой находкой её беспокойство росло.

Одежда, которую она не покупала и купить которую было ей просто не по карману.

Куски жёлтой пластмассы, в которых она мгновенно признала обломки от плеера для проигрывания магнитофонных кассет – лёгкая спортивная модель восьмидесятых годов, которая не боялась ни дождя, ни сотрясений.

У неё самой был похожий, только она выбросила его в море, когда ей было шестнадцать и ей не разрешили поехать в Брайтон по программе языкового обмена.

Обнаруженные вслед за этим вещи заставили её позабыть обо всём. Наполненная водой бутылка из-под ликёра и сообщение о смерти Джонатана Андерссона.

Хелена удивленно отступила и случайно задела мышь на столе. Компьютер ожил – на экране был открыт какой-то документ.

Дом напротив

Джоэля Лундмарка

ученика 7 класса

школы г. Уддвикена

Хелена склонилась к экрану и начала читать.

Конец вечеринки

Комната Молли, вся розовая и очень милая, походила на игрушечную комнатку для Барби, только увеличенную до человеческих размеров.

Пока хозяйка комнаты лежала на кровати в позе зародыша в утробе матери, Джоэль изучал полку с сувенирами, привезёнными со всех уголков планеты. Пальцы блуждали по флажкам, маленьким фигуркам в национальных костюмах, кусочку Берлинской стены, миниатюрным Эйфелевой башне и статуе Свободы.

– Ты была во всех этих местах?

– Это папа, – пробормотала Молли сонным голосом.

Джоэль взял матрёшку из России. Она скрипнула в его руках.

– Он много ездит?

– На ко…ф-ф-френс-с…

– Что ты сказала?

– На кон-фе-рен-ции.

Джоэль открыл матрёшку и достал оттуда другую, поменьше.

– Сейчас он тоже на конференции?

– М-м…

– И где он?

Молли несколько раз глубоко вздохнула. Джоэль открыл матрёшку поменьше и обнаружил в ней ещё одну.

– Там тепло, – выдавила наконец Молли.

– А где именно?

Несколько секунд напряжённой работы мысли.

– Не знаю.

– Откуда же ты знаешь, что там тепло, если не знаешь, куда он поехал?

– Мама… поехала с ним… тепло.

Джоэль попытался открыть следующую матрёшку, но у него не получилось. Он потряс её над ухом, чтобы проверить, есть ли ещё что-то внутри или эта была последней. Внутри застучало, и он предпринял новую попытку её открыть. Пальцы скользили по лаку, ухватиться половчее никак не получалось.

– А ты никогда с ним не ездишь?

– Иногда…

Джоэль бросил попытки раскрыть матрёшку, сложил всё обратно и принялся дальше изучать содержимое полки.

– Ты сама покупала что-нибудь из этого?

Молли не ответила; теперь её дыхание было ровным и глубоким.

Джоэль пересчитал сувениры на полке, и у него получилось тридцать шесть штук. Некоторые оказались из одной и той же страны, но даже с учётом этого здесь стояли вещицы по меньшей мере из тридцати стран.

– И в каких ты была?

Молли ответила на одном дыхании.

– Япония, Исландия, Куба… – и, уткнувшись в подушку, продолжила неразборчиво бубнить названия остальных. Джоэль поискал сувениры из тех стран, названия которых расслышал. Первой обнаружилась фарфоровая кошка с лапой, поднятой в знак приветствия. Когда он её тронул, она закачала лапкой вперёд-назад; Джоэль догадался, что это из Японии. Тролль, одетый в вязаную кофту сине-бело-красных цветов, конечно же, был из Исландии. Но…

– А который с Кубы?

– Вон там стоит.

– Где?

– Там.

Джоэль всё равно не понял. Молли вздохнула, попробовала встать и свалилась обратно на кровать.

– Да ладно, лежи, – сказал он.

Она поманила его рукой, и Джоэль, решив, что ей нужна помощь, чтобы подняться, протянул ей руку, но она, резко дёрнув его за рукав, свалила Джоэля рядом с собой на кровать.

Молли смотрела на него каким-то вязким взглядом. Потом пролепетала:

– Можно я спрошу у тебя одну штуку?

– Смотрю, тебе нравится спрашивать, когда тебе самой задали вопрос.

– Что?

– Да нет, ничего. Спрашивай.

Молли положила свою голову ему на плечо и закрыла глаза.

– Ты разве не собиралась что-то спросить? – заметил Джоэль, но Молли молчала, и он заподозрил, что она таки уснула.

Он как раз размышлял, как бы поаккуратнее переложить её голову на подушку, чтобы не разбудить, когда Молли вдруг открыла глаза и прошептала:

– Почему ты такой хороший?

– Я не хороший.

– Нет, хороший.

– Хороший значит скучный.

– Не, ты не скучный, ты – хороший. Ты очень хороший. Я хочу быть такой же хорошей, как ты.

– Ты и есть хорошая.

– Нет, я жутко отвратительная. А ты – хороший. Хороший, хороший, хороший, хороший, хороший… Я тоже хочу быть хорошей.

– Ты не хочешь быть хорошей. Хорошие люди только и делают, что попадают в беду.

– Не-е-ет! Никто не попадёт в беду! Ведь все будут хорошими. Хорошими, как ты.

Она захихикала, уткнувшись носом в его футболку.

– Что же тут весёлого? – поинтересовался Джоэль.

Молли не ответила, но хихикать перестала. Хотя лица от его плеча не отняла. Это было неудобно, и Джоэлю захотелось, чтобы она поскорее села.

Тут Молли и вправду внезапно села, и ему стало ещё неудобнее. Её губы были рядом с его. Она положила свою ладонь ему на щёку и поцеловала его.

Джоэль засмеялся и отстранился.

– Что? – спросила она.

– Да нет, ничего.

– А почему тогда смеёшься, если ничего?

– Да нет, просто… такое ощущение, будто ты меня в лицо лизнула.

– А?

– Нет, ничего.

– От меня рвотой пахнет?

– Что?

– Если хочешь, я пойду почищу зубы.

Джоэль замотал головой.

– Не нужно.

– Тогда открой рот, – скомандовала Молли и опять склонилась над ним.

По какой-то непонятной причине Джоэль вдруг подумал о Джонатане и девчонке на рисунках. О том, что сделал бы Джонатан, окажись он рядом с ней наедине. Это позволило его губам разомкнуться, и дело пошло куда лучше. По крайней мере, не было так противно. И даже, скорее, приятно.

Едва доносившаяся с нижнего этажа музыка сменилась взволнованным гулом голосов, но Джоэль ничего не слышал. В дверях стоял Калле и смотрел на своего лучшего друга, лежащего на кровати с девчонкой, в которую он был влюблён, но Джоэль ничего не видел.

Зато увидела Молли.

– На что вылупился?! – рявкнула она. – ЧЁРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ!

* * *

Если у Джоэля была только одна причина пойти на вечеринку, то у Калле их было целых две. Первая – та же, что и у Джоэля: показать своему «другу», что плевать он хотел на него. Калле мог смириться с тем, что Ева хочет отправить его в идиотский класс для идиотов, но смириться с тем, что Джоэль ведёт себя с ним как настоящая задница, он никак не мог. Не говоря уж о Заброшенном Доме. Это полностью вина Джоэля, что Калле попёрся туда посреди ночи. И увидел там эту жуткую комнату. Почти сразу же погас свет, и он перепугался до смерти. Даже в темноте нарисованные лица визжали и издевались над ним, и Калле, сорвав рисунки со стены, пулей унёсся из проклятого дома.

На следующий день у него не возникло абсолютно никакого желания тащиться в школу. Зачем вообще туда идти, если ни Ева, ни Джоэль знать его не хотят?

Но шляться по округе в одиночку было скучно и тоскливо, и Калле почти собрался простить Джоэля, когда услышал его сообщение на автоответчике…

«Увидимся у Молли на вечеринке. Ну, или где-нибудь ещё…»

Беззаботный тон, которым Джоэль сказал это, разозлил Калле ещё больше. Всё выглядело так, будто Джоэль даже не подозревал, каким подонком он был.

«Увидимся у Молли на вечеринке».

Что ж, Калле пришёл на вечеринку и увидел Джоэля, обнимающегося с Молли – которая была той самой второй причиной, из-за которой он притащился сюда.

На нижнем этаже смолкла музыка.

Молли заорала:

– Ну что вылупился?! ЧЁРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ!

Калле как ветром сдуло.

* * *

Музыку выключили, но шума, казалось, только прибавилось. Все обсуждали зуб Кристофера, валявшийся где-то на полу, в то время как сам Кристофер стоял у зеркала в прихожей и пытался заткнуть дырку во рту, из которой лилась кровь. Дженнифер и Натали, делая вид, что помогают ему искать зуб, сидели на паркете и трещали как сороки.

– До чего ж порой мужчины бывают несообразительными! – удивлялась Дженнифер.

– Ведь есть же открывалка на кухне, – заметила Натали.

– До неё всего-то ПЯТЬ метров, – поддержала сестру Дженнифер.

– Да, несчастные пять метров, и можно хоть об край стола открывать, – выдала мудрую мысль Натали.

Со ртом, набитым туалетной бумагой, Кристофер прошамкал:

– Шеперь шолько коффе, деффшонки. Пиво ошменяется!

Кое-кто участия в разговоре не принимал. Сэм, например. Он стоял, вжавшись в стенку и мечтая стать незаметным. Не потому, что он был в какой-то степени виноват в том, что Кристофер лишился зуба (наоборот, он даже предупреждал его, чтобы тот не кусал крышку), но он не хотел, чтобы кто-нибудь заметил его и, вспомнив, что у него родители стоматологи, предложил позвонить им. Ведь Сэму можно было предложить всё что угодно, и он не смог бы сказать «нет».

Калле тоже не стал принимать участия в этой катавасии. Он слетел вниз по лестнице, промчался мимо Кристофера в прихожую и, распахнув дверь, вылетел на улицу.

Почти сразу же за ним проследовал Джоэль.

Если бы они хоть немного задержались, то услышали бы, как одна девчонка, ползавшая по полу, вскрикнула:

– Нашла!

Они увидели бы, как зуб переходил из рук в руки, пока не попал к Кристоферу, который завернул его в туалетную бумагу и отправился восвояси, напоследок хлопнув дверью прямо перед носом у Дженнифер с Натали.

– Мог бы и повежливее! – крикнула Натали.

– Мы всё-таки тоже пытались тебе помочь! – добавила Дженнифер.

На улице Кристофер вставил зуб в дырку, и он продержался там целых семь секунд, пока не улетел в сточную канаву.

Мальчишка, которому всегда весело

Калле шагал быстро, а Джоэль – ещё быстрее. Калле слышал, как тот приближается. Как поравнялся с ним. Тогда Калле снизил скорость и зашагал в обычном темпе. Упрямо глядя вперёд. Только вперёд.

– Прости, – сказал Джоэль.

Калле проигнорировал его.

– Прости, – снова повторил Джоэль.

Калле фыркнул и слегка мотнул головой.

– Прости, – повторил Джоэль в третий раз и схватил Калле за рукав.

Калле сбросил его руку, но всё же остановился.

– За что простить? – спросил он.

Под жёстким взглядом Калле Джоэль почувствовал себя неуверенно.

– За то, что там случилось…

– А что там случилось?

– Ты знаешь…

– Нет, не знаю. За что ты просишь прощения?

Джоэль закусил губу. Действительно, а за что он на самом деле просит прощения?

Он понял, что Калле так стремительно сбежал из-за того, что он поцеловал Молли. Он даже понял, что Калле был влюблён в Молли. Но, по правде говоря, Калле никогда раньше не говорил о своих чувствах. Они никогда не разговаривали о Молли (с этой точки зрения), но после всего случившегося это казалось настолько очевидным, что трудно было поверить в то, будто Джоэль не знал об этом.

В голове крутилась одна мысль, и он, как ни пытался, никак не мог от неё избавиться: он специально поцеловал Молли, чтобы ранить Калле?

Верить в такое не хотелось, но всё же Джоэля пугало, что какая-то крошечная часть его самого могла сделать такое именно по этой причине. Там, в комнате, он и не думал, что их увидит Калле, но возможно… возможно… Возможно, он решил, что если Молли позволяет ему, а не Калле целовать себя, то, значит, он лучше Калле.

Джоэль покраснел и попытался придумать другое объяснение своего поцелуя, но в голову ничего больше не приходило.

Он не был влюблён в Молли. Она ему даже не нравилась, но он бы не смог сказать об этом Калле.

Джоэль даже не сумел бы объяснить, что это была лишь игра. Что он был Джонатаном, а Молли – девчонкой с его рисунков. Если он такое скажет, то Калле решит, что он псих. И Джоэль ничего не ответил.

– Так за что ты просишь прощения? – снова спросил Калле.

– Ты знаешь… – опять повторил Джоэль, но теперь так тихо, что едва можно было разобрать. В его взгляде, устремлённом на Калле, читалась просьба. Калле был недоволен таким ответом, но что ещё сказать, Джоэль не понимал. Ведь не скажешь же, что ему никогда даже в голову не приходило, будто Калле будет больно, если всем станет настолько очевидно, что Молли не испытывает к нему ни малейшего интереса?

И что Калле просто слепой, раз сам до сих пор этого не понял?

– Забудь, что я что-то сказал, – пробормотал вдруг Калле и быстро зашагал прочь.

Джоэль пошёл следом.

– Молли сама прыгнула на меня.

– Я не об этом.

– А о чём тогда?

Калле не ответил.

– Прости, – произнёс Джоэль в четвёртый раз. – Но если речь не об этом, то я не понимаю, что я такого сделал. Мне жаль. Честное слово. Молли…

– ДА ПЛЕВАТЬ Я ХОТЕЛ НА МОЛЛИ! РЕЧЬ ИДЁТ О ТЕБЕ!

– Обо мне?

– Да!

Тут до самого Калле вдруг дошло, что действительно, речь-то не о Молли, при чём здесь она? Он и без того знал, что она никогда не будет с ним. Зачем он вообще о ней думал, если знал, какое у него будущее? И он сказал:

– Ты придурок, каких поискать. Всё, что тебя волнует, – это ты сам.

– Неправда, – запротестовал Джоэль, но его уши так сильно горели, что он уже и сам не знал, где тут правда, а где ложь.

Калле опять остановился.

– Когда ты хотел куда-нибудь прошвырнуться, мы шли вместе. Когда тебе бывало паршиво, я пытался придумать что-нибудь, чтобы тебя развеселить. Ты же для меня никогда ничего не делал. НИКОГДА.

– Всё совсем не так.

– Не так?

– Нет.

– Тогда скажи, когда мы хоть раз сделали то, что хотел я. Приведи пример.

Трудно сосредоточиться, если Калле так смотрит на тебя. Всё, что Джоэлю удалось вспомнить, так это то, как он разрешил Калле пойти с ним домой к Гуннару во вторник, но, вспомнив о том, как он повёл себя в тот день, Джоэль понял, что это плохой пример.

Калле не прав. Таких случаев должно быть много. Но если то, что он сказал, – правда, то Джоэль – просто ужасный товарищ.

– Да тысячу раз, – сказал Джоэль.

– Назови ОДИН, – потребовал Калле, и Джоэль опять замолчал. – Вспомни хотя бы один раз, когда ты поддержал меня, потому что мне было грустно.

И тут Джоэль выдал:

– Но тебе же никогда не бывает грустно.

И осёкся, увидев лицо Калле. На нём даже следов гнева не было. Только удивление.

– Что ты сказал?

– А?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, тебе ведь всегда весело?

Слёзы прожгли Калле глаза. От таких слов в груди заклокотала злоба, и следом на него обрушилась огромная усталость, но показывать этого он не собирался.

– Вот лучшее, что есть в тебе, – продолжал тем временем Джоэль. – То, что тебе всегда весело.

Он хотел, чтобы Калле воспринял это как комплимент. Хотел дать понять, что и сам Джоэль не прочь быть похожим на него. Стать более весёлым и жизнерадостным.

Калле шмыгнул носом и, отвернувшись, пробурчал:

– Ты даже никогда не спрашивал, как у меня дела.

– Я спрашивал, – возразил Джоэль, но снова не смог вспомнить ни одного раза, когда он делал что-то подобное. – Я спрашивал. Конечно же, я спрашивал.

– Спрашивал, говоришь?

– А?

– А во вторник ты меня тоже спросил?

– А что было во вторник?

– ПЕРЕСТАНЬ! Ты прекрасно знаешь, что было во вторник.

Джоэль знал. События того дня, как кадры из фильма, пронеслись в его голове: рыбные тефтели, Гуннар, собака, консервный завод, его – Джоэля – комната, музыка, его мама и то, как он молча вынуждает Калле уйти.

– Тебе было очень весело во вторник, – заметил Джоэль.

Калле опять зашагал прочь. Джоэль побежал следом.

– Подожди! Ты не можешь сначала злиться на меня за то, что я не спрашиваю, как у тебя дела, а потом не отвечать на мой вопрос.

Калле уже жалел, что завёл этот разговор. Он никому не говорил о том, что Ева сказала ему тогда после занятий, а сейчас и подавно не хотел рассказывать. Если никто не будет об этом знать, то можно притвориться, что ничего и не было.

– Скажи, – попросил Джоэль, и Калле обнаружил, что тот действительно волнуется. Видеть этого Калле не хотел. Он хотел и дальше ненавидеть Джоэля. Но в эту минуту он не мог смотреть на его обеспокоенное лицо. И поэтому ответил.

– Если бы ты спросил тогда, то уже бы знал, что меня скоро не будет в нашем классе.

* * *

Джоэль понимал смысл каждого отдельного слова, сказанного Калле, но не понимал, как они все связаны между собой. Они не могут быть связаны. Не в таком порядке.

«Я не вписываюсь в учебный план, где прописано, что должен уметь ученик седьмого класса», – пояснил Калле, но Джоэль всё равно не понял. Сколько он себя помнил, Калле всегда сидел рядом с ним, и то, что теперь его никогда там больше не будет, казалось Джоэлю чем-то невероятным.

– Они же не могут тебя так просто исключить?

Калле только горько засмеялся.

– Ты должен ходить в школу, – продолжал Джоэль. – Все должны. Это правило.

– Все должны ходить в школу определённого сорта.

– А разве наша школа какого-то определённого сорта?

– Да. Она не для учеников с особенным поведением.

– Что?

– Ты правда не врубаешься? Меня посылают учиться в коррекционную школу, будь она тысячу раз неладна.

– А ты не можешь ещё раз поговорить с Евой?

– И что я ей скажу?

– Ну, не знаю… Что ты впредь обещаешь следить за собой?

И тогда Калле наконец понял, что Джоэль – отвратительный тип: он думает, что это всё он, Калле, виноват, что его отправляют в коррекционную школу. Да пусть даже и так, но он не просил Джоэля этого говорить. По крайней мере, не после сегодняшнего.

– Убирайся к чёрту! – крикнул Калле и побежал.

На этот раз Джоэль не стал его догонять.

Новая Мария

У Джоэля назревали крупные неприятности. Дело было не в Калле – тот вряд ли появится сегодня в школе. Что ему тут делать? Сейчас утро понедельника, и с пятницы ничего не изменилось. Нет, в настоящий момент Джоэля беспокоила Молли.

За все те годы, которые Джоэль провёл с ней в одном классе, ему посчастливилось ни разу не стать жертвой её мести или изощрённого издевательства. Но он достаточно видел тех, кто на собственном опыте испытал, какой может быть Молли Викторин в гневе. Например, в первом классе Томас случайно сломал её ластик с ароматом земляники, слишком сильно им надавив на бумагу. Молли тогда переломала все вещи из его пенала – ручки, линейки; она даже ножницы пыталась сломать, пока наконец не вмешалась учительница и не остановила её.

С годами ярость Молли всё реже проявлялась в виде неконтролируемых разрушений и всё чаще принимала новую форму, которую можно было сравнить с ледяным ветром, заключавшим жертву в холодные цепкие объятия, а потом бросавшим её со смутным чувством омерзения.

Доведённые до слёз учителя-практиканты выбегали из класса, так никогда и не узнав, что поплатились за конфискацию на уроках мобильного телефона Молли. Она была умной скользкой стервой, которой всегда удавалось действовать безнаказанно.

Джоэль старался даже не думать о том, что она могла приготовить для него сегодня, но точно знал, что это не из разряда приятного. Единственный человек, которому удавалось свести на нет вспышки её гнева, был Калле, но теперь он вряд ли ему чем-то поможет.

Едва появившись на школьном дворе, Джоэль сразу заметил Дженнифер и Натали, стоявших у главного входа. Молли рядом с ними не оказалось. На всякий случай он пересёк спортивную площадку и направился к парковке. Оттуда тоже можно было попасть в школу – через вход для учителей. Вообще-то, чтобы там пройти, требовался пропуск, но как раз в это время – без десяти минут восьмого – дежурили молодые преподаватели, многие из которых ещё не знали, что ученикам этим входом пользоваться нельзя. Нужно было только подловить кого-нибудь из учителей, оставлявших свои машины на парковке, и зайти с ним внутрь.

Первой он увидел учительницу труда. Вот только тётка эта была презануднейшая, и Джоэль почувствовал, что она запросто может отправить его через вход для учеников, поэтому не стал испытывать судьбу.

В ожидании удобного случая он опять вернулся мыслями к Калле: за все выходные от него не было ни слуху ни духу. Джоэль думал, останется ли всё таким же, как прежде, если Калле начнёт ходить в другую школу. Интересно, где она находится, и как он будет добираться до неё, и сколько часов будет тратить на дорогу.

Потом Джоэль подумал, что Калле был не единственным, кто избегал его в последние дни. После ужина в пятницу он почти не видел Софию (и это было замечательно) и свою маму (а это было странно).

Мигнули автомобильные фары, и Джоэль очнулся. Учитель по общественным предметам [5] Лассе ставил свою машину на сигнализацию. Лассе был один из тех взрослых, которые всегда рады потрепаться с молодёжью и при случае спросить тебя, где ты раздобыл такой прикид и какой сериал идёт сейчас по телевизору. Джоэль решил, что с Лассе он без проблем попадёт внутрь.

А если учитель будет колебаться, то достаточно просто намекнуть ему на ссору с девчонкой, и тогда Лассе запросто закроет глаза на нарушение правил.

Джоэль выскользнул из своего укрытия и уже через десять секунд бодро отвечал на вопрос о том, какую музыку слушают сейчас подростки. План Б даже не потребовался – Лассе без колебаний распахнул дверь, пропуская Джоэля вперёд. В последнюю секунду перед тем, как дверь за ними захлопнулась, Джоэль неожиданно увидел Молли, которая шла вместе с учительницей по домоводству, держа в руках пакет молока.

Он с удивлением остановился. Единственной причиной, по которой ученик мог вызваться помочь учителю что-то понести, было желание попасть внутрь тем же способом, каким воспользовался только что сам Джоэль, но зачем Молли потребовалось заходить через заднюю дверь?

– А что, правда сейчас больше никто не интересуется свингом? – спросил Лассе.

– Не-а, – ответил Джоэль и рванул прочь, но, решив, что это невежливо, на бегу обернулся и крикнул учителю: – Скоро урок начнётся!

Он как раз успел завернуть за угол коридора, когда задняя дверь снова открылась и Молли шагнула внутрь.

* * *

Единственным неудобством оказалось то, что от входа со стороны парковки было далеко бежать до класса на третьем этаже. Джоэль заранее продумал маршрут через те места, где Молли по определению сейчас не должна находиться, но теперь, зная её точное местоположение, он устремился прямо в класс.

Дверь стояла открытой, в классе никого не было. Джоэль скользнул на своё место, достал хрестоматию, пролистал до глав на норвежском и принялся просматривать задания.

Минуты шли, и он уже начал подумывать, а не ошибся ли он классом, когда услышал чьи-то шаги. Он склонился над книгой и притворился, что читает.

Кто-то торопливо вошёл в класс. Краем глаза он видел, как этот кто-то обошёл по широкой дуге его парту, и на короткую долю секунды Джоэль успел со страхом подумать, что Молли уже успела сделать все приготовления на его счёт. Тут он увидел, кто именно вошёл, и у него сразу же отлегло от сердца. Это была всего лишь Мария. Девчонка, которая всегда сидела одна и которую учителя вечно подсаживали к кому-нибудь из учеников, когда требовалось выполнить задание в паре. Её он не боялся.

Сейчас она старалась не смотреть на него, и Джоэль с удивлением понял, что она боится его. Но ведь он же никогда не делал ей ничего плохого?

Он даже не мог припомнить случая, чтобы хоть раз разговаривал с ней. Хотя, конечно, на каких-то уроках они могли работать вместе в паре. Он ещё тогда частенько вздыхал и закатывал глаза, недовольный тем, что она такая тупица и делает всё настолько медленно. Но так он вёл себя практически со всеми. В этом же нет ничего плохого. Или?

И тогда Джоэль понял, что это было плохо. И что Калле прав. Он – отвратительный тип.

Мария сидела позади него чуть сбоку, и он видел, как она тоже достала хрестоматию и начала читать – совсем как он.

Точнее, она тоже делала вид. Они с Марией притворяются, что читают, а Молли притворяется, что она дура. Интересно, кто выиграет в этом конкурсе притворщиков?

Джоэль услышал приближение остальных учеников и опять уткнулся носом в книгу. Пронзительный голос Молли был слышен уже издалека. Ученики дружно ввалились в класс, и уровень шума подскочил с нуля децибел до сотни, но голос Молли перекрыл всех.

– Чёрт возьми, кажется, я тогда здорово перебрала! – донеслось до Джоэля.

А потом:

– Совсем ничего не помню!

И следом:

– Пусть от этого вечера останутся только приятные воспоминания!

И наконец:

– Надеюсь, что я нигде не облажалась!

Джоэль изо всех сил сконцентрировался на тексте в книге. Буквы плавали, и он не понимал некоторых слов. Тут он вспомнил, что текст не на шведском. На каком-то скандинавском языке. Датском или норвежском. Вот почему он казался таким странным.

– И пусть никто не думает, будто я помню, что делала в пятницу!.. – с угрозой в голосе громко сказала Молли, усаживаясь за парту, и Джоэль понял, что это было произнесено специально для его ушей.

* * *

Ева, как обычно, начала урок, когда дверь распахнулась и в класс вошёл Калле. Джоэлю удалось прийти в себя быстрее, чем Еве. Та лишь молча взирала на сложенный вдвое мятый лист бумаги, который Калле положил перед ней на кафедру.

– Что это? – спросила она.

– Моё сочинение, – ответил Калле. – В виде хайку. Семнадцать слогов о том, каково это – быть тринадцатилетним.

В прошлом семестре класс проходил японскую поэзию, но Джоэль и не предполагал, что у Калле что-то осталось в голове с тех уроков.

Хотя почему нет? Редкий случай, но Калле на том уроке скучно точно не было. Впрочем, сам Джоэль был невысокого мнения о хайку и считал все восторги по их поводу излишне преувеличенными. Всего лишь очередная бесполезная форма выражения мысли. Кто угодно с этим справится. Всего-то и надо, что выбрать наугад несколько слов, и чтобы получилось семнадцать слогов. Вот за это Калле хайку и понравились. В кои-то веки он был так же прилежен на уроке, как и Джоэль, когда дело доходило до шведского языка.

Ева развернула лист, прочла, взяла красную ручку и что-то исправила. Всё произошло очень быстро.

– Когда уберёшь отсюда все ругательства, семнадцати слогов уже не будет, – сказала она и вернула лист обратно. – Можешь сесть на своё место.

Калле остался стоять.

– Я хочу себе новое место, – сказал он.

– Сядь, пожалуйста, чтобы я смогла начать урок, – приказала Ева.

Спокойным нудным голосом Калле повторил:

– Я. Хочу. Новое место. Пожалуйста.

Если у Джоэля и теплилась слабая надежда на то, что всё уже забыто, то теперь она мгновенно испарилась. Калле не хочет сидеть рядом с ним.

Ева устало вздохнула, но ситуацию решила не обострять.

– Хорошо. Рядом с Марией есть свободное место. Можешь сесть там.

Джоэль почувствовал облегчение. Калле ни за что не согласится и должен будет вернуться на своё обычное место. Как бы он ни ненавидел Джоэля, всё же это лучше, чем сидеть рядом с Марией.

Калле направился по проходу в сторону Джоэля. Но, прежде чем он сделал несколько последних шагов, Джоэль понял, что у Калле нет ни малейшего желания садиться с ним.

Взгляд Калле был устремлён на свободный стул позади него, на место рядом с Марией.

Из Джоэля как будто выпустили весь воздух.

«Теперь я – новая Мария», – подумал он.

Теперь он тот, с кем не сядут рядом, кого не выберут, когда требуется работать в паре, и кто будет вынужден выполнять парные упражнения вместе с учителем, если в классе будет нечётное количество человек.

Позади скрипнул стул, и Джоэлю понадобилась вся сила воли, чтобы не обернуться. Он смотрел чётко вперёд на Еву и пытался выбросить прочь все мысли о Калле. Стало чуть легче, когда губы Евы произнесли:

– На выходных я проверила ваши сочинения.

Она посмотрела на Джоэля и улыбнулась.

– Было много хороших работ, но лишь одна превзошла все. Это действительно выдающееся сочинение.

Джоэль почувствовал, как уголки его рта сами собой поползли вверх. Она говорит о…

– Джоэль.

Голос Калле. Такой тихий, что только Джоэль (и, возможно, Мария) услышали его. Дурацкий голос Калле. Джоэль дёрнулся, но вовремя сообразил, что Калле сидит прямо позади него и пялится ему в спину, и замер.

– Я воспользовалась помощью ещё одного преподавателя шведского языка, – продолжила Ева. – Мари-Луиза выбрала пять лучших сочинений, и мы единодушно решили, какое из них будет отправлено на национальный конкурс сочинений.

– Джоэль, – опять этот дурацкий голос позади него.

Джоэль резко выпрямился. Если Калле вякнет ещё одно слово, то пусть хоть весь остаток своей никчёмной жизни гниёт в коррекционной школе.

Ева опять улыбнулась Джоэлю.

– Это сочинение, которое написала Мария.

Джоэль не понял. Ева продолжала улыбаться ему, но произнесла совсем не его имя. Потом до него дошло, что улыбалась она вовсе не ему. Она улыбалась, глядя поверх него. Она улыбалась Марии. Чтобы удостовериться в этом, он обернулся, но вместо лица Марии, нервно кусающей губы, испуганной всеобщим вниманием и готовой грохнуться в обморок, он увидел лицо Калле. Калле, похоже, был ошарашен не меньше его.

– Встань, Мария, – попросила Ева, и Мария неохотно поднялась. – Ребята, ну что же вы? Давайте поаплодируем!

Класс зааплодировал. Сначала вяло, потом всё увереннее, так что Джоэль больше уже ничего не слышал, кроме хлопанья нескольких десятков пар рук. Мария выглядела смущённой. Она догадывалась, что бо́льшая часть аплодисментов была лишь насмешкой. Джоэль же этого не понимал. Ему казалось, что если во всеобщем ликовании и сквозила какая-то доля издёвки, то точно не в адрес Марии.

Всё разом обрушилось на него. Аплодисменты. Улыбка Евы. Дурацкий голос Калле.

Он проиграл конкурс сочинений.

Класс резко затих.

– В чём дело, Джоэль? – спросила Ева.

Он встал. Опять посмотрел на Калле, но теперь Калле не смотрел на него.

– Джоэль? – повторила Ева, но Джоэль слышал только дурацкий голос Калле. Джоэль.

И снова. И снова.

Джоэль. Джоэль. Джоэль.

– Тебе плохо?

И следом:

– Ты куда?

Джоэль был у выхода из класса, и теперь голос Евы доносился откуда-то позади него. Он двигался как в тумане. Лишь когда голос учительницы зазвучал по другую сторону двери, Джоэль понял, что он уже в коридоре. Следом он услышал, как дверь открылась и у него за спиной раздались шаги. Ева опять что-то кричала ему вслед, но он не остановился.

Джоэль бежал всё быстрее и быстрее, пока не почувствовал, как холодный мелкий дождь хлещет его по пылающим ушам, и только тогда понял, что он уже на улице.

Всё, что он делал последнюю неделю, было зря. Он проиграл конкурс сочинений.

Отмена кнопки «Отмена»

В понедельник утром никакого столпотворения в супермаркете не наблюдалось. Мамаши с колясками со скучающим видом рылись в стопках дисков, выставленных на распродажу в детском отделе. Пенсионеры, не рискнувшие прийти сюда во время толкучки в выходные, решили пополнить свои запасы сейчас, когда народу было не слишком много. Группа строительных рабочих стояла рядом с прилавком с замороженными продуктами и детально изучала каждую упаковку с лазаньей, ища самую калорийную разновидность.

Джоэль нёсся вниз по главной улице, стараясь быть начеку, если появится София. Примчавшись домой, он вытряхнул рюкзак и набил его одеждой Джонатана. Поколебался, брать ли с собой школьные тетради, но решил, что это тетради Джоэля, а вещи Джоэля ему больше не понадобятся. Джоэля больше нет. Его не существует. Всё, что осталось из его прошлой жизни, – это риск столкнуться с Софией.

Джоэль увидел её в отделе бытовой техники, где она раскладывала дрели, но она его не заметила.

* * *

Худая, как палка, продавщица в белом рабочем халате с тяжело нагруженной тележкой топталась у полок с косметикой. Она была примерно того же возраста, что и мама Джоэля, вот только все её отчаянные попытки казаться моложе делали её, наоборот, старше. Внимание этой тётки было приковано к нескольким прогуливавшим школу старшеклассницам, которые делали вид, что выбирают губную помаду и тени для век. Джоэль понял, что она ни за что не захочет пропустить момент, когда одна из школьниц аккуратно положит себе в карман что-нибудь вроде туши для ресниц.

Продавщица так сосредоточилась на девчонках, что едва заметила Джоэля, но даже если бы она и пригляделась к нему повнимательнее, то ей всё равно никогда бы и в голову не пришло, что он здесь по той же причине.

Разница между ним и девчонками была в том, что их планируемая кража не имела ничего общего с деньгами, для них это был всего лишь спорт. Джоэль же, напротив, если бы смог, с радостью заплатил бы, но все его карманные деньги, скопленные за последний месяц, давным-давно исчезли в очередных финансовых махинациях братьев Калле.

Дома Джоэль проверил все карманы мамы и сестры в поисках завалявшейся мелочи. Облазил все углы комнаты для стирки на тот случай, если какая-нибудь банкнота вылетела из одежды, пока ту засовывали в стиральную машину. Он поднял каждую диванную подушку в поисках закатившейся туда монетки. Результатом его поисков стали четырнадцать пыльных монет в одну крону – до нужной суммы было ой как далеко. Единственным выходом оставалась кража.

К сожалению, девчонки отирались именно в том отделе, который его интересовал (впрочем, продавщицу этот отдел интересовал не меньше). Джоэль запарковался у самой неинтересной для тринадцатилетнего парня полке, где стояли шампуни и бальзамы, и принялся ждать, пока уберутся девчонки. А они ждали, пока продавщица перестанет на них пялиться. Продавщица же ждала, пока случится что-то незаконное. Это походило на настоящую позиционную войну, и никто не собирался в ней уступать.

Джоэлю было далеко до настоящего опытного и хладнокровного магазинного вора. Несколько раз он стоял на шухере, пока Калле воровал жвачку. А как-то раз, позапрошлым летом, они вдвоём с Калле вынесли из супермаркета целый мешок награбленного. Но тогда здесь работал кассиром старший брат Калле, а это совсем другое. Он сам попросил их помочь.

Брат Калле дал им список того, что он хочет, и Джоэль с Калле заодно пополнили его тем, что хотят сами. Они набили тележку, подкатили к кассе, за которой сидел брат Калле, и выложили покупки на ленту. Брат пробил их и затем нажал на кассовом аппарате кнопку «Отмена покупки». Калле протянул вперёд руку, как будто расплачиваясь, а его брат в свою очередь притворился, что даёт ему сдачу, и Джоэль с Калле уложили всё в два пакета: один – для брата, другой – для себя.

На выходе из супермаркета Калле во всеуслышание заявлял что-то вроде «цены здесь что надо» и «дешевле магазинчик вряд ли сыщется, тут прямо всё задаром».

Из всех инструкций, которыми снабдил их в тот день брат Калле, Джоэль запомнил только одну.

– Вы можете брать всё, что захотите, кроме сигарет. Мне плевать, если вы курите, чёрт, я бы даже хотел, чтобы вы курили, мне не нужен вместо младшего брата малахольный придурок, но сигаретки, детки, считают по-другому. Погореть на этом можно на раз.

Через несколько дней братец Калле попался и был уволен. А ещё через месяц после случившегося супермаркет сменил всю кассовую систему, и кнопка «Отмена» исчезла с кассовых аппаратов.

Джоэль сигареты брать не собирался, и это было единственное, что следовало зачесть ему в плюс. Он ещё раз посмотрел на школьниц и наткнулся на взгляд одной из девчонок. Она прошептала что-то своим подругам, и все трое дружно уставились на него. Одна из них послала ему воздушный поцелуй, другие захихикали. Джоэль повернулся к ним спиной.

Этот маленький инцидент заставил продавщицу наконец-то обратить внимание на его существование.

– Вам помочь? – спросила она Джоэля, продолжая приглядывать одним глазом за девчонками.

– Я только смотрю, – промямлил тот и, схватив первую попавшуюся бутылку шампуня, уставился на неё невидящим взглядом.

«Пошла отсюда», – мысленно приказал Джоэль продавщице, но та и не думала уходить. Даже наоборот, она наморщила лоб и с озабоченным видом заметила:

– Это для волос после завивки.

Джоэль не понял, что она только что сказала.

– Мне нужно для мамы, – нашёлся он. – У неё скоро день рождения…

Пошла. Вон. Отсюда.

– А какого типа волосы у твоей мамы? Сухие, жирные или нормальные? Светлые или тёмные? Прямые, вьющиеся или кудрявые?

Джоэль только молча разевал рот.

– Ты знаешь, как она за ними ухаживает? Красит? Завивает? Или, может, выпрямляет?

Как удачно, что он не сразу нашёлся с ответом. Пока Джоэль раздумывал, внимание продавщицы уже полностью переключилось на него, и девчонки сразу же этим воспользовались. Стоило им исчезнуть, как продавщица громко выругалась и побежала к главному проходу. Она увидела, что школьницы уже почти рядом с кассами, и припустила вперёд.

Сейчас или никогда.

Джоэль подскочил к полке с краской для волос и схватил коробочку с нужным цветом.

* * *

Смотри под ноги. Не встречайся ни с кем взглядом. Не торопись, но и не иди слишком медленно.

А как нужно идти?

Наверное, не так быстро, как он шёл сейчас, но Джоэль не мог заставить себя замедлить шаг.

Он представил, что сказал бы ему Калле, окажись тот рядом. Конечно, он посоветовал бы ему хоть что-нибудь купить. Если будешь платить, то у персонала не возникнет подозрений.

Четырнадцать крон мелочью бренчали в кармане.

Что можно на них купить?

Самым логичным были бы конфеты. Обычное дело – подросток, покупающий в понедельник утром конфеты.

Или вместо конфет лучше взять пакет молока? Можно представить, будто мама послала его за ним, а сама сидит в машине напротив и ждёт, когда сын выбежит. Это объяснило бы, почему он так торопится. Он торопится к маме. Вот только где здесь молоко?

Джоэль покупал его в этом супермаркете, наверное, тысячу раз и, конечно, знал, где его искать, но сейчас никак не мог вспомнить. Он вообще ничего не мог вспомнить; в голове всё смешалось, и она отказывалась думать. Гудение холодильных установок, бренчание тележек – всё звучало слишком громко. Джоэль видел только то, что было прямо перед ним. А перед ним был ряд касс, который приближался с каждой секундой.

Он попытался успокоиться.

«Молоко, – напомнил он себе. – Где молоко?»

Будем мыслить логически. Молоко – это молочная продукция. Молочная продукция там, где холодно. А холодно здесь только в отделе «Прочие продукты». «Прочие продукты» – позади него.

Джоэль развернулся и встретился взглядом с Софией. Она всё так же стояла в отделе бытовой техники. Он с ужасом уставился на неё, и не останавливаясь, ринулся дальше. И не заметил детской коляски, внезапно появившейся из бокового прохода. Он почувствовал только, как врезался во что-то большое и тяжёлое. Джоэль грохнулся на пол, и что-то посыпалось на него сверху из колясочной сумки. Коробка с краской вылетела из рук и упала между ним и Софией. На лице сестры отразился весь мыслительный процесс, пока она переводила взгляд с коляски на Джоэля, с Джоэля на краску и обратно.

– Смотри, куда прёшь! – завопила хозяйка коляски, перекрикивая детский плач.

Джоэль ничего не слышал. Он смотрел только на Софию.

– Да ты мог насмерть её сбить, – надрывалась мамаша. – Идиот безмозглый!

Позади них начали собираться покупатели, привлечённые шумом. Все вопросительно уставились на Джоэля, и тот сделал единственное, что мог ещё сделать – побежал. Он подобрал с пола коробку с краской и ринулся к выходу. Джоэль уже не думал о том, как выглядит со стороны. Он только бежал. К единственной кассе, которая работала.

Скучающая кассирша ждала, пока старенькая бабулька-пенсионерка пересчитает свои монеты. Дело продвигалось медленно, хотя кассирша уже несколько раз показала старушке на машинку для счёта монет. Никто даже не успел среагировать, когда Джоэль протиснулся мимо покупательницы и исчез за раздвижными дверями.

* * *

Он пронёсся по парковке. Пересёк шоссе. Потом промчался через поле на другую сторону. Хотя его никто не преследовал, Джоэль, не останавливаясь, бежал до самого моря. И, только оказавшись на берегу, он без сил опустился на землю позади песчаной дюны.

Чтобы прийти в себя, понадобилось несколько минут. Физическая усталость была ничто по сравнению с усталостью душевной. Он совершил то, что уже никогда не исправит. Он сознательно нарушил закон. Причём прямо на глазах у Софии, а это почти то же самое, как если бы он сделал это на глазах у своей мамы.

Нет, не его мамы, а мамы Джоэля.

Он поступит с ней как с тетрадями Джоэля. Мама Джоэля ему больше не нужна.

* * *

– Это ты, – сказала Элизабет. – А я всё думала, когда же ты придёшь.

Джоэль мог бы спросить о Хенрике и о том, что он делал здесь в среду. Мог бы рассказать кое-что о разбитом окне в подвале, забитом сейчас доской. Мог бы поинтересоваться, почему входная дверь, которая была закрыта несколько дней подряд, сейчас снова открыта.

Но вместо этого он произнёс:

– У меня есть для тебя подарок.

А потом на час заперся в ванной. Через дверь ему было слышно, как Элизабет несколько раз прошла мимо по коридору. Первые два раза молча, на третий она постучала и спросила, всё ли у него в порядке.

– Всё хорошо, – ответил Джоэль.

В четвёртый и пятый раз она снова ничего не сказала, а на седьмой осведомилась, что он там делает.

– Это сюрприз! – крикнул он через дверь, и она больше к нему не приставала.

* * *

Когда Джоэль наконец вышел из ванной, Элизабет сидела на кухне и читала. Поначалу она даже не заметила, что он стоит в дверях. Тогда он осторожно кашлянул, и она с улыбкой подняла на него взгляд. Улыбка исчезла, когда Элизабет увидела его. Он был в одежде Джонатана, но она и раньше видела его в ней. Что-то случилось с волосами. Они стали рыжего цвета, чёлка зачёсана вперёд.

Долгое время Элизабет просто молча смотрела на него.

– Похож? – спросил Джоэль.

Она кивнула. Движение было медленным, с задержкой, как у человека под водой.

– Насколько похож? – спросил он, и снова прошло несколько секунд, прежде чем она ответила.

Элизабет попыталась что-то сказать, но произнесла лишь одно слово:

– Джонатан.

– Я, насколько мог, пытался стать на него похожим, – сказал Джоэль. – Но у меня есть только то, что ты рассказывала.

Что-то в его словах заставило её очнуться. Взгляд Элизабет прояснился, и она сглотнула, пытаясь обрести голос.

– Хорошо получилось, – наконец кивнула она.

Джоэль закусил губу и потянул себя за прядь волос. У него был такой вид, будто он ожидал большего.

Элизабет улыбнулась.

– Ужасно похож.

Он ожидал не этого. По правде говоря, он ждал не того, что скажет она, а пытался соорудить то, что скажет ей сам.

С трудом подбирая слова, Джоэль произнёс:

– Если ты хочешь притвориться… что я – это он… то притворись.

Шоколадный торт

– Я могу стать ещё больше похожим на него, – добавил Джоэль. – Если у тебя есть какие-нибудь фотографии, то я изучу их и постараюсь усилить сходство.

Элизабет, казалось, потеряла дар речи, но, когда она наконец покачала головой, Джоэль понял, что она имеет в виду. Дело не в том, что он не должен становиться похожим на Джонатана, и даже не в том, что она не хочет показывать ему снимки, а в том, что их просто-напросто нет.

– Но что-то ведь должно было остаться? – спросил он. – Что-нибудь, на что я могу посмотреть?

Элизабет вышла из кухни, и он отправился вслед за ней на верхний этаж. Там она открыла дверь в комнату, в которую он никогда не заглядывал. Внутри всё было заставлено чайными чашками – сгущённое молоко на донышках издавало сладковатый запах гнили.

Джоэль молча смотрел, как Элизабет подошла к зеркальным дверям и открыла одну из них. Из ящика почти у самого пола она, порывшись, извлекла нечто, сильно смахивавшее на магнитофонную кассету, только толще и больше по размеру.

Видеокассета.

* * *

В начале была муравьиная война. Несколько долгих секунд муравьиной войны. Джоэль сидел и тихо считал про себя: один, два, три, четыре.

Исчезла, сменившись темнотой. Мелькнули отдельные светлые пунктиры, но из-за дёрганого движения камеры сфокусироваться на чём-то было трудно. На экране появлялись и исчезали вспышки и крапинки света. Когда число крапинок сократилось до одной, показалось, что по экрану летает огненная муха, но иллюзия пропала, когда их стало несколько и все они задвигались синхронно. Это были не насекомые, а лампа на верхнем этаже Заброшенного Дома, которую снимали или через замочную скважину, или с отражения на блестящей поверхности.

Тот, кто снимал, споткнулся о край ковра в конце коридора и врезался в лестничные перила, послышалось сдавленное ругательство. Голос был мужским. Отец Джонатана.

Бесконечно скорбим. Торбьёрн.

Торбьёрн старался не шуметь, хотя его явно разбирал смех, и дальше ступал аккуратно.

Поблизости от лестницы окон не было, но Джоэль всё равно догадался, что время – середина ночи или около того, и его догадка подтвердилась, когда Торбьёрн спустился на нижний этаж, где за окнами было темно.

Проходя мимо, он не старался специально заснять комнаты, но и того, что было заснято, вполне хватило, чтобы убедиться: всё выглядит в точности как сейчас.

Джоэль почувствовал, как у него засосало под ложечкой, когда камера заглянула в салон. Единственное отличие между тем, что он видел сейчас на экране, и тем, что было вокруг него в жизни, сводилось к тому, что на экране диван стоял пустым и телевизор был выключен, а в жизни рядом с Джоэлем сидела Элизабет и телевизор работал. Джоэль кинул взгляд в коридор, и на долю секунды ему показалось, что в дверном проёме стоит Торбьёрн.

Но его там не было. Между прошлым и настоящим пролегали двадцать лет разницы. Несмотря на это, изображение на экране казалось Джоэлю реальнее самой действительности. Было что-то будничное в этих кадрах – отец семейства снимает домашней видеокамерой, – и он подумал, что это-то и есть то самое настоящее, которое просто притворяется прошлым. Диван на самом деле пуст, а телевизор выключен. И его самого не существует.

Джоэлю стало интересно, чувствует ли то же самое Элизабет, но он побоялся снова отрывать взгляд от выпуклого экрана старомодного телевизора. Он ждал, что в любую секунду кто-то может появиться в кадре, и если он отведёт взгляд хоть на мгновение, то обязательно это пропустит.

«Ведь меня тогда не существовало, – думал Джоэль. – Если действительность – там, а не здесь, то в чём моя роль?»

«Если меня не существует, то я не могу жалеть о том, что меня не существует».

Наверное, он прямо сейчас и вправду хотел, чтобы его не существовало. По крайней мере, за этими четырьмя стенами уж точно. Всё, чего Джоэлю хотелось, – продолжать смотреть эту пиксельную действительность, которая была по-настоящему реальна.

Камера сфокусировалась на дверном проёме в кухню, где горел свет и две человеческие фигуры, то и дело появляясь и исчезая из кадра, двигались так быстро, что Джоэль не успевал разглядеть их подробнее.

Наконец в первой фигуре он узнал Элизабет. Вторая по своим очертаниям больше походила на подростка, чем на взрослого. Подростка, который, казалось, вырос из собственного тела и теперь не знал, что ему делать со своими длинными руками и ногами.

Но это и был подросток.

Джонатан.

На нём не было рубашки и брюк, как сейчас на Джоэле; на нём было надето то же, что и на прежнем Джоэле – том Джоэле, которого больше не существовало: джинсы и футболка. Но Джоэль никогда не видел подобной одежды в гардеробе Джонатана. Почему Джонатан не надел вещи из гардероба?

Торбьёрн устремился на кухню, и в кадр снова попал Джонатан, но сейчас он сидел спиной к камере.

«Повернись», – пронеслось у Джоэля в голове.

И затем, словно можно было разговаривать с прошлым через экран телевизора, он громко повторил вслух:

– Повернись.

Джонатан не послушался. Он стоял у стола и что-то резал на разделочной доске. Кажется, он готовил еду. Элизабет достала пакет молока и мерную ёмкость, и тогда Джоэль понял, что они собираются что-то выпекать.

Тогдашняя Элизабет посмотрела на мужа через плечо.

– Тебе обязательно нужно снимать именно здесь и сейчас? – произнесла она театральным шёпотом в камеру, и это больше походило на обвинение, чем на вопрос.

– Всё должно быть задокументировано, – ответил Торбьёрн.

– Время – четверть седьмого утра, – заметила Элизабет. Джоэль вдруг подумал: несмотря на то что фильму уже лет двадцать, на экране она выглядит старше, чем сейчас. Хотя «старше» было бы неправильным словом; скорее она выглядела более живой, со всей своей усталостью и морщинками.

Джоэль перевёл взгляд на Элизабет, сидящую рядом с ним на диване, чтобы убедиться, что не ошибся, но увидел совсем не ту Элизабет, которую он знал, Элизабет, будто выпавшую из времени. Сейчас она выглядела лет на сто старше женщины в телевизоре. Она сидела, зачарованно уставившись в прошлое, и казалось, что голубоватый свет, льющийся с экрана, высасывал из неё жизнь. Теперь она была больше похожа на высохшую мумию.

– Не волнуйся, ты всё равно очень красивая, – сказал Торбьёрн, должно быть, решив, что Элизабет боится выглядеть недостаточно хорошо для съёмки.

Его предположение оказалось верным. Тогдашняя Элизабет рассмеялась:

– Даже не пытайся.

Торбьёрн направил объектив камеры на спину подростка.

– Джонатан? – обратился он к сыну.

Джонатан не повернулся.

– Джонатан? – повторил отец, но Джонатан даже ухом не повёл, делая вид, что не слышит. – Джонатан? – повторил Торбьёрн в третий раз. – Посмотри сюда.

Слова эхом прозвучали в голове Джоэля: «Посмотри сюда».

– Может, оставишь его в покое? – сказала Элизабет из прошлого. – Видишь, он не хочет.

– Милая, он же не глухонемой пенёк. Если не хочет, пусть так сам и скажет. Умеет же он говорить. Тебе не нужно всё за него делать.

– Он-то, может, и не пенёк, а вот ты точно глухой. Оставь. Его. В покое.

– Джонатан, давай же, посмотри сюда.

«Посмотри сюда», – подумал Джоэль.

– Тс-с-с, – прошипела Элизабет из прошлого. – Если будешь продолжать в том же духе, разбудишь Хенрика.

– Прости, – сказал Торбьёрн, понизив голос, но не сдался. – Джонатан? – прошептал он. – Джонатан?

И тут Джонатан ответил:

– Чего?

У Джоэля в груди ухнуло сердце. Он впервые услышал голос Джонатана, и его поразило сходство этого голоса с его собственным.

Джонатан продолжал сидеть спиной к камере.

– Ответь-ка, каково это, когда твоему старшему брату исполняется шестнадцать?

– Понятия не имею.

– Джонатан?

Джонатан повернулся.

– Что? – спросил он и посмотрел прямо на Джоэля.

– Вот и ты! – воскликнул Торбьёрн.

Вот он, Джонатан Андерссон. Рыжие волосы и чёлка, закрывающая один глаз. Выглядит как самый обычный подросток – самоуверенный, надутый и одновременно скучающий.

– Привет, – сказал отец с улыбкой в голосе. Часть его руки попала в кадр, когда он помахал сыну.

– Ну и что ты делаешь? – устало поинтересовался Джонатан таким тоном, будто вопрос был не о том, «что ты делаешь прямо сейчас», а о том, «что ты делаешь со своей жизнью вообще», но Торбьёрн выбрал первый вариант, более конкретный и понятный.

Он бодро ответил:

– Твоя мама уже несколько раз задавала мне этот вопрос, и я каждый раз отвечал. Вам двоим, заметь. Иногда вы, правда, так похожи, словно один человек.

– Не можешь убрать эту камеру отсюда? – вздохнул Джонатан.

– Сначала оставь своему брату поздравление с днём рождения.

– А разве не достаточно будет поздравить его, когда он проснётся?

– Сейчас тоже давай, – настаивал Торбьёрн. И когда Джонатан ничего не ответил, добавил: – Ну же, придумай что-нибудь.

Джонатан уставился в пол, размышляя. Он вдруг криво улыбнулся, но, когда поднял голову, лицо его было серьёзным. Он помолчал несколько секунд, и Джоэль почувствовал, как окаменела рядом с ним Элизабет. Она, должно быть, сотни раз видела эту запись и знала, что будет дальше. Джоэль наклонился ещё ближе к экрану.

– Ну здравствуй, дорогой брат, – сказал Джонатан в камеру и сделал маленькую паузу. – Если ты сейчас это смотришь, значит, я уже мёртв…

– Джонатан! – воскликнула Элизабет, и Джоэль засомневался, какая из Элизабет вскрикнула, из прошлого или из настоящего. Джонатан среагировал на голос, и Джоэль понял, что это была Элизабет из прошлого.

Джонатан, хоть и старался, больше не мог оставаться серьёзным. Когда он продолжил, его голос булькал от едва сдерживаемого смеха.

– Мне грустно, что я больше не могу ничего сделать. Теперь тебе придётся продолжать борьбу с пришельцами в одиночку. Я только надеюсь, что, умирая, мне удастся ещё многих забрать с собой на тот свет.

Элизабет шлёпнула его тряпкой для посуды, и Джонатана прорвало от долго сдерживаемого смеха.

– Ай! Помогите! Они атакуют. Я не знаю, сколько я ещё продержусь.

В воздухе опять появилась тряпка, и он притворился тяжелораненым.

– Они убили меня! Эти твари убили меня! Я сейчас умру. Я умираю.

Он сполз по ножке стола, изображая умирающего.

– Их слишком много. Они приближаются… Спасайся сам, братец. Спасайся. Спасайся…

Булькающий звук напоследок – и Джонатан перестал двигаться.

Камера поймала в кадр лицо Элизабет, на нём была написана смесь раздражения и удовольствия.

– Представление окончено, – констатировала она. – Теперь выруби эту чёртову камеру.

Торбьёрн пробурчал что-то неразборчивое, и в кадре появился кухонный пол.

А потом снова началась муравьиная война.

Джоэль довольно долго сидел молча. Элизабет тоже.

– А что вы делали? – спросил он наконец.

Вместо ответа Элизабет подошла к телевизору и выключила его. Она стояла к нему спиной, и Джоэль мысленно спросил себя, что она пытается скрыть, пряча от него своё лицо.

– Что вы делали на кухне? – повторил он.

Если на её лице и были написаны какие-то эмоции, то, когда она повернулась к нему, от них не осталось и следа.

– Пекли, – ответила она. – Шоколадный торт.

– Бисквит в шоколадной глазури?

Элизабет покачала головой.

– Тогда с начинкой из шоколада? – спросил он.

– Нет.

– Значит, облитый шоколадом?

Она кивнула.

– А в чём разница?

– Это старый рецепт, который из поколения в поколение передавался в нашем роду. Я получила его от своей бабушки.

– А ты научишь меня, как его делать?

* * *

Джоэль стоял у разделочной доски и резал шоколад, совсем как Джонатан, когда его отец вошёл на кухню с видеокамерой. Совсем как Джонатан, Джоэль стоял спиной к дверному проёму. Ему было весело притворяться, будто его снимают.

– Джонатан? – спросит его папа, и Джоэль-Джонатан не ответит.

По крайней мере ответит не раньше, чем на пятый или седьмой раз.

Шоколад, который ему дала Элизабет, был одним из самых дорогих, но когда Джоэль развернул фольгу, то увидел поседевшую от времени плитку. Сухой и крошащийся, шоколад, должно быть, пролежал в шкафчике несколько лет, но Джоэль испугался, что если пожалуется, то Элизабет откажется печь. Он подумал, что если она может притворяться, что он и есть Джонатан, то он может притвориться, что шоколад свежий.

Закончив резать, Джоэль положил кусочки в чашу и водрузил её на кастрюлю с водой, которую Элизабет уже поставила греться на плиту. Вода ещё не начинала кипеть.

– А что мне теперь делать? – спросил он.

– Когда шоколад растает, его нужно остудить. Только смотри, чтобы он снова не затвердел.

Джоэль потыкал в кусочки шоколада ножом для масла и попытался растопить их силой взгляда, но быстро заскучал и подошёл к Элизабет, чтобы посмотреть, что делает она.

– Я отделяю желтки от белков, – пояснила Элизабет и разбила яйцо. – Белки мы собьём в крепкую пену, а желтки смешаем с шоколадом и маслом.

Джоэль случайно заметил срок годности на пачке масла и понял, что тот закончился несколько месяцев назад. Но он даже об этом ничего не сказал.

Элизабет перелила белок в одну половинку скорлупы, желток остался в другой.

– Можно я тоже попробую? – спросил Джоэль.

– А что с шоколадом?

– Он ещё не готов.

Она отступила на шаг, уступая ему место. Он взял из картонной коробки яйцо.

– Будь осторожен, – предупредила она. – Если желток попадёт в белок, то пены не получится.

Руки Джоэля задрожали. Элизабет стояла за его спиной, и он хотел сделать всё правильно. Он попытался сконцентрироваться, хотя это было всего-навсего одно яйцо. И осторожно ударил им о край миски. Она накренилась.

– Ой! Бывает же такое, – улыбнулся Джоэль, но ответной улыбки не увидел – Элизабет была серьёзна.

Он придержал миску левой рукой, а в правой повертел яйцо, чтобы найти место, где оно должно было треснуть, но скорлупа осталась совершенно целой. Он опять ударил о край посудины, и скорлупа треснула. Половинки получились не такими равными, как у Элизабет, – одна была больше, с торчащим кончиком, – но и так сойдёт. Джоэль принялся переливать желток из одной половинки в другую, пока весь белок не вытек.

Элизабет одобрительно кивнула.

– Понадобится шесть яиц, – сказала она и отошла к плите, чтобы проверить шоколад. – Два я уже разбила, нужно ещё три.

Теперь, когда Джоэлю удалось разделаться с одним яйцом и Элизабет больше не стояла у него за спиной, руки тряслись уже меньше. Он легко разбил второе яйцо, и половинки скорлупок получились равными.

– Ты же вымыл руки? – неожиданно спросила его Элизабет.

Джоэль рук не мыл. Он закончил с яйцом и подошёл к раковине. Где-то он слышал, что руки нужно держать намыленными около десяти секунд, пока не погибнут все бактерии, и, пока он ждал, случайно бросил взгляд в окно. Через щели в жалюзи виднелся его дом.

«Мой бывший дом», – мысленно поправил себя Джоэль.

Только он собрался отвернуться, как над входом зажёгся фонарь и на крыльце дома появилась его мама. Она вышла за ворота, подошла к краю дороги и огляделась по сторонам, как будто кого-то высматривая, и Джоэль чуть не рассмеялся при мысли о том, что он так близко, гораздо ближе, чем она может себе представить.

Мама выглядела обеспокоенной, и он подумал, что так ей и надо. Она достала телефон, набрала номер, и в кармане его брюк зазвонил мобильный.

– Что это? – спросила Элизабет.

– Ничего.

Руки были всё ещё в пене, и, пока он смывал мыло, телефон продолжал сердито названивать. Джоэль поискал носовой платок, не нашёл и вытер руки о брючину.

Потом достал мобильный и заставил его замолчать.

– Что это? – снова спросила Элизабет.

Джоэль не был уверен, задан вопрос чисто риторически или она действительно не знает, что такое мобильный телефон.

– Откуда это у тебя? – спросила она прежде, чем он успел ответить. – У тебя раньше такого не было.

Джоэль вспомнил, что уже показывал ей мобильный, когда они встретились в первый раз. Она ещё тогда смогла убедиться, что на нём можно слушать музыку.

– Я уже выключил его, – сказал он, не вдаваясь в подробности.

На самом деле он перевёл телефон в беззвучный режим, но объяснять сейчас разницу между обычным режимом и беззвучным не собирался. Джоэль запихал телефон обратно в карман и ещё раз глянул сквозь жалюзи. Мама опустила руку с телефоном, посмотрела в последний раз по сторонам и пошла обратно в дом. Фонарь на крыльце не погас – лестница перед входной дверью была освещена.

Лестница перед входной дверью.

Как магнитофонная кассета оказалась на лестнице перед его домом?

Едва Джоэль успел это подумать, как его рот сам открылся, и он громко произнёс:

– Как могла магнитофонная кассета оказаться на лестнице перед моим домом?

Элизабет двигала тающие кусочки шоколада ножом для масла и, казалось, ничего не слышала.

– Элизабет?

– Прости, что ты сказал?

На её лице появилась ничего не значащая улыбка.

– Магнитофонная кассета, – повторил Джоэль. – Пакет с магнитофонной кассетой и моей одеждой.

– Что с ним?

– Как он очутился перед моим домом?

Элизабет кинула на него быстрый взгляд и отвернулась к плите, где закипала вода.

– Через несколько минут он остынет, смотри, чтобы яйца были готовы.

Джоэль продолжал упорно смотреть на неё.

Элизабет подхватила с кастрюли чашу с растаявшим шоколадом, ошпарив при этом руку.

– Ай!..

И наткнулась на его недоумевающий взгляд.

– Яйца! – крикнула она и подула на обожжённые пальцы. – Торт не получится, если мы вовремя не добавим желтки.

Джоэль взял яйцо из картонки, но остался стоять с ним в руке.

– Что теперь? – недовольно спросила она.

– Ты же говорила, что никогда не покидаешь дом.

– Мы уже обсуждали это. Что с тобой?

– Если ты никогда не покидаешь этот дом, то как пакет с кассетой и одеждой смог оказаться перед моим домом?

– Ты собираешься заниматься яйцами или так и будешь стоять тут и болтать?

Всё её дружелюбие куда-то испарилось.

– Я только спросил… – начал было Джоэль.

– Ради всего святого, давай доведём всё до конца и не будем начинать ссориться!

Джоэль удивлённо моргнул. Что значит «начинать ссориться»? Он всего лишь задал простой вопрос.

– Я не ссорюсь.

– ТОГДА ЗАКОНЧИ, НАКОНЕЦ, С ЯЙЦАМИ!

И Элизабет принялась нервно размешивать шоколад, громко стуча ложкой.

– А я-то думала, что ты всё уже сделал, – пробормотала она.

– Я сделаю.

– ТОГДА ДЕЛАЙ!

Джоэль почувствовал что-то сырое и липкое и раскрыл ладонь. По руке текло раздавленное яйцо.

Он опять подошёл к раковине и смыл липкую массу.

– Ну как? – спросила Элизабет, не поднимая головы. Она как раз принялась просеивать муку.

– Уже скоро, – ответил Джоэль и метнулся обратно к картонке с яйцами. Для торта оставалось разбить только два – и готово. Он взял яйцо и замер над миской с белками. Дрожь в руках была ещё сильнее, чем раньше, и он, как ни пытался, не мог унять её.

«Я справлюсь, – подумал он. – Вот слегка стукну, и всё».

И разбил яйцо о край миски.

– Ой!

– Что там у тебя опять?

Прежде чем он ответил, Элизабет была уже около него.

– Что ты наделал?

Желток, закручиваясь в спираль, тоненькой струйкой стекал в белковую массу.

– Это не страшно, – сказал Джоэль. – Можно исправить.

– Ты всё испортил.

– Я сейчас выловлю его ложкой.

Он метнулся к ящику со столовыми приборами, достал чайную ложку и попытался выловить желток.

– Поздно, – фыркнула она и выдернула миску из его рук. – Хорошей пены теперь не получится. – И она вылила белки в раковину. – Мы должны начать всё сначала.

Джоэль заглянул в картонку, осталось только три яйца. Три – это слишком мало.

– Значит, ничего не будет, – констатировала Элизабет и принялась сметать со стола все остальные ингредиенты. – Надеюсь, теперь ты доволен. Это целиком и полностью твоя вина. Ты, как всегда, всё испортил.

Она стремительно засовывала кастрюли и миски в раковину, так что они гремели. Джоэль мог только стоять и беспомощно смотреть на неё.

– Я могу сбегать в магазин и купить ещё, – робко предложил он. – Тут недалеко. Пять минут.

– Нам теперь нужно всё. Шоколад. Масло. Всё, – она наклонилась к кухонной стойке. – Чёрт, и это тоже!

Она не сказала «лакричные палочки».

– Мы можем сделать торт по половинчатому рецепту, – предложил Джоэль.

– Это не сработает.

– Почему не сработает?

– Потому что ты не можешь всё испортить, а потом сказать, что наполовину получилось хорошо. Не понимаешь? Идеальный наполовину – это ничего хорошего. Идеальный наполовину – это полное дерьмо.

Джоэль подумал, что как раз с тортом это могло бы ещё сработать. Он покажет ей, что у них всё получится, и она опять будет счастлива. Он достал из мойки миску и насухо вытер её бумажным полотенцем.

– Всё получится, обещаю. Положись на меня.

– Положиться на тебя? – рассмеялась Элизабет. – Как можно положиться на того, кто всё время лжёт?

Внезапно Джоэль засомневался, что она разозлилась только лишь из-за яиц. Было похоже, что она только искала повод, чтобы накричать на него. И он почему-то почувствовал себя виноватым. «Ты всё время лжёшь» – обвинение, против которого трудно защититься. У лжи много градаций. Что на самом деле есть ложь?

Носить эту одежду – ложь?

Или цвет волос?

Притворяться Джонатаном? Это ложь?

«Это не ложь, – подумал Джоэль. – Это игра. Всё это только игра».

– Я не лгу, – твёрдо сказал он.

Элизабет опять засмеялась.

– Назови мне хоть один случай, когда я солгал тебе.

– Только один?

– Что ты имеешь в виду?

– Что ж, мы можем начать с обсуждения того, где ты шлялся в последние дни.

– Чего?

– Отвечай, где ты был вчера?

Каждое предложение, которое она произносила, всё больше сбивало Джоэля с толку.

– Вчера ты меня не впустила.

Правда, вчера он не пытался попасть в дом, но полагал, что дверь, скорее всего, была закрыта.

– Я ждала тебя, – сказала Элизабет.

– Но дверь же была заперта.

– Ты рассказал всё своему маленькому другу.

– Что?

– Да, именно так. Это был наш с тобой секрет, и ты растрепал его.

– Я никому ничего не говорил.

– Не лги.

– Я не лгу.

– Почему же он тогда пришёл сюда?

– Кто?

Он никому о ней не рассказывал. А уж своим друзьям и подавно.

– Я не лгу, – повторил он.

И получил пощёчину.

* * *

Левая щека вспыхнула. Потом Джоэль вообще перестал чувствовать всю левую половину лица. От неожиданности он шагнул назад и, врезавшись в кухонную стойку, обрушился на пол. Правое плечо обожгло, он почувствовал привкус металла во рту, но боли не было. Пошла носом кровь, верхняя губа сразу намокла. Тут лицо обрело прежнюю чувствительность, и он ощутил резкую боль. Тысячи нервных окончаний разом взвыли, вторя Элизабет.

– Не лги!!! Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?! Бог мой, ты же только и делаешь, что пялишься на стены своей комнаты! У тебя там всё. Ты рисуешь ВСЁ!

Джоэль попытался подняться. Его била дрожь, и он чувствовал подступающую дурноту.

– И куда это ты теперь? – прошипела Элизабет, когда он, ковыляя, направился к выходу из кухни.

Она двинулась за ним следом.

– Ты не уйдёшь отсюда, пока я не поговорю с тобой!

Джоэль шёл, опираясь вытянутыми руками о стены в коридоре, чтобы не потерять равновесие. Пол кренился. Стены скользили. В животе поднималась тошнота.

– Ты слышишь, что я тебе говорю, Джонатан?

Её последние слова заставили Джоэля очнуться.

Джонатан.

Он прибавил скорости.

– Вернись обратно.

Он был уже перед входной дверью. Нажал на ручку и повернул её. Нет, попытался её повернуть, но она не поддалась. Закрыто. Джоэль потрогал защёлку и опять надавил. Ничего.

– Я заперла её, – сказала Элизабет за спиной.

– Открой.

– Не раньше, чем ты расскажешь, кто она.

– Я не знаю, о ком ты говоришь.

– ПЕРЕСТАНЬ ЛГАТЬ!

Джоэль бросился было к двери в подвал, но на полпути догадался, что она тоже заперта. Это он понял по реакции Элизабет: она не сделала ни малейшей попытки помешать ему. Да и если бы даже подвал был открыт, Хенрик всё равно успел заколотить окно доской.

Элизабет приблизилась к нему ещё на шаг и попыталась его успокоить. Положение её тела, жесты, голос – всё было успокаивающим. Всё, кроме слов, вылетавших из её рта.

– Милый Джонатан, скажи только, как её зовут, чтобы мы смогли поговорить об этом.

Джоэль побежал в единственном направлении, которое ему оставалось. Вверх по лестнице. Едва его ноги коснулись первой ступени, как он сообразил, что эта дорога ведёт в тупик, нет никакого способа выбраться из дома с верхнего этажа. Элизабет, казалось, тоже об этом подумала. Она не торопясь поднималась по лестнице и остановилась на полдороге между этажами.

– Пожалуйста, не усложняй всё больше, чем нужно. Только перестань лгать, и всё станет таким же, как прежде. Я обещаю.

Джоэль спешил. Он мог бы забежать в какую-то из комнат, но ни одна дверь не запиралась. Разве что ванная, но что ему там делать?

Потом он вспомнил про массивную квадратную дверь, за которую ещё ни разу не заглядывал. Она была без ручки. Её можно открыть, лишь повернув ключ в замке. Значит, она запирается. А если запереть её не получится, то можно выдернуть из замочной скважины ключ, и тогда туда точно никто не войдёт.

Джоэль отыскал взглядом эту дверь, и с лица Элизабет как будто стёрли все краски. Она попыталась помешать ему, но не успела.

* * *

Джоэль чувствовал, как сотрясается дверь под ударами Элизабет. Он слышал в её голосе нарастающие рыдания, и ей всё труднее становилось говорить. Вибрации от ударов спускались всё ниже и ниже и у самого пола совсем стихли.

– Мой милый Джонатан, хороший Джонатан, не ходи туда, – услышал он. – Я стану лучше себя вести. Обещаю. Я буду следить за собой. Только выйди оттуда.

Джоэль понял, что даже позабыл, как дышать, и сделал глубокий вдох. Поискал в темноте выключатель и обнаружил его справа от входа. Под потолком загорелась одна лампочка без абажура.

– Я не знаю, что со мной такое, – доносился из-под двери скулящий голос. – Ты должен простить меня.

Он оказался в чём-то наподобие гардеробной. Никаких обоев или настенных панелей. Прямо перед ним возвышались горы картонных коробок, достававших почти до самого потолка. Но только почти. Сквозь просвет вверху на него легла тень, и Джоэль понял, что там, дальше, есть ещё один источник света. За картонками комната продолжалась.

Он протянул руку и почти что сдвинул первую коробку, прежде чем понял, что они все пустые. Они стояли тут не для того, чтобы в них хранили вещи, и даже не для того, чтобы храниться самим, – тогда бы их поставили покомпактнее, для экономии места. Они стояли тут, чтобы перекрывать проход к чему-то, и Джоэлю на ум пришло только одно помещение в этом доме, доступ к которому следовало бы так прятать.

Он съел свой обед и сделал домашнее задание. Потом поднялся на чердак и повесился.

Джоэль нажал на гору коробок, и вся конструкция развалилась. Открылась лестница, ведущая на чердак.

Последний покой Джонатана

Лампочка без абажура, такая же, как в комнате с коробками, болталась на одном проводе в центре чердака; абсолютно ничем не примечательная лампочка, и в то же время на неё невозможно было не обратить внимание. Джоэль подумал, что она выглядит как повесившийся человек. Лёгкий сквозняк, тянувший сквозь щели чердака, заставлял её качаться, только усиливая это впечатление. В воздухе танцевала пыль, летящая с деревянных балок над головой, пол под ногами скрипел и пружинил. Джоэль почувствовал, что его вот-вот стошнит.

Он уселся, приложил ладони к полу, который уже не качался, и зажмурился.

Он спросил самого себя, как долго сможет просидеть здесь, и голос в голове ответил: четыре, четыре, четыре.

Четыре минуты требуется человеку нормального телосложения, чтобы умереть без воздуха. Четыре дня требуется, чтобы умереть без воды. И четыре недели, чтобы умереть без пищи.

Четыре, четыре, четыре.

Минуты гораздо предпочтительней дней или недель, но в то же время Джоэль был уверен, что ни один человек не сможет в одиночку заставить себя умереть от удушья без подручных средств. Это опять заставило его вспомнить о Джонатане.

Он подумал о том, удалось ли Джонатану упасть с такой силой, чтобы сломать шейные позвонки, или же он был задушен верёвкой. Тогда ему понадобилось четыре минуты, чтобы умереть от недостатка кислорода.

Джоэль задержал дыхание и стал считать секунды. Он добавлял по «тысяче» к каждой цифре, как учил его дедушка.

Одна-тысяча, две-тысячи, три-тысячи…

На тридцать шестой-тысяче он сдался. И как только Джонатан вытерпел двести сорок-тысяч?

От напряжения глаза наполнились слезами, но когда Джоэль заплакал, то плакал от жалости к самому себе. Он не сможет умереть от недостатка кислорода, а значит, будет вынужден просидеть здесь, пока не умрёт через четыре дня от недостатка воды.

Было много причин, почему Джоэль не мог покинуть чердак, и Элизабет, дежурившая за дверью, была наименее существенной. Его ненавидит весь класс, причём Молли – больше всех. Ева вместо его сочинения выбрала работу Марии. Он обозвал Софию жирной и стащил краску для волос прямо у неё на глазах. И она уже точно доложила обо всём их маме.

Перебирая в уме причины, по которым он никогда не сможет вернуться, Джоэль вдруг подумал, что он смог бы спокойно прожить даже со всем этим, если бы Калле по-прежнему оставался его другом. Внезапно Джоэль почувствовал: то, что раньше раздражало его в Калле, – абсолютно несерьёзно.

Конечно, у Калле есть плохие стороны, но и сам Джоэль далеко не идеал. И всё плохое блекло, когда вспоминалось всё хорошее, что было в Калле. Например, то, что ему всегда было весело – окей, почти всегда. И Калле не преувеличивал, когда говорил, что пытался подбадривать Джоэля, если тот грустил. И всё другое, что он говорил, тоже было правдой – Калле почти не умел лгать, когда дело касалось только его самого. Ещё одной из его хороших сторон было то, что на его слова всегда можно было положиться.

В кармане брюк завибрировал мобильный. Джоэль достал его. Снова мама. Он не ответил.

Вместо этого он дождался, пока телефон замолчит, и позвонил человеку, чей номер шёл первым в списке его любимых номеров. В трубке прозвучало четыре болезненно долгих сигнала, прежде чем ответили.

– Не клади трубку, – попросил Джоэль.

Последовала долгая тишина.

– Почему это? – спросил наконец Калле.

Слова застревали в горле.

– Потому что я чертовски сильно облажался.

Последовала ещё более долгая пауза.

Калле никогда не возвращался к тому, что он уже когда-то обдумал, поэтому сейчас его молчание могло означать только одну вещь: он ещё не решил, что ему думать по этому поводу.

– Я хочу только поговорить, – сказал Джоэль.

– Вот как. О чём?

– О чём угодно.

– Но это же ты хочешь поговорить, – возразил Калле. – Скажи, о чём ты собираешься разговаривать, или я отключаюсь.

– Мы можем поговорить о том, что я полный придурок. Абсолютный идиот.

Послышалось что-то вроде фырканья, и Джоэль пожалел о том, что сказал. Вместо этого он должен был попросить прощения. Теперь Калле положит трубку, и всё будет кончено. Четыре, четыре, четыре.

– Как это похоже на тебя, – заметил Калле. – Тебе всегда хотелось говорить только о самом себе.

Джоэль осторожно вздохнул. Это шутка?

Калле что, пошутил?

До него опять донёсся звук, похожий на фырканье, и он понял, что это был смех. Ему сразу стало легче дышать.

– А-а, вот ещё… прости, – сказал Калле. – Ну, за то, что произошло в классе. Я правда думал, что ты выиграешь.

– Нет, так мне и надо, – ответил Джоэль.

– Ну, уж как есть…

Теперь настала очередь Джоэля смеяться.

В трубке опять стало тихо.

Молчание было долгим.

Наконец Калле кашлянул и произнёс:

– Ну, это… а что ты сейчас делаешь?

Объяснять, что он сейчас делает, у Джоэля не было ни сил, ни желания.

– Ничего. А ты?

– Спасаю Францию от фашистов. Но они, заразы, хитрые. Я уже два часа пытаюсь пройти этот проклятый первый уровень, но эти черти отказываются взрываться.

В трубке снова воцарилась тишина. Такая мирная картинка – Калле, сидящий в своей комнате и играющий на игровой приставке, – опять заставила глаза Джоэля наполниться слезами, но это были не те горькие слёзы, что раньше. Было большим облегчением увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле. Лампочка, болтавшаяся на проводе под потолком, стала вовсе не повесившимся мальчишкой, а просто лампочкой, которую нечего бояться. Даже захотелось пожалеть её. И чего она висит тут одна, на пустом чердаке без обоев и даже без настенных панелей?

– Джоэль?

Голос Калле звучал обеспокоенно.

– Я тут, – очнулся Джоэль.

– Есть что-нибудь ещё, о чём ты хочешь поговорить?

– Нет, – ответил он и добавил: – Иди добей этот свой первый уровень.

– Ай-ай, мой капитан!.. Ладно, увидимся завтра в школе.

Джоэль кивнул, но Калле, конечно, не мог этого увидеть.

– Алло? – переспросил Калле. – Ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, – произнёс Джоэль. – Увидимся завтра в школе.

Спокойной ночи

Роли поменялись. Теперь София ела, Хелена же едва притронулась к еде. Ростбиф с картофельным салатом из мясной лавки и нарезанная на скорую руку зелень.

София ещё не рассказала маме, что видела брата в супермаркете, потому что хотела сберечь свою потрясающую новость до прихода самого Джоэля. Она мечтала посмотреть, как он будет слушать её рассказ, и она хотела сделать это за ужином. Это будет ему в уплату за всё хорошее, чтоб знал, как обзывать её. Ради такого случая, чтобы не дать ни одного повода придраться к себе, София ела не жалуясь, хотя зелень была заправлена оливковым маслом, а в картофельном салате был самый настоящий майонез.

Жирная пища Софию не беспокоила. Если боишься растолстеть, всегда можно искусственно вызвать рвоту. Сейчас ничто не могло вывести её из себя. Она напоминала ребёнка в сочельник. Этакий нетерпеливый бутуз, но всё же сохраняющий благоразумие.

К сожалению, Джоэль по-прежнему не появлялся, и, когда часы пробили десять, Хелена объявила, что они сядут есть без него.

Хелена совсем не обратила внимания на разыгравшийся аппетит дочери. Она была слишком поглощена мыслями о Джоэле. Когда учительница позвонила и рассказала, как он сбежал прямо с урока и не вернулся, она рассердилась. И потом злилась ещё больше, когда звонила ему, а он не брал трубку. Но через некоторое время к злости прибавилось другое чувство. Тревога. На часах уже половина одиннадцатого вечера, а его нет дома. Сколько ещё нужно ждать, прежде чем станет ясно, что что-то случилось?

Пока не пробьёт одиннадцать?

Двенадцать?

А если время будет час или два ночи, можно ли вот так просто пойти и лечь спать?

А на следующее утро проснуться, увидеть, что ребёнка до сих пор нет дома, и потом до конца жизни винить себя за то, что ничего не сделала?

Каждый раз Хелене хотелось оторвать сыну голову за то, что он не отвечает на её звонки, и каждый раз она была готова простить ему всё что угодно, только бы он вернулся домой.

– Я думаю, со стороны Джоэля настоящее свинство не давать о себе знать, – заметила София, мастерски скопировав тон младшего брата, который тот использовал, чтобы указывать маме на то, что она не ест. – О нём беспокоятся, а ему и дела нет.

Едва она это произнесла, как входная дверь хлопнула, и у Хелены сразу напрочь вылетели из головы все слова дочери; главное – Джоэль был дома.

Она отложила вилку и попробовала напустить на себя строгий вид. Это ей удавалось, пока Джоэль не вошёл в столовую и Хелена не увидела его. Волосы. Босые ноги. Грязная одежда – та самая одежда, отметила она про себя, которую она нашла в его комнате, так и не поняв, откуда та взялась. Глаза были красными от слёз, но грустным он не выглядел. На левой щеке – засохшая кровь и большой красный отпечаток руки. Но самым непостижимым оказалось то, что он был абсолютно спокоен. Он сел на своё место и принялся накладывать еду на тарелку с таким видом, словно ничего не случилось.

– Где ты был? – спросила София.

– Можешь передать мне картофельный салат? – попросил сестру Джоэль.

София взглянула на маму, но сейчас Хелена не смотрела ни на неё, ни на Джоэля. София ничего не понимала.

Весь день она мечтала о том, как её «идеальный» младший братишка получит нагоняй на всю оставшуюся жизнь, после которого их мама даже не взглянет в его сторону, – а тут на́ тебе, такой поворот.

Тогда София решила взять инициативу в свои руки.

– Твоя учительница звонила, – раздражённо прошипела она, но Джоэль продолжал не отрываясь смотреть на маму, которая, в свою очередь, продолжала сверлить взглядом стол.

– Джоэль?

Ох уж эта неугомонная София.

– М-м… – промычал он, не глядя в её сторону.

– Что значит твоё «м-м»? А? Отвечай!

Джоэль промолчал, и София почувствовала, что закипает. Ну всё, хватит. Сейчас она выложит свои козыри, и тогда посмотрим, как Джоэль запоёт. Должен же он выйти из себя. Она уже предвкушала, как он перепугается, как будет просить, умолять её, чтобы она перестала, но она сполна насладится его унижением.

– Где ты шлялся вместо того, чтобы быть в школе? – задала София свой первый вопрос.

Джоэль моргнул, и она поняла, что он всё слышит, хотя и не смотрит на сестру. Её губы расползлись в улыбке.

Но только София собралась рассказать, чем её младший братишка занимался на самом деле, как вмешалась Хелена:

– Оставь Джоэля в покое.

София не могла поверить, что это правда.

– Мама, да ты только взгляни на него! Посмотри, как он выглядит!

Хелена не стала смотреть. Она молча поднялась и вышла из столовой. София осталась сидеть, разинув рот. Потом она перевела взгляд на еду перед собой. Масляно поблескивала лужица салатной заправки – казалось, что тарелка насмешливо подмигивает ей. Неужели она слопала всё оливковое масло и майонез?

Джоэль снова попросил:

– Можешь передать мне картофельный салат?

София даже не шевельнулась, и тогда он потянулся за ним сам.

* * *

Джоэль не знал, что ему делать с вещами Джонатана. Он не хотел оставлять их в своей комнате, но в то же время чувствовал, что и выкинуть их будет неправильно. Следует ли отнести их обратно Элизабет? Он сомневался, что она этому обрадуется.

Джоэль достал чёрный мешок для мусора и сложил всё в него. Снял с себя одежду Джонатана и убрал её вместе с обломками жёлтого плеера. Следом полетели рисунки, вырезка из газеты с некрологом и магнитофонная кассета.

Одежда, в которой он был, когда пошёл в школу сегодня утром, осталась лежать в ванной Заброшенного Дома вместе с рюкзаком, иначе бы он выкинул даже их.

Последнее, что он сделал, – стёр с компьютера сочинение и отправил его единственную бумажную копию в компанию к остальным вещам, которые были ему больше не нужны. Смешно: всего несколько часов назад всё это приводило его в восторг, а теперь он стремился как можно скорее от этого избавиться.

Сразу после того как Ева сообщила, что он не выиграл конкурс, в голове Джоэля забрезжила одна мысль. Он подумал, что её семья, возможно, тоже пострадала, когда консервный завод закрылся. Так что она вполне может быть одной из тех, кто винит во всём семью Андерссонов и Линде, и поэтому ей не понравилось его сочинение.

Но теперь Джоэль думал, что Мария действительно написала хорошее сочинение и по праву выиграла конкурс. Новое объяснение с каждой минутой нравилось ему всё больше.

Он отнёс мешок с вещами в гараж и, когда закрывал туда дверь, бросил взгляд на Заброшенный Дом. Снаружи нельзя было догадаться, что внутри кто-то есть, и тем не менее Элизабет продолжала там оставаться. Совсем как тогда, когда он перебрался обратно через пустые картонки у подножия чердачной лестницы и открыл дверь в коридор.

Она ждала его и тут же обняла, притянув к себе.

– Ты вернулся, – шептала она ему на ухо. А потом качала его, как ребёнка, плакала и называла Джонатаном. И Джоэль позволял ей всё.

Ему хотелось, чтобы его мама вела себя с ним так же. Нет, он не хотел, чтобы она тоже называла его Джонатаном – боже упаси снова это услышать, – лишь бы она не избегала его, запираясь у себя в спальне. Разве что после нервных часовых разговоров по работе, когда в её комнате на некоторое время воцарялась тишина.

Джоэль перевёл взгляд с Заброшенного Дома на свой собственный и нашёл окна маминой спальни. Мама была там, у окна. Он смотрел на маму, а мама смотрела на него. Потом она отошла в глубь комнаты.

* * *

Когда Джоэль отправился в ванную, София уже была там и чистила зубы. Он встал у двери и напряжённо ждал, какая последует реакция. Она взглянула на его отражение в зеркале. И затем молча посторонилась, давая ему место у раковины. Джоэль с выжидающим видом взял свою зубную щётку.

– Ты так ничего и не сказала, – заметил он.

София наклонилась над раковиной и сплюнула зубную пасту.

– О чём?

– О краске для волос.

Она сунула щётку обратно в рот и продолжила чистить зубы. Потом щётка замерла, но она не торопилась её вынимать.

– Выглядит как полное дерьмо. В следующий раз, надеюсь, у тебя хватит ума стащить что-нибудь более стоящее.

Джоэль улыбнулся.

– Я не это имел в виду.

Он ждал от Софии ответ, почему она не рассказала всё маме.

София пожала плечами и опять сплюнула.

– Наверное, сберегу для другого раза.

Она отхлебнула воды и начала полоскать рот.

Что ж, теперь Джоэль сто раз подумает, прежде чем её провоцировать, если не хочет, чтобы всплыла история с кражей. Вот только жалко, что он так радуется. Кажется, между ними всё снова стало как обычно.

Джоэль посмотрел на себя в зеркало и дёрнул за чёлку.

– Думаю, в следующий раз перекрашусь в чёрный.

София выплюнула воду и взглянула на него.

– Чёрный тебе пойдёт.

Она убрала щётку обратно в стакан на раковине и двинулась к двери.

– Спокойной ночи, – бросила она безразличным тоном.

Джоэль внезапно почувствовал, что должен поблагодарить её за то, что она была такой… Вот только он не знал, как ей это сказать.

Вместо этого он произнёс:

– Знаешь, ты вовсе не толстая.

София замерла. Её взгляд остановился на его лице, ища скрытый подтекст и ничего не находя.

– Ты правда не такая, – уверенно произнёс Джоэль.

И она поняла: то, что он говорит, – правда.

– Спокойной ночи, – сказала София. На этот раз совершенно искренне.

* * *

Было три часа ночи. Джоэль не спал. Он лежал в постели с открытыми глазами, когда вдруг тени на потолке комнаты внезапно поменяли свои очертания. Кто-то зажёг фонарь на крыльце его дома. Этого хватило, чтобы сон слетел с него окончательно.

Вещи, о которых говорят только ночью

Непривычно тёплый для этого времени года бриз дул с моря. Это была последняя тёплая ночь в году, и было бы очень приятно провести её, посиживая просто так на крылечке, если бы не мысли, которые так и лезли в голову. Хелена думала о Джоэле. И о том, как он выглядел, когда пришёл домой. И о том, на кого он был похож.

Открылась входная дверь, но Хелена даже не оглянулась – она и так знала, кто это был.

Джоэль уселся рядом с ней.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – кивнула Хелена.

В течение нескольких минут никто из них не проронил ни слова. Джоэль боялся, что мама будет сейчас просить больше не пугать её так, но Хелена и не помышляла об этом. Им нужно просто поговорить, и она не видела никаких причин, чтобы откладывать разговор на потом. Проблема была только в том, как его начать.

– Чёрт, как же я ненавижу здесь жить, – вздохнула она.

С тех пор как они поселились в доме бабушки и дедушки, мама произносила эти слова по меньшей мере раз в неделю, но Джоэль никогда всерьёз их не воспринимал. Сейчас до него наконец дошёл их смысл.

– Что там? – спросил он и показал на её руки. На коленях у мамы лежало что-то вроде журнала. Она убрала руки, и Джоэль увидел, что это был школьный альбом с фотографиями.

1991

В тот год Джонатан учился в седьмом классе.

У альбома были обтрёпанные края. Страницы заскрипели, когда Джоэль перевернул одну. С каждого разворота на него смотрели лица улыбающихся учеников.

– Пролистай до девятого, – посоветовала Хелена. Джоэль дошёл до девятого класса и сразу увидел её. Она стояла в центре снимка. Более светлые волосы и более гладкая кожа. По сравнению с теперешней она казалась полнее на несколько килограммов, но толстой не была. Более мягкие черты лица и не такие больные глаза, как сейчас. Было ещё одно отличие, и оно поразило Джоэля больше всего: на фотографии его мама выглядела счастливой. Он никогда не думал о ней как о несчастной или замкнутой личности (он вообще редко думал о её чувствах), но сейчас ему странно было отождествлять женщину, которая сидела рядом с ним, с девочкой на фотографии.

На снимке она стояла, склонившись к парню рядом с ней, и Джоэль с удивлением узнал его: расслабленная улыбка, веснушчатое лицо. Он нашёл список имён и под «13. Густавссон, Хелена» прочёл «14. Андерссон, Хенрик».

Джоэль поднял глаза от фотографии.

– Ты ходила в тот же самый класс, что и брат Джонатана?

Хелена кивнула.

– Ходили в один и тот же класс… жили рядом на одной и той же улице…

Только тут Джоэль вдруг впервые за свою жизнь со всей ясностью осознал, что здесь, в этом самом доме, выросла его мама. Здесь дедушка бегал за её первым велосипедом, придерживая маленькую Хелену за шкирку, чтобы она не упала. Здесь она играла с детьми, жившими на этой улице. С детьми из дома напротив. С Хенриком. И с Джонатаном.

Джоэль снова перевёл взгляд на пятнадцатилетнюю девочку-подростка, которая улыбалась ему с фотографии, и подумал, что жила здесь вовсе не его мама, а та девочка; и пусть даже это один и тот же человек, между ними нет ничего общего. У девчонки не было двух детей от эгоиста, который считал себя вправе смыться, оставив её в доме, где она не хотела жить, но не имела средств, чтобы переехать.

Его мама ненавидела дом за то, что когда-то была в нём счастлива.

– Нам не обязательно об этом говорить, – сказал Джоэль и протянул ей альбом обратно, но она его не взяла.

– Нет, мы должны поговорить.

– У меня уже всё прошло. Правда.

В первый раз за эту ночь мама внимательно посмотрела на него. В её глазах застыла грусть.

– Я не об этом, – сказала она.

Джоэль покраснел.

Альбом оттягивал руки, и он положил его на каменную ступеньку. Ещё несколько часов назад он мечтал, чтобы мама перестала избегать его, но теперь ему хотелось только, чтобы она не смотрела на него таким взглядом.

– Спроси меня о чём-нибудь, – попросила она.

– О чём?

– О чём угодно.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, спроси, не была ли я той девчонкой, о которой ты написал в своём сочинении… девочка с рисунков Джонатана.

– Что? – резко переспросил Джоэль, но Хелена поняла, что он услышал её, и не стала повторять. Только ждала, пока он придёт в себя.

– Ты и есть та самая девочка с рисунков Джонатана? – спросил он наконец.

Мамин голос не был мечтательным. Скорее, она просто констатировала факт.

– Я не знаю. Я так думаю, но точно не знаю. Я никогда их не видела. Я никогда не была в комнате Джонатана.

– Но ты была в доме?

– Много раз.

Джоэль колебался. Казалось неправильным об этом спрашивать, но ведь мама сама попросила задавать ей вопросы.

– И ты была вроде как… с Хенриком?

Она кивнула.

– Каким он был?

– Хенрик?

Он мотнул головой.

– Нет, Джонатан.

Её глаза блеснули, и она опять отвела взгляд.

– По правде говоря, я его почти не помню.

– Не помнишь?

– Нет.

– Как ты можешь не помнить Джонатана Андерссона?

– Ты так говоришь, будто это имя что-то значит.

– А разве нет?

– Теперь, возможно, и значит, но не тогда. Он был всего лишь младшим братом Хенрика и, сколько бы мы ни гнали его от себя, вечно норовил увязаться за нами.

При этом воспоминании Хелена рассмеялась. Смех вышел грустным и каким-то неловким.

– Ты, наверное, думаешь, что я чёрствая и бессердечная?

– Вроде того.

– Знаешь, что я помню из того времени?

– Что?

– Саму себя. Всё, о чём я могла думать тогда, была я сама. Я думала только о себе и жалела только саму себя.

– Почему?

– Нипочему, просто так. Остальных я считала дураками. И всё время ссорилась с мамой и папой.

– С бабушкой и дедушкой?

– Да.

– Из-за чего?

– Из-за всякой ерунды. Мне казалось, что они предъявляют ко мне просто уйму несправедливых требований. Думала, что таких занудных, скучных родителей больше ни у кого нет. Странно, но это как если бы… – она запнулась, подбирая слова. – Как если бы ты сегодня был ещё ребёнком, а назавтра все вдруг принялись смотреть на тебя, как на взрослого, и ждать, что ты будешь вести себя как взрослый, хотя ты к этому совсем ещё не готов. Новые обязанности и нелёгкие последствия.

Джоэль промолчал.

– О чём ты думаешь? – спросила Хелена.

– Ни о чём, – ответил он, но это было неправдой. Джоэль думал, что мама охотнее поговорила бы о нём самом.

Они ещё некоторое время посидели в тишине.

– Спроси меня ещё о чём-нибудь, – попросила она. – Это твой шанс. Что ты хочешь узнать?

Джоэлю не пришлось долго думать. Был только один вопрос, ответ на который он хотел знать.

– Почему Джонатан покончил с собой?

Мама быстро взглянула на него. Это было совсем не то, чего она ожидала, но она обещала отвечать настолько честно, насколько могла.

Честный ответ был:

– Не знаю.

– Но что говорили другие?

– Всё что угодно.

– Например?

Короткая пауза, пока мама собиралась с мыслями.

Потом она скороговоркой забормотала:

– Говорили, что он был душевнобольным, что он был подавлен и разбит тем, что у него совсем не было друзей, что это она вынудила его сделать это, что она сама была душевнобольной, что они оба были душевнобольными, что вся семья была такая… Знаешь, если бы ты сказал, что здесь не обошлось без маленьких зелёных человечков, то, честное слово, даже и тогда нашлись бы те, кто поверил бы в эту версию.

– А во что веришь ты?

Мама долго размышляла над ответом и наконец покачала головой.

– Единственный, кто знает правду, это сам Джонатан. Но мы его уже никогда не спросим.

Оба посмотрели на Заброшенный Дом. И вдруг мама произнесла то, что удивило Джоэля сильнее всего.

– Я позвонила Хенрику. Он приедет в выходные и заберёт её.

– Ты знала?

– Что знала?

– Что она там внутри?

– Конечно. Хенрик сказал мне, когда она опять туда переехала.

– Что значит переехала?

– Ну, кажется… недели три назад. Я не думала, что это хорошая идея, но Хенрик решил попробовать. Он сказал, что она сама хочет.

Джоэль попытался вникнуть во всё это, но информации было слишком много, за раз переварить не получалось. Он верил, что Элизабет прожила в доме двадцать лет. Он верил, что был единственным, кто знал о ней. Ему не верилось, что тот, кому повезло уехать отсюда, сможет добровольно вернуться обратно, а если и сможет, то уж точно не в дом, где умер собственный ребёнок. Потом Джоэль подумал: невозможно, чтобы Элизабет действительно этого хотела. Должно быть, Хенрик заставил её. Потому что ему надоело заботиться о ней. Он только пытался избавиться от неё.

Хелена молча изучала лицо Джоэля и, кажется, поняла, о чём сейчас думает её сын.

– Не суди других, – посоветовала она.

– Я не сужу, – ответил Джоэль, но она его раскусила.

– Ты не знаешь, как кто-то ещё справлялся бы на его месте. Хенрик тоже жил в этом доме. И он тоже был там, когда всё случилось.

– Да, но ведь Джонатан был сыном Элизабет, а потерять сына – в тысячу раз хуже, чем брата или сестру.

– Вот как?

– Да.

Хелена легонько качнула головой.

– Что? – спросил он. – Что может быть хуже?

– Быть виновным в случившемся.

Джоэль внимательно посмотрел на маму, чтобы убедиться, что она говорит серьёзно.

– Ты же не думаешь, что они специально оставили его на чердаке? – спросил он.

И следом подумал: «Ты же не думаешь, что Элизабет убила его?»

Внезапно Джоэль почувствовал, что он уже по горло сыт этими историями. Ему даже думать о них больше не хочется. Ни о Джонатане. Ни об Элизабет с Хенриком. Он вообще больше ни о чём не хочет думать. Джоэль лёг на жёсткую каменную ступеньку лестницы и положил голову маме на колени. Всё, чего ему хотелось сейчас, – просто лежать вот так и ни о чём не думать.

Хелена мягко провела его по волосам.

– Теперь моя очередь спрашивать?

После того как она ответила на все его вопросы, ему волей-неволей придётся отвечать на её, но он чувствовал себя смертельно усталым.

– А вопросов будет много? – тоном капризного малыша протянул Джоэль.

– Нет, – ответила мама. – Всего один.

– Ладно.

Она уже не гладила его волосы.

– Должна ли я сейчас волноваться за тебя?

Джоэль был удивлён. Неужели это всё, что она хочет у него спросить?

Но когда он взглянул на мамино лицо, то прочёл на нём решимость.

Он отрицательно мотнул головой.

Мама продолжала смотреть на него.

– Что? – недоумённо спросил он.

Хелена вздохнула.

– Всё, чего я хочу теперь, – чтобы ты больше не устраивал такое со своими волосами.

Она принялась лохматить ему причёску, и Джоэль попытался оттолкнуть её руку.

– Прекрати!

– И это сделал ты, у которого такие красивые волосы!

– Ты всё испортишь!

Она перестала ерошить ему голову, но руки не убрала. Движения опять стали мягкими. Он зажмурился.

Уже засыпая, Джоэль вспомнил свой последний вопрос.

– Ты и папа… Я правда не похож ни на кого из вас?

Её взгляд потеплел.

– Знаешь, на кого ты действительно похож? Ты – точная копия моего папы. Твоего дедушки. Та же внешность и те же манеры. И он тоже ходил ссутулившись, как будто целый мир нёс на своих плечах, – мама мягко засмеялась. – Заканчивай ты с этим.

Джоэль улыбнулся себе под нос.

– Хорошо, – пообещал он. – Я заканчиваю.

И тут же уснул.

Осенняя уборка

Никто не видел, как Элизабет въехала в Заброшенный Дом, зато все видели, как она оттуда выехала. Была суббота. Первый настоящий осенний день в этом году. Все соседи высыпали наружу, чтобы приготовить свои садовые участки к зиме. Кто-то развёл огонь, чтобы сжечь сухие ветки кустарников и высохшую траву, и вскоре один за другим на всех остальных участках тоже заполыхали костры. Единственными домами, где не разжигали костров, были дом Джоэля и Заброшенный Дом.

Хелена старалась ни в чём не отличаться от соседей, но в этом вопросе она была непреклонна. «Со спиртом и огнём шутки плохи», – говорила она.

Джоэль вместе с Калле добровольно вызвались помочь в саду, чтобы смотреть на костры. Они собрали аккуратную кучу хвороста и положили её перед домом у всех на виду. Оставалось только поджечь. Приманка была готова, нужно лишь подождать, пока кто-нибудь на неё клюнет.

– Вы и правда собираетесь там это поджигать? – спросил ребят сосед Ульф, живший через два дома, – оптик, любивший по выходным одеваться как чернорабочий.

Джоэль и Калле с хорошо разыгранным сожалением объяснили ему, что мама Джоэля не разрешает им разжечь свой собственный костёр. Так что придётся тащить всю кучу в лес и тратить на это весь оставшийся день. Хотя, конечно, гораздо проще её сжечь.

– Тогда тащите всё сюда, – предложил Ульф, который был рад оказаться полезным, но ещё больше был рад заполучить себе хворост сразу из двух садов. Это означало, что у него будет самый большой костёр на всей улице.

Он сам взял хворост в охапку и собрался было кинуть всё в пламя, как Джоэль с Калле запротестовали. Костёр будет гореть гораздо дольше, если подкидывать в огонь по одной ветке. Ульф только посмеивался, но позволил мальчишкам делать так, как им хочется.

Калле с гораздо большим азартом тыкал палкой в костёр, чем Джоэль, но Джоэль не имел ничего против того, чтобы заниматься тем, что нравится Калле. Он просто радовался тому, что они делают что-то вместе.

Ульф подошёл к изгороди своего сада. Что-то на улице привлекло его внимание, и Джоэль тоже решил сбегать посмотреть, что случилось.

Там был «фиат» Хенрика.

Он медленно ехал между кострами, и Джоэль подумал, что горящие огни приветствуют его точь-в-точь, как праздничные факелы на вечеринке.

Потом он подумал, что на улице идёт большая уборка и что весь старый мусор должен сгореть или быть выброшенным, включая Элизабет.

– Какого чёрта его понесло туда? – пробормотал Ульф, увидев, что Хенрик исчез в Заброшенном Доме.

Теперь почти все соседи подошли к изгородям своих садов, и Джоэль даже заметил свою маму. В сад она не вышла, но по тому, как колыхалась занавеска на кухонном окне, он догадался, что она тоже смотрит на улицу.

Хенрик вывел Элизабет из Заброшенного Дома, подвёл её к «фиату», открыл заднюю дверцу автомобиля и помог ей сесть.

Он кивнул Джоэлю. Это можно было понять и как «привет», и как «спасибо», и как «прости», а ещё этот жест как будто говорил: «Я – здесь, а ты – там».

Когда автомобиль тронулся, Элизабет повернула голову и посмотрела прямо на Джоэля. Он приветливо махнул ей рукой, но она, казалось, смотрела сквозь него.

«Фиат» уехал.

* * *

– У нас ветки закончились, – сообщил Калле.

– Думаю, мы и так собрали все, какие были, – сказал Джоэль.

– Правда все? – с тревогой в голосе переспросил Калле.

– Да ладно тебе, мир большой, и веток в нём завались.

– Точно.

Оставшуюся половину дня соседи смотрели, как два подростка бегали туда-сюда в лес и таскали оттуда здоровенные ветки, а потом совали их во все костры подряд, но никто не протестовал. Возможно, кто-то просто не находил слов от удивления. Может, кто-то, как и Ульф, хотел побольше хвороста для своего костра. А может, мальчишки выглядели такими счастливыми, что было жалко и даже как-то стыдно портить глупыми замечаниями их радость.

Спасибо

Лизетте Жонжик, которая была первой, кто услышал замысел этой книги. Вместе с Хокун Лиу и Санной Ленкен, которые задали вопросы, создавшие эту историю. Мария Карлссон и Карин Гидфорс прочли её и задали ещё больше вопросов. Спасибо Осе Андерберг Стролло за то, что не задала ни одного вопроса, прежде чем не ответила на мои. И, наконец, спасибо Анетт Брантин и Веронике Дзакко, которые с невероятным вниманием прочли всю рукопись и отнеслись к ней с большим пониманием. Без них эта книга никогда бы не появилась.

Так же как и без бесед о драматургии и писательском мастерстве, которые я ежедневно вёл с Малин Невандер, Эриком Арнбомом, Линн Готтфринссон, Силлой Джакерт, Даниелем Карлссоном и Антонией Пик. И без поддержки Александра Мандика, Йенни Плантабер, Анники Кильден и Матильды Бострём из литературного агентства Agentfirman. Как и без Лисы Гульдберг Морд, которая постаралась ясно изложить, что мне надо сделать, чтобы она с лёгкостью смогла прочесть эту книгу.

Спасибо Хелене Аттерлинг, которая помогла рукописи найти путь в издательство Bonnier Carlsen, где она попала в руки самых удивительных людей издательского мира: редактора Карин Хаммарквист и издателя Евы Далин.

Большое вам всем спасибо.

И особенное спасибо Лисе Дальберг. Я не упомянул её в начале, потому что её имя достойно того, чтобы его назвали отдельно.

А ещё спасибо Арвид Лу и Оскару, которые ещё слишком малы, чтобы читать. Если желания исполняются, то я от души желаю, чтобы у вас в жизни были такие же фантастические друзья, какими стали для меня ваши родители. Всё остальное обязательно приложится.

Примечания

1

Если этот мир опустеет

И ты будешь мечтать об избавлении,

Я отправлюсь за тобой куда угодно,

Только обмотай меня сначала цепями.

Но если ты попытаешься уйти один,

Не думай, что я пойму.

Останься со мной.

(Пер. с англ.)

2

«Разрешите атаковать? – Окей, солдат, разрешаю. Начало атаки через пять, четыре, три, два – ПОШЁЛ!» (англ.)

3

Речь идёт об одном из самых популярных шведских праздников – празднике Святой Люсии, отмечаемом 13 декабря. Ежегодно выбирают самую красивую девушку с именем Люсия, которая возглавит праздничную процессию.

4

Когда-нибудь (англ.).

5

Одна из особенностей шведской модели образования. История, география, религиоведение и обществоведение являются частями предмета, который буквально называется «ориентация в обществе» (шв. samhällorientering, сокращённо SO). Этот предмет ведёт обычно один учитель.

Content

Алекс Хариди
Дом напротив

Пролог

Часть 1

Город, построенный на консервных банках

София

Четыре брата из бетонного сарая

Три вилки салата

Литр бананового ликёра

Заброшенный Дом

«Обычный субботний день»

Что-то проясняется

Часть 2

Отсутствующий

Глаза

Подкидыш

Марионетки из рыбных тефтелей

Разговор

Род Линде

Раньше, позже, тогда и теперь

Сыр с помидором

Джоэль нарушает границы игры

Снаружи

19.10.92

Двое мальчишек, один дом

Отсутствующий-2

Куски жёлтой пластмассы

Бумажная головоломка

Лучшее сочинение Швеции

Часть 3

Кровавый след – пустой след

Вечеринка Молли Викторин

В это же время на Старой улице

Конец вечеринки

Мальчишка, которому всегда весело

Новая Мария

Отмена кнопки «Отмена»

Шоколадный торт

Последний покой Джонатана

Спокойной ночи

Вещи, о которых говорят только ночью

Осенняя уборка

Спасибо

Примечания