Владимир Зимянин

НЕПОБЕЖДЕННЫЙ

Документальная повесть об отце

Редакция автора и И. В. Краснослободцевой

© В. Зимянин, 2019

© Издательский Дом «Городец», 2019

* * *

«Книга „Непобежденный“ интересна для нашего современника во многих отношениях. Не говорю сейчас непосредственно о судьбе Зимянина, прошедшего в годы Великой Отечественной войны белорусское партизанское сопротивление. Его биография — партизан, партработник, дипломат, главный редактор „Правды“, секретарь ЦК КПСС по идеологии — сама по себе является как-бы слепком тех сложных времен.

После его ухода из ЦК, а затем из жизни многие известные люди, духовно ему близкие, в своих воспоминаниях вдруг принялись не то чтобы критиковать, но журить его: что-то не сделал, что-то не доделал, твердость в каком-то вопросе не проявил…

Здесь нет нужды ссылаться на конкретные имена и факты, они приведены в книге В. Зимянина. Но эта давняя отечественная забава „бить по своим“, пытаясь как бы снизить масштаб личности, увы, никому не делает чести. А что касается Михаила Васильевича Зимянина, человека своей эпохи, прошедшего трудный и честный путь, не замаравшего себя ни предательством, ни трусостью, ни начальственной злобностью — эта „забава“ явно не срабатывает. История его жизни, развернутая на страницах книги, во-первых, крайне интересна для любого человека, неравнодушного к отечественной истории, а во-вторых, настолько злободневна (идеолог!), что принадлежит не только прошлому, но и нашему сумбурному настоящему и нашему неизведанному будущему».

Анатолий Салуцкий, писатель, публицист

Вместо предисловия

Первое и второе издания документальной повести «Непобежденный» были опубликованы в 2004 и 2007 годах под псевдонимом «Михаил Бублеев».

В предисловиях к обеим книгам сообщалось о намерении автора, якобы минского журналиста, разобраться в сложных хитросплетениях судеб руководителей Белоруссии — П. К. Пономаренко, В. И. Козлова, К. Т. Мазурова, П. М. Машерова и М. В. Зимянина. При этом «журналист» и не думал скрывать, что личность последнего вызывает у него особый интерес.

Почему я решил взять псевдоним и выдать себя за белорусского журналиста? Ведь большинство моих публикаций, в том числе научно-художественные биографии выдающегося деятеля Индии Джавахарлала Неру и известного американского актера и певца Поля Робсона, издавались в восьмидесятые годы в популярной серии «Жизнь замечательных людей» комсомольского издательства «Молодая гвардия» под моей фамилией Зимянин.

Но одно дело писать о жизни и деятельности выдающегося политика или прославленного артиста и совсем другое рассказывать о самом близком и дорогом человеке. Признаюсь, сам не ожидал, что обращение к биографии отца вызовет столь глубокие и сильные чувства.

Выбрав в качестве автора своей книги некоего «белорусского журналиста», я полагал, что это поможет мне сохранять должную объективность, избегать крайностей в оценках и т. п.

Кроме того, работая над первым вариантом рукописи, которую хотелось опубликовать к 90-летию отца, я испытывал определенные сложности, поскольку в то время служил в Министерстве иностранных дел. Тогда в 2003 году рецензенты из ряда ведомств, к чьим мнениям я не мог не прислушаться, рекомендовали мне воздерживаться от «лишних» упоминаний имен Андропова, Горбачева, Чазова.

Осенью 2004 года меня поразило известие о гибели на Кипре в результате автокатастрофы бывшего помощника секретаря и члена Политбюро ЦК КПСС Е. К. Лигачева Валерия Легостаева, опубликовавшего в февральских номерах газеты «Завтра» сенсационный, без преувеличения, по разоблачительности очерк об Андропове «Гебист магнетический».

Поразмыслив, я решил отложить до поры до времени некоторые сюжеты из моего труда, поначалу озаглавленного «Из поколения победителей» и принятого к публикации редакцией журнала «Новые книги России».

Теперь же, выйдя в отставку, могу считать себя свободным от ряда прежних ограничений, что позволяет мне внести в текст книги необходимые дополнения и уточнения.

Благодарю всех, кто своими советами и замечаниями помог подготовке третьего издания книги о Михаиле Васильевиче Зимянине.

Глубокая признательность моим друзьям — замечательным литераторам Юрию Михайловичу Лощицу, Сергею Ивановичу Котькало, Валерию Николаевичу и Марине Валерьевне Ганичевым, коллегам по дипломатической службе Геннадию Михайловичу Гатилову, Андрею Михайловичу Вавилову, Михаилу Ефимовичу Кокееву, Алексею Леонидовичу Федотову, Василию Алексеевичу Небензе, Эдуарду Иосифовичу Саруханяну, Сергею Борисовичу Кононунченко, Александру Сергеевичу Алимову, Сергею Юрьевичу Васильеву, Григорию Владимировичу Устинову, Ивану Алексеевичу Новикову, Анне Вячеславовне Нечипоренко, русским предпринимателям Сергею В. Исакову, Наталье Валериевне и Антону Михайловичу Треушниковым, редактору этой книги Инессе Владимировне Краснослободцевой.

Спасибо моим дорогим землякам — белорусам, бережно разместившим текст второго издания книги в своих газетах и литературно-художественных журналах.

Владимир Зимянин

Москва — Минск — Женева, 2014–2019 гг.

* * *

Михаил Васильевич Зимянин ушел из жизни 1 мая, в день, который в СССР и странах социализма отмечался как международный праздник солидарности трудящихся. Прощались с ним 5 мая — в советский День печати. Поминальный девятый пришелся на празднование Великой Победы — 9 мая 1995 года.

Поневоле ловишь себя на мысли о том, что даже даты, связанные с его кончиной, по-своему знаменательны. Они словно отражают его жизненный путь — труженика, журналиста, воина.

Да и родился он в Витебске 21 ноября (8 ноября по старому стилю) 1914 года, в день, когда православный русский народ празднует честь и память Архистратига Михаила, вождя воинства Господня, защитника веры и хранителя людей, главного борца против сатаны. По святцам и был наречен Михаилом. Его батюшка Василий Мартынович Зимянин родом из деревушки Земцы, название которой чем-то созвучно семейной фамилии, трудился машинистом на рижско-орловской железной дороге.

После безвременной кончины отца в 1921 году мать Мария Коренева с детьми переехала в Земцы. Через год Михаил пошел в сельскую семилетнюю школу, а когда ему исполнилась пятнадцать лет, старший брат Владимир привел его в витебское паровозоремонтное депо. Вскоре трудолюбивый и шустрый подросток овладел хлопотным ремеслом помощника машиниста.

Благодаря природной сметливости и неуемной тяге к знаниям Михаил успешно закончил в 1934 году педагогический техникум и в течение двух лет преподавал историю в средней школе. Одновременно в качестве литработника сотрудничал с минской газетой «Коммунист Белоруссии».

В октябре 1936 года Зимянина призвали на военную службу. По воспоминаниям его полкового друга Кирилла Мазурова, Михаил, «живой и компанейский, добрый и ровный в общении с товарищами, хотя и острый на язык… выделялся своей эрудицией (заочно учился в Могилевском педагогическом институте) и быстро завоевал авторитет у товарищей и командования. После окончания полковой школы Михаила Зимянина назначили редактором газеты нашей части».

* * *

В 1938 году партийную организацию Белоруссии, переживавшую полосу жестких массовых чисток, возглавил сталинский выдвиженец Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко. Ознакомившись со списком репрессированных и подлежащих аресту людей, новый руководитель республики немедленно направил Сталину докладную записку. Пономаренко удалось доказать необоснованность и вредность репрессий в Белоруссии. Особенно подействовал на Сталина тот факт, что народные поэты Янка Купала и Якуб Колас были также внесены в списки врагов народа. Сталин приказал прекратить преследования руководящего состава и творческой интеллигенции Белоруссии. По его указанию классики белорусской литературы Купала и Колас были награждены орденами Ленина.

Пономаренко рассказывал, что Сталин послал его в Белоруссию с четкими указаниями прекратить репрессии.

— Чего они добиваются? Что им нужно? — вопрошал Сталин, имея в виду белорусских чекистов. — Там так много людей пострадало, и до сих пор репрессии продолжаются. Уже был пленум ЦК партии по этому вопросу (пленум проходил в январе 1938 года), а они не унимаются. Поезжайте, наведите порядок — остановите репрессии.

— А как это сделать? — решился спросить Пономаренко.

Сталин посоветовал:

— Идите в тюрьму. Берите дела, знакомьтесь с ними, вызывайте осужденного, выслушайте его, и если считаете, что он осужден незаслуженно, то открывайте двери — и пусть идет домой.

Пономаренко ответил:

— Но, товарищ Сталин, там местные органы и разные ведомства могут быть недовольны моими действиями и воспротивиться.

Сталин сказал, что, конечно, «не для того они сажали, чтобы кто-то пришел и выпустил. Но ведомств много, а первый секретарь ЦК один. И если не поймут, поясните им это. Оттого, как вы себя поставите, будет зависеть ваш авторитет и успешность работы».

Пантелеймон Кондратьевич по прибытии в Минск, как и посоветовал Сталин, пошел в тюрьму, запросил дела и стал вызывать к себе осужденных.

В деле одного из них говорилось: «Неоднократно нелегально переходил государственную границу». Да, формально было именно так. Когда в двадцатом году произошел передел границ, белорусское местечко оказалось разделенным на польскую и нашу части. Некоторые семьи оказались разделенными. Этот гражданин гнал качественный самогон. На польской стороне — сухой закон, и к нему за самогоном приходили поляки, в том числе довольно известные, среди которых были полковник Бек (потом он стал министром иностранных дел Польши) и маршал Рыдз Смиглы. Если хорошо наугощаются, то и ночевать оставались. А иногда он сам носил им самогон, пересекая, таким образом, государственную границу.

Пономаренко, выслушал его и сказал:

— Иди домой. Прямо из кабинета. Свободен.

А мужик отказывается:

— Как это «иди»? До дома далеко, мне надо сначала пайку получить. А это будет завтра утром. Что я, до деревни голодным должен добираться? Нет, я подожду пайку.

И ушел только после того, как получил свою пайку.

Еще один сиделец. Поэт. Написал поэму «Сталин». Начинается первая строка со слова на букву «В», вторая строка — на «О», третья — на «Ш». В результате получается акростих «Сталин — вош». Пономаренко отпускает его и говорит посадившим:

— Вы неграмотные люди. «Вошь» пишется с мягким знаком.

В итоге почти всех отпустил. Конечно, в местных органах и ведомствах были недовольные. Но Пантелеймон Кондратьевич сказал жестко:

— Решайте, по какую сторону тюремной стены вам больше нравится.

Недовольные, видимо, быстро поняли, что это не острословие, а предупреждение, и все пошло, как надо.

Когда Пономаренко докладывал об этом на Политбюро, Сталин сказал:

— Передайте товарищам наше сочувствие, а поэту скажите, пусть и о тараканах не забывает. Дураков у нас еще много.

Это один из многих эпизодов работы Пономаренко в Белоруссии. До конца жизни он сохранил к Сталину глубокое уважение, считая его великим деятелем истории.

* * *

О Зимянине пишут разное. Одни отзываются о нем уважительно, воздавая должное его заслугам, иные сдержанны в оценках, а кому-то он просто не по душе.

Так, историк и публицист Сергей Николаевич Семанов, долгие годы собиравший материалы о советских руководителях, опубликовал две книги — жизнеописания Л. И. Брежнева и Ю. А. Андропова. От последнего С. Н. Семанов немало натерпелся, фактически угодив в начале 1980-х годов под домашний арест. В те времена член КПСС, главный редактор журнала «Человек и закон» С. Н. Семанов распространял в писательских и журналистских кругах, как это следует из секретной докладной КГБ, «клеветнические измышления о проводимой КПСС и Советским правительством внутренней и внешней политике», допуская «злобные оскорбительные выпады в адрес руководителей государства». Очевидно и то, что для КГБ не было секретом тайное сотрудничество Семанова с эмигрантскими изданиями. «Рабочий, так сказать, секретарь ЦК по идеологии М. Зимянин, одногодок Андропова, так и не был введен в Политбюро; здоровый и подвижный, он отличался нерешительностью и слабохарактерностью, боялся сам принимать мало— мальски важные решения (о происхождении его супруги говорили разное…)», — пишет Семанов в биографии Андропова. Следующее упоминание о Зимянине уже из книги о Л. И. Брежневе. «Тогдашний секретарь ЦК по идеологии Петр Нилович Демичев был ничтожеством из ничтожеств». Новым секретарем, его сменившим, «стал бывший редактор „Правды“ М. В. Зимянин. Был он таких же дарований, как и его предшественник, но, человек Суслова, он явно был сторонником его „интернациональной линии“».

В воспоминаниях «архитектора перестройки» А. Н. Яковлева, носящих примечательное название «Омут памяти», можно прочитать следующее: «Любопытный человек Михаил Зимянин. Партизан. Комсомольский, а затем партийный секретарь в Белоруссии, посол во Вьетнаме, заместитель министра иностранных дел, главный редактор „Правды“. Как раз в это время (1973 год. — В.З.) у меня сложились с ним добрые отношения, достаточно открытые. Мы доверяли друг другу. На Секретариате ЦК он выступал довольно самостоятельно, не раз защищал печать и иногда спорил даже с Сусловым. Поддержал мою статью в „Литературке“, позвонил мне и сказал добрые слова». (Речь идет о яковлевской статье «Против антиисторизма», опубликованной в «Литературной газете» в 1972 году. В этой статье Яковлев в худших традициях вульгарно-социологической литературной критики подверг нападкам творчество выдающихся советских русских писателей и поэтов патриотического направления. Откровенная русофобия новоявленного «литературоведа» вызвала раздражение у Брежнева. «Этот мудак хочет поссорить нас с русской интеллигенцией», — буркнул он в сердцах и распорядился убрать Яковлева из аппарата ЦК КПСС. Яковлева отправили послом в Канаду, откуда он был возвращен при Андропове спустя десять лет. — В.З.)

«Я отправился в Канаду с этим образом Михаила Васильевича. В один из отпусков решил зайти к нему. В первые же минуты он соорудил изгородь. Я попытался что-то сказать, о чем-то спросить — стена из междометий. Я встал, попрощался, но тут он пошел провожать меня, дошел даже до коридора, глядя на меня растерянными глазами, буркнул: „Ты извини, стены тоже имеют уши“. Собеседник мой боялся, что я начну обсуждать что-нибудь сакраментальное, как бывало прежде. Больше я к нему не заходил.

Когда я вернулся в Москву, он уже был секретарем ЦК. Однажды он пригласил меня по делам института… (По возвращении из Канады Яковлев был назначен директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР. — В.З.) Во время разговора раздался звонок Андропова. Зимянин сделал мне знак молчать. Все его ответы Андропову сводились к одному слову: „Есть“. Я видел его перепуганное лицо. После разговора он облегченно вздохнул и сказал мне: „Ты не говори, что присутствовал при разговоре“».

Академик-американист Георгий Арбатов в своей книге «Человек системы» пишет о том, что «все были рады», когда М. В. Зимянин сменил Демичева на посту секретаря ЦК по идеологии. «Репутация у него была неплохая, но на посту секретаря ЦК с ним что-то произошло. Может быть, он не выдержал испытания властью. А может быть, это было возрастное. Но во всяком случае Зимянин стал совсем другим, превратился в покровителя реакционеров, а в некоторых неблаговидных делах (в частности, в попытке разгромить в 1982 году ИМЭМО АН СССР) активно участвовал сам». В главе, посвященной Ю. В. Андропову, утверждается, что тот придерживался нелестного мнения о Зимянине и не раз Арбатову об этом говорил.

Бывший редактор «Комсомольской правды», бывший руководитель Всесоюзного агентства по авторским правам, бывший министр иностранных дел СССР, бывший посол в Великобритании и Швеции, ныне проживающий в Стокгольме Борис Дмитриевич Панкин в своих воспоминаниях «Пресловутая эпоха» приводит следующий рассказ известной советской писательницы Мариэтты Шагинян о встрече с М. В. Зимяниным.

«Когда-то давно, она не помнила, то ли в сорок восьмом, то ли в пятьдесят шестом она пришла в Праге в советское посольство. Хотела раздеться.

— Вдруг какой-то маленький человечек бросился взять у меня пальто. По старой буржуазной привычке я протянула ему крону, и он взял эту крону. Я спросила, как пройти к послу, он рассмеялся и сказал, что он и есть посол. Вот такой он тогда был. Кстати, крону мне так и не вернул, по-моему. Может быть, взял ее на память».

Точности ради, отметим, что М. В. Зимянин возглавлял посольство СССР в Чехословакии в 1960–1965 годах, а приведенный Панкиным забавный эпизод относится к лету 1963 года, когда Шагинян провела несколько недель в Праге, собирая материалы для книги о чешском композиторе Йозефе Мысливечеке.

Вторая встреча, о которой Мариэтта Сергеевна поведала Панкину, состоялась уже в ЦК КПСС. Писательница пришла к секретарю ЦК по идеологическим вопросам М. В. Зимянину с просьбой помочь приобрести дачу в Переделкино, а тот отказал, да еще и выговорил ей: «Как это можно? Коммунист не должен иметь никакой собственности. Вот посмотрите на меня. (А он, между прочим, блестяще одет, — отмечает Шагинян.) У меня нет ничего. У моих детей нет ничего. Они не пользуются никаким блатом».

Шагинян в гневе покинула секретарский кабинет, а Зимянин, по ее словам, бросился за ней, просил «не сердиться, задержаться». Но негодующая писательница ушла. «Он вообще изменился, боже, как он изменился, — восклицала Шагинян. — Он ведь был сталинист, ярый сталинист, когда началось все это. А теперь совсем другое. Как сумел он попасть в масть?»

По прочтении этого отрывка поневоле возникает вопрос: для чего профессиональный журналист Борис Панкин, небезразличный к литературной форме, столь тщательно воспроизводит косноязычие девяностолетней литераторши, не утруждая себя ни редакторской правкой, ни, казалось бы, полезными комментариями? Попробуйте с ходу определить, что фраза «когда началось все это» означает период хрущевской «оттепели», а «теперь совсем другое» — брежневский «застой». В то же время нужны ли эти объяснения? Вот как ухитрялся «попадать в масть ярый сталинист» Зимянин? Думается, устами старушки Шагинян этот вопрос задает сам Панкин.

«Отличался объективностью и здравомыслием, — характеризует М. В. Зимянина представитель так называемой литературы факта Николай Зенькович, автор 30 популярных книг по советской и новейшей российской истории. — Чаще всего любая серьезная коллизия заканчивалась у него в кабинете и не имела продолжения. Деликатный по характеру, вместе с тем он был прямолинейным в суждениях, честным и правдивым в оценках, недостаточно податливым к зигзагам в идейных вопросах. Лично скромный, открытый, контактный, несколько эмоциональный. Говорил очень быстро».

И одновременно мастер «литературы факта» повторяет байку сына Хрущева о том, как посол СССР в Чехословакии М. В. Зимянин в октябре 1964 года позвонил из Москвы, куда он был вызван на Пленум ЦК КПСС, отдыхавшей в Карловых Варах Нине Петровне Хрущевой и поздравил ее с назначением на пост Первого секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева. Заодно шустрый посол сообщил ни о чем до той поры не подозревавшей женщине, что «врезал как следует» по методам хрущевского руководства. По недоуменным вопросам Нины Петровны понял, к ужасу своему, что по привычке попросил соединить его с женой Хрущева вместо Виктории Петровны Брежневой.

Обе вместе отдыхали на карловарских водах. Пробормотал в расстройстве что-то невнятное и повесил трубку…

Ну что тут скажешь? Если бы Михаил Васильевич при жизни прочитал эти анекдотические истории о себе, он бы от души посмеялся. Чувство юмора у него было отменное.

Мемуарная зарисовка Станислава Куняева, поэта, публициста, главного редактора журнала писателей России «Наш современник». «Маленький Зимянин» с «глубоко запавшими глазками» разговаривает с Куняевым на банкете по случаю очередного съезда Союза писателей: «А — это опять вы! И когда научитесь отличать евреев от сионистов?» — «Я только этим и занимаюсь в последние годы», — печально отшутился Куняев.

А вот портрет Зимянина, вышедший из-под пера Сергея Викулова, предшественника Куняева на посту главного редактора «Нашего современника»: «В нем не было ничего, что говорило бы о человеке гордом, волевом, самолюбивом: ниже среднего роста, круглое бабье лицо, курносый нос, тонкие губы, негромкий, без басовой струны голос, тараторный, лишенный ораторских интонаций говор». По описаниям Викулова, «щупленький, невысокий» Зимянин постоянно «нервничает», «весь в движении», «подергивается на стуле», «суетливо жестикулирует», говорит «зло и резко», часто прерывает собеседника. Когда же он выступал с трибуны, то «не было в его говорении ни душевного волнения, ни боли, ни тревоги. Этакая ровная, скучная, прошу простить за сравнение, церковная монотонность. Слушаю, хочу записать, а записывать нечего.»

С легкой руки Викулова, а потом и сменившего его Куняева пошла гулять по страницам «Нашего современника» и других изданий патриотического направления формулировка, характеризующая руководство культурой и идеологией советского периода, — «сусловы, зимянины, шауры» (В. Ф. Шауро, заведующий отделом культуры ЦК КПСС в 1965–1986 годах. — В.З.). Сформулировано в полном соответствии с известными образцами советской публицистики. Поневоле вспоминается классическое: «…гитлеры приходят и уходят…» Пренебрежение, презрение, если не ненависть к определенным личностям, сквозят в написанных с маленьких, строчных, букв фамилиях, да еще упомянутых во множественном числе. Имена собственные становятся нарицательными.

«Маленьким», в «мышиного цвета костюмчике», «постоянно шмыгающим носом» — таким запомнился Зимянин поэту, секретарю Правления Союза писателей России В. Сорокину.

У идейного антипода трем последним авторам Евгения Евтушенко свое видение образа Зимянина, который лично к нему относился «весьма неплохо, тем не менее часто и весьма легко впадал в ярость по поводу всего того», что поэт писал и делал.

В книге «Волчий паспорт» Евтушенко живописует, как при объяснениях с ним Зимянина «трясло», он от возмущения по поводу каких-то стихотворений поэта вскакивал со стула, крича: «Это издевательство над всей советской жизнью, над нашим строем!» «При начале перестройки Зимянин несколько раз впадал в истерики — так, он буквально бесновался перед Съездом писателей СССР, перед пленумом СП РСФСР, полутребуя, полуупрашивая писателей не упоминать еще не напечатанный тогда роман „Дети Арбата“ Рыбакова, который он сам называл антисоветским».

Забавно, но в своем «Романе-воспоминании» Анатолий Рыбаков пишет следующее: «Итак, роман запрещено даже упоминать. Евтушенко выбросил его из своего выступления. Потом разыскал меня, передал свой разговор с Зимяниным.

— Не думайте, я не испугался, но „скалькулировал“, что мое умолчание будет выгодно для романа.

Я улыбнулся, представляя, как маленький, тщедушный Зимянин наскакивает на долговязого Евтушенко.

— Чего вы улыбаетесь? — насторожился Евтушенко. — Повторяю, я не испугался.

— Знаю. У меня нет к тебе претензий. Я никогда не сомневался, что ты мне хочешь помочь».

И снова цитата из книги Евтушенко. Читаем: «Зимянин не замечал, что с каждым днем он все больше и больше становился анахронизмом. Его трагедия была в том, что, будучи субъективно честным человеком, в силу своей запрограммированности на так называемую идеологическую борьбу он превратился в верного Руслана — лагерную овчарку из повести Вадимова, которую учили брать мертвой хваткой всех, кто посмеет выйти из колонны заключенных. Зимянин, как и другие идеологи, был настолько занят надзирательством, что почти не бывал в театрах, и если что-нибудь читал, то только по служебной необходимости.

Однажды он меня неожиданно спросил в редакции „Правды“: „Тут так срабатываешься, что я уже не помню — когда в последний раз стоящую книжку читал. Не посоветуете ли мне что-нибудь почитать?“ Я посоветовал ему „Сто лет одиночества“. Такие люди, руководя культурой, сами в ней ориентировались еле-еле. Но все-таки была у них культура чтения, правда, особого склада. Они понимали силу слова, понимали, как самый вроде бы мягкий подтекст может становиться рычагом исторических перемен».

В том же «Волчьем паспорте» не названный по фамилии секретарь ЦК по идеологии, но понятно, что речь идет о Зимянине, распекая поэта за репортаж о Монголии в американском журнале «Лайф», вызвавший возмущение монгольского руководства, «вдруг сварливо добавил:

— И с вашей женитьбой на англичанке вы тоже учудили. Надо же было до такого додуматься! Почему вы все время противопоставляете себя обществу, гусей дразните?!

Я встал и сказал:

— Это мать моих двух детей. Если вы немедленно не извинитесь, я сейчас же уйду…

Он с торопливой гибкостью обнял меня за плечи, усадил:

— Ну, хорошо. Снимаю личный вопрос. Но гусей— то дразнить все-таки не надо. Ни монгольских, ни своих.»

Уже упоминавшийся Борис Панкин в одной из последних своих публикаций так характеризует отношение Зимянина к Евтушенко: «Блажит? — спросил он при мне о Жене кого-то из руководящих деятелей Союза советских писателей.

— Есть немного.

— Анти нет?

— Нет.

— Так что мы не в состоянии это выдержать?..»

В 1964 году познакомился с Зимяниным известный дипломат и журналист, руководивший в 1988–1991 годах Международным отделом ЦК КПСС Валентин Михайлович Фалин: «Небольшого роста, щуплый, подвижный, как ртуть. Большую часть войны партизанил в Белоруссии. С партийной работы попал в дипломаты. Будучи послом во Вьетнаме, Зимянин энергично противодействовал тому, чтобы эту страну постигла полпотовская драма».

В конце лета 1979 года В. М. Фалин, тогда первый заместитель заведующего отделом международной информации ЦК КПСС, с секретарем ЦК М. В. Зимяниным с глазу на глаз обсуждали ситуацию в Афганистане. Страна охвачена гражданской войной, и соотношение сил явно не в пользу правящего режима. Президент Тараки и премьер Амин молят Москву о военной помощи, не только оружием, но и войсками. До осени 1979 года позиция советского руководства сводилась к тому, чтобы оказывать Афганистану политическое и экономическое содействие, в том числе оружием и военной техникой, но не более того.

В этой новой ситуации Фалин задавал вопрос, от кого и с кем теперь защищать афганскую революцию? И он, и Зимянин замечали возросшую активность советского Генштаба и тех отделов ЦК, которым положено заниматься афганской проблематикой. Друг другу они доверяли, поэтому поделились общим печальным выводом: страну втягивают в «авантюру с сомнительным финалом».

Фалин вспоминал, как Зимянин в разговоре с ним с глазу на глаз сказал об Андропове, что тот «знает о каждом из нас больше, чем мы сами знаем о себе».

По мнению Фалина, «внимая фактам, Юрий Владимирович вместе с тем неадекватно реагировал на сплетни» и испытывал аллергию «на инакомыслие любых оттенков». «Судя по всему, венгерский опыт 1956–1957 годов глубоко засел в его подсознании. В несколько заходов я пытался пробудить интерес Андропова к правовому опыту Швейцарии, Англии, США и ФРГ в защите ими государственных устоев. Там закон проводит грань между инакомыслием и инакодействием.

Такого рода рассуждения не пришлись ко двору. И, похоже, не случайно микрофоны подслушивания были моими спутниками».

О совместной поездке с Зимяниным в Афганистан в апреле 1980 года, то есть через четыре месяца после ввода туда наших войск, рассказывал народный артист СССР Иосиф Кобзон. Секретарь ЦК КПСС М. В. Зимянин возглавлял советскую делегацию на праздновании первой годовщины Апрельской революции.

«Мы тогда, как и все советские люди, ничего не знали, и нам стали рассказывать страшные вещи о том, какая здесь идет война, как погибают наши ребята. Летчики погибают, десантники погибают… Ребята наши там находились в тяжелом психологическом состоянии. Они не знали, за что их прислали сюда воевать».

Певец обратился к Зимянину: «Надо выступить перед ребятами». На что Зимянин, по утверждению Кобзона, ответил: «Нельзя, пока еще наши взаимоотношения с Афганистаном не стали достоянием гласности».

«Но они гибнут!»

«Кто тебе сказал?»

«Очевидцы».

Зимянин велел Кобзону посоветоваться с послом, бывшим лидером Татарстана Ф. А. Табеевым.

Тот заявил: «Нежелательно. Опасно».

Кобзон возмутился: «Что значит „опасно“? Надо постараться как-то поднять боевой дух наших воинов!»

Снова пошел к Зимянину, который, немного помолчав, пристально глянул на певца и сказал: «Ну, ладно, попробуй».

Кобзон без промедления отправился во дворец Амина, где располагался штаб 40-й армии, и дал первый концерт.

В течение десяти лет войны в Афганистане певец ежегодно приезжал с концертами к нашим солдатам.

Еще одно любопытное высказывание о М. В. Зимянине, принадлежащее Ричарду Косолапову, бывшему главному редактору журнала «Коммунист». Зимянин ценил его как философа-теоретика и относил, как и В. Г. Афанасьева, о котором речь пойдет далее, к числу своих друзей. «В конце семидесятых годов в связи с приближением 100-летия со дня рождения Сталина, — вспоминает Косолапов, — я внес предложение переопубликовать в журнале „Коммунист“ его статью „Октябрьская революция и тактика русских коммунистов“.

— Ты что, хочешь показать, какой Сталин умный? — парировал это предложение секретарь ЦК КПСС по идеологии М. Зимянин.

Вопрос был закрыт. Между тем Зимянин (умерший в мае 1995 года) полностью пересмотрел в конце жизни (якобы под влиянием чтения Гегеля) свое отношение к марксизму и доказал лишь то, что он, как и многие в „застойном“ партийном руководстве, занимался не своим делом».

Упомянул Зимянина в своих размышлениях на тему «„Русский орден“ в ЦК партии: мифы и реальность», опубликованных в газете «Завтра» в июне 2002 года, руководитель Союза писателей России, в прошлом крупный комсомольский деятель, В. Н. Ганичев.

Зимянин на всероссийском совещании журналистов устроил Ганичеву, тогда главному редактору «Комсомольской правды», разнос за серию статей о взяточничестве высокопоставленных руководителей в Ставрополье, Краснодаре, Сочи. Мол, «Комсомолка» тщится доказать, что в СССР есть коррупция. Позднее уже на писательском съезде Зимянин подошел к Ганичеву и жестко сказал: «Вы должны уйти из „Комсомольской правды“. Только не жалуйтесь… (Ганичев полагал, что принимавшие по его кандидатуре решение партийные аппаратчики опасались заступничества М. А. Шолохова, который с большой симпатией относился к „Комсомолке“ и ее главному редактору. — В.З.). Мы вас убираем по возрасту. (Хотя сам Ганичев, по его убеждению, был значительно моложе первого секретаря ЦК ВЛКСМ и многих других именитых комсомольцев. — В.З.) Вот, пожалуйста, „Роман-газета“, вы с писателями дружите, сами пишете, вам и карты в руки». «Я уже был членом Союза писателей и понял, что надо уходить в литературную нишу, скрываться от преследований товарищей по партии, да и духовно мне там было бы интереснее. Я дал добро. Так и поговорили с Зимяниным. Так что попытка сделать из „Комсомольской правды“ оплот патриотизма, подобный „Молодой гвардии“ у меня не вышла».

На одной из встреч с журналистами М. В. Зимянин уже в качестве Секретаря ЦК КПСС обрушился, по воспоминаниям В. Н. Ганичева, на публикацию Владимира Солоухина, посвященную проблеме сохранения русских памятников старины. «„Пишут, черт его знает что! Вот опять об этой Оптиной пустыне (делая то ли специально неправильное ударение, то ли по безграмотности). Что, у нас нет настоящих памятников революционерам, героям? Пишите себе!“ Да, может быть, не самый атеистически мракобесный человек был Михаил Васильевич, но невежда безусловный», — заключает В. Н. Ганичев.

Пройдут годы, и один из самых близких мне людей — руководитель Союза писателей России Валерий Николаевич Ганичев напишет об отце по-иному:

«Когда меня утверждали главным редактором „Комсомолки“, то собеседование со мной проводил Секретарь ЦК партии М. В. Зимянин, человек в стране известный и бывалый, да к тому же много видевший и мудрый. Ведь он был из той преданной и честной группы белорусских партизан, которые в боях, болотах и лесах это подтвердили, а потом были на разных ответственных участках работы в стране.

Михаил Васильевич побывал везде: поработал в областях, послом во Вьетнаме и Чехословакии, даже главным редактором в самой „Правде“, что для нас, работающих в комсомольских изданиях, было недосягаемой вершиной, почти Эверестом. Он поспрашивал меня о работе в издательстве, где я уже был десять лет, почувствовал, что издательское дело я знаю, выслушав мои энтузиастические ответы. И потом, посмотрев на меня умудренными и немного печальными глазами, спросил, не требуя ответа: „А что самое главное в газете?“

Я подумал: „Ну, художественный уровень, ну, идейность, ну, четкость, соответствие задачам общества, эрудированность журналистов, в общем, подбор кадров, да и…“

Михаил Васильевич, по-видимому, вспоминая что-то свое, а может, и прозревая мое будущее, ответил сам себе: „В газете главное — знать, кто за кем стоит“.

Нельзя сказать, что я это понял тогда, но позднее уяснил. Хотя в той же „Молодой гвардии“ немного бесшабашно, наступательно вели русскую тему, печатали книги о еще не известных широкому читателю фактах истории, раскрыли на том уровне вопрос о масонстве, критиковали ревизионизм, сионизм, католицизм. Не скажу, что в этих публикациях было все верно, блистало эрудицией, но заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК Владимир Севрук, тихо прокладывающий путь перестройке, крушению Советского Союза, внимательно вглядываясь в нас, вслух размышлял: „Знать бы, кто за вами стоит?“ Но за нами никого, кроме России, не стояло. А „русской партии“, которой пугают современные либералы, не было, да, пожалуй, и сейчас нет».

Бывший главный редактор «Советской России», руководитель Комитета по радиовещанию и телевидению в 1989–1990 годы М. Ф. Ненашев высказался об отце следующим образом: «Не стану приписывать М. В. Зимянину качества защитника и радетеля главных редакторов, ибо знаю, при строгой тогда иерархии партийной власти он мог только то, что ему было отведено, и не больше. Не знаю, часто ли брал он под защиту нашего брата — редактора, когда над его головой зависал меч расправы, но знаю, что не был он инициатором такой расправы».

С интересом и благодарностью к автору прочитал воспоминания об отце известного политического деятеля и журналиста Виталия Игнатенко в его книге «Со мной и без меня» (книга издана в 2016 году).

«Михаил Васильевич Зимянин, бывший партизан, во время войны первый секретарь подпольного ЦК комсомола Белоруссии, дипломат, Герой Социалистического Труда, к прочим достоинствам — бывший главный редактор „Правды“, уже несколько лет был секретарем ЦК КПСС. По-моему, более человечного, принципиального, доступного и мудрого человека в секретариате ЦК не было. Вы можете себе представить, что сегодня чиновник любого руководящего органа России (не первого эшелона!) взял бы сам трубку правительственной и очень неправительственной связи, если его добивался кто-то из журналистского цеха? Я не могу. Сталкивался с чиновничьим беспределом. Михаил Васильевич Зимянин считал оправданным, полезным выслушивать все „из первых рук“».

Вот дежурный диалог секретаря ЦК КПСС и главного редактора журнала «Новое время» (В. Н. Игнатенко. — В.З.). Звонок. Зимянин: «Чем занимаешься?» — «Сторожу рукописи, как младший из братьев Гонкур» — «Не до шуток. Давно на ковре не стоял? Подтягивайся ко мне, разговор есть».

Разговоры всякий раз были очень злободневные, касались в основном ситуации в СМИ. Но иногда затрагивались и другие темы.

И однажды Зимянин неожиданно для Игнатенко поручил ему заняться вопросом об Олимпийских играх 1988 года в Южной Корее, с которой у СССР не было дипломатических отношений. До этого наши спортсмены пропустили Олимпиаду в Лос-Анджелесе в знак протеста против бойкота Запада московской Олимпиады 1980 года. Теперь же советское руководство склонялось к тому, чтобы вновь не участвовать в Олимпийских играх. Зимянин, который курировал среди прочих и вопросы спорта, поддерживал точку зрения первого вице-президента Международного олимпийского комитета В. Г. Смирнова, открыто заявляющего, что наше неучастие нанесет непоправимый ущерб отечественному спорту и в целом всему олимпийскому движению.

«Аргументы Смирнова, — вспоминал Игнатенко, — признаться, слушали вполуха. Он-де из олимпийской семьи, далек от политических резонов».

М. В. Зимянин поступил по-партизански… «Вот такое тебе поручение. Ты — журналист. Журнал твой не партийный, вроде даже отвязанный. Поезжай в Сеул. Посмотри, что к чему. Сможешь — повидайся, с кем надо. Но никаких авансов! Никаких намеков! Заглянул, посмотрел, уехал. Мне доложишь лично».

Со своей задачей, вполне детективной по характеру, В. И. Игнатенко справился блестяще. Он даже умудрился встретиться с непримиримым лидером оппозиции правящему режиму Ким Ен Самом, который сказал ему следующее: «Вам обязательно надо прислать команду. Надо думать о будущем. Это может примирить наши страны».

«Через десять дней с полным блокнотом впечатлений, заявлений и своими собственными выводами я предстал перед М. В. Зимяниным. Секретарь ЦК все выслушал, не комментировал… Вопросы его были точны и по делу. Особенно его заинтересовал Ким Ен Сам.

— Давай-ка где-то потом пригласи его в Москву, — сказал Зимянин. — Попроси Женю Примакова, чтобы по линии Института мировой экономики и международных отношений ему оказали самый радушный прием.

Получалось, что тема Олимпиады как бы ушла на второй план. Но это только казалось. Мои скромные журналистские выводы вряд ли были решающими. Решимость М. В. Зимянина, отделов ЦК — пропаганды и международного, МИДа, Спорткомитета, а также лично президента МОК Самаранча, его первого заместителя Виталия Смирнова сыграли главную роль.

Больше всех радовался этому Михаил Зимянин.

А я приобрел на всю жизнь замечательного корейского друга — Ким Ен Сама (он после Ро Де У стал президентом Республики Корея)».

* * *

Гибель Юрия Алексеевича Гагарина 27 марта 1968 года потрясла страну. Александр Трифонович Твардовский, давно оставивший стихи, сразу попытался написать что-то в память о первом космонавте. Вскоре с досадой отложил тетрадь: «Пашня не на той глубине».

Но боль утраты не оставляла. Каждый вечер он возвращался к стихам о Гагарине. О том, что произошло дальше, можно прочитать в дневнике Твардовского:

«12 апреля 1968 г.

Приезжаю с последним вариантом „Гагарина“ в редакцию, где ждет гранка из „Правды“. Вдруг Зимянин (тогдашний редактор „Правды“) говорит:

— Стихи очень искренние, трогающие, не говорю уж о мастерстве, что тут говорить — я преклоняюсь… Но с политической стороны… Недостаточно чувства патриотизма, не сказано даже, что это партия послала его в космос, советская родина. Стихи, извините меня, беспартийные.

— Хорошо, снимите их.

— Что же вы сразу с позиции обиды…

— Не с позиций обиды, а с позиций достоинства серьезного автора, которому говорят детские вещи. Если вы не усматриваете в этом стихотворении патриотического чувства, то не затрудняйтесь, снимите.

— Вот вы как…»

Стихи Твардовского о Гагарине так и не появились в главной газете страны. Привожу их с волнением. Уверен, что отец, одним из любимых поэтов которого был Твардовский, позже сожалел о своем решении.

Памяти Гагарина

Ах, этот день двенадцатый апреля,

Как он пронесся по людским сердцам.

Казалось, мир невольно стал добрее,

Своей победой потрясенный сам.

Какой гремел он музыкой вселенской,

Тот праздник, в пестром пламени знамен,

Когда безвестный сын земли смоленской

Землей-планетой был усыновлен.

Жилец Земли, геройский этот малый

В космической посудине своей

По круговой, вовеки небывалой,

В пучинах неба вымахнул над ней…

В тот день она как будто меньше стала,

Но стала людям, может быть, родней.

Ах, этот день, невольно или вольно

Рождавший мысль, что за чертой такой —

На маленькой Земле — зачем же войны,

Зачем же все, что терпит род людской?

Ты знал ли сам, из той глухой

Вселенной Земных своих достигнув берегов,

Какую весть, какой залог бесценный

Доставил нам из будущих веков?

Почуял ли в том праздничном угаре,

Что, сын земли, ты у нее в гостях,

Что ты тот самый, но другой Гагарин,

Чье имя у потомков на устах?

Нет, не родня российской громкой знати,

При княжеской фамилии своей,

Родился он в простой крестьянской хате

И, может, не слыхал про тех князей.

Фамилия — ни в честь она, ни в почесть,

И при любой — обычная судьба:

Подрос в семье, отбегал хлеботочец,

А там и время на свои хлеба.

А там и самому ходить в кормильцах,

И не гадали ни отец, и мать,

Что те князья у них в однофамильцах

За честь почтут хотя бы состоять;

Что сын родной, безгласных зон разведчик,

Там, на переднем космоса краю,

Всемирной славой, первенством навечным

Сам озаглавит молодость свою.

И неизменен жребий величавый,

На нем горит печать грядущих дней,

Что может смерть с такой поделать славой? —

Такая даже неподсудна ей.

Она не блекнет за последней гранью,

Та слава, что на жизненном пути

Не меньшее, чем подвиг, испытанье, —

Дай бог еще его перенести.

Все так, все так. Но где во мгле забвенной

Вдруг канул ты, нам не подав вестей,

Не тот, венчанный славою нетленной,

А просто человек среди людей;

Тот свойский парень, озорной и милый,

Лихой и дельный, с сердцем нескупым,

Кого еще до всякой славы было

За что любить, — недаром был любим.

Ни полуслова, ни рукопожатья,

Ни глаз его с бедовым огоньком

Под сдвинутым чуть набок козырьком…

Ах этот день с апрельской благодатью!

Цветет ветла в кустах над речкой Гжатью,

Где он мальчонкой лазал босиком.

* * *

Театральный художник Борис Асафович Мессерер в 800-страничном томе воспоминаний под названием «Промельк Беллы» рассказывает о приеме секретарем ЦК М. В. Зимяниным его супруги Б. А. Ахмадулиной по вопросу о ее поездке во Францию по приглашению Марины Влади. Снова без цитаты не обойтись: «Зимянин принимал Беллу строго по-деловому, интересуясь деталями заполнения анкеты. Правда, он подсматривал ее имя-отчество, записанное на специальной бумажке, лежавшей в ящике его письменного стола, который он каждый раз выдвигал, чтобы свериться с текстом, прежде чем уважительно к ней обратиться. К тому же он, как бы незаметно для Беллы, вытягивал из приоткрытого ящика сигарету „Marlboro“ для себя, вежливо угощая Беллу „Столичными“, которые лежали на столе.

Белла мучительно вспоминала, что ей наказал Вася Аксенов, но слова вылетели из памяти, и лишь в последний момент она выпалила:

— Я не крепостная девка Белка! И хочу поехать по этому приглашению!

Зимянин поднял брови и сказал:

— Спокойнее, спокойнее, Белла Ахатовна!

Но выезд все же разрешил!»

Все было бы интересно и даже забавно в этом отдающем словоблудием сюжете, если бы не одно обстоятельство. Беседа Зимянина с впечатлительной поэтессой происходила в 1978 году. К тому времени Михаил Васильевич уже четыре года не курил из-за тяжелейшей болезни легких.

Сюжет с сигаретами напомнил мне эпизод из советского детективного фильма пятидесятых годов «Ночной патруль», где жуликоватый и вороватый бухгалтер в блистательном исполнении Сергея Филиппова в беседе со следователем признается, как сложно ему вести двойную жизнь:

— В левом кармане держу коробку «Тройки», сигарет с золотым обрезом из отборного табака, а в правом — пачку дешевых папирос «Беломорканал», и все время боюсь перепутать!

Явно хотелось Мессереру и Ахмадулиной показать Зимянина еще и этаким жульничающим фокусником, манипулирующим с ящиками своего стола и с пачками сигарет.

Испытываешь неприятные чувства, когда читаешь подобные опусы, сочиненные известными деятелями отечественной культуры. Так и напрашивается булгаковское «Поздравляю вас, господин, соврамши!»

А вот байку Виктора Шендеровича «Близость к первоисточнику», опубликованную в его сборнике «Изюм из булки», привожу не без удовольствия:

«Как-то, в самый разгар застоя, Смоктуновскому предложили написать статью о Малом театре, где он в ту пору играл царя Федора Иоанновича, — статью, ни больше ни меньше, для „Правды“. Ну, он и написал о Малом театре — некоторую часть того, что он к этому времени о Малом театре думал.

А думал он о нем такое, что вместо публикации, через несколько дней, Смоктуновского попросили зайти на Старую площадь, к Зимянину.

Справка для молодежи: на Старой площади располагался ЦК КПСС (сейчас там, по наследству, наводит ужас на страну Администрация президента), а Зимянин был некто, наводивший симметричный ужас при советской власти.

По собственным рассказам Иннокентия Михайловича, когда он вошел в кабинет и навстречу ему поднялся какой-то хмурый квадратный человек, артист сильно струхнул. Но это был еще не Зимянин, а его секретарь. И кабинет был еще не кабинет, а только предбанник.

Зимянин же оказался маловатого роста человеком — совсем малого, отчего Смоктуновскому стало еще страшнее.

— Что же это вы такое написали? — брезгливо поинтересовался маленький партиец. — Мы вас приютили в Москве, дали квартиру, а вы такое пишете…

Член ЦК КПСС был настроен основательно покуражиться над сыном Мельпомены, но тут на Смоктуновского накатило вдохновение.

— Пишу! — заявил вдруг он. — Ведь как учил Ленин?

— Как? — насторожился Зимянин.

Тут бывший Гамлет распрямился во весь рост и выдал огромную цитату из лысого. К теме разговора цитата имела отношение самое малое, но факт досконального знания совершенно выбил Зимянина из колеи.

— Это из какой статьи? — подозрительно поинтересовался он, когда первый шок прошел.

Смоктуновский сказал.

Зимянин подошел к книжному шкафу с первоисточниками, нашел, проверил — и, уже совершенно сраженный, снова повернулся к артисту:

— Ты что же это, наизусть знаешь?

— А вы разве не знаете? — удивился Иннокентий Михайлович, и в голосе его дрогнули драматические нотки. Мол, неужели это возможно: заведовать идеологией и не знать наизусть Владимира Ильича?

Агентура донесла, что вскоре после этого случая Зимянин собрал в своем кабинете всю подчиненную ему партийную шушеру и устроил разнос: всех по очереди поднимал и спрашивал про ту цитату. Никто не знал.

— А этот шут из Малого театра — знает! — кричал член Политбюро.

…Смоктуновский с трудом отличал Маркса от Энгельса — но как раз в ту пору озвучивал на студии документального кинофильм про Ильича, и в тексте был фрагмент злосчастной статьи.

Профессиональная память — полезная вещь».

На мой взгляд, смешно, а главное, очень похоже! Уверен, что, если бы Михаилу Васильевичу довелось при жизни прочитать о себе нечто подобное, он бы от души повеселился. Спасибо Виктору Анатольевичу за такое напоминание о моем отце!

* * *

Уже по приведенным цитатам становится понятно, что писать о М. В. Зимянине непросто. Судьба его сложилась так, что довелось ему быть не только свидетелем, но и участником важных событий отечественной истории, которые до сих пор тревожат умы. Он прожил трудную, полную драматических эпизодов, до предела насыщенную событиями жизнь. Да, случалось, он ошибался, иногда терпел поражения и довольно тяжелые, но все же чаще достойно преодолевал выпадавшие на его долю испытания.

Выйдя на пенсию, Михаил Васильевич начал работать над воспоминаниями. В то же время ему, в полной мере познавшему искус оперативной журналистской работы, хотелось делиться своими впечатлениями и размышлениями о повседневной политической жизни страны. Время от времени его статьи и заметки появлялись в любимой им «Правде».

Публицистическое дарование отца, помноженное на огромный опыт профессионального политика, способного предугадывать развитие событий, пожалуй, наиболее ярко проявилось в статье «Маневры закончились — начался штурм Советов», опубликованной в «Правде» 19 марта 1993 года. Статья, к несчастью, оказалась пророческой. Через полгода по ельцинскому приказу средь бела дня в центре Москвы танки расстреляли здание, в котором укрывались опальные депутаты Верховного Совета России.

Тяжелая болезнь помешала Михаилу Васильевичу завершить работу над воспоминаниями. Некоторые отрывки из незаконченной рукописи удалось опубликовать в форме интервью в белорусской газете «Звязда» в июле-августе 1992 года и в московском еженедельнике «Политика» в 1992–1993 годах.

Он был счастлив, когда его пригласили участвовать в подготовке сборника «Живая память», посвященного пятидесятилетию Великой Победы. Статья М. В. Зимянина как одного из организаторов партизанского движения открывала раздел документальных свидетельств о всенародной борьбе против немецко-фашистских захватчиков. Он успел увидеть свою работу напечатанной.

Как уже говорилось, Михаилу Васильевичу довелось участвовать во многих событиях, которые можно назвать поворотными в судьбе Советского государства. Но не было, пожалуй, в жизни М. В. Зимянина времен более сложных и драматичных, чем те, что наступили для него после смерти И. В. Сталина 5 марта 1953 года.

Он избегал говорить об этом периоде. Напоминания причиняли ему боль. Даже когда во времена горбачевской гласности стали появляться публикации, в которых искажалась суть событий в Белоруссии в марте — июне пятьдесят третьего года и роль М. В. Зимянина в этих событиях, он предпочитал отмалчиваться. Только на исходе дней нашел в себе силы рассказать близким о том, что долгие годы таил в памяти. Мог ли он предвидеть, что определенные политические силы в постсоветской Белоруссии будут использовать его имя, выхватив из драматических событий лета пятьдесят третьего года идею «белоруссизации», и вновь попытаются развести русских и белорусов…

* * *

Вечером 8 июня 1953 года в кабинете заведующего Четвертым Европейским отделом МИД СССР М. В. Зимянина раздался звонок. Звонили по городскому телефону. «Михаил Васильевич? Добрый вечер. Вас беспокоят из секретариата товарища Берия. Лаврентий Павлович просил Вас перезвонить ему по кремлевской связи».

Через минуту Зимянин разговаривал с Берия. На вопрос, как он попал в МИД, Зимянин ответил, что в апреле после его встречи с В. М. Молотовым состоялось соответствующее решение Президиума ЦК КПСС, и он перешел на работу в центральный аппарат МИДа. «Знаете ли Вы белорусский язык?» — неожиданно спросил Берия. «Знаю», — последовал ответ. «Вызову Вас на беседу», — буркнул Берия и повесил трубку.

Зимянин сразу же перезвонил Молотову и доложил ему о разговоре с Л. П. Берия. Но вопреки ожиданиям Молотов принял его только утром следующего дня. Поздоровавшись, министр вопросительно посмотрел на Зимянина.

— Мне думается, Вячеслав Михайлович, речь может пойти о моем переводе на работу в систему Министерства внутренних дел. — Зимянин старался скрыть волнение. — Очень бы просил Вас принять во внимание мое желание продолжать службу в Вашем министерстве.

Молотов сухо ответил, что, по его мнению, предложение Лаврентия Павловича может быть иным. И ему, Молотову, будет трудно возражать против этого предложения.

Спустя несколько дней Зимянину снова позвонил помощник Берия и опять попросил воспользоваться для разговора кремлевской связью. На этот раз Берия предложил Зимянину явиться к нему в понедельник вечером 15 июня.

Поздоровавшись, Берия задал прежний вопрос: как Зимянин попал в МИД? Когда тот начал отвечать, прервал его: «Решение, принятое в отношении Вас неправильно, более того, ошибочно!»

— Мое дело солдатское, — слегка опешив, сказал Зимянин. — Не могу рассуждать, правильно или неправильно решение ЦК партии. Я обязан выполнять его.

— Нет, — досадливо поморщился Берия, — Ваше дело не совсем солдатское. И даже вовсе не солдатское. Что, все белорусы такие на удивление спокойные? На руководящую работу их не выдвигают — они молчат, хлеба дают мало — они молчат. Да узбеки или казахи на их месте заорали бы на весь мир. Что же за народ белорусы?

— Белорусы народ хороший, товарищ Берия, — ответил Зимянин, озадаченный таким ходом беседы.

— Ладно. А как Вы оцениваете товарища Патоличева?

— Мне недолго довелось с ним работать, — осторожно начал Зимянин, — как известно, он крепкий хозяйственник…

Берия резко взмахнул рукой, прервав собеседника.

— Напрасно разводите «объективщину», товарищ Зимянин! Патоличев никуда не годный руководитель, да и человек пустой!

Грузно поднялся из-за стола, прошелся по кабинету и остановился за спиной Зимянина.

— Я подготовил докладную записку в ЦК, — с подчеркнутой значимостью произнес Берия, — в которой оцениваю положение дел в Белоруссии с проведением национальной политики и с колхозным строительством, как крайне неудовлетворительное. Такое положение надо срочно поправлять. И предстоит этим заняться Вам, товарищ Зимянин!

Берия вернулся за стол, снял пенсне, подышал на стекла, медленно их протер фланелевой салфеткой. Прищурившись, посмотрел на Зимянина.

— Я бы посоветовал Вам не искать себе «шефов», чем грешили Ваши предшественники.

— «Шеф» в партии один — Центральный Комитет, товарищ Берия, — скорее отрапортовал, чем ответил Зимянин.

— И правительство, — жестко дополнил Берия.

— Разумеется, — подтвердил Зимянин. — И ЦК партии, и правительство неотделимы друг от друга.

— Хорошо, — удовлетворенно заключил Берия и вдруг повторил с угрозой. — Не советую искать «шефов»!

— Учту Ваш совет, товарищ Берия, — спокойно отозвался Зимянин и, думая, что беседа закончена, поднялся из-за стола.

— Не торопитесь, товарищ Зимянин, — остановил его Берия, но садиться уже не предложил. — Вы, должно быть, не в курсе того, что нами назначен новый министр внутренних дел Белоруссии? Это товарищ Дечко. Ряд белорусских товарищей займут посты начальников областных управлений республики. Вам следовало бы познакомиться с ними. Вообще надо всячески поддерживать чекистов, товарищ Зимянин.

— Чекисты не могут пожаловаться на отсутствие поддержки со стороны ЦК Компартии Белоруссии.

— Повторяю: надо поддерживать чекистов! У них работа острая. Знайте, что в свою очередь их долг поддерживать Вас!

Берия встал и, уже протягивая на прощание руку, осведомился, читал ли Зимянин его записку о Белоруссии, и тут же распорядился принести ее и на первой странице размашисто начертал: «Ознакомить т. Зимянина».

В дверях Зимянин в третий раз услышал предостережение не искать себе «шефов».

Записка Берия в Президиум ЦК КПСС, датированная 8 июня 1953 года, о неудовлетворительном использовании национальных кадров в республиканских, областных и районных партийных и советских организациях Белоруссии завершалась предложением выдвинуть на пост первого секретаря ЦК республики «т. Зимянина М. В. — белоруса по национальности, бывшего второго секретаря ЦК КП Белоруссии, недавно переведенного на работу в Министерство иностранных дел СССР в качестве начальника отдела».

Знал ли Зимянин о готовящемся постановлении Президиума ЦК КПСС по Белоруссии, в основу которого легла записка Берия? Мог ли он, 38-летний провинциал, не слишком искушенный в аппаратных играх высшего руководства, предвидеть приближающуюся развязку борьбы за власть внутри правящей после смерти Сталина четверки — Маленкова, Молотова, Хрущева и Берия?

В беседах с отцом — уже после его выхода на пенсию — я расспрашивал его о Сталине. Михаил Васильевич почитал его как выдающегося руководителя партии и государства, признавал непререкаемый авторитет Сталина как одного из лидеров международного коммунистического движения.

Отец впервые встретился с вождем на Второй сессии Верховного Совета СССР в марте 1946 года, будучи избранным депутатом от Молодечненской области. Когда он увидел Сталина, то поразился тому, насколько Сталин в жизни не походил на свои многочисленные портреты. Перед отцом предстал усталый пожилой человек с землистого цвета лицом, усыпанным мелкими оспинами. Редкие седые волосы аккуратно зачесаны назад. Худые, морщинистые руки с тонкими нервными пальцами…

На последующих сессиях Верховного Совета СССР отца в силу неведомого ему порядка усаживали в левой части президиума нередко за спиной Сталина. Михаил Васильевич был далек от того, чтобы объяснять такую рассадку особым расположением к нему вождя. В то же время он хорошо понимал, что случайных людей близко к Сталину не подпускали. Сам Сталин не скрывал своих особых симпатий к белорусам и часто называл их «хорошим народом».

Так и не довелось Михаилу Зимянину узнать о докладной записке всесильного сталинского кадровика Г. М. Маленкова, направленной вождю в апреле 1947 года по результатам собеседования с кандидатом на пост секретаря ЦК Белоруссии. Тогда Зимянин возглавлял Министерство просвещения республики.

Беседа с секретарем ЦК Г. М. Маленковым, который, как и в сталинские времена, занимался подбором и расстановкой кадров, была предельно краткой. Смысл ее сводился к традиционному партийному «Надо!»: «Белорус? Язык знаете? Вот и хорошо. Мы Вам доверяем. Собирайтесь. Поедете на родину».

Вернувшись далеко за полночь в 627-й номер гостиницы «Москва», где он провел после приезда из Минска несколько тягостных своей неопределенностью недель, Зимянин долго не мог заснуть. Вспомнилась первая встреча с Маленковым в апреле 1947 года в Москве перед назначением на пост секретаря ЦК Компартии Белоруссии.

Тогда, увидев Зимянина, Маленков широко улыбнулся и воскликнул:

— Какой же Вы маленький!

К удивлению всесильного сталинского кадровика, Зимянин шутки не принял:

— Вы ошиблись адресом. Поищите кого-нибудь ростом повыше! — Круто повернулся и направился к двери.

— Постойте, не горячитесь. Мы же оба понимаем, что не это главное, — миролюбиво сказал Маленков. Зимянин ему явно понравился.

Остался доволен Георгий Максимилианович и результатами собеседования. Ответы Зимянина были по— военному краткими и точными. По достоинству оценив его искренность и прямоту, Маленков в то же время отметил присущие Зимянину горячность и резкость, о чем и доложил И. В. Сталину.

Тогда, в апреле 1947 года, решением Политбюро ЦК ВКП(б) М. В. Зимянин был утвержден секретарем ЦК Компартии Белоруссии. Порадовался высокому назначению Зимянина его старший товарищ Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, секретарь ЦК ВКП(б), по праву считавший Михася, как называли Зимянина с партизанских времен белорусы, своим воспитанником.

Бойкий черноволосый паренек, оказавшийся вожаком местных комсомольцев, привлек внимание Пантелеймона Кондратьевича на одном из совещаний в Могилеве в 1938 году. Они разговорились, и Пономаренко удивила начитанность комсомольского секретаря, к тому же еще и студента исторического факультета Могилевского педагогического института.

В 1939 году Михаил Зимянин вступил в ряды ВКП(б). Годом позже Пономаренко выдвинул коммуниста Зимянина на пост первого секретаря республиканского комсомола. Начало войны застало М. В. Зимянина в Белостоке. С частями 3-й, 4-й и 10-й армий Западного и Центрального фронтов, прикрывавших Белоруссию, прошел тяжкий путь, с боями отступая к Барановичам и Минску. Уже в конце июня 1941 года он в числе других белорусских руководителей приступил к созданию в тылу немцев подполья, формированию из местного населения партизанских отрядов, которые усиливались выходящими из окружения солдатами и командирами.

Имя Зимянина часто упоминается в воспоминаниях Кирилла Трофимовича Мазурова, видного государственного и партийного деятеля, на протяжении 13 лет входившего в состав руководящего органа КПСС — Политбюро. Зимянин считал его одним из самых близких друзей. На большинстве фотографий партизанской поры они рядом.

Мазуров завершил свои мемуары описанием событий лета 1944 года, когда освобождением Минска от немецких оккупантов фактически завершилась партизанская война в Белоруссии. Вспоминает Кирилл Трофимович и о том, как в 1942 году друг его Михаил помог ему разыскать мать, брата и сестру, эвакуированных в Барнаул.

И еще об одном эпизоде военной поры, который упоминается уже в дневниковых записях М. В. Зимянина. В июле 1941 года, когда Михаил Васильевич пробирался из Витебска в Гомель, он вспомнил, что в районе городка Кричева проживала семья его друга — белорусского поэта Аркадия Кулешова. Зимянин разыскал Кулешовых — жену, старика-отца, помог им за полчаса собраться и вывез их в Брянск, откуда они были переправлены за Волгу.

В августе сорок первого на окраине Гомеля Михаил Васильевич в последний раз увиделся с родным братом Володей. Брат чудом вырвался из окружения после боев в Западной Белоруссии, где он в составе электротехнической роты возводил укрепления на новой границе. Крепко обнялись Зимянины на прощанье. Владимира Зимянина, рядового пулеметчика, направили под Киев, где он в кровопролитных боях сложил голову и был похоронен в безымянной солдатской могиле.

Известный литературовед Вадим Валерьянович Кожинов, увлекавшийся историей, беседовал как-то с обозревателем радиостанции «Голос России». Назвав отечественную партизанскую войну «грандиозной», Кожинов заметил, что иногда эту войну не совсем правильно представляют. «В ней видят такую, знаете, войну, которая возникла как бы сама собой. Но так не бывает, это трудно. Конечно, она управлялась из Москвы». В подтверждение сказанного Кожинов сослался на одного из руководителей «тогдашнего партизанского движения, известного человека по фамилии Зимянин», который ему, Кожинову, «очень много рассказывал».

«Михаил Васильевич (кажется, так его звали?), скажите, сколько раз вы были за линией фронта?» Зимянин отвечал: «В 1941 году — один раз, в 1942 году — два, а вот в 1943 году — уже восемь, наверное». Кожинов поверил Зимянину, поскольку тот мог заявить, что «вообще не вылезал из немецкого тыла», и проверить это было бы невозможно. А Зимянин честно сказал и скромно: «Не так много».

«Человек подвижный, необычайно энергичный, целеустремленный, он всех заражал своим энтузиазмом, — рассказывал генерал КГБ СССР, а в годы Великой Отечественной войны герой-партизан, Эдуард Болеславович Нордман. — Его обаяние, широкий политический кругозор, талант организатора, смелость и выдержка в сложной обстановке снискали ему уважение среди партизан».

«В конце февраля 1943 года Пинское партизанское соединение вело тяжелые бои с превосходящими силами оккупантов. На нас бросили сорокатысячную группировку войск, танки, авиацию. Немцы окружили партизан…

После нескольких дней упорных боев отряды стали отходить на запад, в Логишинский и Телеханский районы. А три роты отряда В. З. Коржа оказались за кольцом окружения. Корж приказал командовать „отколовшимся“ отрядом Николаю Баранову, а я стал комиссаром. Пришлось нам выходить в Любанскую партизанскую зону. Это был трудный переход. Мы везли на санях и несли на себе своих раненых. Их предстояло самолетом отправить на Большую землю. Люди измучились до предела.

В штабе Минского партизанского соединения Р. Н. Мачульский и И. А. Бельский отдали приказ нашему отряду временно перейти в их подчинение. Через сутки приказали атаковать крупный гарнизон в Постолах. Капитан Николай Баранов ответил:

— Есть разгромить гарнизон противника.

Я как комиссар отряда возразил: приказ выполнять нельзя. Погубим людей. У партизан по сотне патронов на винтовку, по два диска на РПД. Это на полчаса боя.

А наступать придется по чистому снегу. Надо подкрепить нас патронами, гранатами, дать время на разведку и подготовку к бою. В общем, по своему комиссарскому праву я „тормознул“ приказ командира отряда.

Сразу же вызвали в штаб соединения: почему не выполняете приказ? Я объяснил.

— Вы не наши, вы пинские, боеприпасов не дадим.

Завязалась словесная перепалка.

Бельский:

— Вы трусы. Расстреляем за трусость.

— Это кто трус, я? — И за автомат.

Мы с 1941-го знали цену каждому, кто трус, а кто нет. Выражения мои были, разумеется, непечатные.

Зимянин был около хаты и слушал всю эту перепалку. Ворвался разъяренный:

— Как разговариваешь со старшими, мальчишка! Стать смирно!

Я подтянулся, насупился, молчу.

— Как смеешь возражать в таком тоне заместителю командира соединения?

— А как он смеет называть нас трусами? Мы вырвались из пекла, у нас обоз с ранеными. Патроны на исходе, а он посылает на штурм гарнизона. Не поведем людей на верную гибель. Можете меня расстрелять, но я свой приказ не отменю. И если уж на то пошло, то у нас свой командир соединения. Бельскому не подчинюсь.

Зимянину был в диковинку такой партизанский разговор. Он не знал наших взаимоотношений, но интуитивно понял: тут что-то не так. И посоветовал минчанам их приказ отменить».

В отряде, которым командовал легендарный партизан Роман Наумович Мачульский, с Зимяниным приключилась беда. От неожиданной острой боли он потерял сознание, а очнувшись, увидел над собой озадаченное лицо незнакомого юноши, который, недолго думая, заставил Зимянина выпить стакан медицинского спирта, после чего без промедления приступил к операции. Двадцатидвухлетний лекарь Николай Малиновский с помощью самых примитивных режущих инструментов, продезинфицировав их остатками спирта, искусно без всякого наркоза прооперировал Зимянина, у которого острый аппендицит уже перешел в воспаление брюшины… (Спустя 40 лет судьба вновь сведет М. В. Зимянина с главным хирургом Кремля, Героем Социалистического Труда, академиком Николаем Никодимовичем Малиновским, который поможет отцу оправиться от тяжелейшей травмы — перелома ребер при случайном падении.)

В начале октября 1941 года П. К. Пономаренко с Зимяниным были направлены на Брянский фронт, где в течение двух недель они пытались обеспечить организованный отход наших войск, едва не истребленных танками Гудериана.

После Брянского фронта член Военного совета 3-й Ударной армии Пономаренко командировал старшего батальонного комиссара Михаила Зимянина в район Ржева и Великих Лук, где шли долгие кровопролитные сражения, «для выполнения специального задания по сбору данных о противнике и по вопросам связи с партизанскими отрядами». Здесь, в болотах и лесах, создавались так называемые окна, через которые налаживалась связь с белорусскими партизанами, доставлялись боеприпасы, другое военное снаряжение, продукты питания, медикаменты.

Осенью 1942 года издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» выпустило 30-тысячным тиражом брошюру М. В. Зимянина «Молодежь Белоруссии борется», которую и сегодня нельзя читать без волнения: «Испепелены многие города и села Белоруссии, замучены многие тысячи ее верных сыновей и дочерей, преданы поруганию и мучениям наши матери, сестры и дети, но белорусский народ не покорился врагу и никогда не станет его рабом». С болью и гневом повествуя о чудовищных злодеяниях гитлеровских оккупантов, автор приводит запоминающиеся примеры массового героизма юных народных мстителей, «презирающих смерть во имя победы, полных неукротимой ненависти к врагу». «Бей же его сильнее, будь к нему еще злее и беспощаднее, славная белорусская молодежь», — призывал руководитель комсомола Белоруссии.

Рассказывая о совместной работе в Минско-Полесской партизанской зоне, К. Т. Мазуров утверждал, что работа М. В. Зимянина «принесла большую пользу» не только ему, но также партийным и партизанским руководителям.

Только за пять первых месяцев 1943 года руководитель белорусских комсомольцев, ближайший сотрудник начальника Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко, Михаил Зимянин побывал в отрядах Минской, Полесской, Гомельской, Пинской областей.

За работу в Минско-Полесской партизанской зоне он был удостоен высшей награды страны — ордена Ленина.

* * *

Как известно, Центральный штаб партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования был создан только 30 мая 1942 года. По решению И. В. Сталина штаб возглавил П. К. Пономаренко. Известно также, что первый секретарь ЦК коммунистов Украины Н. С. Хрущев предлагал на этот пост своего ставленника — руководителя украинского НКВД некоего Сергиенко.

Годом позже Сталин намеревался переместить Пономаренко на Украину вместо Хрущева, которому удалось сохранить свой пост только благодаря энергичному заступничеству Берия, Маленкова и Булганина, с мнением которых Сталин тогда считался. «Заступники» же не без оснований рассматривали Пономаренко как политического противника, более опасного для них, чем простоватый, как им тогда представлялось, Никита Сергеевич.

Соперничество между Пономаренко и Хрущевым началось в 1939 году, когда после завершения военной кампании в Польше белорусский руководитель сумел отстоять перед Сталиным свой вариант западной части белорусско-украинской границы. Хрущева же вождь высмеял за представленную в качестве довода, по выражению Сталина, «петлюровскую карту», согласно которой ряд районов Белоруссии, в том числе города Брест, Пружаны, Пинск, Лунинец, большая часть Беловежской пущи, отходил Украине. Вместе с тем белорусы, понимая желание соседей получить лесные территории, которых так не доставало Украине, поделились с украинцами Камень-Каширским районом.

Жесткие споры Хрущева с Пономаренко не затихали и в военные годы. Как правило, Сталин принимал сторону Пономаренко. Так, на одном из совещаний в Кремле Хрущев выступил с инициативой создания крупных семитысячных партизанских бригад. Пономаренко же утверждал, что отряды должны быть небольшими по численности и поэтому более мобильными и маневренными. Многотысячные, базирующиеся во вражеском тылу соединения должны были снабжаться за счет и без того разоренного оккупантами населения. Рано или поздно ситуация, когда обирали бы и «свои» — партизаны, и «чужие» — оккупанты, вызвала бы взрыв людского негодования, направленного не только против немцев, но и против партизан. Понимая это, Сталин предложение Хрущева отверг.

Однажды, выслушав доводы разгоряченных очередным спором Никиты Сергеевича и Пантелеймона Кондратьевича, вождь с усмешкой заключил: «Вот если бы к энергии Хрущева да голову Пономаренко!» Легко представить, какие чувства при этом испытывал болезненно самолюбивый Хрущев…

Конечно, сюжеты взаимоотношений высокопоставленных деятелей принадлежали к особо хранимым тайнам «кремлевского двора». Сталин жестко пресекал любые обсуждения высшей кадровой политики за стенами своего кабинета. Видимо, поэтому у многих партийных чиновников, работавших в сталинские годы, на всю жизнь осталась маниакальная боязнь оказаться услышанными, а точнее подслушанными в самое неподходящее время.

По каким-то одному ему ведомым причинам Сталин потворствовал усилению неприязни Хрущева к Пономаренко. Иначе чем объяснить, к примеру, вызов Пономаренко в сталинский кабинет в тот момент, когда перед вождем на коленях стоял Никита Сергеевич. Об этом эпизоде, относящемся к 1943 году, Пантелеймон Кондратьевич поведал спустя много лет своему помощнику В. М. Николаеву. По версии Пономаренко, Хрущев умолял Сталина сохранить жизнь сыну Леониду, военному летчику, перешедшему на сторону врага, а затем захваченному партизанами, но получил отказ. Вспомним, что вождь не пощадил и собственного сына Якова, который одно время находился в фашистском концлагере на территории Белоруссии. Разрабатывался даже план освобождения Якова силами тринадцатой партизанской бригады, но Сталин об этом и слышать не хотел.

По свидетельству Николаева, Пономаренко и сам был не всегда безупречно вежлив по отношению к Хрущеву. «В годы войны, как известно, Пантелеймон Кондратьевич возглавлял Центральный штаб партизанского движения, — вспоминает Николаев, — а Хрущев был членом штаба. Как-то раз он заставил ждать Никиту Сергеевича в приемной своего кабинета почти два часа… Таких вещей злопамятный Никита никому не прощал».

В октябре 1952 года вместе с другими членами белорусской делегации на XIX съезде КПСС Зимянин был официально представлен Сталину. Именно тогда отец обратил внимание на сталинскую манеру разговаривать с людьми. Сталин имел обыкновение беседовать, опустив голову, лишь изредка бросая на собеседника острый взгляд прищуренных глаз. Отец утверждал, что такая манера Сталина объяснялась просто: его глаза заметно косили. Говорил вождь четко, размеренно, но тихо, как бы себе в усы, и поэтому от слушателей требовалось особое внимание, чтобы не пропустить ни одного слова. Ни на съезде, ни на последующем пленуме Центрального Комитета, в ходе которого состоялось знаменитое двухчасовое выступление Сталина, ставшее его своеобразным политическим завещанием, отец не заметил даже подобия улыбки на сталинском лице.

Впервые избранный членом ЦК КПСС, Зимянин даже представить себе не мог, что сразу по окончании съезда начнется скрытая подготовка к основательному реформированию государственных и партийных структур.

На XIX съезде партии в октябре 1952 года П. К. Пономаренко ввели в состав Президиума ЦК КПСС, расширенного по указанию Сталина до 25 человек. Оставаясь одним из ведущих секретарей Центрального Комитета, ответственным за вопросы государственного планирования, финансов, торговли и транспорта, Пономаренко также занимал пост министра заготовок СССР. Этой его работе также уделялось особое значение вследствие необходимости рационального сохранения и распределения продукции сельского хозяйства.

Поднаторевшая в кремлевских интригах «старая гвардия», а ее позиции после съезда значительно ослабли (Сталин отдалил Молотова, Микояна и Ворошилова), настороженно следила за усилением позиций сталинских выдвиженцев — Н. А. Михайлова, В. А. Малышева, М. Г. Первухина, М. З. Сабурова и П. К. Пономаренко, который продолжал пользоваться особым расположением вождя. Характерно, что теперь, явно по воле Сталина, в руководящих органах партии значительное число составляли так называемые хозяйственные работники и представители научно-технической интеллигенции. Две трети президиума — люди с высшим образованием, в том числе три доктора наук, чего никогда не было за всю историю партии.

В декабре 1952 года И. В. Сталин распорядился ознакомить членов Президиума ЦК КПСС с проектом документа о назначении П. К. Пономаренко Председателем Совета Министров СССР. Выдвинув Пономаренко на ключевой государственный пост, который сам Сталин занимал с мая 1941 года, вождь окончательно определил своего преемника.

К началу 1953 года проект этого документа был завизирован всеми членами Президиума ЦК КПСС, за исключением Л. П. Берии, Н. С. Хрущева, Г. М. Маленкова и Н. А. Булганина.

Отец не знал о существовании подобного проекта, но говорил мне, что чувствовал приближение существенных перемен и в партии, и в стране. В кругу связанных в недавнем прошлом комсомольской работой близких отцовских друзей вполголоса обсуждались возможные намерения Сталина «основательно перетряхнуть» партийную номенклатуру, отстранить ее от власти, то есть лишить ЦК КПСС возможности управлять государством, упразднив сам аппарат. Поговаривали также и о том, что роль лишенных управленческой власти коммунистов будет сведена лишь к идеологической и кадровой работе на местах.

Сегодня опубликовано много свидетельств, подтверждающих решимость Сталина передать всю полноту власти в стране Совету Министров СССР, который должен был возглавить П. К. Пономаренко. Сталин собирался вновь поставить вопрос о своей отставке с поста главы правительства, который он поднимал на Октябрьском Пленуме ЦК, ссылаясь на старость и болезни.

Известно также, что этот документ и другие сталинские планы намечалось обсудить 3 марта 1953 года на заседании Президиума Верховного Совета СССР, а в десятых числах марта уже на Пленуме ЦК КПСС принять соответствующие решения. Это подтверждает бывший Председатель Верховного Совета СССР А. И. Лукьянов, который в одном из интервью заявил, что ему доводилось слышать об этом документе от «доверенных людей».

Внезапная болезнь Сталина и его кончина 5 марта 1953 года вызвали вспышку борьбы за власть. Согласно официальному сообщению, вождь умер в 21 час 50 минут. А в 20 часов, еще при живом Сталине, его «верные соратники» Хрущев, Маленков и Берия уже созвали совместное заседание Пленума ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета, которое продолжалось около сорока минут. «Страна не может терпеть ни одного часа перебоя в руководстве», — заявил Маленков, которого, по предложению Берии, срочно назначили Председателем Совета Министров СССР.

«Иосиф Виссарионович Сталин умер насильственной смертью! — объявил в 2012 году Михаил Никифорович Полторанин, вице-премьер правительства России в 1990–1993 годах, возглавлявший межведомственную комиссию по рассекречиванию документов КПСС.

Близкий сподвижник Сталина Лазарь Моисеевич Каганович, когда к нему приехал в 1981 году из Америки племянник Стюарт Коган, слышал от него, как убивали Сталина. У Лазаря была племянница врач Роза в кремлевской больнице, которая дала вождю таблетку — эквивалент сегодняшней „Тромбо Асс“ для разжижения крови. А при изменении состава она становится ядом. Потом были заявления многих деятелей, в том числе и руководителя Албании Энвера Ходжи.

Убийство Сталина — это была спецоперация, к которой долго готовились. Многих людей из окружения вождя убрали, например, Поскребышева, Власика, умер от отравления комендант Кремля. Берия заменил начальника ЛЕЧСАНУПРА, который непосредственно отвечал за лекарства. Когда Иосифу Виссарионовичу стало плохо, 28 февраля 1953 года созвали консилиум. После того как взяли анализ крови и мочи, выявили значительное увеличение печени, что явно указывало на отравление (число лейкоцитов было увеличено в четыре раза). Позже началась кровавая рвота, и цвет кожи изменился на ярко-розовый с синюшными оттенками.

А ведь он всегда был здоровым мужиком, единственное, что у него было: начальная стадия гипертонии, ревматизм в коленках и ничего больше. А тут такие симптомы! В своей записке профессор Русаков, который принимал участие во вскрытии тела, писал новому начальнику ЛЕЧСАНУПРА о том, что Сталин отравлен цианидами и, очевидно, синильной кислотой. Через три дня профессор Русаков скончался… Заявление Русакова я лично держал в руках!»

Проект сталинской записки был отвергнут теми, в чьи руки перешла власть. С приходом к руководству партии Н. С. Хрущева этот документ исчез.

Пономаренко был освобожден от обязанностей секретаря ЦК КПСС, переведен из членов Президиума ЦК в кандидаты и назначен руководителем Министерства культуры СССР, учреждения, которое впервые создавалось в нашей стране.

Неприязненное отношение к Пономаренко мстительный Хрущев вскоре распространит на сослуживцев и друзей Пантелеймона Кондратьевича. В хрущевский «черный список» будет занесен и Михаил Васильевич Зимянин.

* * *

25 июня 1953 года в Минске М. В. Зимянин выступал перед участниками Пленума ЦК Компартии Белоруссии. Впервые за всю историю своих пленумов и съездов белорусские коммунисты с удивлением слушали директивный доклад на родном языке. Еще больше удивило их содержание доклада.

Как следовало из выступления Зимянина, Центральный Комитет КПСС выражал обеспокоенность по поводу того, что белорусское руководство не поняло поставленных перед ним задач по выдвижению национальных кадров на работу в партийные и советские учреждения. Приведенные докладчиком примеры показывали, что в аппарате партийных органов кадры коренной национальности составляли всего 62,2 %. Так, в системе республиканского Министерства внутренних дел из 173 начальников районных отделов только 33 были белорусами.

Зимянин назвал ненормальным явлением ведение делопроизводства в партийных и советских органах республики только на русском языке, крайне малые тиражи книг, журналов и газет на белорусском языке, который фактически превратился в предметную дисциплину в большинстве школ и высших учебных заведений.

«Говорить с народом нужно на его родном языке!» — провозгласил М. В. Зимянин, вызвав дружное одобрение земляков. Правда, докладчик тотчас разъяснил, что его призыв не сводится к требованию говорить в Белоруссии только по-белорусски. Ведь среди населения республики тысячи русских, украинцев, евреев, представителей других национальностей, которые имеют полное право говорить на своих родных языках. Точно так же более активное продвижение национальных кадров на руководящие посты не означает огульной замены работников небелорусской национальности.

— За годы работы в Белоруссии, — отметил М. В. Зимянин, — многие русские товарищи и работники других национальностей изучили белорусский язык, культуру, обычаи белорусского народа. Те же, кто не придавал до сих пор необходимого значения изучению белорусского языка, должны выправить это. Изучение белорусского языка не явится особенной трудностью, ибо он чрезвычайно близок языку старшего брата — великого русского народа.

А вот следующая фраза породила впоследствии немало кривотолков и послужила поводом для обвинения М. В. Зимянина в национализме. Этим не преминут позднее воспользоваться сторонники отчуждения Белоруссии от России, причислив Зимянина к своим единомышленникам.

— Ну а те, — сказал Михаил Васильевич, — кто посчитает более целесообразным перейти в условия, где для них будут возможности работать на родном языке, — заявил Зимянин, — пусть обращаются в партийные органы, где они получат возможность перевестись на работу в соответствующие республики и области.

Зимянин завершил выступление сталинскими словами: «Партия посчитала необходимым помочь возрожденным нациям нашей страны стать на ноги во весь рост, оживить и развить свою национальную культуру, развернуть школы, театры и другие культурные учреждения на родном языке, национализовать, то есть сделать национальными по составу, партийный, профсоюзный, кооперативный, государственный, хозяйственный аппараты, выращивать свои национальные партийные и советские кадры и обуздать все те элементы — правда, немногочисленные, — которые пытаются тормозить подобную политику партии».

В итоге двухдневных прений все положения основного доклада получили единодушную поддержку, а кадровая рекомендация ЦК КПСС, означавшая замену русского Н. С. Патоличева белорусом М. В. Зимяниным на посту первого секретаря ЦК Компартии Белоруссии, столь же дружно одобрена.

Вечером 26 июня Зимянину позвонил Г. М. Маленков. Поинтересовавшись, как проходит Пленум, он вдруг спросил: «А может быть оставить Патоличева в Белоруссии? Не трогать его? Что Вы думаете?»

— Раз есть у вас такое предложение, перечить не буду, — просто ответил Зимянин и неожиданно для себя добавил. — Сами знаете, я сюда не рвался.

— Ну, хорошо, дадим такую рекомендацию ЦК участникам Пленума, а они пусть проголосуют и решат. Поручаем сказать об этом Вам.

О дальнейших событиях Михаил Васильевич рассказывал следующее.

«Возвращаюсь в зал заседаний, выхожу на трибуну: „Товарищи! Звонили из Москвы…“

Мне и невдомек было знать, что в этот день — 26 июня — арестовали Берию. Об этом Хрущев уже сообщил Патоличеву, а тот, естественно, никому ни слова. Не зная всей подоплеки, продолжаю: „В Москве есть мнение: с учетом хода Пленума оставить товарища Патоличева на посту первого секретаря. Давайте решим“.

До этого обсуждение шло достаточно оживленно: звучали выступления и с критикой, и с добрыми словами. Теперь же итоги дебатов были фактически предрешены. Проголосовали, естественно, за то, чтобы „просить Президиум ЦК КПСС пересмотреть постановление ЦК КПСС от 12 июня с.г. в отношении тов. Патоличева Николая Семеновича и оставить его первым секретарем ЦК КПБ“.

Объявили перерыв. Я позвонил Маленкову. „Хорошо, — сказал тот. — Позднее мы Вас информируем о нашем решении“.

Доложил участникам о том, что Кремль дал „добро“ и передал председательство на Пленуме Патоличеву, а тот сразу на трибуну выступать: „Товарищи, ЦК поддерживает наше решение! У ЦК также есть мнение о назначении товарища Зимянина Председателем Совета Министров БССР, а товарища Клещева, занимавшего этот пост, отправить на партийную учебу. Нет возражений? Нет!“

Поздно вечером захожу к Патоличеву. Поздравил его, а потом спрашиваю: „Будьте добры, скажите, говорили ли Вы с Хрущевым? Что означают подобные повороты?“

— А разве ты не знаешь? Берия арестован. В этом весь вопрос!

— Николай Семенович, будем считать наш разговор законченным. Желаю Вам успехов, а сам, с Вашего разрешения, завтра уезжаю в Москву. Надеюсь, что здесь я с Вами больше не встречусь.

Повернулся и ушел.

В секретариате Н. С. Хрущева попросил меня принять. Через три дня он меня принял: „Это еще что такое? Почему тут появился?“

— Так уж получилось. Не складывается…

— Вы очень легкомысленно относитесь к решениям ЦК: то туда, то сюда!

— Никита Сергеевич, а Вы меня спрашивали, когда направляли туда, а потом отменяли свое решение? Поинтересовались, согласен ли я работать Предсовмина Белоруссии? Прошу доложить Центральному Комитету о моей просьбе: разрешить мне вернуться в Москву.

Через два дня вызвали на заседание Президиума ЦК — Маленков, Хрущев, Молотов, Ворошилов.

— Товарищ Зимянин, мы считаем, что Вы честно выполнили решение ЦК по Белоруссии, — сказал В. М. Молотов. — К Вам претензий нет. И все-таки, почему Вы хотите оттуда уехать?

Я постарался не вдаваться в подробности.

— Видите ли, товарищ Молотов, обстановка складывается так, что мы с Патоличевым будем напоминать двух медведей в одной берлоге. Прошу избавить меня от этого.

— А Вы, собственно, чего хотите? — прозвучал после короткой паузы вопрос.

— Здесь присутствует Вячеслав Михайлович… Если не будет возражений, хотел бы работать в МИДе.

Неожиданно меня поддержал Н. С. Хрущев.

— А действительно. Вячеслав Михайлович, как Вы смотрите на это предложение?

— Пожалуйста, хоть завтра, — ответил Молотов. — Он для нашей компании подходит. Пусть возвращается».

* * *

В. М. Молотов поддержал Зимянина, упомянув его как «хорошего товарища» на июльском Пленуме ЦК КПСС, участники которого в течение шести дней осуждали «преступные антипартийные и антигосударственные действия Берии и его приспешников».

А ведь к таким приспешникам мог быть причислен и М. В. Зимянин. Н. С. Хрущев в своих «Воспоминаниях», изданных впервые на Западе в начале 1970-х годов, уверял, что линия на выдвижение национальных кадров в руководстве союзных республик «всегда была налицо в партии. Но он (Берия. — В.З.) поставил этот вопрос под резким углом антирусской направленности в выращивании, выдвижении и подборе кадров. Он хотел сплотить националов и объединить их против русских. Всегда все враги Коммунистической партии рассчитывали на межнациональную борьбу, и Берия тоже начал с этого.»

Смертельно опасное испытание выпало тогда на долю Михаила Васильевича Зимянина. Было ему в пятьдесят третьем году всего тридцать девять лет. Угодил он, сам того не желая, в жернова большой политики, коварной и безжалостной. Но устоял, не поступился ни честью, ни достоинством и, как покажут все последующие прожитые им годы, сохранил свое доброе имя.

Правда, навсегда останутся в его душе горький осадок, обида на старых товарищей, которые тогда предпочли отойти в сторону. Слепое подчинение партийной дисциплине? Боязнь навредить себе? Никогда он не позволял себе высказывать в их адрес слов осуждения. Уже смертельно больной, он, вопреки запретам врачей и близких, нашел в себе силы, чтобы студеным декабрьским днем проводить в последний путь земляка и боевого друга, поддержки которого ему так не хватало в далеком пятьдесят третьем…

Лишь в начале 1990-х годов Михаил Васильевич в беседе с белорусским журналистом согласился поговорить о событиях почти полувековой давности.

То, что произошло с ним в пятьдесят третьем, он во многом объяснял ненавистью Хрущева к П. К. Пономаренко и его окружению.

«При аресте Берии в его записной книжке среди прочих обнаружили запись: „Патоличева снять, Зимянина назначить“. Эту запись потом долго припоминали.

Направляя меня в Минск, за две недели до ареста Берии, Хрущев уже все решил. Об этом мне позднее говорил один из его помощников.

Перед поездкой Никита Сергеевич давал мне такие наставления: „Деликатно проконсультируйтесь у осведомленных людей, как там в Минске, какие ошибки допущены руководством, как их лучше исправить. Используйте эти две недели для того, чтобы подготовить Пленум надлежащим образом. Вам же его вести“. Думаю, что, нацеливая меня на проведение „консультаций“ с белорусами, Хрущев хотел потянуть время, чтобы я до расправы с Берией не успел сменить Патоличева. А с Патоличевым Никиту Сергеевича Хрущева связывали теплые воспоминания о совместной работе на Украине и борьбе с Л. М. Кагановичем. Хрущеву, конечно же, хотелось меня проверить, ведь я был воспитанником ненавистного ему Пономаренко. А то и подловить меня на возможных интригах в борьбе за власть.

Предстояла задуманная еще при Сталине замена русских руководителей партийных организаций Украины и Белоруссии на представителей коренных национальностей. Кстати, на Украине новым руководителем стал человек Хрущева — Алексей Илларионович Кириченко.

Я же ни о чем ином не думал, кроме одного — успешно выполнить директивы Центрального Комитета. Разумеется, позволь я себе хотя бы на мгновение проявить пренебрежительное отношение к Патоличеву или выразить стремление удержать власть, все могло завершиться по-другому.

Да, в финальной истории с Берией Хрущев вел себя мужественно, он рисковал жизнью, и я ценю его за это. Но со мной он вел бесчестную игру. Спасла меня тогда, да и спасает теперь наука моего учителя Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко: „Живи по совести!“»

М. В. Зимянин к В. М. Молотову сохранил благодарное и уважительное отношение. Летом 1956 года, когда Молотова снимали с должности министра иностранных дел, Зимянина, как заведующего отделом и члена Коллегии МИДа, вызвали на заседание московского партийного актива, с расчетом на то, что он выступит с осуждением политических ошибок своего бывшего руководителя. Михаил Васильевич ограничился критикой позиции Молотова по югославскому вопросу. Молотов считал Югославию буржуазной страной и соглашался на восстановление прерванных Сталиным советско-югославских отношений только по государственной линии. Зимянин подчеркнул, что он неоднократно выражал несогласие с такой позицией министра, ведущей к ослаблению влияния Советского Союза на Балканах.

Выступление М. В. Зимянина вызвало раздражение у руководителя московской партийной организации Екатерины Алексеевны Фурцевой: «Могли бы и больше сказать!»

Михаил Васильевич промолчал, хотя он был далек от того, чтобы идеализировать Молотова, зная много примеров его грубого, черствого и даже жестокого отношения к людям. Этим Вячеслав Михайлович разительно отличался от П. К. Пономаренко, который в послевоенные годы наказывал Зимянину, тогда секретарю ЦК Компартии Белоруссии по кадрам, занимавшемуся проверкой личного состава партийных и государственных органов республики: «Смотри, Миша, не губи людей!»

При встречах с Н. С. Патоличевым Зимянин держался предельно вежливо, но всегда соблюдал дистанцию и всячески избегал какого бы то ни было неофициального общения. Не скрывал своей антипатии к Зимянину и Патоличев. Хорошо знавший обоих журналист из «Правды» недоумевал: «Два умнейших человека так и остались непримиримыми, не смогли перешагнуть через личную неприязнь, глубоко засевшую в их сознании».

Михаил Васильевич считал Н. С. Патоличева «очень опытным партийным работником», но вместе с тем отмечал его «откровенную самовлюбленность, стремление к авторитарному стилю руководства». «Особенно настораживала его хитрость. Он был явно не из тех, кто говорил прямо. В 1950–1953 годах я работал с ним с определенной оглядкой, хотя в целом наши отношения были в пределах нормы».

Патоличев руководил партийной организацией Белоруссии до 1956 года, пока Хрущев не распорядился перевести его в МИД СССР на должность заместителя министра. Еще через год он был назначен министром внешней торговли СССР.

Правительство Белоруссии возглавил после отказа Зимянина Кирилл Трофимович Мазуров. В 1956 году он сменил Патоличева на посту первого секретаря ЦК КПБ.

А в жизни Михаила Васильевича Зимянина начался «дипломатический период». Он вернулся в Четвертый Европейский отдел, руководство которым после его отъезда в Минск было поручено Ю. В. Андропову.

Они знали друг друга с довоенной поры. Оба работали в комсомоле, возглавляли молодежные организации Белоруссии и Карело-Финской ССР. В войну встречались в Москве в Центральном штабе партизанского движения у П. К. Пономаренко. До 1953 года состояли в высшем партийном руководстве своих республик. Почти одновременно «погорельцами», как шутил Михаил Васильевич, пришли к Молотову в МИД. Зимянину доводилось слышать о том, что Андропову, едва ли не единственному из руководителей Карелии, чудом удалось избежать ареста в связи с «ленинградским делом». Оценивая деликатность Юрия Владимировича, не докучавшего расспросами о минской поездке, Зимянин также избегал вопросов о карельском периоде жизни Андропова. Хотя у него вызывало недоумение отсутствие боевых наград у человека с партизанским прошлым, который к тому же как-то обмолвился, что занимался подготовкой и заброской диверсионных групп за линию фронта.

Спустя многие годы секретаря ЦК КПСС Михаила Васильевича Зимянина неприятно удивит жесткость Генерального секретаря партии Ю. В. Андропова при обсуждении на одном из совещаний в Центральном Комитете вопроса о рукописи книги П. К. Пономаренко «Всенародная борьба в тылу немецко-фашистских захватчиков. 1941–1944 гг.» Резко возражая против ее опубликования, Андропов ссылался на мнение специалистов по диверсионному делу. К их числу он ненавязчиво причислил и себя. Мол, в книге описаны методы и приемы партизанской борьбы, которыми могут воспользоваться современные террористы. Зимянину же, внимательно прочитавшему рукопись, виделась более весомая причина возражений Генерального: на ее страницах ни разу не упоминалось имя Андропова.

С большим трудом Михаилу Васильевичу удалось добиться издания труда Пономаренко ограниченным тиражом с грифом «Для служебного пользования». Он успел вручить книгу автору, и это скрасило последние дни жизни Пантелеймона Кондратьевича.

А тогда в сентябре 1953 года, передавая дела Зимянину, Андропов не скрывал облегчения: «Миша, это не отдел, а сумасшедший дом. Ни сна, ни покоя!»

Работали в МИДе помногу и подолгу, нередко заканчивая далеко за полночь. Оперативный отдел, к руководству которым приступил М. В. Зимянин, занимался проблемами отношений Советского Союза с восемью социалистическими европейскими странами и Грецией.

Изменения во внутриполитической жизни Советской страны после кончины И. В. Сталина неизбежно влекли за собой определенный пересмотр внешнеполитического курса. Мидовцы упорно искали развязки конфликтных ситуаций, порожденных «холодной войной», в отношениях с капиталистическими странами, участвовали в разработке новой внешнеполитической стратегии, которая в середине 1950-х годов получит свое выражение в «принципах мирного сосуществования». Не менее напряженно и кропотливо велась работа по налаживанию политического, экономического, военного сотрудничества с теми европейскими и азиатскими государствами, в которых победили народно-демократические революции. С укреплением военного механизма Варшавского Договора и совершенствованием Совета Экономической Взаимопомощи формировалось новое геополитическое образование — мировая социалистическая система.

Зимянин знал, что Андропова намечают направить советником в посольство СССР в Венгрии с прицелом на более высокую должность. Жаль было расставаться. Каждодневная напряженная работа в отделе сблизила их. Они понимали друг друга с полуслова. Умный, воспитанный, внешне всегда доброжелательный — таким запомнился Михаилу Васильевичу Юрий Владимирович.

Андропов уехал в Венгрию советником и уже через год возглавил советское посольство. На его долю выпали трагические события осени 1956 года, которые в советские времена именовались «контрреволюционным мятежом», а в современной Венгрии названы «венгерской революцией». В декабре из-за инфаркта 42-летний Андропов был отправлен поездом в Москву.

А Хрущев продолжал сводить счеты с Пономаренко. На очередном партийном съезде Пантелеймона Кондратьевича вывели из состава кандидатов в члены Президиума ЦК и отправили послом сначала в Польшу, а затем в Индию. Зимянина в 1956 году «разжаловали» из членов ЦК в члены Ревизионной комиссии и услали подальше от Москвы послом в Демократическую Республику Вьетнам, одержавшую победу в войне с французскими колонизаторами.

Вскоре после приезда в Ханой советский посол на основе информации, собранной дипломатами посольства и полученной по каналам военной и политической разведок, подготовил и направил в Москву шифротелеграмму. В ней сообщалось о том, что в результате деятельности направленных из Китая советников и находившихся под их влиянием некоторых членов вьетнамского руководства страна находится на грани гражданской войны. Кампания по «упорядочению» состава правящей Партии трудящихся Вьетнама и ускоренно проводимая по китайским рецептам аграрная реформа привели к массовым репрессиям. В тюрьмах и лагерях оказались десятки тысяч «направленных на перевоспитание» вьетнамцев, среди которых было немало коммунистов.

Прочитав подготовленную Зимяниным телеграмму, Хрущев пришел в ярость: «Что за ерунду пишет этот мальчишка?!» Находившемуся с официальным визитом в Индии А. И. Микояну было дано указание посетить Ханой и разобраться в ситуации на месте.

Микоян прилетел во Вьетнам. Как вспоминал М. В. Зимянин, «был спор, даже ругань», но послу удалось доказать свою правоту в оценке ситуации. После переговоров с А. И. Микояном Председатель Компартии ДРВ Хо Ши Мин, по выражению Зимянина, «заблокированный реформаторами», настоял на прибытии в Ханой одного из китайских лидеров, члена Политбюро ЦК Компартии Китая Чень Юня, ведавшего экономическими вопросами. В результате двухдневных дискуссий с участием советских представителей была достигнута договоренность об отзыве китайских инструкторов. На срочно созванном Пленуме был избран новый Генеральный секретарь Партии трудящихся Вьетнама Ле Зуан, до этого работавший в подполье в Южном Вьетнаме. Аграрную реформу приостановили до «ликвидации перегибов». Были прекращены репрессии, затронувшие каждого второго коммуниста. Освобождены из заключения безвинно осужденные.

Хо Ши Мин высоко оценил поддержку советской стороны в сложной для него ситуации. К послу он относился с особым расположением, часто приглашал в свою резиденцию, советовался, откровенно говорил о наболевшем, расспрашивал о белорусских партизанах, вспоминал о своей работе в Коминтерне. Зимянин испытывал к Хо Ши Мину огромное уважение, почитая его как одного из самых выдающихся политических деятелей современности. Чем-то они даже были похожи внешне: оба малорослые, худощавые, подтянутые, приветливо улыбающиеся.

Через многие годы вьетнамские друзья отметят с Михаилом Васильевичем его 70-летие, наградив Орденом Хо Ши Мина за особые заслуги в деле укрепления советско-вьетнамской дружбы.

Хрущев был чрезвычайно обрадован тем, что советским дипломатам удалось помочь вьетнамцам в преодолении тяжелого политического кризиса. Авторитет и влияние СССР возросли не только во Вьетнаме, но и во всем регионе Юго-Восточной Азии. Напротив, позиции китайцев в ДРВ заметно ослабли.

После вьетнамского эпизода Хрущев изменил отношение к Зимянину. По возвращении в Москву в 1958 году Михаил Васильевич был назначен заведующим Дальневосточным отделом МИДа и вновь введен в Коллегию министерства.

Зимянин сопровождал Хрущева в поездке в Китай в 1959 году. Переговоры с Мао Цзэдуном и другими пекинскими лидерами Никита Сергеевич оценивал, как «дружеские, но безрезультатные». Работой Зимянина он остался доволен, о чем и сказал своим помощникам.

Руководитель Секретариата Н. С. Хрущева Григорий Трофимович Шуйский, помощники Хрущева Владимир Семенович Лебедев, Олег Александрович Трояновский относились к Михаилу Васильевичу с симпатией, ценили его за профессиональные, да и за человеческие качества — надежность и порядочность. Их дружеское участие помогло Зимянину выстоять в годы «опалы» и в определенной степени переломить настороженность к нему со стороны Хрущева.

Место посла в Чехословакии считалось в МИДе одним из наиболее престижных благодаря особому характеру советско-чехословацких связей как по государственной, так и по партийной линии. К началу 1960-х годов руководители Советского Союза рассматривали Чехословакию как наиболее верного и надежного союзника. «С Советским Союзом на вечные времена!» — эти слова Клемента Готвальда, первого коммунистического президента страны, стали главным лозунгом, надолго определившим ее политический курс.

По планам Хрущева, на пост посла в Праге, который прежде занимали такие профессиональные дипломаты, как В. А. Зорин и Н. П. Фирюбин, следовало подобрать крупного партийного работника, желательно с опытом дипломатической деятельности. Эту идею поддержали министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко и заведующий отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран Ю. В. Андропов, занявший этот пост после венгерских событий 1956 года. По их рекомендации, одобренной Хрущевым, Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Чехословакии был назначен в феврале 1960 года Михаил Васильевич Зимянин.

Он провел в Праге пять лет. С самого начала установил добрые отношения с президентом страны Антонином Новотным, с министром иностранных дел Вацлавом Давидом. Часто бывал в Братиславе, где обязательно встречался с Александром Степановичем, или Сашей, как любил называть себя в кругу русских друзей первый секретарь компартии Словакии Александр Дубчек.

Дубчек, который провел детские и юношеские годы в Советском Союзе, в совершенстве владел русским языком и в беседах с Михаилом Васильевичем обходился без переводчика. А беседы эти зачастую носили весьма доверительный характер. Дубчек не скрывал своей неприязни к Новотному, воплощавшему, по его мнению, наихудшие черты партийного функционера.

Зимянин знал, что президент платил Дубчеку той же монетой, считая словацкого лидера выскочкой, карьеристом, незаслуженно пользующимся расположением Кремля.

До поры до времени послу удавалось смягчать напряженность в отношениях между Новотным и Дубчеком. Зимянину приходилось часто защищать Дубчека от незаслуженных обвинений и надуманных претензий со стороны президента и его ближайшего окружения. Естественно, он регулярно информировал Москву обо всех перипетиях внешне благополучной политической жизни Чехословакии, о ее экономическом развитии, социальных проблемах и, не в последнюю очередь, о скрытом, но жестком противостоянии «просоветской» и «прозападной» группировок в высшем партийном и государственном руководстве.

Чехословацкая компартия, ее лидеры, докладывал в Москву Зимянин, все больше отгораживаются от реальной жизни и, следовательно, от народных масс. Чрезмерно бюрократизирован административный аппарат, что вызывает всеобщее недовольство. В стране с развитой промышленностью явно недооценивается научно-технический прогресс. Налицо серьезные трения в политических отношениях между чехами и словаками. Антонин Новотный, по мнению Зимянина, «человек политически честный, но недостаточно подготовленный и дальновидный», не желает замечать им же допущенные просчеты и ошибки, а иногда даже усугубляет их непродуманными административно-командными мерами.

Зимянин неоднократно говорил об этом с Новотным и отнюдь не всегда по поручению Москвы. Он с большой симпатией относился к братским славянским народам — чехам и словакам — и по мере возможностей искренне пытался им помочь.

Покидая Прагу в 1965 году, Зимянин поделился своими тревогами со сменявшим его на посту посла С. В. Червоненко: «Обстановка ухудшается!»

Антонин Новотный в силу своей ограниченности проигрывал сражение с усиливавшейся в партии оппозицией прозападного мелкобуржуазного толка. Неожиданную для него отставку Н. С. Хрущева в октябре 1964 года, которого искренне считал своим близким другом, Новотный воспринял как личное оскорбление, поскольку Хрущев был отстранен от власти через считанные дни после визита в Чехословакию.

В ходе первой же встречи в Москве с новыми советскими руководителями Л. И. Брежневым и А. Н. Косыгиным Новотный обвинил Зимянина в утаивании важной информации из Москвы и одновременно выразил сомнение в объективности передаваемых советским послом сообщений.

В такой довольно напряженной ситуации Л. И. Брежнев, будучи человеком азартным, решил рискнуть. Когда все аргументы в защиту советского посла в Праге, казалось, были исчерпаны, Брежнев прибег к довольно рискованному средству. «Пожалуйста, не горячитесь, товарищ Новотный, — миролюбиво сказал он. — Если Вы хотите, мы покажем Вам все шифротелеграммы Зимянина». Новотный смущенно отказался.

В данном случае, по-видимому, уместно напомнить о том, что зашифрованные телеграммы из посольств, содержащие, как правило, важнейшую и срочную информацию, всегда были и, думается, еще долго будут наиболее секретными и потому весьма тщательно оберегаемыми дипломатическими государственными документами.

Зимянин возвратился в Москву. Около полугода проработал в МИДе в качестве заместителя министра иностранных дел, а в сентябре 1965 года по предложению Л. И. Брежнева и главного идеолога партии М. А. Суслова был назначен на пост главного редактора центрального печатного органа КПСС, первой газеты страны — «Правды».

За политической обстановкой в Праге, с которой он свыкся за пять лет, Зимянин продолжал внимательно следить, с горечью и тревогой убеждаясь в том, что его худшие предчувствия сбываются. В Чехословакии наступали смутные времена.

В декабре 1967 года Брежнев в качестве Генерального секретаря ЦК КПСС посетил Прагу с официальным визитом. Вернувшись, он делился с ближайшим окружением своими впечатлениями от поездки:

— С первых минут, еще в аэропорту, почувствовал что-то не то. Первый секретарь Новотный жалуется на своих членов Президиума. Те норовят отозвать меня в сторонку, а то и напрашиваются на разговор чуть ли не ночью, кроют первого секретаря, который, мол, доведет дело совсем до ручки, если его не убрать. Ребята мои рассказывают, что и им со всех сторон шепчут всякое. Думаю: ну, заварушка тут у них начинается, и каждый тянет на свою сторону, завлекает в союзники. И зачем мне это? Говорю своим: «Готовьте самолет, завтра улетаем. Еще не хватало влипнуть в их внутреннюю склоку. Пусть сами разбираются. Пошли они к такой-то матери!»

Правда, поначалу Брежнев, уверовавший в действенность «личной дипломатии», предпринял попытку сблизить почти в открытую противоборствующие группировки, предотвратить политический кризис и сохранить Новотного, если не на партийном, то хотя бы на высшем государственном посту. В течение восемнадцати часов он без перерыва вел переговоры один на один со всеми наиболее влиятельными представителями чехословацкого руководства. Большинство собеседников требовали отставки Новотного, жаловались на его нетерпимость и самоуправство.

Помощник Брежнева А. М. Александров-Агентов в 1990-е годы вспоминал, как Александр Дубчек со слезами на глазах говорил Брежневу о том, что его, первого секретаря ЦК Компартии Словакии, много лет прожившего в СССР, Новотный отказался включить в состав делегации на празднование пятидесятой годовщины Октября в Москве.

Когда Брежнев спросил секретаря Президиума ЦК КПЧ Иржи Гендриха, считавшегося ближайшим другом Новотного, кого он видит на высших постах — партийном и государственном, Гендрих, не задумываясь, назвал себя. «Когда он вышел, — рассказывал Александров— Агентов, — Брежнев только покачал головой и сплюнул».

Брежнев покинул Прагу со словами: «Поступайте, как хотите!», которые и предрешили дальнейшее развитие событий в Чехословакии. В январе 1968 года партию возглавил Александр Дубчек, искренне веривший в идею социализма «с человеческим лицом». Через несколько месяцев Брежнев спросит Дубчека: «Если у вас социализм с человеческим лицом, то с каким же он у нас?»

Наступила «Пражская весна» с ее бурными дискуссиями по вопросам демократизации партии и страны, многочисленными митингами с требованиями очищения от тоталитарного прошлого, попытками проведения рыночных реформ, отменой цензуры и «либерализацией» средств массовой информации. Летом в Праге уже звучали призывы к выходу Чехословакии из Варшавского Договора. В газетах, по радио и телевидению обсуждались перспективы обретения статуса нейтральной страны и даже вступления в НАТО.

В конце июня 1968 года М. В. Зимянин посетил Прагу по поручению руководства ЦК КПСС «для дополнительного изучения ситуации». Его визит носил неофициальный характер.

Второго июля на заседании Политбюро Михаил Васильевич доложил о результатах своей поездки:

— Положение в Компартии Чехословакии очень острое и сложное. Партия, по существу, расколота. Решения Президиума не выполняются даже его членами. Гонение на активных, стоявших на правильных позициях партийных работников проводится с беспощадной силой. Более двухсот секретарей обкомов и горкомов оказались выброшенными на улицу без какого-либо материального обеспечения.

У меня был длительный и обстоятельный разговор с Дубчеком. Он весьма агрессивно отвечал на мои вопросы, касающиеся возможных мер по стабилизации обстановки в партии и стране. Отрицал, что в стране нагнетается антисоветизм. Я приглашал его приехать в Москву — поговорить, посоветоваться, но он не ответил на приглашение…

— Вы рисуете довольно мрачную картину, — в голосе Брежнева прозвучало недовольство. — Ну и что же нам делать, по вашему мнению?

После секундной паузы Зимянин ответил:

— Мы много говорим, совещаемся, но до сих пор не помогли здоровым силам в чехословацкой компартии выработать программу их борьбы против правых. Надо срочно созвать совещание братских партий и обсудить положение в Чехословакии.

Перечислив меры, которые следует предпринять в целях политического выхода из кризиса, Зимянин выступил против предложения оставить советские воинские части на территории Чехословакии после окончания маневров войск стран-участниц Варшавского Договора, на чем настаивали Н. В. Подгорный, А. Я. Пельше, П. Е. Шелест, Ю. В. Андропов.

В ходе обсуждения выступил А. А. Громыко, который заявил: «Теперь уже ясно, что нам не обойтись без вооруженного вмешательства». Министра иностранных дел поддержал А. Н. Косыгин.

Склонявшийся к политическим методам давления на чехословацкое руководство Брежнев осторожничал: «Нам важно четко уяснить сейчас, не ошибаемся ли мы в оценке событий в Чехословакии. От этого будут зависеть все наши меры». Своим приближенным Брежнев объявил, что в случае потери Чехословакии он оставит пост Генерального секретаря.

Длительные и сложные переговоры советских и чехословацких руководителей, в том числе беспрецедентная пятидневная встреча всех членов Политбюро ЦК КПСС и Президиума ЦК КПЧ в Чиерне-над-Тисой, совещания лидеров стран-участниц Варшавского Договора в Дрездене, Варшаве, в Братиславе не принесли желаемых результатов ни одной из сторон.

16 августа Дубчек сам позвонит Л. И. Брежневу и попросит ввести войска стран-участниц Организации Варшавского Договора. Валентин Фалин, который во время этих событий возглавлял 2-й Европейский (британский) отдел МИД СССР, свидетельствует:

«16 августа, то есть за четверо суток до нашего вторжения в ЧССР, Брежневу звонил Дубчек и просил ввести советские войска. Как бы чехи ни старались замолчать данный факт, запись телефонного разговора хранится в архиве».

В ночь с 20 на 21 августа 1968 года в Чехословакию вошли войска Советского Союза, Польши, ГДР, Болгарии и Венгрии.

Брежнев, Косыгин и Подгорный провели всю ночь в здании Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, заслушивая доклады военных о ходе операции.

В военно-техническом плане она была осуществлена безупречно. Неожиданно для разведок НАТО за считанные часы по воздуху и по суше в центр Европы были переброшены сотни тысяч солдат, без кровопролития захвачены аэродромы, другие важные военные объекты.

Советская Армия, как и войска союзников, имела строжайший приказ: «Огня по братскому чехословацкому народу не открывать!»

Надо отдать должное и чехословацким солдатам, которые, стиснув зубы, выполнили приказ президента Людвика Свободы и министра обороны М. Дзура, не оказывать сопротивления вторгшимся на их родину войскам.

Очевидцы, правда, говорят о том, что за несколько часов до начала операции министр обороны СССР А. А. Гречко позвонил Дзуру и по-свойски предупредил его: «Если с вашей стороны при нашем вступлении прозвучит хоть один выстрел, ответишь за это головой. Будешь висеть на первом дереве!»

Брежнев был удовлетворен тем, как завершилась «чехословацкая эпопея». По его убеждению, сравнительно недорогой ценой удалось отстоять высшие интересы СССР и всего социалистического содружества, сохранить стабильность в Европе.

Дубчек же оставался у власти до апреля 1969 года, постепенно сдавая свои позиции более лояльным к Москве деятелям. Из политического небытия он вернулся в конце 1980-х годов в результате «бархатной революции», возглавив Национальное собрание Чехословакии, но таких вершин популярности на родине и за рубежом, как во времена «пражской весны», уже не достигнет. Много толков породит его неожиданная и нелепая гибель в автокатастрофе.

Зимянину довелось еще не раз побывать в Чехословакии. Так, он прилетел в Прагу сразу после ее занятия советскими войсками, чтобы помочь «восстановить нормальную работу партийной печати». Здесь судьба снова свела его со старым боевым другом Кириллом Мазуровым, который под псевдонимом «генерал Трофимов» осуществлял по поручению Кремля политическое руководство операцией в Чехословакии.

Хотя обстановка в Праге августа 1968 года явно не располагала к сомнениям, Зимянин не мог не размышлять по поводу того, насколько были необходимы и правомерны предпринятые СССР и его верными союзниками действия по «защите завоеваний социализма в Чехословакии». Делиться своими мыслями было не с кем, да и незачем, и он доверил их дневнику, который с перерывами вел с начала 1950-х годов.

«Наше вмешательство, ввод советских войск — крупная принципиальная ошибка, — записал тогда в дневнике Зимянин. — Но происшедшее нельзя рассматривать изолированно, вне контекста многосторонних отношений внутри Варшавского Договора, во всем социалистическом лагере. Чехословакия тянется, как говорят железнодорожники, по направлению главного хода с запада на восток почти на тысячу километров, а с севера на юг — в четыре-пять раз короче. Чехословакия огибает Польшу и Восточную Германию, вплотную подходя к Германии Западной, с другой стороны — к Венгрии. Переход Чехословакии на антисоветские позиции с провозглашением политики нейтралитета, к чему вели ее поборники „социализма с человеческим лицом“, создавал опасность сокращения на сотни километров расстояния между Советским Союзом и его потенциальными противниками.

Такая прямая стратегическая угроза на фоне жесткого непрекращающегося противостояния двух систем стала решающим фактором при принятии военного решения. Политические мотивы, несмотря на всю их серьезность, оказались вторичными…»

Вернувшись к этой теме в 1990-е годы, Михаил Васильевич сделал такую запись: «Все-таки эта операция в политическом отношении была ошибочной. По своим методам она напоминала традиционные методы великих, в прошлом, колониальных держав, которые теперь претендуют на главенствующую роль в международных делах».

При чтении этих дневниковых записей вспомним о том, что Михаил Васильевич в 1968 году выступал за политическое урегулирование кризиса в советско-чехословацких отношениях и не поддерживал сторонников вооруженного вмешательства в дела Чехословакии.

* * *

У Зимянина была феноменальная память, цепкий взгляд. Перед ним за многие годы прошли сотни людей. Но и через год, и через пять, и через десять лет он мог по памяти восстановить все анкетные данные человека, если эта анкета когда-то уже лежала у него на столе.

Ему достаточно было в течение пяти минут просмотреть газетную страницу, и он уже мог обсуждать все, о чем там говорилось.

Без малого 11 лет, дольше любого своего предшественника, занимал пост главного редактора «Правды» Михаил Васильевич Зимянин. Работал истово с утра до ночи. Его стараниями газета стала выходить ежедневно на шести полосах.

Один из самых близких товарищей Зимянина, долгие годы — от «Правды» до ЦК — прослуживший с ним Борис Иванович Стукалин вспоминал:

«Мне необычайно повезло, что работать пришлось вместе с Михаилом Васильевичем Зимяниным, человеком кристальной чистоты, искренним, добрым и отзывчивым, непоколебимым в своих убеждениях. Для меня он был и остается воплощением всего лучшего, что есть в белорусском народе».

В одной из доверительных бесед при обсуждении позиции редакции газеты по вопросу о возможности предотвращения нового культа личности Зимянин сказал своему первому заместителю: «Вот что, Борис, давай условимся: пока нам доверено работать здесь, будем держаться до конца. Если „Правда“ дрогнет, прогнется под давлением политиканов — временщиков, подхалимов и карьеристов или сама не устоит перед соблазном угодить высокому начальству, плотина будет прорвана и все вернется на круги своя, да еще в самом худшем варианте. Будем служить не лицам, а делу — пусть это станет нашим девизом, если хочешь, клятвой, хотя, как ты знаешь, страшно не люблю громких слов».

Не раз и раньше мы говорили об опасности возрождения культа личности и ответственности «Правды», но впервые Михаил Васильевич высказывался на эту тему так резко и убежденно и как о своей глубоко личной позиции, о своем моральном долге. Всякий раз, когда некоторые авторы допускали в своих статьях и очерках неумеренно восторженные характеристики Л. И. Брежнева и других наших лидеров, Михаил Васильевич решительно правил такие места. По его примеру, это делали и другие правдисты. Какое-то время «Правда» оставалась неким островком партийной строгости, придерживаясь своей принципиальной линии. И это продолжалось до тех пор, пока ее позицию не расценили как прямой вызов высшему руководству.

«Не думаю, — заключает Б. И. Стукалин, — что кто— либо из предшественников Михаила Васильевича так много работал непосредственно над каждым номером, каждой статьей. Основные материалы для очередного номера он успевал прочитывать в машинописном варианте, затем после правки набора — в гранках и на контрольных оттисках полос. Если учесть, что „Правда“ выходила тогда ежедневно, а в каждом номере помещалось примерно шесть печатных листов, то можно себе представить, какой огромный объем работы ложился на главного редактора. И речь идет не только об ознакомлении с содержанием материалов, а чаще всего об их редактировании, иногда серьезных переделках.

Кроме работы над текущими номерами газеты Михвас, как его за глаза звали в редакции, проводил ежедневные заседания редколлегии, успевал поработать с отделами редакции, принимать авторов, посетителей, участвовать в различных собраниях, заседаниях и т. п. Надо иметь в виду также, что он был руководителем Союза журналистов СССР. Нагрузка прямо-таки немыслимая!»

«Я многим обязан ему по-человечески, — вспоминает работавший под началом Зимянина в 1960-е годы в газете „Правда“ Е. М. Примаков. — Например, хотя бы тем, что он категорически воспротивился уже подготовленной редакцией моей командировки на юг Аравии, в партизанский отряд в Дофаре, который вел вооруженную борьбу против англичан, все еще правивших в Адене. „Это слишком опасно, я дорожу тобой“, — такие слова Михаила Васильевича меня тронули до глубины души, хотя по-журналистски, ох, как хотелось дать материал в „Правду“ с места боев».

А вот иные по тону воспоминания под заголовком «Четвертая власть и четыре генсека», казалось бы, близкого к Зимянину Виктора Григорьевича Афанасьева, академика, многолетнего зимянинского заместителя по «Правде», преемника на посту главного редактора этой газеты.

Работа Афанасьева в «Правде» началась, как он пишет, «с довольно забавного эпизода». «Однажды в приемной меня остановил помощник главного редактора Попов. Он спросил: „Вы играете в шахматы?“ Ответил, что играю, и довольно сносно. И тут Попов перешел на шепот: „Не говорите главному, что вы шахматист, иначе он вас шахматами замучает“.

Зимянин действительно оказался заядлым шахматистом, он мог играть после рабочего дня хоть до самого утра. Играл слабовато, проигрыш переживал болезненно, быстро „заводился“ и сражался до тех пор, пока не выигрывал. И только после победы спокойно уезжал домой».

«Проигрывая, злился», — рассказывал о Зимянине один из ближайших сотрудников Горбачева Г. Х. Шахназаров. Члены советской делегации на международном съезде журналистов в Гаване за спиной своего руководителя М. В. Зимянина умоляли Шахназарова проиграть, «иначе он всем задаст жару». Шахназаров «проигрывал», а потом как-то на совещании на вопрос Зимянина, удавалось ли кому-нибудь выиграть у него, отвечал: «Где им, это только вы можете, хотя и нечасто».

Очевидец запечатлел один из характерных эпизодов рабочего дня главного редактора.

Раздается звонок телефона кремлевской связи — «вертушки». Зимянин снимает трубку:

— Слушаю, Леонид Ильич.

— Михаил Васильевич, мы с тобой договаривались о том, что ты покажешь мне статью по Китаю, а она уже опубликована, причем без учета моих замечаний. Как же так?

— Мне позвонил товарищ Суслов и сказал, что ее можно публиковать. Он знал о ваших замечаниях, и я понял, что все вопросы с Вами согласованы.

— В таком случае упрек снимаю, — заключает Брежнев.

Зимянин подходит к столу с широкой наклонной крышкой и показывает невольному свидетелю его разговора с Генеральным секретарем разложенные на столе газетные полосы:

— Эти гранки статьи по Китаю рассылались всем членам, кандидатам в члены Политбюро, секретарям ЦК КПСС. Статья вернулась с завизированными правками, причем правки сплошь и рядом исключают одна другую. От каждого руководителя получаем истину в последней инстанции, да еще с претензией на теоретические постулаты. Попробуй, сведи все это к общему знаменателю. С одной стороны, надо ухитриться не перессорить членов политического руководства, а с другой, не вызвать их обид на меня, на газету.

Сетует не без лукавства: «Эх, горек наш журналистский хлеб!»

Навестивший в Москве боевого товарища руководитель КГБ Узбекистана Э. Б. Норман вспоминает:

«Принял меня Зимянин тепло: „Садись, смотри, как делается газета“.

Около полуночи звонок по правительственному телефону. Зимянин говорит как-то нервно, но твердо:

— Не могу, Николай Викторович. Звоните сами в ЦК партии. Я этого не сделаю.

После телефонного разговора главный редактор „Правды“ в сердцах бросил:

— Надо же, не унимаются даже ночью.

— А что такое, Михаил Васильевич?

— Подгорный (тогда председатель Президиума Верховного Совета СССР) требует, чтобы в отчете о его встрече с избирателями написали „Президент СССР Подгорный“. Два раза за вечер объяснял его помощникам, что нет такой должности в СССР, в Конституции нет. Видишь, сам позвонил…»

Затем Зимянин подумал и позвонил Суслову. Объяснил тому суть звонка, получил соответствующий совет и продолжил работу над очередным номером «Правды».

* * *

В шестьдесят лет Михаил Васильевич Зимянин получил одну из высших наград государства — Золотую Звезду Героя Социалистического труда. Спустя полтора года был избран на один из высших постов в правящей Коммунистической партии Советского Союза — секретарем ее Центрального Комитета.

Известный дипломат и ученый-африканист Анатолий Андреевич Громыко рассказал о встрече с М. В. Зимяниным уже в качестве секретаря ЦК КПСС в своей книге «Андрей Громыко. Лабиринты Кремля».

Весной 1984 года А. А. Громыко-младший, в то время директор Института Африки АН СССР, обратился к тогдашнему руководителю партии и страны К. У. Черненко с просьбой помочь создать в Академии наук отделение мировой экономики и международных отношений. Черненко направил просителя к Зимянину.

«Михаил Васильевич встретил меня в своей обычной строгой манере. Как у многих кабинетных работников, лицо его было пепельно-серым. Этот невысокий человек обладал, однако, характером сильным, неспокойным и колючим. В прошлом, в годы борьбы с фашизмом, Зимянин, проявляя храбрость, был партизаном, не раз глядел в лицо смерти. Очевидно, считал, что одно это делает его непогрешимым. В секретариате он курировал науку и общественные организации. Руководил этим важным участком советской жизни жестко и бескомпромиссно, будучи особо непримиримым к любым отклонениям на практике от теории марксизма-ленинизма, в тех рамках, разумеется, как он ее сам принимал.

Собственных научных трудов не имел. Больше увлекался работой с советскими писателями, вопросами искусства и литературы, но не наукой.

— Пишут тут всякое про писателя Проскурина, — сказал он мне, — не гнушаются даже подметными письмами, а ведь он один из наших лучших художников слова, русский патриот.

Руководители, подобные Зимянину, искренне болели за интересы государства. Они с утра до вечера работали, были перегружены текучкой и нередко упускали из виду вопросы принципиального плана — необходимость демократизации политической системы Советского Союза, с тем чтобы ее противники действовали легально, а не находились в опале, не выглядели мучениками и гонимыми. Гонимым советская, да и российская общественность всегда сочувствовала.

Как бы там ни было, но последнее слово в отношении Академии наук оставалось за Зимяниным. Я был готов к любому разговору об упомянутом выше международном отделении, но, к сожалению, до этого дело не дошло. Михаил Васильевич любил ошеломлять и даже морально распинать своих собеседников, если считал, что они идут „не в ту степь“. Он их спасал от только ему ведомых врагов. В подобном положении „спасаемого“ оказался и я.

— Анатолий Андреевич, что это вы наговорили Константину Устиновичу? Расскажите.

Я сделал это очень кратко.

Как известно, камни сверху бросать легче, чем снизу. Я услышал грозное обвинение в адрес людей, которые ищут брод там, где его нет. Меня эта византийская манера говорить, откровенно говоря, раздражала. В конце концов, не подаяния просил я у Черненко, а теперь у Зимянина, а высказывал точку зрения как ученый и член академии.

В целом Зимянин мне нравился. Он искренне болел за Советскую власть и за социализм. Он для них, безусловно, многое сделал. Из разговоров с ним у меня сложилось твердое впечатление, что Михаил Васильевич особенно переживал за русский народ, считал, что его нужды в государстве удовлетворяются недостаточно. Зимянин в составе советского руководства был настоящим русофилом. Но он, так же как и Громыко, работал в системе, которая насквозь была пропитана духом вождизма. Эта ситуация сковывала всех без исключения, в том числе и его тоже.

Очевидно, вид у меня был грустный. Я не ожидал, что со мной будут разговаривать, как в детском саду. Несколько смягчившись, Зимянин предложил мне чай с сушками, обычное цековское угощение, и сказал: „Как это, Анатолий Андреевич, не понимаете простых вещей? Предлагать Арбатова на руководство отделением? Учтите, жизнь гораздо сложнее, чем вы думаете. Вы еще многого не знаете, сами должны осознать, что к чему“.

— Есть еще академик Примаков, разве он не смог бы возглавить новое отделение? — постарался я выправить положение.

Я знал, что Зимянин и Арбатов были „на ножах“, но Евгений Примаков, считал я, вне „всяких подозрений“.

Зимянин посмотрел на меня с сожалением. Я понял, что, как и с Черненко, разговора с ним по делу не получится».

Остается добавить, что позднее, уже при Горбачеве, в 1988 году, когда Зимянин был отправлен на пенсию, а Яковлев как член Политбюро и секретарь ЦК получил в свое ведение весь идеологический сектор деятельности КПСС, упомянутое отделение создали. Его секретарем— академиком стал Примаков.

А вот неожиданное свидетельство о М. В. Зимянине известного джазового музыканта Алексея Козлова. «Это был суровый, прямолинейный и убежденный человек, чрезвычайно честный и неприхотливый. Он держал свою семью в относительно скромных рамках в смысле быта, сильно отличаясь от представителей высшей партийной элиты, хапавших все, что было можно, для себя и своих родных. Во время войны он был одним из руководителей партизанского движения в Белоруссии. Чем-то даже он сильно напоминал мне моего отца. Его принципиальность в борьбе за чистоту советской культуры иногда больно била по левой творческой интеллигенции, и его имя частенько ассоциировали с Геббельсом».

Приведу еще один по-своему примечательный отрывок из книги В. Г. Афанасьева уже о «секретарском периоде» Зимянина: «За него и от его имени (Л. И. Брежнева. — В.З.) давали нам указания Суслов (идеолог № 1) и Зимянин (идеолог № 2). Секретарь ЦК КПСС, которого я сменил на посту главного редактора „Правды“ как-то упрекнул меня, что в трех передовых статьях газеты не упомянута фамилия Брежнева. Я, конечно же, обещал исправиться».

Десять дней провел с Зимяниным в поездке по Бразилии в 1983 году Владимир Тимофеевич Медведев, генерал КГБ, бывший «прикрепленный» Л. И. Брежнева, а затем начальник охраны М. С. Горбачева: «Зимянин оказался чрезвычайно прост в общении, я был даже поражен: подобного товарищеского отношения к себе я прежде не испытывал. Веселый, остроумный… На встречах с губернаторами городов шла речь о развитии культурных связей между двумя странами. Зимянин без особого напора, деликатно, но убежденно отстаивал социалистический строй, социалистический реализм и все прочее социалистическое. Отстаивал, но не навязывал. Таким, мне казалось, и должен быть нормальный политик».

* * *

Известный литературный критик, публицист, автор замечательных книг о С. Т. Аксакове и А. Н. Островском Михаил Петрович Лобанов сначала в журнальной публикации, а затем в своей книге «В сражении и любви. Опыт духовной биографии», изданной в 2003 году, поведал такой сюжет о Зимянине.

«Уже во времена „перестройки“, находясь на пенсии, Михаил Васильевич просил сына передать мне, чтобы я не обижался на него за то судилище над моей статьей, потому что „все шло от Юры“, как называл он по старой комсомольской привычке Юрия Андропова, давшего ему добро на проработку (с соответствующим решением ЦК по этому же вопросу). Как-то неожиданно для меня было узнать об этом „покаянии“, видно, осталось в этом высокопоставленном партийце нечто живое, казалось бы, немыслимое после тех идеологических медных труб, сквозь которые он прошел».

История со статьей Лобанова «Освобождение», опубликованной в десятом номере «провинциального» литературного журнала «Волга» в 1982 году, наделала немало шума в столичных литературных, да и не только литературных, кругах, вызвав в писательской среде очередной взрыв эмоций патриотов (или как их еще именовали — славянофилов, почвенников, традиционалистов, деревенщиков и т. д.) и космополитов (или западников, либералов, демократов, шестидесятников).

Лобановская статья была посвящена новому роману Михаила Алексеева «Драчуны», в котором писатель рассказал о пережитом в детстве страшном голоде в Поволжье в 1933 году. Тема народной трагедии 1933 года замалчивалась в течение многих лет, и лишь Алексееву удалось нарушить это молчание, уступив в чем-то, подобно Шолохову с его эпическим повествованием о коллективизации «Поднятой целиной», требованиям идеологической политики КПСС и, соответственно, партийной цензуры.

Взволнованный прочитанным Лобанов, сам в детстве переживший голод 1933 года, не мог не упомянуть главную причину этой трагедии — сталинскую коллективизацию. По утверждению Михаила Петровича, он и не собирался замахиваться на эту сложнейшую и болезненную тему, посвятив ей в статье буквально три фразы. Одна из них звучала так: «Питерский рабочий, приезжающий в донскую станицу, учит земледельческому труду в новых условиях исконных земледельцев — это не просто герой — „двадцатипятитысячник“, но и некий символ нового, волевого отношения к людям».

«Доброхоты», а их у прямодушного и резкого Лобанова было немало, постарались привлечь внимание к статье утверждавшегося в новой для него роли руководителя страны Андропова, который не замедлил с обвинительным заключением: «Автор статьи поднимает руку на то, что для нас священно», то есть на коллективизацию и на Шолохова. «Предпринята попытка ревизии мер партии в тридцатые годы, несмотря на то что жизнь полностью доказала их правоту».

«Проработка» М. П. Лобанова началась с совещания в ЦК главных редакторов всех столичных изданий, которое проводил ответственный за идеологическую деятельность КПСС секретарь ЦК М. В. Зимянин.

Осмелившегося напечатать крамольную статью главного редактора саратовского журнала «Волга» сняли с работы. Автора «Драчунов» Михаила Алексеева вычеркнули из списков соискателей Ленинской премии. «Замахнувшегося на святое» Лобанова было велено подвергнуть жесткой критике в основных средствах массовой информации.

Михаила Петровича осудили в один голос «Правда», «Литературная газета», «Литературная Россия», Секретариат правления Союза писателей, Ученый совет Литературного института, преподавателем которого он все— таки оставался, хотя Краснопресненский райком партии требовал исключения Лобанова из партии и увольнения с работы. Тяжко пришлось Михаилу Петровичу!

Позднее, вспоминая весну 1983 года, Михаил Васильевич Зимянин записал в дневнике: «Тогда Андропов сказал, что намеревается ввести меня в Политбюро ЦК, но при условии определенных изменений в моем поведении. Он говорил об этом не раз… Я отклонил его предложение». Упорство Зимянина «прекратило их многолетнюю бескорыстную дружбу». Правда, дружбу эту иногда омрачали эпизоды, которые Зимянин заставлял себя расценивать как «неизбежные» из-за характера работы Андропова на посту руководителя КГБ.

Однажды во время очередной встречи в ЦК Андропов вдруг спросил Зимянина, известно ли ему о том, что Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, удостоенный звания Героя Советского Союза, находился в немецком плену.

Сразу почувствовав, к чему клонит Андропов, Зимянин четко изложил все, что он знал о злоключениях Машерова.

В 1943 году Михаил Зимянин поддержал кандидатуру «очень хорошо проявившего себя» 25-летнего комиссара партизанской бригады Петра Машерова, выдвинутого на должность первого секретаря Вилейского подпольного обкома комсомола. Через полгода Белорусский штаб партизанского движения совместно с ЦК комсомола представил Машерова к званию Героя Советского Союза.

— После решения о высокой награде, — рассказывал Зимянин Андропову, — мы получили сообщение контрразведки о том, что Машеров был в плену у немцев. Я немедленно обратился к Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко. Тот сразу меня спросил: «Будем защищать его? Миша, ведь я, как и ты, в глаза его не видел». Я сослался на мнение очень надежных людей, которые высоко оценивали Машерова как партизанского командира и отзывались о нем как о хорошем и верном товарище. Дополнительно проверили и выяснили, что свою беду Машеров не утаивал. Я сказал Пономаренко, что его слово будет во всей этой истории решающим. «Хорошо, — согласился Пономаренко, — но имей в виду, ты лично отвечаешь за своего Машерова». Через некоторое время чекисты доложили нам, что дело Машерова закрыто. «Напомню, Юрий Владимирович, — заключил Зимянин, — о том, что высшей инстанцией тогда же было принято решение не возвращаться больше к этому делу».

Андропов безучастно выслушал Зимянина, ничего не сказал, сухо кивнув на прощание. У Михаила Васильевича в душе долго оставался неприятный осадок от этой встречи: словно его хотели вовлечь в какие-то недобрые дела.

Машеров так никогда и не узнал об этом разговоре, хотя Зимянину при встречах с ним иногда казалось, что белорусского лидера что-то тяготило. Но Петр Миронович даже в дружеских беседах не позволял себе лишних откровений о прошлом.

В апреле 1983 года состоялась последняя с глазу на глаз беседа двух старых друзей Михаила Васильевича и Юрия Владимировича.

Поначалу Андропов был настроен благодушно.

— Готовься, Миша. После Пленума ЦК получишь сусловское наследство. Поработаем вместе. Хочу тебе сказать, что можешь рассчитывать на поддержку Алиева. Ты знаешь, он ведет в Совмине транспорт и социальную сферу, следовательно, на нем и вопросы культуры…

— Юрий Владимирович, — не сдержавшись, прервал Генерального секретаря Зимянин, — при всем моем уважении к Гейдару Алиевичу. Скажи мне, разумно ли было поручать ему, выходцу из Закавказья, вопросы русской культуры?!

Наступила гнетущая пауза, которую нарушил Андропов.

— Поговорим о другом, Михаил Васильевич, — тихо произнес он, глядя куда-то в сторону, — Вы отвечаете за идеологию, за ее чистоту. Не пора ли призвать к порядку наших зарвавшихся русистов?

— Русистами, Юрий Владимирович, как я понимаю, называют на Западе специалистов по русскому языку и литературе, — негромко, но твердо сказал Зимянин. — Если Вы имеете в виду известных историков и литераторов патриотического направления, «славянофилов», как их весьма условно именуют некоторые наши коллеги, то хочу Вам доложить, что заниматься их перевоспитанием и уж тем более подвергать их преследованиям или каким-либо наказаниям я не намерен. И Вам искренне не советую этим заниматься.

Испытующе глянув на Зимянина, Андропов молча поднялся из-за стола, давая понять, что разговор закончен.

Избрание Михаила Васильевича в Политбюро не состоялось. На протяжении следующих месяцев Андропов и Зимянин поддерживали подчеркнуто официальные отношения.

Вечером 21 ноября 1983 года на служебной даче М. В. Зимянина раздался звонок телефона кремлевской связи.

— Миша, — услышал Зимянин тихий тонкий голос Андропова, — звоню, чтобы поздравить тебя с днем рождения. Здоровья тебе, пожить подольше.

Андропов говорил медленно, с трудом, тяжело дыша: «Миша, если сможешь, прости меня…» В трубке послышались частые гудки.

«До избрания Андропова Генсеком, — писал Михаил Васильевич в своих незавершенных воспоминаниях, — нас связывала давняя дружба. Меня привлекали в нем живой ум, тактичность, доброжелательность. Но годы работы в Комитете госбезопасности резко изменили его. Он стал более жестким, настороженным, непримиримым. Особых репрессий, правда, не допускал. Не было у него репутации карателя.

Андропов хорошо понимал, что в атмосфере брежневского благодушия дисциплина в стране упала, и потребовал срочного принятия соответствующих мер. Однако предпринятые по его настоянию действия зачастую приобретали анекдотический характер. Чего стоила, к примеру, дневная охота на нарушителей трудовой дисциплины в магазинах и кинотеатрах?

К сожалению, работа в КГБ, с одной стороны, давала ему полную информацию обо всех негативных явлениях в стране, а с другой, лишала его возможности приобрести необходимый административно-хозяйственный опыт. Андропов пришел к руководству страной, не имея для этого качеств, которыми обладали такие видные управленцы, как А. Н. Косыгин или Д. Ф. Устинов.

Не хочу говорить о нем худого, но я не мог примириться с некоторыми его принципиальными взглядами и воззрениями, что и определило наш окончательный разрыв».

Некоторые ближайшие сподвижники Андропова после его смерти позволили себе неожиданно откровенные признания.

Его бывший помощник генерал-майор КГБ В. В. Шарапов, специалист по Китаю, работавший в «Правде» и рекомендованный ему М. В. Зимяниным, охарактеризовал своего начальника по-военному кратко и просто — «политический гений».

Именно Андропов считался в Политбюро бесспорным образцом для подражания в том, что касалось мастерства тонкой лести, ненавязчивого угодничества, умной демонстрации чувств личной преданности Генсеку.

Позднее А. А. Громыко скажет, что у Андропова «лояльность к Брежневу переросла все разумные рамки». И далее: «Когда Брежнев произносил раздумчивую фразу: „А не уйти ли мне на пенсию? Чувствую себя плохо все чаще…“, Андропов реагировал мгновенно и очень эмоционально: „Леонид Ильич, вы только живите и ни о чем не беспокойтесь, только живите“. Эту фразу, сказанную каким-то неестественным для него жалостливым тоном, слышу даже сейчас».

А. С. Черняев, занимавший посты помощника Генерального секретаря ЦК КПСС, а затем и президента СССР по международным вопросам, в свою очередь, написал: «Ему мы в первую очередь обязаны Афганистаном. Он подбрасывал разведданные о замыслах империализма и тем самым помогал тому, чтобы страна все глубже увязала в истощающей гонке вооружений. Не мог я в душе положиться на человека, который на протяжении полутора десятка лет делал подлости и наносил огромный вред стране, даже если он действительно вынашивал идею потом, взойдя на вершину власти, осчастливить народ».

Вряд ли нуждаются в комментариях и слова «архитектора перестройки» А. Н. Яковлева: «Юрий Андропов — человек хитрый, коварный и многоопытный. Нигде толком не учился. Организатор моральных репрессий, постоянного давления на интеллигенцию через ссылки и высылки, тюрьмы и „психушки“».

Отмечу, что Михаил Васильевич воздерживался от высказываний по поводу распространившейся после кончины Андропова версии о его причастности к уходу из жизни таких крупных политических деятелей, как Ф. Д. Кулаков, А. А. Гречко, Д. Ф. Устинов, М. А. Суслов и, наконец, Л. И. Брежнев.

Так или иначе, большая часть умозаключений по этому поводу неизбежно сводится к личности главного кремлевского врача, а официально — начальника Четвертого Главного управления Минздрава СССР Е. И. Чазова. Из его опубликованных писаний «Здоровье и власть» и «Рок» следует, что Андропов считал Чазова своим особо доверенным лицом.

«Чазов — фигура зловещая, не враг он, а Бог знает кто еще, — говорил ближайший помощник Брежнева Виктор Андреевич Голиков, — иначе не допустил бы такого лечения и смерти Леонида Ильича. Он всю информацию тащил в КГБ, и там решали, как лечить больного, что рекомендовать…»

Родственники скончавшихся при Чазове руководителей партии и страны отмечали его «удивительную способность в решительную минуту всегда оказываться в стороне или куда-нибудь уезжать». Таким же образом он вел себя и в нераскрытой до сей поры истории с внезапной кончиной второго лица в государстве Михаила Андреевича Суслова.

«Ему было за восемьдесят, дай Бог столько прожить каждому», — цинично изрек Чазов после его смерти. Говоря о возрасте Суслова, кремлевский лекарь то ли по небрежности, то ли сознательно ошибся. Суслову не было восьмидесяти лет. Еще без малого год оставался до сусловского юбилея. По достижении этого возраста Михаил Андреевич твердо решил уйти на пенсию. «В семье об этом было хорошо известно», — писал зять Суслова Леонид Николаевич Сумароков в своих интереснейших воспоминаниях, изданных в Софии и в Вене в начале 2000-х годов.

21 января 1982 года вечером во время просмотра телевизионной передачи о Ленине Суслов вдруг почувствовал себя плохо. Только успел успокоить сидевшую рядом дочь и потерял сознание. Больше оно к нему не возвращалось. Случилось это в Кунцевской больнице, накануне выхода из нее.

«Суслов ложиться в больницу не собирался и как мог этому противился (не лег бы, вернее всего, тогда остался бы жив), но Чазов настоял, сказав, что это абсолютно необходимо, чтобы провести плановое обследование. Сам при этом (позднее мы грустно иронизировали — словно алиби обеспечивал), — пишет Л. Н. Сумароков, — попросту говоря, смотался на юг, „прихватив“ зачем-то в компанию Горбачева… Чего он отправился тогда со „свидетелем“, отнюдь не самой важной в то время фигурой, на Кавказ, когда у него, как минимум два самых высоких после Брежнева пациента (второй — Устинов) проходили лечение и обследование в правительственном медицинском комплексе в Кунцево? Согласно элементарной логике, не говоря уже о врачебной этике, он просто обязан был быть не далеко от этих пациентов.

Как только произошли события с Сусловым, его дочь пыталась связаться по телефону со всеми, от кого, как ей тогда казалось, могло что-то зависеть. Говорила и с Андроповым, и с Горбачевым, и с Чазовым (оба последних уже были в Москве). Реакция на звонки была моментальной, разговор, в общем-то, нормальный, разве что суховатый. Впечатление таково, что звонка от нее и информации о развитии событий как будто с нетерпением ждали.»

Позже выяснится, что 21 января лечащий врач Суслова Лев Кумачев вынудил его принять новое лекарство, необходимость которого не удосужился объяснить. (Известно, что Михаил Андреевич всем лекарствам предпочитал аспирин.)

Находившаяся рядом с отцом Майя Сумарокова увидела неизвестную таблетку, но не успела на это отреагировать.

К Чазову у семьи остались невыясненные вопросы, связанные со смертью впавшего в кому Михаила Андреевича 25 января.

Когда же Майя Михайловна, наконец, встретилась в больнице с Чазовым, «тот, увидев дочь Суслова, казалось, проявил полное сочувствие, уронил голову на руки и зарыдал. Видимо, напряжение было слишком велико, и нервы не выдержали даже у него».

У родных покойного, по утверждению Сумарокова, не случайно зародились подозрения о насильственном характере смерти Михаила Андреевича.

Когда к М. А. Суслову вызвали реанимационную бригаду, то ее к нему не допустили. При повторном вызове реаниматоров направили в палату Д. Ф. Устинова. В результате к Суслову они прибыли с большим опозданием.

По непонятной причине 21 января при Суслове находился сотрудник Девятого управления КГБ СССР, который до этого в охране Михаила Андреевича не состоял.

Подозрения родных усилились, когда через некоторое время в салоне своей машины был обнаружен задохнувшийся от выхлопных газов врач М. А. Суслова сорокалетний Лев Кумачев, имевший офицерский чин по линии андроповского ведомства.

Полагаю в связи с этим, что было бы уместно привести мнение А. Н. Яковлева, опубликованное в газете Лос-Анджелеса «Курьер» (31 января — 6 февраля 2002 года): «Смерть Суслова была какой-то очень своевременной. Он очень мешал Андропову, который рвался к власти. Суслов не любил его и никогда бы не допустил избрания Андропова Генеральным секретарем. Так что исключать того, что ему помогли умереть, нельзя».

Яковлеву вторит историк Рой Медведев, отмечавший, что Андропов в своем явном стремлении к власти просто «не мог преодолеть барьер Суслова».

Михаил Андреевич Суслов — одна из ключевых фигур в советской истории. Но будет напрасной попытка найти что-либо из публикаций о нем мемуарного или биографического характера. Таких книг о Суслове не выходило.

В печать изредка проникали лишь отдельные отрывочные фрагменты из воспоминаний и отзывов людей, которым с ним довелось общаться. Практически всеми отмечается его удивительная личная скромность и бескорыстность, граничащие с аскетизмом. Даже явные противники Суслова, пытавшиеся так или иначе очернить или принизить его имя, не решались это подвергать сомнению или опровергать.

Он был всегда предельно корректен, вежлив, культурен в обращении с людьми, возможно, иногда слишком сдержан и суховат, исключительно аккуратен и пунктуален. А. И. Лукьянов, бывший сподвижник, а затем и оппонент Горбачева, в целом положительно отзываясь о Суслове, подчеркивает его «ортодоксальность и консервативность». Кстати, помимо всего прочего, Михаил Андреевич, в отличие от Горбачева, абсолютно не переносил нецензурных слов и выражений.

Любимым занятием Суслова было чтение художественной литературы. Помимо регулярного просмотра с цветным карандашом в руках публикаций в ведущих общественно-политических и художественных журналах, он часто обращался к русской и мировой классической литературе.

Родные припомнили, что за несколько месяцев до смерти он вдруг почему-то стал перечитывать имевшуюся в его библиотеке книгу «Трое в лодке, не считая собаки» и другие рассказы Джерома К. Джерома. Любопытная и интересная, конечно, по-своему книга, хотя, казалось бы, и далекая по своему содержанию от нынешних дней. И ведь чего-то он в ней искал и дело не в том, что она случайно попала ему на глаза. Почему— то запомнился небольшой эпизод с его отношением к рассказу «Волчик, волчинька», который он вырвал из какого-то толстого журнала, подчеркнул некоторые места своим синим карандашом и сохранил. Я тоже прочитал тогда эту удивительную трогательную историю про волчонка, которого оставили воспитывать в семье и который сохранил ей преданность, пока его не убили злые люди. Я сохранил этот рассказ и позже не раз его перечитывал.

Мало кому известно о том, что когда снимали со всех постов Хрущева, Суслов отказался от намерения занять его пост, предложив более молодого Л. И. Брежнева. Он председательствовал на заседании октябрьского (1964) Пленума ЦК КПСС, на котором выступил с сообщением «О ненормальном положении, сложившемся в Президиуме ЦК в связи с неправильными действиями Хрущева». При Брежневе был человеком № 2 в партии. Вел заседания Секретариата ЦК. Отвечал за вопросы идеологии и контролировал деятельность всех политических, научных и культурных учреждений в стране. Хорошо разбирался в теории марксизма-ленинизма. Его называли «серым кардиналом», считали догматиком. Кто-то скрытно не жаловал его, пытаясь принизить его заслуги перед партией и страной.

При прочтении книги А. М. Александрова-Агентова «От Коллонтай до Горбачева» (1994), который состоял помощником подряд у нескольких генсеков, нетрудно сделать вывод о том, что с Сусловым у него отношения не сложились. Несмотря на подчеркнутую почтительность Агентова, Суслов с удивительным чутьем на людей и близко его не подпускал. Помощник пытался представить дело так, что внешнюю политику вел сам Брежнев, в том числе через Громыко и уж, конечно, через самого Александрова-Агентова.

Думается, мало кто поверил честолюбивому мемуаристу. Широко известно, что все принципиальные вопросы, в том числе и внешнеполитические, после снятия Хрущева вел Суслов. Делал он это деликатно и ненавязчиво, старясь не показывать и уж тем более не выпячивать свою истинную роль.

В ноябре 1982 года должен был состояться Пленум ЦК, на котором руководство партией и страной переходило бы к Владимиру Васильевичу Щербицкому, Первому секретарю ЦК Компартии Украины. Брежневу был уготован почетный пост Председателя КПСС. Поговаривали, что на этом Пленуме Андропов уйдет в отставку по состоянию здоровья. Серьезность брежневских намерений подтвердил Иван Васильевич Капитонов, долгие годы занимавший пост Секретаря ЦК КПСС по вопросам кадровой политики партии. За две недели до кончины Брежнев пригласил его в свой кабинет и сказал: «Видишь это кресло? Через месяц в нем будет сидеть Щербицкий. Все кадровые вопросы решай с учетом этого». Эту версию подтвердил в своих воспоминаниях бывший Первый секретарь Московского горкома партии В. В. Гришин. В гараже особого назначения Девятого управления КГБ, который обслуживал высших лиц партии и государства, готовилась машина для Щербицкого. Но этим планам, как известно, не суждено было осуществиться. После внезапной кончины Л. И. Брежнева 10 ноября 1982 года Генсеком избрали Андропова.

«Большой бедой для партии и страны» назвал это избрание В. В. Гришин. За все месяцы нахождения Андропова у власти В. В. Щербицкий ни разу не переступил порог его кабинета.

Судя по всему, об этой истории знал Горбачев и справедливо видел в Щербицком сильного соперника. Под благовидным предлогом самолет, на котором Владимир Васильевич должен был прилететь из США, где он находился с официальным визитом, был задержан. Щербицкий, единственный из членов Политбюро, не присутствовал на Пленуме ЦК, на котором обсуждался вопрос о новом Генеральном секретаре.

Выступление Зимянина на заседании Политбюро 11 марта 1985 года при обсуждении кандидатуры Горбачева мало чем отличалось от остальных. Кандидат в Генсеки, по его словам, «активен, глубок и эрудирован», «умеет выделить главное». «Я всегда находил и нахожу, когда обращаюсь к М. С. Горбачеву, быстрое решение при самом точном знании предмета» и тому подобное. Как и вся «старая гвардия» во главе с А. А. Громыко, первым призвавшего поддержать Горбачева, Зимянин искренне надеялся, что с приходом к руководству партией и страной сравнительно молодого энергичного и образованного политика наступят перемены к лучшему.

На январском Пленуме ЦК КПСС 1987 года Михаил Васильевич Зимянин был освобожден от обязанностей Секретаря ЦК КПСС с классической формулировкой — «по состоянию здоровья». В данном случае формулировка полностью соответствовала действительности. У Михаила Васильевича была тяжелая форма астмы.

Домой с Пленума Зимянин вернулся растроганным. Товарищи тепло поблагодарили за работу. М. С. Горбачев даже обнял его на прощание.

В течение двух лет Зимянин оставался в составе Центрального Комитета, пока Горбачев не решился избавиться от большой группы старых коммунистов, которые оказывали определенное сдерживающее влияние на политику, проводимую им и его ближайшими сподвижниками А. Н. Яковлевым и Э. А. Шеварднадзе.

В апреле 1989 года Михаила Васильевича пригласили на Старую площадь к Горбачеву. В приемной секретариата встречи с Генсеком дожидались еще десять пенсионеров — членов ЦК.

Старики в течение полутора часов внимательно слушали обтекаемые рассуждения Горбачева о ситуации в стране, мире, о необходимости обновления партийного руководства.

Первым не выдержал Зимянин: «Михаил Сергеевич, ты прямо скажи, что от нас нужно Политбюро? Ввести в ЦК молодых? Пожалуйста. Многие из нас вышли на пенсию, просьбы об освобождении напишем. Этого ты хочешь?»

Горбачев был доволен: «Ну, в общем-то, вы мою мысль поняли правильно».

На следующий день у Горбачева собралось уже более сотни человек. Генеральный секретарь, показывая на Зимянина и других участников вчерашней встречи, провозгласил: «Вот одиннадцать уважаемых членов ЦК проявили инициативу, так сказать, для привлечения к управлению партией молодых энергичных кадров. Для перестройки это важно. А как вы считаете, товарищи?» «Товарищи» все поняли правильно и сдали свои мандаты на ближайшем Пленуме ЦК. Таким образом из ЦК были выведены сто десять опытнейших, заслуженных коммунистов. Только один член ЦК, крепкий оборонщик, министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский жестко заявил Горбачеву: «Съезд меня избрал, съезд и освободит!»

«Заявление ста десяти» о сложении полномочий членов ЦК, по просьбе Генерального секретаря, написал Зимянин. После Пленума Горбачев пригласил к себе Михаила Васильевича и поблагодарил его за поддержку.

— Одно бы Вам хотел сказать напоследок, Михаил Сергеевич, — теперь на «вы» обратился к Горбачеву Зимянин. — Больше надо думать о русском народе, беречь его. В нем вся мощь государства. Поболейте за него…

— Погоди, погоди, Михал Васильич, — заулыбался Горбачев, — да ты, оказывается, державный.

На том разговор и закончился.

Анатолий Андреевич Громыко рассказывал в своей книге о том, как Зимянин говорил с Горбачевым об отношении к русскому народу.

Как-то, гуляя в сквере у Патриарших прудов, Громыко увидел сидевших на лавочке Зимянина и Капитонова. Он подошел к ним, поздоровался: «Анатолий, присаживайся, — сказал Михаил Васильевич. — Что это за газетенку ты держишь?

Этим утром я купил в киоске прибалтийскую газету. Как это Зимянин ее узрел? Он мне тут же дал указание:

— И не читай, выброси в мусорную корзину.

— Здесь много пишут о событиях в Прибалтике, — сказал я. — Надо знать тамошние настроения, чтобы понять, что там происходит.

— Я говорил Горбачеву, когда уходил на пенсию, что если он будет обижать русских, ему несдобровать».

Видимо, были серьезные основания причислить М. В. Зимянина к скрытым защитникам так называемой Русской партии у Николая Митрохина, автора книги «Русская партия. Движение русских националистов в СССР. 1953–1985 годы». Думается, что название «Русская партия», как и понятие «русисты», как истории с царским сервизом на свадьбе дочери Г. В. Романова, с золотым перстнем Брежнева, с бесчисленными бриллиантами его дочери и многие другие вызывающие праведный гражданский гнев сюжеты сотворили птенцы гнезда Андропова из Пятого «идеологического» управления КГБ СССР.

Для них таинственная «Русская партия» была очень удобной и вместительной корзиной, куда сваливались без разбора все патриотически настроенные группы или отдельные лица.

Осенью 1995 года увидел свет двухтомник М. С. Горбачева «Жизнь и реформы», в котором первый и последний президент СССР подводил итоги своей деятельности в советский период.

Вспоминая о пленуме ЦК КПСС по идеологическим вопросам 1983 года, на котором Андропов намеревался «повысить» Зимянина, Горбачев рассказывает о том, как готовился основной доклад для К. У. Черненко, в тот период второго партийного лидера. «Поскольку сведения о состоянии здоровья генсека (Ю. В. Андропова. — В.З.) уже перестали быть тайной, „идеологическая братия“ Зимянина, примыкавшая к Черненко, воспрянула духом, держалась сплоченней и уверенней и, видимо, стала рассматривать это выступление чуть ли не как официальное реанимирование „брежневизма“».

Когда Горбачев прочитал проект доклада, он с возмущением заявил Андропову:

— Этого просто нельзя допустить! Не проводили пленумов по идеологии четверть века. (Точнее два десятилетия. Пленум по вопросам идеологической работы КПСС проводился при Хрущеве в 1963 году. — В.З.) И выходим с подобным докладом?!

Естественно, проект доклада содержал цитаты и ссылки на Генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова. Тем самым доказывал Андропову Горбачев, его «имя и его курс связывались с этим сводом застойных правил и запретов, сочиненных бригадой Зимянина. Открытый вызов — вот что, по моему мнению, означал данный доклад».

С согласия Генсека Горбачев изложил Черненко свои соображения по проекту доклада:

«В нем, безусловно, собран богатый материал. Но при чтении возникает такое чувство, что нет внутренней логики, связывающей текст с тем, что мы делаем в последние месяцы. Главное — пропадает глубокая и острая постановка вопросов. Мне думается, если сделать доклад на треть короче, сконцентрировать мысли на принципиальных положениях, он от этого только выиграет».

«Уф! Тактичнее сказать было просто невозможно, — поясняет Горбачев, — и я надеялся, что Черненко предложит мне, как минимум, принять участие в окончательной доработке его выступления. Не тут-то было». Черненко обещал подумать над горбачевскими замечаниями, но в конечном итоге в докладе ничего не поменял. Визит же к нему Горбачева воспринял как проявление нескромности, стремление всех поучать.

По наблюдению Горбачева, на пленуме Черненко, читая доклад, «с большим трудом продирался сквозь зимянинскую схоластику».

В 1984 году было решено провести Всесоюзную научно-практическую конференцию по идеологическим проблемам, на которой предполагалось обсудить выполнение решений прошлогоднего пленума. Теперь уже Горбачеву, как второму лицу в партии, готовят основное выступление. «Материалы к докладу… полностью меня разочаровали: „зимянинская жвачка“, идеологическая рутина, набор прописных истин, пустословие. Такое впечатление, что меня просто хотели скомпрометировать». Выручили Горбачева Яковлев, Медведев, Болдин, которые подготовили «содержательный и серьезный» материал. Зимянин же «был недоволен, капризничал». «Я дал ему подготовленный доклад. Мне он особых замечаний не сделал, лишь попросил дать более выпукло тезис о руководящей роли партии на нынешнем этапе, а вот в беседе с Медведевым прямо сказал, что доклад не получился».

Виталий Иванович Воротников, бывший Председатель Совета Министров РСФСР и Председатель Президиума Верховного Совета республики, с 1983 по 1990 год — член Политбюро ЦК КПСС, так характеризует Зимянина: «Опытный газетчик, поработавший и на дипломатическом поприще. Человек эрудированный, открытый, скромный, контактный, несколько эмоциональный. К нему относились с уважением».

В. Врублевский, помощник руководителя коммунистов Украины, члена Политбюро ЦК КПСС В. В. Щербицкого, написал после поездки в Болгарию: «В состав делегации входил Зимянин, секретарь ЦК КПСС по идеологии. Человек холерического темперамента, бывший партизан и ужасный матерщинник, он вообще-то был незлобивым человеком, открытым и простым. Но сама мысль о том, что он представляет руководство Советского Союза, великой сверхдержавы, превращала его в сноба и шовиниста».

О том, что Зимянин не чурался крепких слов и выражений, упоминает и долголетний сотрудник ЦК КПСС A. С. Черняев. 11 ноября 1982 года в 11 часов утра, как пишет Черняев в своих дневниках, опубликованных в 1995 году и озаглавленных «Моя жизнь и мое время», его срочно вызвал Зимянин. «Вхожу в кабинет. Протягивает руку, в другой держит телефонную трубку. Говорит Щелокову (министр внутренних дел СССР. — В.З.): „Отмени концерт по случаю Дня милиции“. Потом тут же — Лапину (Председатель Гостелерадио СССР. — B. З) „Отмени все легкие передачи“. Звонит телефон. Спрашивают: заделывать ли подпись Брежнева под посланием английскому премьеру? М.В. ответил многословным матом».

В книге «Шесть лет с Горбачевым» Черняев привел еще один занятный эпизод. «Рассказал мне А.Н. (Яковлев. — В.З.) о таком своем разговоре с Зимяниным. Тот стал ему пенять: мол, смотри, что делается в литературных журналах — евреи нападают на русскую классику и вообще на „не своих“ писателей. Надо бы поправить. На это Саша ему будто бы ответствовал: нападают не только евреи и не только на русских писателей, а на почвенническую тенденцию, на современное славянофильство».

* * *

Сам Михаил Васильевич больше гордился не тем, что по мере сил и возможностей пытался противостоять тем, кого он презрительно называл «манипуляторами», политическими перевертышами типа Яковлева, а тем, что во многом благодаря его усилиям удалось, наконец, решить вопрос, затрагивавший судьбы сотен тысяч людей.

В 1970-е годы в ЦК КПСС буквально хлынул поток писем, в которых участники подполья и партизанского движения в годы Великой Отечественной войны жаловались на несправедливое к ним отношение властей, которые не признавали их заслуг в борьбе с фашистскими оккупантами. Особенно много жалоб приходило с Украины. Имена многих подпольщиков по соображениям конспирации не заносились в партизанские списки, и это служило поводом для отказа в выдаче ветеранских удостоверений.

В течение трех дней представители партийных органов Украины, Белоруссии, ряда областей России, а также военные и чекисты обсуждали эту проблему. Участники совещания, созванного по инициативе Зимянина, единогласно решили: когда участие в партизанских операциях и в подполье подтверждается свидетелями, участник получает соответствующие документы. Зимянин предложил приравнять подпольщиков к партизанам. Этого не было сделано, несмотря на многочисленные обращения, ни при Сталине, ни при Хрущеве. А ведь борьба в подполье была не менее рискованной, чем сражения в партизанских отрядах, и часто заканчивалась гибелью подпольщиков в фашистских застенках в полной безвестности.

Первоначально М. А. Суслов воспринял это предложение с сомнением: «Миша, а не получим ли мы в результате тысяч сто липовых партизан?»

— Исключить такую вероятность нельзя, зато миллионы, наконец, почувствуют справедливое к себе отношение. Им будет чем гордиться, будет что рассказать внукам, — ответил Зимянин.

К чести Суслова, он колебался недолго. Доложил Брежневу, а тот сразу дал согласие.

За два года напряженной работы партийцев, военных, чекистов число участников партизанского движения на Украине увеличилось на миллион и составило полтора миллиона человек. К радости своей получили удостоверения сотни тысяч борцов с фашизмом в России и многострадальной Белоруссии, которая потеряла в войне более трех с половиной миллионов своих граждан, каждого третьего…

* * *

Особенно остро сознавая быстротечность отведенного ему времени, Михаил Васильевич Зимянин спешил изложить на бумаге самое важное из того, что он, мучаясь ночами от переполнявших его беспокойных размышлений, твердо определил для себя в конце жизни:

«Я во многом грешен. Многого не сделал. О многом не подумал. Во многом заблуждался. Допустил много ошибок. Утешает лишь то, что всегда старался честно служить Родине. С этим и умру!

Люблю мое поколение, некогда могучее, а теперь напоминающее вырубленный лес. Нам выпала честь трудиться и сражаться на протяжении большей части уходящего двадцатого века, по моему разумению, одного из самых противоречивых периодов в жизни всего человечества».

Такова последняя запись в рукописи. Он уходил из жизни с верой в непобедимость народа, частицей которого он себя ощущал, торжество идеи славянского братства, возрождение многонационального Отечества.

Он ушел непобежденным.

Из переписки М. В. Зимянина[1]

Письмо М. А. Шолохова

Дорогой Михаил Васильевич!

Лучшего «посла» от «Правды» вы с Демичевым не могли придумать. То, что мы состряпали совместно с Юрбором, — «умри Игнат, и лучше не напишешь!» Больше добавить нечего, а поклон — есть всем.

По приезде в Москву, непременно буду у Вас, и лично обо всем, что касается моего сотрудничества в «Правде», — обговорим.

Обнимаю Вас и шлю новому редактору «Правды» самые добрые, искренние пожелания успехов в работе!

Ваш М. Шолохов

21.10.65

Фурмановский р-он

Письмо К. М. Симонова

Дорогой Михаил Васильевич!

Пишу тебе потому что так и не смог устно достаточно ясно объяснить тебе свое душевное состояние, которое не позволяет мне, без насилия над собой как писателем взяться за статью, о которой шла речь и разбирать в ней только одну сторону вопроса, умалчивая о другой его стороне. Тебе, как главному редактору «Правды», члену Ц.К. и просто, как человеку, которого я уважаю, считаю себя вправе показать некоторые мои письма, написанные за последние шесть лет, и, в противоположность многим иным личным и коллективным посланиям нашего времени, попавшие только туда, куда они были писаны. Кроме этого — посмотри две странички из моего предисловия к собранию сочинений и речь на Съезде писателей, в том виде, как она была сказана. Посмотри пожалуйста внимательно все, подряд — и я думаю — тебе станет ясно, что я был бы неискренен, если бы по тем же самым, больным для меня, как для писателя вопросам, писал — одно в Ц.К. и в Союз Писателей — а другое — в печать. Я глубоко уверен, что в интересах советской литературы необходимо изменить неправильную практику, сложившуюся в нашей цензуре, которая слишком часто предъявляет писателям требования несовместимые ни с правдой истории нашего великого общества, ни с честью нашей советской литературы. И чем скорее это положение будет изменено, тем сильнее станут наши позиции в борьбе с зарубежной и внутренней антисоветской пропагандой и в том числе с окололитературной подпольщиной и полуподпольщиной. Я глубоко убежден в этом, но мои соображения на эту тему, к сожалению <…> видимо не для печати.

Статьи только на те темы, на которые могу писать не кривя душой. Таких тем в нашей жизни много. Большинство. На них я в меру своих сил и способностей и пишу все эти годы в «Правду».

С товарищеским приветом, уважающий тебя

Константин Симонов

4. II 68

Последние интервью М. В. Зимянина белорусскому журналисту газеты «Звязда» А. Улитенку[2]

Славянские народы вновь объединятся

Михаил ЗИМЯНИН, в недавнем прошлом один из руководителей КПСС, беседует с журналистом Александром УЛИТЕНКОМ

— Недавно по телевидению демонстрировался многосерийный фильм британских документалистов, который, если я не ошибаюсь, назывался «Вторая русская революция». В этом фильме весенние события 1985 года показываются как некая гигантская битва противостоящих друг другу в ЦК КПСС сил: революционеров-демократов во главе с М. С. Горбачевым и А. Н. Яковлевым с консерваторами, ведомыми Е. К. Лигачевым и некоторыми другими. Я среди героев этой борьбы не фигурирую, хотя как секретарь ЦК был в курсе всех дел. Так вот, могу вас заверить: никакой такой борьбы в то время не было, да и не могло быть.

— А что же происходило на самом деле?

— Было коллективное обсуждение сложившейся в стране ситуации, высказывались различные соображения, но все сходились в одном: в стране должно быть дружное, действенное руководство, способное после длительного застойного периода конца 80-х годов двинуть страну вперед. Мы хорошо представляли ситуацию в то время. Поскольку теперь родился новый идеологический блеф, будто товарищ Горбачев открыл новый этап в развитии партии, что он выступил с новыми идеями, что он является творцом перестройки, а товарищ Яковлев вместе с товарищем Шеварднадзе и другими — ее архитекторами, и так далее, и тому подобное, могу сказать, что это все — пустопорожние сочинения. Упомянутые мной деятели, возможно, и пытались поначалу сделать что-то полезное для страны, но потом пошли своей дорогой, стремясь завоевать особую популярность, проявляя личные амбиции, утверждаясь в ролях великих реформаторов и творцов «небывалых перемен» в жизни страны и народа, причем явно в этом переусердствовали.

Еще раз повторю: выработка нового курса партии в апреле 1985 года осуществлялась руководством ЦК коллективно. Горбачев выражал волю коллективную, а не персональную. Через несколько лет, посетив Белоруссию, Горбачев отзовется о нас всех довольно сдержанно и в некоторой мере даже иронично: вышли мол из строя… Он же сам сделал все для того, чтобы вывести себя на первый план и представить себя творцом великого поворота. Вот так. Хотя, заметьте, «архитектора перестройки» Яковлева в апреле и в помине не было. Кстати, он и Шеварднадзе — самые обыкновенные разрушители, а не реформаторы и созидатели. Особенно Яковлев. Это я уточняю объективности ради. Вы не обязаны мне верить, вовсе не должны поддерживать ход моих мыслей, или соглашаться со мной, однако, хочу вас заверить, что вы еще убедитесь в том, что я говорил правду.

— «Говорил» — это звучит как бы со стороны?

— Из строя активно действующих я вышел на январском пленуме 1987 г. Тяжело заболел и попросил освободить меня от обязанностей секретаря ЦК. Однако в составе Центрального комитета партии оставался в течение еще двух лет до того момента, когда написал известное вам заявление «ста», в котором мы, ветераны, сняли с себя полномочия членов ЦК.

— Об этом эпизоде, получившем широкую огласку, есть смысл рассказать подробнее. Он, помнится, воспринимался одними, как неординарный, принципиальный, оптимистический, а другими — как проявление испуга, даже предательства…

— Конечно. Сначала это был замысел нового руководства. В его основе было желание избавиться от большой группы людей, которые оказывали определенное сдерживающее влияние и объективно, и субъективно на все чрезвычайно развивавшиеся манипуляции, инициированные Горбачевым, Яковлевым, Шеварднадзе. Я с Горбачевым в то время находился в достаточно хороших отношениях, хотя понимал, насколько серьезные ошибки он делал. Прямо указывал ему на явные просчеты, нисколько не утаивая своих оценок тех или иных его действий. Но одновременно не буду лукавить, доброго отношения к новому лидеру страны не менял. Почему? Я считал, что он прокладывает, хотя и с ошибками, дорогу вперед. По моей логике в то время, эти ошибки следовало исправлять, но не выступать против Горбачева.

Теперь я отчетливо вижу: инициированное Горбачевым заявление «ста» было проявлением желания ликвидировать сдерживающий фактор. Ибо ветераны становились препятствием тому, что надо назвать «потоком импровизаций». Горбачев — большой мастер импровизировать. Однако, как правило, импровизируют люди скоропалительной, но не глубокой мысли и не большого таланта. У них даже времени не остается на должное осмысление своего «неожиданного озарения», не хватает то ли мыслей, то ли каких-то импульсов, которые в ряде случаев идут не столько от сознания, сколько от подсознания. Такова особенность импровизации. И Горбачев, к сожалению, оказался импровизатором в худшем смысле этого слова.

Правда, не без помощи своих друзей. Он очень податлив, на него быстро оказывали влияние те люди, про которых я даже не могу сказать, что они достойны какого-либо доверия и уважения. Это относится хотя бы к его окружению последнего времени… Горбачев же за время своего руководства сменил три состава высшего партийного штаба! Это был настоящий разгон людей. Хотя, повторяю, это моя оценка задним числом, несмотря на то, что я уже тогда кое-что понимал. Но убеждал себя: не надо становиться поперек дороги — можно нанести вред. Значит, ошибался. С другой стороны, скажу в свое оправдание: в то время я уже серьезно болел, поэтому ничего не мог сделать. Болен был и Громыко, и ряд других товарищей. Некоторые из них полагали, раз они уже выбраны, то следует оставаться на местах до конца. Я придерживался другой позиции и пошел на подписание заявления «ста».

Обобщая все сказанное, можно отметить, что в 1985 году в Кремле стало ясно: по-старому жить нельзя. Горбачев сформулировал эту мысль не на правах единственного ее автора, а как лидер Центрального Комитета. ЦК именно так оценивал ситуацию.

Мы все жили с пониманием того, что должны быстрее двигаться по пути развития демократии. Она развивалась, но сдержанно. Она сковывалась границами, обозначенными руководством монопольной партии, что естественно в однопартийной системе. В условиях жесткой конкуренции с Западом считалось, что раскрытие «демократических границ» может привести к серьезным осложнениям. Должен отметить, что сигналов о тревожном положении в различных регионах страны хватало. Это настораживало, и многие считали, что демократию надо вводить в определенном режиме, шаг за шагом. Полную демократию до поры до времени вводить нельзя. Это была продуманная политика. Не просто ограничение прав и свобод и уж не «железный занавес» от всего мира. Нет, развитие общества шло, и, если говорить по большому счету, это понимал даже Сталин. Он делал некоторые шаги, но, конечно, преимущественно показные. Тактика его была обманной, криводушной. За ней скрывались террор, насилие, укоренение казарменных порядков в стране.

Мы начинали достаточно осторожно. К примеру, дали возможность выдвигать на выборах альтернативные кандидатуры. Хотя одновременно пошли на маневр: ввели квоты на выдвижение от различных общественных организаций. Таким образом, часть депутатских мандатов фактически резервировалась. Многие ведь боялись потерпеть поражение в условиях жесткой предвыборной борьбы, что было для них смерти подобно. И началась игра…

— И чем она завершилась?

— Один союзный съезд сам себя разогнал. Теперь на очереди российский. Но, повторяю, суть дела заключалась в том, что новый политический курс со ставкой на ускорение социально-экономического и научно-технического развития страны должен был обеспечить демократизацию, свободу совести и других прав человека для вывода государства в нормальную нерегулируемую антидемократическими условиями жизнь. Таким образом, мнение о Горбачеве, как об организаторе великого переворота, в действительности, не более чем миф.

— Как я понял, Вы были не за революционное, а за эволюционное, поступательное движение вперед. В этом заключалось принципиальное отличие вашей позиции от позиции М. С. Горбачева и его команды?

— Да. Хочу, однако, заметить: при всем том Горбачев казался достаточно разумным, культурным, образованным и в то время целенаправленным. Тогда он еще не колебался, не маневрировал, как начал это делать после XIX партийной конференции, когда все в его голове, как я понял, перевернулось под натиском противостоящих партии сил. Неумение уже новых кадров высшего политического руководства обеспечить планомерность преобразований экономики на новой основе, когда развал, разгром старой авторитарно-бюрократической системы привели к снижению показателей производства, дезорганизации общественных отношений и вместе с другими негативными факторами породили нарастание дезорганизации общества, подорвали ведущую роль КПСС. К сожалению, Горбачев на XIX партконференции дал всему этому полный ход под внешне пристойными предлогами: дескать, открыт путь к широкому развитию демократии… Но всему же есть предел! И оказалось: в том режиме, в который вошла страна и в политическом, и в экономическом планах, выявились огромные провалы, возникли противоречия, даже антагонистические, которые, по существу, не должны иметь место при социализме. Однако они стали возможными в результате недальновидной, я бы даже сказал, неразумной, а потом и просто пораженческой политики.

В итоге, когда и Горбачев, и Ельцин в известном телеинтервью заявили об окончании «холодной войны», господин Буш весьма обоснованно заметил, что победили в ней американцы со своими союзниками, и уточнил без дипломатии: «Победили наши принципы, победили наши свободы». После такой пощечины обоим кремлевским лидерам Буш послал своих эмиссаров по странам СНГ. Все логично. Причем сделал это раньше нового российского президента и нового российского министра иностранных дел. Это же позор!

Однако не думайте, что я принадлежу к числу тех людей, которые рассматривают ход сегодняшних событий и тем более перспективу развития страны только в черном свете. Я не ставлю под сомнение демократические устремления нашего народа, искренность демократических побуждений многих партий, которые не имеют ничего общего с коммунистами. Они по-своему все понимают, своеобразно осмысливают ход событий, его пружины, внутренние причины и закономерности этих событий, наконец, основные факторы развития страны. Это их право. На то и свобода. Я никому не собираюсь навязывать своих мыслей. Нет, я лично не считаю, что наша страна и наш народ потерпели поражение в какой-либо войне или борьбе. Наш народ непобедим.

— Приговор Буша справедлив только частично?

— Потерпело поражение наше политическое руководство. В результате его ошибок и просчетов врагам удалось разъединить славянские и другие народы страны. Но наступит время и наши народы вновь объединятся. Они от этого никуда не уйдут вследствие угрозы гибели великого славянского ответвления человечества. Я считаю, все это имеет свою внутреннюю логику развития.

Прихожу к такому выводу: возвращение к прошлому невозможно — ни к однопартийной системе руководства обществом, ни тем более к однопартийной системе коммунистов — потому что, когда эту партию запретил отступник от нее, не состоялось ни одного митинга в ее защиту. Это ни у кого не вызвало категорического осуждения.

Сегодня я вижу, что в народе вызревают сложные чувства. То, что мы пристраиваемся в хвост капитализму, только в хвост — вперед нас никто не выпустит — будет так унизительно для народа, что он этого никому не позволит. Наш народ прошел великий путь. Многое из его опыта должно быть сохранено, укреплено, развито и преумножено, чтобы не было возврата к старому, но не было и реакционного отхода в капитализм, тем более в дикий период первоначального накопления капитала. Должен быть выход на новые рубежи исторического развития, подлинно демократические, открывающие перед народом новые горизонты.

Страна сегодня развивается очень противоречиво. Я внимательно слежу за Ельциным, тем более, что знаю как его недостатки, так и достоинства. Человек он с характером, с амбициями. Теоретик он слабый, открестился от одной идеологии, но не пришел к другой. Недавно заявил, что он-де социалист. Однако сам-то ведет страну в капитализм. Кстати, не он ведет, а силы, стоящие за ним. С этой командой Ельцин ни к чему хорошему Россию не приведет. Боюсь, что страну могут растащить. И все же хочу думать, что Ельцин, как русский человек, все же начинает осмысливать происходящее. Я не являюсь его поклонником или сторонником, но был бы рад, если бы он опомнился и сделал что-то для того, чтобы наша страна встала на ноги. Пока, к сожалению, дело идет к худшему. И чем все окончится, один Бог знает, а Ельцин — нет. Вопреки всему — я верю в наш народ.

Михаил Зимянин

До середины 1942-го Беларусь оставили один на один с Гитлером

Беседу с Михаилом Зимяниным продолжает журналист Александр УЛИТЕНОК

— Было бы непонятным, Михаил Васильевич, если бы мы обошли тему войны. 22 июня Вы вступили в нее под Белостоком, увидели своими глазами трагедию начала боевых действий.

— Генералы, офицеры, с которыми мне доводилось встречаться в 1941–42 годах, были, как правило, людьми дела. Мы все понимали, что высшее руководство страны совершило колоссальные просчеты. Но сказать это открыто означало стать под пулю у первой же стенки.

Приказ «стоять насмерть» опирался не только на идеологическую верность, но и на смертельную угрозу, исходившую от карательных органов — разведки и контрразведки. Специально организованная служба так и называлась: СМЕРШ — смерть шпионам! Была создана система заградотрядов. Машина, конечно, страшная, но без таких жестких мер остановить противника казалось невозможным.

Основная масса наших людей, однако, воевала не щадя жизни, с полным разумением того, что выполняет свой долг. Что касается описанных позднее в романах героических атак с криками: «За Сталина! За Родину!», то я этого не слышал. Кричали «ура», матюгались на чем свет стоит или шли молча, хрипя… Но сознание того, что над Россией действительно нависла смертельная угроза попасть в рабство — рождало мощный вал патриотических чувств, закаляло гигантскую силу отпора. В конце концов, она стала непобедимой. Нет, не приказы Сталина сцементировали армию, не заградительные отряды, не СМЕРШ. Свидетельствую как участник борьбы при отступлении от Белостока до Москвы и всего последующего хода войны.

— Вам довелось стать одним из организаторов партизанского движения в Белоруссии.

— На первоначальном этапе помощь партизанам была крайне неудовлетворительной, о ней всерьез не думали. Даже подпольные обкомы партии в тылу противника, например Минский, не имели раций. Очень убогим было вооружение и оснащение партизанских групп. Все делалось наспех, непродуманно.

Мы отдавали все силы тому, чтобы создать организованное подполье, некоторые опорные звенья создать удалось, но в целом эта работа в условиях отступления шла очень тяжело.

Весь 1941-й и первую половину 42-го года высшее руководство страны, несмотря на известный сталинский призыв к советскому народу 3 июля, партизанским движением не руководило и фактически им не занималось. Считаю это грубой ошибкой, ее результатом были огромные, неоправданные людские потери, гибель подлинных патриотов Отечества.

Только в 1942 году, когда в результате роста народного сопротивления в сводках немецкого командования появились регулярные сообщения о так называемых коммунистических разбойниках и бандитах, до Сталина, наконец, дошло, что партизаны — серьезный фактор войны! К тому же вся мировая печать и радио стали сообщать о народных мстителях, особенно в Белоруссии, на Украине, Брянщине, Смоленщине, Псковщине. Вот тогда в Кремле и решили: надо объединить движение в тылу врага. И появился Центральный штаб партизанского движения во главе с П. К. Пономаренко.

— Существует точка зрения: партизанские отряды начали организовываться по инициативе ведомства Берии.

— Это неправда. Органы госбезопасности и Разведуправления Генштаба организовывали группы и отряды спецназначения, главным образом, разведывательные и диверсионные. Они имели отличные штабные радиопередатчики и маленькие рации «Белка», которые работали в радиусе 200–300 км. В Белоруссии таких спецотрядов бывало до двух десятков, а в целом действовало свыше тысячи партизанских отрядов, сотни бригад.

— Случается, горе-теоретики рассуждают: если бы немецкая оккупационная администрация была более гибкой, народная война не имела бы перспективы…

— Что было бы, если бы?.. Подбрось вопрос и, пожалуйста, сомнение посеяно. Да, ныне это стало модным… В результате — бесконечные демагогические рассуждения, глупость, отсебятина.

Но, смею Вас уверить, самая «благоприятная» оккупация, захват страны под власть чужого государства, чужой нации унижают коренное, главное в характере народа — сознание и чувство человеческого достоинства. Вот почему упомянутая Вами альтернатива — типичный низкопробный прием, рассчитанный на дискредитацию того героизма, который проявил белорусский народ, оставшийся, повторяю, без защиты, без серьезной поддержки до конца 1942 года.

— Вы не заметили публикаций, где говорится о ваших спорах с К. Т. Мазуровым?

— К. Т. Мазуров был самым близким из моих товарищей. В партизанах в глуши Белоруссии мы некоторое время жили в одной хате, но не выпили вместе ни рюмки водки — было не до того, работали как проклятые… Когда в 1942 году после ранения на фронте он попал на командные курсы «Выстрел» и затем выразил желание бороться в фашистском тылу, я дважды просил П. К. Пономаренко отозвать его для работы секретарем подпольного ЦК комсомола. Это и было сделано. В 1946 году Мазуров сменил меня на посту первого секретаря ЦК ЛКСМБ.

Кстати, когда в 1953 году я отказался пойти работать Председателем Совета Министров Белоруссии, этот пост занял по предложению Патоличева именно Мазуров, что и послужило основой для измышлений, но мы с ним даже ни разу не спорили. Я очень жалею о его раннем уходе с политической арены. Брежнев не любил Мазурова за твердый характер — честный, прямой, резкий. Он был освобожден от работы в Совмине СССР, от обязанностей члена Политбюро ЦК по болезни. Он действительно тогда прихворнул, но работать еще бы мог.

— Вспомним еще одного партизана — Машерова…

— Кстати, в «Звязде» недавно писали: вдова Петра Мироновича была удивлена, что в ЦК КПСС не нашли ничего лучшего, как послать на его похороны представителем Зимянина, с которым у Машерова были весьма сложные отношения. «Милая» фраза. Что же было на самом деле?

Во время войны секретарем Молодечненского подпольного обкома комсомола выдвинули Машерова, ведь он был комиссаром партизанской бригады и очень хорошо проявил себя. Я поддержал его кандидатуру, ознакомившись с представленными документами. А через некоторое время, после ранения Машерова, мы выдвинули его на награждение званием Героя Советского Союза.

— Бытует пошлое толкование, что та «звездочка» была дана не столько за боевые заслуги, сколько из пропагандистских соображений — вот видите, какие у нас комсомольские лидеры, рискуйте, кто следующий?

— Нет, это неправда. Хотя к званию его действительно представлял ЦК комсомола, а поддержал Белорусский штаб партизанского движения.

Когда решение о награждении Машерова приняли, появилось радиотелеграфное сообщение: герой, оказывается, был в плену! Меня это ошеломило, как гром среди ясного неба. В соответствии с положениями о военнопленных, утвержденными тогда Политбюро, те, кто были в плену, не имели права на вступление в партию, на представление к наградам. У них была единственная привилегия — загладить свою вину кровью.

— А кто узнал о прошлом Машерова?

— Контрразведка.

— Ну и…

Я обратился к П. К. Пономаренко. Тот сказал: «Что же делать — защищать его или нет? Я этого Машерова даже не видел, как и ты…» Я ответил, что надежные люди очень хорошо отзывались о нем, например, Таня Говерень — инструктор ЦК, которая бывала в тылу врага. Свой невольный грех Машеров не утаивал — про все написал сам. Одним словом, надо его защитить. «Меня чекисты не послушают, а Ваше слово может стать решающим». «Хорошо, — сказал Пономаренко. — Но имей в виду, ты лично отвечаешь за своего Машерова. За каждый его поступок». Пономаренко немедленно договорился с Цанавой, и тот сказал, что дело Машерова закрыто. Действительно, окончилась война. Машеров рос, шел вперед, история с пленом больше не возникала, хотя чекисты напомнили мне о ней. Я ответил им: товарищи, есть решение высших инстанций больше к этому делу не возвращаться.

— В публицистике и мемуарах последнего времени все большую силу набирает версия, будто партизаны «подставляли» под немцев чуть ли не целые районы. Реальность, по рассказам старших, была куда более прозаичной, чем в литературе времен застоя. Но можно ли подводить базу под идею некой огромной провокации народных мстителей против своего же народа?

— Это чудовищная ложь. Главной задачей партизанского движения, кроме ударов по фашистам, была защита народа — женщин, стариков и детей от уничтожения. Всюду — в лесах, болотах — мы имели резервные землянки, спрятанные склады. За отрядами, бригадами, соединениями следовали даже в пору тяжелых боев целые гражданские обозы! Одних евреев, которым угрожало полное уничтожение, спасали тысячами и тысячами!

— Вы главным образом действовали в партизанских зонах восточной Белоруссии и опираетесь на воспоминания об этом? Но в западных районах картина была, наверное, иной?

— Да, там определенное влияние имела польская Армия Крайова, которая вела борьбу против немцев значительно менее активно, чем против нас. «Аковцы» досаждали сильно. Я не осуждаю их, они боролись за свою родину. Однако, когда «аковцы» хозяйничали в белорусских районах, выдавая их за польские, это было, дипломатично выражаясь, некорректно.

— Я слышал, Вам довелось поднять вопрос о пересмотре списков участников подполья и партизанского движения?

— Было много сигналов ЦК КПСС, люди жаловались: воевали, боролись, а документов об этом не дают. Особенно много шло жалоб с Украины. Я доложил об этом М. А. Суслову, говорил с Генсеком. Затем провели специальное обсуждение и приняли решение: когда есть подтверждения свидетелей об участии человека в партизанских операциях и в подполье (кстати, именно тогда мы и предложили подпольщиков приравнять к партизанам, ибо подполье практически еще более опасно и чаше заканчивалось трагически), то оформляются соответствующие документы.

— Проблема решалась так просто?

— Что вы, дискуссия с участием представителей партийных органов Украины, Белоруссии и ряда российских областей, вооруженных сил и КГБ продолжалась три дня. Однако решение было единогласным.

Только за два года число участников партизанского движения увеличилось на целый миллион… И в Белоруссии многие люди получили удостоверения, которыми они гордятся.

— Вас, Михаил Васильевич, упрекают за незавершенность расследования о минском подполье…

Дело было таким запутанным, а меня в то время настолько захлестнули оперативные, срочные вопросы и задания, что я честно и прямо сказал: «Товарищи белорусы, дорогие земляки, командируйте в архивы разумных людей, и пусть они досконально разберутся с каждым именем, свидетельством, фактом. Здесь необходим долгий скрупулезный поиск». За всю историю белорусского народа начиная со времен его формирования и тех битв, которые он вел, выкристаллизовываясь в нацию, самым тяжким, трагическим экзаменом (но и героическим одновременно), который выявил беспредельную духовную глубину белорусов, была партизанская война в Великой Отечественной. Один на один с врагом далеко за линией фронта, в обстановке глубокой изоляции, без поддержки в самый тяжелый, первоначальный период, он выстоял и заставил врага считаться с собой. Конечно, решила исход войны Красная Армия, она спасла белорусский народ от уничтожения, огромную помощь оказала братская Россия, но треть белорусов полегла в землю.

— Для иллюстрации здесь очень к месту рассказ о жизни вашего отчима.

— Когда в 1938 году комиссар полка предложил мне вступить в партию, выяснилось, хотя я этого и не скрывал, — отчим сослан. Что тут началось! Отправили даже людей для спецпроверки в Сиротино. Возвратившийся политрук докладывает: «Черт его знает, за что на Урал человека выслали: был один конь, одна корова, одна свинья, куры и дом». Однако кто-то из местных подсказал, что отчим знал немецкий язык после плена в первую мировую войну.

В 1943 году отчима, когда он вернулся, фашисты расстреляли на площади в Борисове за участие в партизанской войне. Вот вам и «немецкий шпион».

— А как Вы узнали об этом?

— Будучи уже секретарем ЦК КП Белоруссии, я попросил разобраться в деле отчима начальника Минского областного управления КГБ П. С. Сотского. Сведения были найдены в сохранившемся немецком протоколе о расстреле.

— Расскажите, пожалуйста, о Вашей послевоенной судьбе.

— Весной 1947 года Пономаренко был назначен Председателем правительства БССР. Первым секретарем ЦК КП Белоруссии утвердили Н. И. Гусарова, вторым С. Д. Игнатьева. Произошло переформирование всего руководства республики, а меня избрали секретарем ЦК по кадрам. Почти весь секретариат ЦК прибыл из Москвы.

Хорошие, порядочные люди, которые, однако, ничего не понимали в белорусских делах и людях. Не понимали по сути, чем жила республика все последние годы, как отразились на ней война, оккупация. Они считали необходимым иметь рядом человека, который хорошо знал бы кадры и обстановку. Я понял, что все это значит, когда мне была поручена проверка личного состава партийных и государственных органов.

— Но это же гигантская работа!

— Конечно. Но главное, чего я тогда боялся, — это, упаси Боже, не наделать чего-нибудь худого. Вы даже представить себе не можете, насколько это было сложно, тяжело и небезопасно. Те, кто оказался в свое время в плену, по директивам не должны были оставаться на партийной и государственной работе. Даже в самой партии. Исключительно подозрительно относились к окруженцам, хотя большинство из них, пришедших в партизанское движение, были окруженцами из 3, 4 и 10 армий, которые прикрывали Белоруссию в начале войны. Много секретарей райкомов, особенно первых, я знал лично по партизанским делам. И они ко мне относились с доверием.

Тогда мне очень помог наказ П. К. Пономаренко: «Смотри, Миша, не губи людей»…

— И сколько же людей, хотя бы приблизительно, прошло через подобное чистилище?

— Прикиньте: в республике около 100 районов, значит столько же райкомов и райисполкомов, несколько обкомов и облисполкомов, ЦК, Совмин, Верховный Совет БССР. Во всяком случае обошлось без серьезных жертв.

Но, к сожалению, не обошлось без грубого вмешательства в нашу работу ведомства Л. Ф. Цанавы, который считал себя всемогущим; как же, Берия и он были женаты на родных сестрах! Вот уж был палач, настоящий выродок.

— Расскажите, пожалуйста, про так называемое послевоенное «белорусское дело».

— Проведенная колоссальная проверка партийно-советских кадров в районах, подвергавшихся фашистской оккупации, выявила немало мелких, разрозненных фактов, которые при определенном желании можно было легко объединить в единое целое, придать им характер крупномасштабного заговора и начать новый политический процесс. Белоруссия лучше других могла подойти для осуществления подобной провокации. Чувство тревоги оправдалось после того, как и я в ЦК, а Цанава в КГБ одновременно узнали о конфликте в одном из недавно организованных колхозов Гродненщины: крестьяне отказались обобществлять посевы озимых. С. О. Притыцкий, который возглавлял тогда обком, не уделил этому надлежащего внимания, он и не подумал, в каком свете можно представить такую ситуацию.

Уже по первым словам Цанавы: «бунт» — я понял, что он готов использовать этот факт для разжигания большого огня. Чтобы выиграть время и продумать какие-то шаги, я предложил Цанаве выехать на место и разом во всем разобраться.

«Хлебный вопрос» удалось снять. Свои ошибки признали все: крестьяне, представители местной власти и Притыцкий. Казалось бы, можно успокоиться, но весь обратный путь тревога не покидала меня; вспоминался первый разговор с Цанавой, в котором он бросил фразу: «А я, товарищ Зимянин, утверждаю, что ваш Притыцкий — польский буржуазный агент». Правда, в поездке Цанава согласился на «ничью», но я не доверял ему. Как только вернулся, написал шифротелеграмму в ЦК КПСС Г. М. Маленкову, в которой постарался снять все возможные недоразумения. Я предложил отозвать Притыцкого ввиду его неопытности и подыскать ему другую работу, более отвечающую его характеру. Я был уверен, что Цанава нарушит свое слово и постарается создать «дело».

Со временем кое-кто стал обвинять меня: Зимянин— де несправедливо снял гродненского секретаря… Им и невдомек, что я спас ему жизнь, не говоря уже о карьере. Цанава ведь отправил утром следующего дня свою докладную на Лубянку с совершенно иными выводами. Двенадцать часов разницы между отправкой шифротелеграмм предрешили судьбу многих людей. Берия принес Сталину свой материал по Гродно позднее, чем руководители ЦК. Мои выводы убедили его, что вопрос исчерпан. Сталин отклонил предложения Цанавы и буркнул Берия нечто вроде: «Этот твой Цанава то опаздывает, то торопится». Позднее, оказавшись в Москве, я узнал точно, что такая реакция «отца народов» отсрочила исполнение старательно подготовленного «минским Лаврентием» сценария большого политического погрома в Белоруссии, который должен был начаться. Вскоре Цанава попал в тюрьму. А стремительные события 1953 года перечеркнули, слава Богу, кровавые планы.

Последняя статья М. В. Зимянина[3]

Маневры закончились — начался штурм Советов

Потеряв их, народ лишится последней надежды

Мое обращение в «Правду», которой отдано более десяти лет моей жизни, продиктовано желанием высказаться по двум важнейшим вопросам, волнующим сейчас всех частных граждан бывшего Союза ССР: о причинах обострения политической обстановки в стране, угрожающей демонтажем последних устоев Советской власти, и о проблемах строительства партии коммунистов.

Итак, первое. Чем, на мой взгляд, характеризуется политическая обстановка в стране? Конгломерат лидеров так называемых демократических сил в августе 1991 года совершил верхушечный переворот с целью реставрации капитализма. За прошедшее время новой власти многое удалось: развален Союз ССР, разрушена могучая прежде экономика. Создан класс буржуазии, правда, пока не промышленной, а лишь спекулятивно-мафиозной, компрадорской, не имеющей опоры в народе. Впрочем, люди все более прозревают и начинают осознавать коварный обман: на глазах у всех идет бесчеловечное ограбление большинства населения. Полный провал экономической «реформы» стал очевидным, что пошатнуло авторитет правительства и трон президента. Чтобы удержаться у власти, Ельцин и его окружение прибегают к изощренным маневрам.

Вот, к примеру, маневр с референдумом. Вначале объявили о его проведении, а потом стали судорожно сочинять вопросы, по которым должно пройти голосование! Конечно, им самим цель была ясна изначально: получить добро на установление личной диктатуры нынешнего президента, чтобы довершить развернутую после августа-91 полную реставрацию капитализма. Но прямо сказать об этом народу нынешние правители все еще боятся.

Они ведь до настоящего времени так и не рискнули открыто признать, что повернули страну с социалистического пути на капиталистический. Они говорят об интеграции в цивилизованное современное общество, о вхождении в лоно мировой цивилизации. А пресса, радио и телевидение, состоящие на содержании властей предержащих, спешат убедить людей, что уже уничтожен второй в мире промышленный потенциал, что все уже разрушено.

Нет, даже разрушителям еще не все удалось! Но спешно распродаются заводы, фабрики, предприятия торговли и бытового обслуживания. Из рабочих насильно делают акционеров, в них пробуждают инстинкт собственника. Селян вынуждают создавать фермерские хозяйства. И, наконец, ставится главная разрушительная задача — распродать и разворовать основное богатство народа — его землю, недра.

Вот на этом-то пути разрушения последним препятствием и стали Советы. Съезд народных депутатов России является последним оплотом социалистической государственности, ибо Советы — это и есть социалистическая власть. К сожалению, многие наши сограждане, даже искушенные в политических вопросах, еще не осознали до конца, что идет решающая схватка, исход которой определит будущее нашей страны и нашего народа на многие десятилетия.

По заявлениям Ельцина, Советы стали препятствием для прогресса страны, для нормализации жизни. Более того, президент позволил себе утверждать, что силы, концентрирующиеся вокруг Советов, занимаются контрреволюционной деятельностью. Это чудовищная ложь! Контрреволюционным и антиконституционным был переворот, совершенный псевдодемократическими силами в августе 1991 года. Чтобы довершить его, и предпринимается попытка разогнать Советы, ликвидировать высший орган, тоже избранный народом.

Да, возникли принципиальные разногласия между высшим представительным и исполнительным органами по важнейшим вопросам будущего страны. Почему же, на каком основании тут же ставятся под сомнение полномочия высшего представительного органа власти?

Готовить почву для ликвидации Советов помогают услужливые теоретики-доброхоты, которые говорят и пишут о несовершенстве представительной власти, о необходимости ее реорганизации. Нельзя не признать, что в условиях всеобщего развала нашим политическим противникам удалось запутать, обмануть, дезорганизовать на какое-то время людей.

Считаю, что главным направлением политической борьбы коммунистов и всех здравомыслящих людей России должны стать защита Советов, удержание за ними в строгом соответствии с Конституцией верховной власти, выражающей волю народа.

А теперь второе — о роли коммунистов в сложившейся ситуации, о проблемах консолидации прогрессивных сил, готовых защитить интересы тружеников.

Сейчас нет времени для глубоких и обстоятельных теоретических разработок, но именно сейчас необходимо критически пересмотреть отдельные моменты истории и практики нашей партии, определить основные направления ее деятельности.

До сих пор не подчеркивалась в должной мере простая истина, что партия коммунистов давно утратила остро классовый характер, она являлась и должна являться народной партией, выражающей коренные жизненные интересы основных народных масс страны. К сожалению, в силу разных обстоятельств в программных документах, начиная от первой программы и кончая последней, подчеркивается, что это партия рабочего класса, партия революционная, ставящая высшей целью построение коммунизма. До сих пор во многих документах партий фигурирует понятие диктатуры пролетариата как формы пролетарской демократии. Более того, даже сейчас в первую голову провозглашаются верность марксизму-ленинизму, необходимость последовательной борьбы за светлое коммунистическое будущее.

Наши теоретики научного коммунизма, включая небезызвестных философов Юдина, Митина, Александрова и им подобных, нагородили массу наукообразной чепухи о верности идеям коммунизма. К великому сожалению, провозглашая необходимость творческого развития марксизма-ленинизма на словах, мы так и остались догматиками на практике. Вспоминаю поучительный случай. Будучи главным редактором «Правды», я принимал Гельмута Шмидта — тогда он был лидером влиятельной парламентской фракции в ФРГ. В ходе долгой беседы я спросил его: «Как вы относитесь к Марксу, в какой мере на практике руководствуетесь Марксом?» Он улыбнулся: «Вы знаете, мы Марксом не руководствуемся, мы его уважаем как большого ученого. А руководствуемся волей народа и интересами наших избирателей».

Вот ответ крупнейшего теоретика западной социал— демократии, будущего канцлера Германии. Я не раз задумывался над этим. Когда мы вели ожесточенную борьбу против так называемого еврокоммунизма, — я, солдат партии, обязан был спорить с его сторонниками по многим позициям, но в душе не был уверен, что законченная правота у нас.

А мы все еще руководствуемся лишь тем, что говорил Ленин в начале 20-х годов, как будто истекший период не обогатил нас множеством принципиально новых, подчас неожиданных выводов. Теоретическая зашоренность определила надолго очень многие серьезные отступления от подлинной, объективной диалектики общественного развития и деятельности партии. Теперь— то, с годами, становится понятнее, что руководствоваться надо одним принципом — верности своему народу.

Вместе с тем огульные нападки на ленинизм, попытки очернить его неприемлемы для коммуниста. Утверждают, к примеру, что в основе у Ленина — тирания, террор. Бжезинский в «Большом провале» написал, что насилие вообще было родовой болезнью коммунизма. Это чудовищная клевета. Бжезинский отлично знал, что никакого коммунизма у нас не было. Те, кто пишет о Ленине пакости, не понимают, что в том-то все величие Ленина и заключается, что он был великим созидателем. Он в экстремальных условиях гражданской войны и иностранной интервенции сумел сохранить не только страну, но и все наследие наших предшественников — территориальное, материально-техническое, культурное, духовное.

А вот вам обратный пример — наберитесь же мужества и посмотрите: что мы имели в 1985 году и что имеем теперь. Развалили, ввергли в нищету страну, обладавшую вторым в мире промышленным и научным потенциалом. Учинили это действительные разрушители.

Нынешние политики любят говорить о посткоммунистическом, постсоциалистическом государстве. Это политическая словесная эквилибристика. Сейчас для всех ясно, что к старому — хорошему или плохому — возврата нет, что история не повторяется. В этих условиях партии коммунистов необходимы теоретические основы, которые прокладывали бы путь вперед, учили нашу партию и помогали народу формировать новое сознание в соответствии с реалиями и потребностями жизни. С этой точки зрения народная партия должна пройти путь честного и открытого сотрудничества со всеми прогрессивными патриотическими силами в общем деле строительства своего Отечества. Это никак не противоречит интересам мирового развития и сотрудничества.

Чтобы противостоять рвущейся к неограниченной власти псевдодемократической верхушке, нужно консолидировать силы коммунистов, объединить всех, кто выступает за подлинное преображение России. Принципиальной базой для объединения всех прогрессивных сил должны послужить интересы народа, будущее Отечества. Все теоретические разногласия можно преодолеть потом, сейчас на первом плане — спасение Советов как органов народовластия.

При возрождении партии придется пересмотреть многие положения, считавшиеся непоколебимыми. Когда партии вследствие предательства группы ее высших руководителей нанесено поражение таких масштабов и такого значения, партия обязана подвергнуть сомнению все принципы и методы работы. Считаю, надо пересмотреть принципы демократического централизма. Сейчас, когда запутаны общественные отношения, когда надо вступать в блоки и союзы, принцип демократического централизма следовало бы заменить, скажем, принципом демократического единства.

Нельзя не учитывать особенности современного момента, сегодняшние маневры нынешней власти и стоящих за ней политических сил. Умные люди, что стоят за Ельциным, придумали и осуществляют меры, направленные на расширение и укрепление политической опоры нынешнего режима. Срочно создали новый государственный совет, советы руководителей администраций, представителей республик. На VIII чрезвычайном Съезде народные депутаты отклонили антиконституционные притязания президента и подвергли сокрушительной критике чудовищную экономическую политику псевдодемократических радикалов. Реакционным силам нанесено поражение. Но коммунисты должны трезво отдавать себе отчет, что противники прогрессивного пути развития нашего Отечества готовят новые атаки, направленные прежде всего на ликвидацию Советов. В противовес этому коммунисты должны добиваться сохранения Советов, не допустить их разгона, пресекать попытки заменить их любой другой властью. Если это произойдет, битва будет проиграна надолго, борьба потом займет десятилетия.

Я оптимист, верю, что светлое время придет, когда вся мерзость исчезнет, уйдет из нашей жизни. Но сколько умных, честных, мужественных людей положат за это свои жизни?!

Рядом с отцом

(Фрагменты воспоминаний)

После выхода второго издания книги «Непобежденный» друзья, близкие люди, мнением которых я особо дорожу, в целом, положительно оценив мою попытку создать документальный портрет Михаила Васильевича Зимянина, высказали немало справедливых замечаний.

Основные претензии сводились к тому, что в книге фактически ничего не говорилось о частной жизни отца, об особенностях его характера, о его пристрастиях, увлечениях, симпатиях, антипатиях, о вкусах.

Время неумолимо жестоко и вряд ли продлит возможность в здравом уме и доброй памяти осмыслить и попытаться разложить по полочкам все, что связано и продолжает связывать тебя с родным человеком, так много для тебя сделавшим. Хотя и поздно осознав это, спешу поделиться дорогими мне воспоминаниями об отце.

Я очень любил его и сохраняю это чувство, преодолев семидесятилетний рубеж. В жизни не было у меня более сердечного и надежного друга. Всякое случалось между нами, но в причинах наших недолгих, слава Господу, размолвок, виню только себя. Благодаря мудрости и опыту отца мы в конечном итоге всегда находили общий язык.

Особенно мы сблизились после того, как он ушел на пенсию, освобожденный от обязанностей Секретаря ЦК КПСС на Пленуме этого почтенного органа в январе 1987 года.

Пережив сложный, подчас болезненный переход от чрезвычайно напряженной работы, отягощенной активной публичной деятельностью, к размеренной и довольно однообразной жизни пенсионера, отец, как он полусерьезно-полушутя признавался, стал «оттаивать».

Навещая его по вечерам, я не без удовольствия наблюдал отца оживленно беседующим с такими же «отставниками», живущими по соседству на улице Алексея Толстого (ныне Спиридоновка), А. Н. Шелепиным, Г. В. Романовым, В. С. Павловым, Ф. Д. Бобковым. Мне казалось, что все они получали удовольствие от таких прогулок без охраны и уже никем не узнаваемые. Редко кто из встречных оборачивался им вслед. Я, соблюдая дистанцию, следовал за ними и мало что улавливал из их разговоров.

Отец подолгу говорил с А. Н. Шелепиным, с которым его связывали давние дружеские отношения со времен совместной работы в комсомоле. В первые месяцы войны Шелепин, будучи секретарем Московского горкома комсомола, отбирал добровольцев в партизанские отряды и для диверсий в тылу врага. Среди них была Зоя Космодемьянская.

В поэме «Зоя» поэтессы Маргариты Алигер, удостоенной Сталинской премии второй степени, можно прочитать и такие строки:

В октябрьском деньке, невысоком и мглистом,

В Москве, окруженной немецкой подковой,

Товарищ Шелепин, ты был коммунистом

Со всей справедливостью нашей суровой.

Стихи, с моей точки зрения, корявые, но в историю советской поэзии они вошли вместе с «товарищем Шелепиным».

Добрый мой знакомец Игорь Елисеевич Синицын, более пяти лет прослуживший помощником Андропова по Политбюро, рассказывал мне, что секретарь ЦК, член Политбюро Шелепин вместе со своим давним другом, послом СССР в Чехословакии Михаилом Зимяниным, «вложили всю душу в заговор против Хрущева». У Шелепина, видимо, неспроста прозванного «железным Шуриком», что-то потом не сладилось с Брежневым. Тот поначалу приблизил его, потом перевел на руководство профсоюзами и затем понизил до уровня заместителя Председателя Госкомитета по профессионально-техническому образованию. В возрасте 66 лет Шелепин был отправлен на пенсию.

По словам Синицына, «Зимянин же в благодарность за услугу, оказанную Брежневу и его соратникам, был сделан Секретарем ЦК по пропаганде».

Кстати, Игорь Елисеевич написал несколько интереснейших романов о русской военной разведке начала двадцатого века, объединенных в трилогию «Вместе с Россией» и издал воспоминания о работе в КГБ «Андропов вблизи».

Из рассказов Синицына, а рассказчик он великолепный, о его всесильном шефе, мне запомнился следующий: «Андропов как-то спросил Синицына, знает ли он любимую поговорку Сталина. Синицын не знал. „Если ты не можешь свалить врага, — жестко произнес Андропов, — не царапайся!“».

Когда я процитировал пословицу отцу, он поморщился:

— Псевдокитайская ерунда! Совсем не в сталинском духе! Где это ты выкопал?

Я ответил. После короткого раздумья отец проворчал:

— Да, на Юру это похоже.

Он хорошо знал Андропова, и многие годы они были на «ты»…

Отцу я доверял безгранично и верил каждому его слову. Сам он не выносил лгущих людей и брезгливо, просторечиво называл их «кончёными». Поговорить любил, особенно в хорошей компании, но болтунов и пустословов не жаловал.

В декабре 1990 года отец попросил меня приехать в кремлевскую больницу на улице Грановского, где он поправлялся после очередного тяжелого приступа астмы.

На столике у кровати лежала стопка литературных журналов, за публикациями в которых отец внимательно следил. Эта многолетняя привычка сохранялась у него до последних дней.

Указал мне на кресло и протянул свежий номер журнала «Знамя» с закладкой.

«В январе на каком-то приеме, — читал я подчеркнутые отцом строки, — меня отозвал в сторону мой хороший товарищ, работник МИД СССР. По его словам, сидящий с ним в одном кабинете сын М. В. Зимянина всем рассказывает, что Андропов „снял с Арбатова стружку“ за то, что тот вмешивается в дела культуры и искусства, даже поссорился с ним. Ничем, кроме болезни Юрия Владимировича, я не мог объяснить такую его откровенность с М. В. Зимяниным, о котором он был нелестного мнения и не раз мне об этом говорил, и даже выразившееся в этой откровенности предательство».

Посмотрел в оглавлении: Георгий Арбатов «Из недавнего прошлого».

Тягостную для меня тишину нарушил отец:

— Эх, сынок, сынок! Я помню, как зимой 1982 года, приехав поздно вечером на дачу, застал там тебя. Поужинали и вышли на прогулку подышать лесным воздухом. Я был взвинчен жалобами ребят из Отдела культуры на Арбатова, который пытается, минуя всех, прорваться к Андропову с целью добиться включения в репертуар московского театра Сатиры пьесы Н. Эрдмана «Самоубийца». Во время рабочей телефонной беседы с Юрием Владимировичем я не удержался и выразил свое недовольство настырным поведением Арбатова. Скажу так, наши мнения совпали. Все это я изложил тогда тебе. Как же ты ухитрился так подставить и себя, и меня?

Бледнея и краснея, я рассказал о посиделках в одном из кабинетов на четырнадцатом этаже МИДа, которые иногда устраивались перед обедом в столовой на пятнадцатом. Собирались обычно пять-шесть человек, связанных в основном прошлой работой в Индии, но не столько для воспоминаний, сколько для легкой выпивки. Начинали с анекдотов, а когда языки развязывались, обменивались новостями. Видимо, тогда сгоряча и влепил про «американиста Жоржа», который у большинства мидовцев симпатий не вызывал.

Покаялся, попросив у отца прощения. Он, добрая душа, отпустил меня с улыбкой.

Недолго мне пришлось ломать голову над вопросом, кто же передал Арбатову от меня услышанное. В 1991 году в издательстве «Международные отношения» вышли те самые воспоминания из «Знамени» под заголовком «Свидетельство современника».

Нашел злополучный текст и с удивлением прочитал:

«В январе на каком-то приеме меня отозвал в сторону работник МИД СССР, мой хороший товарищ В. Суходрев. По его словам, сидящий с ним в одном кабинете сын М. В. Зимянина всем рассказывает, что Андропов „снял с Арбатова стружку“…» (Дальше смотреть по приведенному выше отрывку из «Знамени».) Этот же отрывок с «рассекреченной» фамилией арбатовского осведомителя вошел во все издания книги Арбатова «Человек системы» с 2002 по 2015 год.

Признаюсь, не ожидал. Не Бог весть какими мы были друзьями с ныне покойным Виктором Михайловичем Суходревом, блистательным переводчиком на высшем уровне. Никогда я не сидел с ним в одном кабинете и бывал там только во время наших нечастых предобеденных выпивок. Не перечисляя многих достоинств Суходрева, скажу, что всегда считал его интеллигентным порядочным человеком. Уж от него никак не ожидал… Досадовал так, что уклонялся от встреч с ним и не здоровался, когда сталкивался с ним в мидовских коридорах.

Отцу я ничего не сказал, а он никогда не вспоминал об этом неприятном сюжете.

Однажды уже в начале девяностых, прогуливаясь вечером с Бобковым, отец, хитро глянув на меня, вдруг спросил:

— Скажи, Филипп Денисович, доставлял ли мой наследник хлопоты твоим ребятам?

На что Бобков сразу прямодушно ответил:

— Никаких проблем у нас с Вашим сыном не возникало, поскольку о своих «секретах» он вещал на каждом перекрестке так зычно, что никаких спецсредств не требовалось.

Отец смеялся, Бобков улыбался. Не скрою, мне было занятно услышать такой ответ.

* * *

В памяти накопилось многое из того, что мы обсуждали и вспоминали с отцом (я пытался называть его «папаней», но это не прижилось, сошлись на обращениях «отец», «дед» и в отношении меня «сынок»).

Внуков называл по именам. Особенно любил первую свою внучку, мою дочь Елену. Передал ей свое давнее увлечение философией, к которой я до сих пор отношусь с прохладцей. Так уж сложилось. А дочка — ныне кандидат философских наук — преподает на соответствующем факультете Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Упомянул дочь, которая подарила мне двух внуков, и вновь уже в который раз подумал о том, насколько мало я знаю о родне и по отцовской, и по материнской линии, как легкомысленно отнесся к возможности узнать о своей родословной.

* * *

Лет до сорока особого интереса по поводу родословной моего семейства у меня, насколько помню, не возникало. В те времена я был больше озадачен историей происхождения своей фамилии.

Определенную известность она получила в семидесятые-восьмидесятые годы из-за частых упоминаний о моем отце в советской прессе по радио и телевидению сначала как о члене ЦК КПСС, главном редакторе «Правды», а затем как о Секретаре ЦК КПСС.

До того как фамилия Зимянин, стала привычной для слуха широкой публики, мне пришлось пережить немало курьезных, а то и неприятных моментов.

Как только меня не называли! Приведу лишь несколько примеров: «Зимин», «Зимякин», «Зимянкин», «Землянин», «Замятин», «Земляникин», «Землянкин»… Но самое сильное впечатление произвел выданный в 1969 году служебный пропуск в Агентство печати «Новости» на звучную фамилию «Зиманян»!

С той поры испытываю большую неприязнь к новоиспеченным острякам, которые, ради смеха, искажают и коверкают чужие фамилии.

Один из ближайших моих друзей, замечательный писатель и литературовед Юрий Иванович Селезнев вдохновенно (иначе и не скажешь!) творил жизнеописание Федора Михайловича Достоевского. Отгородившись от всего, что могло ему помешать, лишь изредка появлялся в редакции серии «Жизнь замечательных людей», которую он возглавлял в издательстве «Молодая гвардия». Дописывал книгу он, уже работая в «Нашем современнике». Юра, подобно своему герою, работал по ночам, при этом непрестанно курил и поглощал бесчисленное количество чашек завариваемого им крепчайшего кофе.

Мы не виделись в течение нескольких недель осенних месяцев 1979 года. Как и все близкие друзья Селезнева, я старался не отвлекать его.

Совершенно неожиданно Юрий Иванович позвонил мне и, как всегда, деликатно поинтересовавшись, не занят ли я, пригласил приехать к нему домой.

Через полчаса я входил в Юрину квартиру, окна которой выходили на площадь Коммуны (ныне Суворовская площадь).

По-своему знаменательно, что дом, где жил Юра, расположен рядом с улицей Достоевского, на которой находится открытый еще в 1928 году музей-квартира писателя, и недалеко от Селезневской улицы. Сегодня здесь уже станция метро «Достоевская», сооруженная в 2010 году.

Прямо с порога Юра озадачил меня вопросом: что я знаю о своей родословной? Не понимая, куда он клонит, полушутя-полусерьезно ответил, что мои познания ограничены именами близких родственников по отцовской и материнской линиям, главным образом дедушек и бабушек.

Селезнев, почему-то укоризненно покачав головой, принялся увлеченно рассказывать о белорусских, польских, татарских и, естественно, русских корнях великого писателя.

Но главное из услышанного мною было то, что уже с начала шестнадцатого века в родословии Достоевских появилась и далее часто упоминалась фамилия «Зимянин».

Говоря об этом, Селезнев сослался на изданную в СССР в 1933 году пятитысячным тиражом «Хронику рода Достоевского (1506–1933)», которую составил выдающийся ученый-антрополог Михаил Васильевич Волоцкий.

Провожая меня, Юра сказал, что не исключает возможного родства между Федором Михайловичем и моими предками с учетом общего белорусского происхождения и весьма редкой фамилии «Зимянин».

При первой же встрече с отцом я без обиняков спросил, насколько вероятна селезневская версия.

— Нечто подобное я когда-то слышал. Сразу скажу тебе, выброси эту чушь из головы. Почти уверен в том, что в хронике писателя упоминается не «Зимянин», а «земянин». Так белорусы именовали шляхтича, который владел землей. Происхождением нашей фамилии и так называемым генеалогическим древом займусь, когда уйду на пенсию. Другу своему, фантазеру, пожелай успеха. Ношу он на себя взвалил непосильную…

Больше мы с отцом к этой теме не возвращались.

(В течение последующих лет, эдак двадцати, я любил особенно в шумных компаниях выдавать себя за потомка глубоко чтимого мной Федора Михайловича, за что меня и прозвали «Достоевским». Главной же причиной, не скрою, льстившего мне прозвища была моя готовность «доставать» друзьям и знакомым дефицитные лекарства, продукты, книги, поскольку я был вхож в так называемые распределители для высоких руководителей и членов их семей.)

При подготовке третьего издания документальной биографии отца мне пришлось из-за недостатка документов отказаться от затеи рассказать о его родословной. По мере сил и возможностей я решил прояснить сведения о происхождении фамилии «Зимянин».

Вот, что мне удалось собрать.

Действительно, в капитальной хронике рода Достоевского, на которую ссылался мой друг, автор лучшей книги о Достоевском (не чета писаниям Гроссмана или Сараскиной!), рано ушедший из жизни незабвенный Юрий Иванович Селезнев, часто встречается слово «земянин», как мы уже знаем означавшее «шляхтич» или «дворянин, владевший землей». С начала пятнадцатого века рядом с родовитыми Ртищевыми, прямыми предками Достоевского, фигурируют «земянин минский», «земянин пинский». В «Деле об убиении слуги князя Курбского московитянина Ивана Ивановича Келемета» содержится записка князя, сбежавшего в Литву от гнева Ивана Грозного, «чрез уполномоченного приятеля своего пана Федора Достоевского, земянина его королевской милости повета пинского».

В пятнадцатом веке находим фамилию Зиминский, принадлежавшую Добромыслу, конюшему из Галича.

Существовали, казалось бы, женские фамилии — Зимянина и Зимянская, которые в семнадцатом веке носили смоленский конюший Силантий и тверской пильщик Александр. Фамилия Зимянок принадлежала кузнецу по имени Спартак!

В основе некоторых фамилий лежало нехристианское собственное имя «Зима»: Зимак, Зимарь, Зимуля, Зимяня. Встречалось в семнадцатом веке у крестьян и казаков прозвище «Зима».

Наконец, в том же семнадцатом веке в церковной книге поселения Холм села Хлебалова Новгородской области нашлась запись «Викторин Зимянин». Именем «Викторин», то бишь «Победитель», нарекли тамошнего помещика. Допускаю, что его фамилия — это русифицированное «Земянин» с корнем от русского слова «зима». Кстати, само место с неблагозвучным названием являлось загородным имением княжеского рода Лобановых-Ростовских.

Семнадцатым веком мои поиски, увы, завершились. Сохраняю надежду на то, что их продолжат любимые внуки Михаила Васильевича, носящие его фамилию.

* * *

Корю себя за то, что ленился расспрашивать и записывать рассказы моей нежно любимой бабушки Александры Семеновны Тимофеевой-Черяк, не дожившей года до своего столетия. Женщина обаятельная, наблюдательная, памятливая, необычайно трудолюбивая (в восемьдесят с лишним лет порывалась мыть окна в отцовской квартире). Обожала дочь Валюшу, любила, слегка побаиваясь, зятя Мишу, трогательно, трепетно относилась ко мне, особенно в детском возрасте, когда я часто и подолгу болел.

В 1990 году я с детьми крестился в Церкви Рождества Пресвятой Богородицы, где захоронены мощи героев Куликовской битвы Александра Пересвета и Андрея (Родиона) Осляби. Заехав на Спиридоновку, родителей не застал и радостно сообщил о крещении бабушке. Обнял старушку, расцеловались, и вдруг услышал произнесенное шепотом: «Второй раз…»

Уж не ослышался ли я? Настойчивые расспросы ничего не дали.

Вряд ли Александра Семеновна при этом вспомнила праздничное застолье в Минске летом 1947 года по случаю моего появления на свет. Счастливый отец, тогда секретарь ЦК Компартии Белоруссии, созвал на празднество всех друзей, товарищей по работе, гостей из Москвы, и в том числе группу актеров театра Ленинского Комсомола во главе с народными артистами СССР Софьей Владимировной Гиацинтовой (бессменной исполнительницей роли матери Ленина) и Иваном Николаевичем Берсеневым, находившихся на гастролях в Минске.

Не знаю, кто предложил провести по-доброму, в шутку «партийные крестины». Развеселые гости охотно поддержали предложение и определили крестных — Софью Владимировну и Маршала СССР Семена Константиновича Тимошенко.

Семейная легенда гласит, что когда высоченный маршал взял крестника на руки и поднял его над головой, тот, видимо, от страха высоты (боюсь до сих пор!) намочил маршальский мундир.

* * *

Отца крестили в раннем детстве в Витебске, где он родился 21 ноября 1914 года (по старому стилю 8 ноября) в «Михайлов день».

В этот же день родился и Михаил Андреевич Суслов, многолетний идеолог КПСС, фактически второе лицо в государстве. Они с отцом были знакомы с военной поры и явно симпатизировали друг другу.

Отец проработал под началом Суслова семнадцать лет вплоть до неожиданной и загадочной кончины Михаила Андреевича 25 января 1982 года. Я как-то назвал Суслова «начетчиком». Отец недовольно глянул на меня и буркнул, что его раздражает моя манера резко отзываться о малознакомых людях.

— Что ты знаешь о Михаиле Андреевиче, кроме вздорных благоглупостей о вечных галошах, о новом пальто, купленном в складчину членами Политбюро, о поездках на ЗИЛе со скоростью сорок километров в час? Кстати, не сорок, а шестьдесят согласно правилам. Человек железной дисциплины.

Потом смягчился.

— Брежнев о Суслове так говорил: «Боится только сквозняков!» А когда Михаил Андреевич скончался, долго горевал, повторяя: «Не уберегли Мишу!..»

* * *

Суслов упорно отказывался ложиться на это обследование. Он и близкие члены его семьи не видели для этого необходимых оснований. Но Чазов проявил исключительное рвение, и ему удалось настоять на своем. Он при этом утверждал, что это якобы пусть формальный, но необходимый медицинский акт. Обследование, занявшее несколько дней, прошло на «отлично», о чем уведомили пациента и его семью. Сам же эскулап, инициатор обследования, почему-то не дожидаясь результатов, уехал на отдых в Кисловодск, причем вместе с Горбачевым (позднее Чазов оперировал этим как своего рода алиби, мол, не был в Москве, уезжали вместе с Горбачевым, тот может подтвердить).

Ожидалось, что Суслов выйдет на работу 22 января. Известно, что на этот день и была намечена его встреча с Брежневым с участием преданного Леониду Ильичу первого заместителя Андропова С. К. Цвигуна. Предполагалось обсудить повестку ближайшего Пленума ЦК, с рассмотрением в том числе и вопросов коррупции в партийных кругах. За подготовку основного доклада отвечал Суслов.

Совершенно неожиданно, когда обследование благополучно завершилось и результаты его были известны, вечером 21 января Суслову дали какое-то новое лекарство (Михаил Андреевич Суслов крайне осторожно относился и к самим лекарствам, и их дозировке). Невозможно поверить, что это было сделано без ведома Чазова. В данном случае он просто обязан был это знать. Так или иначе, примерно через час после этого, словно по иронии судьбы во время передачи по телевидению материала, посвященного годовщине смерти Ленина, Михаил Андреевич на глазах у своей сидевшей рядом дочери вдруг склонил голову набок, потерял сознание, которое больше к нему не возвращалось. Тогда же констатировали, что кровь перестала питать мозг, хотя формально смерть зафиксировали через три дня, после отключения приборов.

Обсуждая с отцом уже в начале девяностых годов обстоятельства гибели Суслова, я хорошо запомнил, как он без тени сомнения утверждал, что Михаила Андреевича убили, а за три дня до этого якобы «покончил с собой» пользовавшийся безраздельным доверием Брежнева Цвигун. Про несостоявшийся Пленум вскоре забыли. Начиналась «пятилетка пышных похорон», по расхожему выражению горбачевских подпевал-острословов…

Тогда же я услышал от отца: «Никогда не полагайся на лекарей и на охранников!»

Глянув на мое удивленное лицо, отец без улыбки сказал: «Добрые люди в свое время просветили, потому и уцелел!»

* * *

Благодаря Суслову я открыл для себя замечательного русского писателя Вадима Борисовича Чернышева, другом и наставником которого был классик отечественной литературы И. Д. Соколов-Микитов.

В воспоминаниях зятя Михаила Андреевича Л. Н. Сумарокова мне запомнился сюжет о рассказе Чернышева «Волчик, волчинька», который Суслов вырвал из какого— то толстого журнала и поместил в личную папку.

Перечитывая не раз эту трогательную историю про волчонка, которого оставили воспитывать в семье и который сохранил ей преданность, я постоянно испытывал щемящее чувство соприкосновения к любви между человеком и братьями нашими меньшими.

Суслов очень любил всякую живность. Это отложилось в памяти отца, вспоминали родственники, говорили охранники и обслуга Михаила Андреевича, часть которых после его смерти была переведена в нашу семью.

Он с удовольствием наблюдал за птицами — синицами, зябликами, снегирями, дроздами, дятлами, регулярно подсыпая им крупу и хлеб в кормушки, любил собак, но не породистых и лощеных, а обычных дворняжек.

Половину завтрака заворачивал в салфетку и выносил на улицу поджидавшей его собаке — красивой, рослой дворняге Джульбарсу, купленному на Птичьем рынке и подаренному родными. Джульбарс, или попросту Джулька, уже ждал и старался положить свои лапы на плечи хозяина. Михаил Андреевич смеялся и уворачивался. Оба бывали при этом очень довольны.

Когда Суслов скончался, Джульбарс, по свидетельству обитателей дач, сразу это почувствовал, хотя находился за десяток километров от Кунцевской больницы. Горевал, скулил и плакал. Умный и преданный пес…

Каково же было после этого смотреть и слушать откровенную телевизионную поделку под названием «Человек без лица» с участием Ю. Жукова, В. Логинова, Р. Медведева, М. Шатрова и прочих претендентов на последнее слово в отечественной исторической науке. Какие только оценки не звучали в адрес Суслова, начиная с набивших оскомину «человека в футляре», «серого кардинала» и заканчивая, по-моему, жуковским перлом — «Солнце бюрократов». Один только А. И. Лукьянов, непонятно ради чего присоединившийся к этой кампании, положительно отозвался о роли Суслова в истории нашей страны, хотя и пробурчал что-то про «консервативность» и «ортодоксальность».

Создатели телесериала «Товарищ Сталин» решили переплюнуть, иначе не скажешь, документалистов. Загодя объявив об использовании в сценарии «новых, прежде закрытых документов, доступ к которым был получен с помощью профессиональных историков», дуэт сценаристов Алейниковых и режиссер Ирина Гедрович сняли, а компания НТВ показала четырехсерийный фильм о последних неделях жизни Сталина.

Через три года после «Человека без лица» вновь на телеэкранах возник Суслов с физиономией актера Д. Спиваковского, который внешне так же похож на своего персонажа, как С. Юрский, по мере сил и возможностей изобразивший карикатурно-уродливого Сталина.

Суслов в фильме — не только главный валютный казначей партии, беспрепятственно снующий по миру, развозя валютные подачки «дружественным организациям» в Америке или в Африке (так, видимо, зафиксировано в «прежде закрытых документах»). Он состоит в заговоре против Сталина, изощренный интриган и палач-отравитель, уничтожающий чекиста-свидетеля прямо в своем кабинете.

Простится мне такая вольность, но пока образу Михаила Андреевича явно не везет в кинематографе. В тягостном и нудном сериале о Е. А. Фурцевой роль Суслова безнадежно загублена актером Д. Поднизовым, который если и запомнился впечатлительному российскому зрителю, то разве что по роли в сериале о перепугавшем всю страну маньяке и садисте Чикатило… Какой уж тут образ главного идеолога КПСС!..

* * *

Первые семь лет меня воспитывал горячо любимый дед Авраам Михайлович Черяк, чистокровный породистый белорус, статный высокий (метр восемьдесят ростом) блондин с голубыми глазами.

Нареченный по святцам Авраамом, а в Белоруссии были широко распространены ветхозаветные имена, дед не любил, когда его называли Абрамом. Он просто во всем любил точность.

Его дочь, моя мать, также не выражала восторгов, когда слышала обращение «Валентина Абрамовна».

Отобранный из-за роста дед в 1916 году был призван на службу в Кавалергардский полк за несколько месяцев до Февральской революции. В то время полк дислоцировался в Санкт-Петербурге, где в одном из почтовых отделений работала привлекательная (судя по сохранившимся фотографиям) телеграфистка Шурочка Тимофеева.

С января 1918 года бравый кавалергард вступает в ряды Красной Армии, воюет на фронтах Гражданской войны, в двадцатые годы подавляет басмаческое движение в Средней Азии, организует пограничные кордоны Советской России. И везде рядом с ним Шурочка, его надежная и верная подруга в суровых и опасных военных буднях.

В тридцатые годы Черяка направляют в заграничную командировку в Монголию, куда его сопровождают жена и восьмилетняя дочь Валентина.

В отличие от своего зятя — страстного книжника он был заядлым меломаном и коллекционером граммофонных пластинок. Перед войной дед привез из Монголии, где он служил советником по пограничным вопросам в администрации руководителя страны Чойбалсана, английский патефон «Голос его хозяина» и уникальное по тем временам собрание пластинок — от записей песен Петра Лещенко и Александра Вертинского до оркестровок выдающихся американских джазовых музыкантов Пола Уайтмена, Рея Нобла и Дюка Эллингтона.

* * *

Дед привил мне любовь к музыке. Выйдя в отставку в начале 1950-х годов с высокого поста в Управлении по делам военнопленных и интернированных, он большую часть времени проводил или в кругу своей семьи с двумя девочками Галиной и Тамарой, которых они с бабушкой взяли из детского дома, либо приходил к нам и возился с внуками — со мной и моей младшей сестрой.

Дед не читал мне сказок. Он усаживал меня на колени и заводил патефон. Из того что мы слушали, а это продолжалось часами, на всю жизнь я запомнил и полюбил оперы Мусоргского «Хованщина» и «Борис Годунов», «Евгений Онегин» Чайковского с несравненным Лемешевым. При этом операми наслаждались от начала до конца: они были записаны на огромных двусторонних пластинках размером с современные долгоиграющие гиганты, но по весу значительно тяжелее.

Мы переслушали сотни записей от трофейных немецких и «ленд-лизовских» до песен Петра Лещенко и Вертинского. Многое запечатлелось в памяти. До сих пор помню наизусть «Мою Марусечку», «Марфушу», «Сашку» и прочую дребедень, чем уже в 1960–1970-е годы удивлял своих старших друзей-музыкантов. Память действительно была приличная.

Особым потрясением для меня стали мелодии пластинок, которые нам поставляли, видимо, для поднятия боевого духа американские союзники в годы войны в рамках программы «ленд-лиз».

Записи Дюка Эллингтона, Рея Нобла не могли сравниться с нашими Л. О. Утесовым и А. Н. Цфасманом. Когда дед уходил, оставшись один, я слушал до бесконечности «Караван» или «Одну мысль о тебе», испытывая неведомое прежде наслаждение.

Отец не разделял наших с дедом увлечений. Эстрадную музыку и особенно джаз он не любил. Когда же звучала классика, он иногда присоединялся к нам. Красивые благозвучные мелодии он ценил и даже что-то напевал себе под нос. Да вот беда, в отличие от музыкально развитой жены, у него не было слуха, что, впрочем, не мешало ему во время наших прогулок по лесу напевать любимые песни — главным образом на музыку Александры Пахмутовой. В последние годы он особенно любил слушать «Беловежскую пущу» и «Белоруссию» в исполнении «Песняров».

В пять лет дед подарил мне скрипку со всеми принадлежностями — от подбородника до канифоли. Но недолго музыка играла…

Через несколько дней от скрипки остался гриф с болтающимися струнами и несколько щепок от разбитого корпуса. Сохранились смычок и коробка с канифолью, которые как память о деде долго хранились в семье.

К самому же инструменту, который я шарахнул то ли об пол, то ли о стену, изменил отношение только в 1960-е годы, когда услышал гениальную музыку в исполнении Леонида Когана и Виктора Третьякова, названного Юрием Башметом «эталонным скрипачом».

* * *

Отец не мог уделять мне достаточного внимания — работал с раннего утра и допоздна. Однако он сумел передать, пожалуй, самое ценное — любовь к книгам. Помню его первые подарки: ярко иллюстрированную книгу «Золотой ключик, или Приключения Буратино», массивный альбом, посвященный А. В. Суворову, с отцовской надписью «Сынок! Старайся быть таким же храбрым и честным, как дедушка Суворов», а также роскошно изданный в конце девятнадцатого века сборник басен И. А. Крылова.

Летом 1960 года наша семья отдыхала в мидовском дачном поселке в Перхушково.

Однажды вечером, когда с работы приехал отец, я был всецело поглощен чтением нового детективного романа «Атомная крепость», изданного в популярнейшей серии «Военные приключения».

Поинтересовавшись тем, что я читаю, взял книгу, полистал и рассмеялся.

Оказывается, автором книги являлся бывший мидовец, уволенный со службы за какие-то проступки. Он решил отомстить своим обидчикам — мидовским кадровикам, сотрудникам управления делами и территориального отдела, откуда его попросили, избрав для этого достаточно изысканный способ. Присвоил их имена и фамилии отрицательным персонажам романа — американским шпионам, фашистским наймитам, убийцам и прочим нелюдям.

Нечто подобное повторил через полвека также бывший мидовец некий Платон Обухов, наводнивший российский книжный рынок низкопробными детективами. Героем одного из них — руководителем мафиозной структуры, занимающейся продажей женщин и их принуждением к занятиям проституцией, а также торговлей наркотиками и оружием и прочее, и прочее — стал Сергей Иванович Кисляк, личность известная не только в мидовских кругах. Уязвленный Кисляк вкупе с другими высокопоставленными мидовцами, фамилии которых также «украсили» страницы обуховских опусов, вступили в жестокую борьбу с новоявленным литератором и победили. Обухов был уличен в сотрудничестве с британской разведкой, арестован и потом объявлен душевнобольным.

Практически безотказный прием, как опорочить неприятного вам по тем или иным причинам человека, запомнился, поэтому я поначалу вознегодовал, увидев в титрах телефильма «Штрафбат» свою фамилию. Фильм был снят в 2004 году Николаем Досталем по сценарию Эдуарда Володарского и показан по каналу «Россия».

В полной уверенности в том, что фамилией «Зимянин» наделен кто-то из штрафников-уголовников и что таким способом сценарист и режиссер сводят счеты с покойным Михаилом Васильевичем, который на протяжении многих лет курировал по долгу службы советский кинематограф, я стал готовиться к жесткому ответу.

Немного поостыв, пересмотрел седьмую серию фильма, где действует некий Зимянин, роль которого исполнял чтимый мною актер МХТ имени Чехова Владимир Терентьевич Кашпур. Лет за десять до этого мне довелось пообщаться с ним на съемочной площадке фильма «Зона Любэ» режиссера Дмитрия Золотухина и насладиться виртуозной актерской работой на съемках клипа «Песня о коне».

Оставив в стороне достоинства и недостатки «Штрафбата», очень рад, что мои опасения не подтвердились. Образ «однофамильца» в картине в исполнении Кашпура — один из наиболее проникновенных и волнующих.

С каким торжеством в голосе уполномоченный Советской власти Зимянин в освобожденном от немцев городке объявляет уцелевшим жителям, что «немец больше не придет, кончилась оккупация!» Видя на экране светлеющие лица людей, испытываешь гордость за освободителей — наших отцов и дедов.

Благодарен создателям картины и в первую очередь блистательным актерам Алексею Серебрякову, Дмитрию Назарову, Роману Мадянову, Юрию Степанову, Александру Баширову и, конечно, Владимиру Терентьевичу Кашпуру. Посмотрев несколько раз эпизоды с его участием, я вдруг с удивлением осознал, что он напоминает мне моего отца…

* * *

«Мир тесен», «круг узок», «слой тонок» — эти идиомы или, что звучит солиднее, фразеологизмы, порожденные не то Лениным, не то Губерманом, прочно вошли в наш словесный обиход. Лучше не скажешь, когда пытаешься порассуждать о необъяснимой порой взаимозависимости событий, о причудливой витиеватости наших судеб с интервалами в несколько десятилетий.

Любая из упомянутых идиом подходит для сюжета из моего, можно сказать, далекого прошлого, напомнившего не так давно о себе в своеобразной форме.

Весной 1967 года меня, второкурсника факультета международных отношений, попросил зайти руководитель только что созданного отделения международной журналистики (для справки: ни в одном учебном заведении в мире ничего подобного не существовало) Ярослав Михайлович Шавров.

Мы познакомились летом 1965 года во время вступительных экзаменов в Институт международных отношений.

Кандидаты в дипломаты в гробовой тишине писали сочинение в просторном актовом зале на пятом этаже. Я выбрал шолоховскую тему о коллективизации в романе «Поднятая целина». Вскоре почувствовал, что за мной кто-то стоит. Обернувшись, увидел пожилого преподавателя в клетчатой китайской рубашке с удивительной добродушной улыбкой. Он ободряюще коснулся моего плеча и исчез.

Выйдя на улицу покурить, я снова увидел обаятельного незнакомца и решился подойти к нему. Назвал себя и пригласил в институтское кафе на первом этаже.

И тогда, и уже, вспоминая, сейчас поражался тому, как общался с самыми разными людьми мой новый знакомец Ярослав Михайлович Шавров. Главное, он безошибочно определял с кем, о чем и как можно говорить.

Пока пили кофе и приглядывались друг к другу, Шавров не без иронии признался в своей давней и крепкой любви к джазу. Как же славно было в такой напряженный для меня день встретить родственную душу! Выяснилось, что мы оба любим джазовое фортепиано таких виртуозов, как Эрролл Гарнер и Оскар Петерсон, большие оркестры Дюка Эллингтона и Каунта Бэйси. Наговорились от души и, уже прощаясь, Шавров вдруг тихо произнес: «Михаила Васильевича ждут Главным в „Правде“».

Вечером за ужином, увлеченно рассказывая отцу о дневных впечатлениях, не удержался и спросил его о возможном переходе из МИДа в редакцию «Правды».

Отец пристально глянул на меня. «Это тебя уже в ИМО так просветили?»

Пришлось рассказать о знакомстве с Шавровым. Помнится, отец больше ни о чем меня не спрашивал, а мой вопрос оставил без ответа.

С Шавровым мы крепко подружились. Он часто приглашал меня к себе домой, в уютную квартиру неподалеку от станции метро «Новослободская», где мы часами слушали джазовые пластинки, которые ему привозили друзья студенческих лет, известные журналисты-международники.

Проигрыватель «Дуал» с электромагнитной головкой «Шур», усилитель «Кенвуд», особые акустические колонки (не помню, какой фирмы) были гордостью Шаврова. Я о такой технике и не мечтал. Да, еще прекрасная подборка более сотни новых пластинок (их называли «гиганты»)

В свою очередь, я привечал Ярослава Михайловича на ежемесячных музыкальных вечерах, которые проводились созданным при его содействии институтским джазовым клубом. В этих вечерах участвовали лучшие исполнители Москвы, Ленинграда, Прибалтики — Алексей Козлов, вибрафонист Леонид Гарин, записавший позывные радиостанции «Маяк», Георгий Гаранян, Николай Громин, Игорь Бриль, Давид Голощекин, Роман Кунсман, Константин Бахолдин… Всех не перечесть…

Скромная институтская столовая на первом этаже ломилась от любителей джаза. Надо сказать, что из-за «режимного статуса» института контроль за посетителями с улицы был довольно строгим. Помню только один «прокол». На вечере с участием музыкантов двух оркестров Олега Лундстрема и Вадима Людвиковского меня отозвал в сторону знакомый «представитель месткома» и тихо поинтересовался, как к нам проникла дочь американского посла Л. Томпсона.

Кивком головы указал на сидевших за столиком рядом с эстрадным помостом симпатичного темноволосого юношу и яркую модно одетую блондинку. Пообещав разобраться, дождался, когда кавалер встал и направился к кофеварке, приблизился к нему и предложил выйти покурить, поскольку в столовой это было запрещено.

Искал глазами Шаврова, надеясь посоветоваться, но он куда-то исчез. Юноша, студент МГУ, воспринял меня спокойно, понимая, что я организатор вечера и вряд ли доставлю ему особые неприятности. Он сразу сказал, что его барышня — дочь Томпсона, они вместе учатся и очень дружны.

За спиной юноши возникла явно встревоженная девушка. Мы познакомились, немного поговорили, и я удивился ее превосходному русскому языку.

К моей тайной радости американка выразила восхищение игрой наших музыкантов, но посетовала на ужасную акустику «джазового кафе» с его кафельным полом: «Если вы не возражаете, мы выпьем по чашке кофе и с учетом позднего времени покинем вас».

Я постоял минуты две для порядка и направился с сигаретой в сторону туалета, где меня перехватил «представитель месткома».

Чувствуя его нетерпение, я, как можно спокойнее, рассказал о своей беседе с нежелательными гостями, не преминув отметить прекрасный русский язык американской студентки МГУ, а также напомнить «коллеге» (он числился студентом четвертого курса факультета международных экономических отношений), что господин Томпсон неоднократно высказывался в пользу развития и улучшения связей между США и СССР, чем заслужил весьма благосклонное отношение к своей персоне со стороны советского руководства.

И тут появился дорогой Ярослав Михайлович. Сразу оценив ситуацию, он порекомендовал «месткомовцу» без нужды не морочить нам головы. На том и порешили.

Вечером следующего дня я в красках изложил этот сюжет отцу, не забыв при этом упомянуть Шаврова. Отец пребывал в хорошем расположении духа, и, как я понял, мой рассказ доставил ему удовольствие. Посмеявшись, он неожиданно сказал: «Твой Шавров — хороший парень. Ты держись к нему поближе и доверяй ему. Строго между нами: его мать долгое время была лечащим врачом Михаила Андреевича Суслова. Он очень почтительно о ней отзывался».

Вернусь к марту 1967 года, когда меня вызвал теперь уже декан нового факультета ИМО — факультета международной журналистики Ярослав Михайлович Шавров.

Тепло улыбнувшись, он спросил, слышал ли я о подготовке в Эстонии Первого международного джазового фестиваля в СССР по случаю полувекового юбилея Великого Октября. Ответил, что слышал. Знаю также, что эстонцы приглашают наряду с прочими квартет саксофониста Чарльза Ллойда, признанного ведущими музыкальными критиками США и Европы лучшим джазовым коллективом года.

Шавров взял телефонную трубку, набрал номер.

— Валера, это Ярослав. У меня сидит Володя Зимянин, я тебе о нем рассказывал. Прими его, может, что— нибудь занятное склеите.

Через два часа я сидел в кабинете редактора международного отдела газеты «Советская культура» (в то время органа ЦК КПСС) Валерия Вадимовича Леднева.

Изучающе меня осмотрел.

— Как я понимаю, Михаил Васильевич пока терпимо относится к вашему увлечению, мягко говоря, не магистральным направлением музыкальной жизни. Шучу, шучу. У вас ничего опубликованного под рукой нет? Передачи на «Маяке» и «Юности»? Слава вас хвалил и просил вовлечь в газетную работу. Давайте подготовим информационный материал о предстоящем в Таллине фестивале, естественно, с учетом надвигающегося Юбилея. Недели хватит? Жду.

Отцу решил пока ничего не говорить. От предложенной Шавровым помощи отказался.

Собрал нужную информацию у знакомых музыкантов, уже приглашенных в Таллин. Несколько вечеров послушал «вражеское радио» и узнал, что ведущий джазового часа «Голоса Америки» Уиллис Коновер удостоит своим присутствием наш фестиваль.

Ровно через неделю после предварительного звонка приехал к Ледневу и не без волнения вручил ему четыре страницы собственноручно напечатанного текста.

Он поправил оправу очков и углубился в чтение. «Углубился» громко сказано! Леднев просмотрел мою писанину за считанные минуты.

— Хм, не так плохо, как могло бы показаться. Для начала вполне. А что у нас с заголовком?

Я промычал что-то невнятное.

Леднев посмотрел на меня с сочувствием.

— Так, мне кажется, что у вас в папке эмблема фестиваля? Недурственно. Поставим ее в заголовок вашего опуса, но поскольку она с латинскими буквами, над ней дадим надпись по-русски: «Таллин-67». Покажу главреду Большову и, думаю, ко дню открытия фестиваля 11 мая напечатаем. Созвонимся.

Крепко, как бы с одобрением, пожал мне руку на прощание.

Рассказал Шаврову о визите к Ледневу. Думал, выругает меня за то, что не показал ему предварительно свою работу.

Ярослав Михайлович задумчиво посмотрел на меня и после недолгого молчания произнес: «Валерий мне звонил. Он в целом материалом остался доволен. У нас с ним одновременно родилась идея. До фестиваля остается две недели. Вы не хотели бы поехать в Таллин в качестве представителя „Советской культуры“? Конечно, не собственным или специальным корреспондентом, это пока рановато, а, скажем, наблюдателем с определенной аккредитацией, но большей частью за свой счет?»

Я с радостью согласился.

Перед отъездом в Таллин наплел дома, что на пять дней отлучаюсь с комсомольской агитбригадой, и был таков. Уехал с медицинской справкой для института об остром респираторном заболевании, полученной по большому блату, и успел купить несколько номеров «Советской культуры» со своей публикацией. С особым удовольствием перечитал заметку, полюбовался подписью «В. Зимянин» и безмятежно проспал всю ночь до самого Таллина.

То, что происходило в столице советской Эстонии с 11 по 14 мая, лучше всего описал Василий Аксенов в очерке «Простак в мире джаза, или Баллада о тридцати бегемотах», опубликованном в журнале «Юность» в августовском номере за 1967 год. Василий Павлович, царство ему небесное, был хват: он увлекался джазом и любил Прибалтику, особенно Эстонию, где происходило действие его популярной у нашей молодежи повести «Пора, мой друг, пора» («Простаком» лукавый Вася назвал себя, а тридцать бегемотов — это тридцать контрабасов для тридцати ансамблей — участников фестиваля. Неплохо придумано!)

Не удержусь и похвастаюсь, с кем мне удалось пообщаться и кого послушать в Таллине. Конечно, с Чарльзом Ллойдом и его музыкантами — пианистом Кейсом Джарреттом и ударником Джеком Де Джонеттом, с продюсером Ллойда, известным генеральным директором фирмы «Коламбиа» Джорджем Авакяном, в 1990 году награжденным орденом Ленина за вклад в укрепление советско-американских отношений. Видимо, кому-то вспомнилось, что Авакян в 1962 году привозил в СССР джазовый оркестр Бенни Гудмена. Познакомился также со знаменитым польским альтсаксофонистом Збигневом Намысловским, с известным швейцарским ударником Пьером Фавром, заодно представлявшим интересы фирмы ударных «Пайсте», с прекрасными скандинавскими музыкантами, о которых, к сожалению, прежде не имел ни малейшего понятия. Наконец, взял интервью у самого Уиллиса Коновера, благо захватил с собой портативный кассетный магнитофон. На нашей беседе присутствовали мой добрый приятель, переводчик многих книг о джазе, изданных у нас уже в восьмидесятые годы, Юрий Верменич и, как положено, представитель «месткома». Мне показалось, что он слушал нас с неподдельным интересом.

Вернувшись в Москву, с удивлением обнаружил, что о столь значительном музыкальном событии, как Таллинский джазовый фестиваль, никто не слышал. Только один мой приятель, случайно включивший днем телевизор, обнаружил прямую трансляцию концерта из Таллина квартета отменного пианиста Анатолия Кролла с тенор саксофонистом Александром Пищиковым, которого за виртуозную технику и увлечение атональной музыкой прозвали «советским Колтрейном».

Дружок мой припал к телевизору, однако концерт был неожиданно прерван во время вокальной импровизации контрабасиста Сергея Мартынова, решившего спеть в унисон со своим инструментом. У тогдашнего руководителя Гостелерадио Н. Н. Месяцева это вызвало раздражение, и он, не колеблясь, приказал отключить прямую трансляцию продолжавшегося в Таллине концерта.

Когда после «болезни» я появился в институте, один из моих одногруппников сунул мне свежий номер популярного издания «Неделя». Там на всю страницу были размещены фотографии Виктора Ахломова с кратким очерком А. Асаркана о Таллинском фестивале. На одном из этих фото я узнал себя. Судя по усмешкам моих приятелей-сокурсников, невзирая на отсутствие подписи, они пришли к такому же выводу.

Я пошел к Шаврову. Передал ему пластинку Ллойда с автографом и в ответ на его немой вопрос сказал, что у меня их две, умолчав об отсутствии подписи на второй.

Поблагодарил Ярослава Михайловича за возможность поездки в Таллин и спросил, следует ли мне появиться у Леднева.

— Ситуация складывается, к сожалению, не в нашу пользу. Скажу откровенно, дело даже не в твоем фотопортрете, хотя он неплох, — Шавров ухмыльнулся, — и даже не в «самоволке» на фестиваль. Валерию звонить пока воздержись. Думаю, он свое от главреда получил за то, что поставил под очерком «Таллин-67» вашу фамилию.

Видимо, Шаврову нелегко далось это объяснение. Он даже не заметил, что перешел со мной на «ты».

Когда я пришел домой, мать, ни слова не говоря, удалилась в свою комнату.

Отец раньше полуночи с работы не возвращался, уезжая в редакцию «Правды» около девяти утра. Так совпало, что после моего приезда из Таллина мы еще не виделись.

Я сидел на кухне и тупо разглядывал стакан кефира с куском ржаного хлеба на блюдце, столь же непременных в отцовском вечернем «меню», как две сосиски или отварная картошка с селедкой на завтрак.

Щелкнул дверной замок. Отец вошел на кухню, сев, как обычно, напротив меня. Пожевал хлеб, запил кефиром, выложил на стол пачку сигарет.

— Тебя не угощаю, хотя, судя по всему, куришь ты не по возрасту много. Наш разговор начну с одного занятного сюжета. Несколько дней назад после совещания в ЦК ко мне подошел добрый старый знакомый, фронтовик, прекрасно образованный, умный и достаточно деликатный в общении. Он, как бы шутя, сказал: «Михаил Васильевич, извините, если это прозвучит недостаточно корректно. Я не без удивления узнал, что Ваш сын джазист». Я удивился и спросил, откуда он это взял. «Я по долгу службы вынужден, если не читать, то хотя бы просматривать газеты и журналы, освещающие вопросы моего любимого кинематографа. На днях с интересом ознакомился с очерком в „Советской культуре“ про джазовый фестиваль в Таллине, написанный, судя по фамилии автора, Вашим сыном».

«Да, — попытался отшутиться я, — моим сыном и Вашим тезкой, уважаемый Владимир Евтихианович. Но, поверьте, я впервые об этом слышу».

Пожали друг другу руки и разошлись.

Отец, немного помолчав, сказал: «Впереди у тебя будет немало соблазнов, искушений, замешанных на желании самоутверждения. Я не собираюсь вводить какие— либо запреты для двадцатилетнего шалопая. Запомни, в первую очередь ты вредишь себе. В прошлом году ты, толком не уведомив ни мать, ни меня, отправился на три месяца восстанавливать разрушенный землетрясениями Ташкент, который еще продолжало трясти. Слава Богу, вернулся живой. Теперь, не сказав ни слова, уехал в чужой для тебя Таллин, где во время фестиваля чекистов было несравненно больше, чем музыкантов. Не исключили бы тебя за прогулы из института…

Убедительно тебя прошу впредь не прикрываться фамилией и не использовать ее в качестве подписи в легковесных публикациях!»

* * *

Летом 1969 года зять моего школьного приятеля предложил поработать переводчиком жюри на очередном Московском Международном кинофестивале.

Вскоре я сидел в большом зале Госкино в Гнездниковском переулке, куда был вызван для инструктажа.

Рядом расположились не только переводчики, но и некоторые артисты, которым были уготованы роли «хозяев» фестиваля. Моим соседом был Валентин Смирнитский, а поодаль мелькнул длинноволосый блондин Олег Видов.

В президиуме перед нами сидели маститые, слегка надменные киноведы, знакомые мне по телепередачам и по любимому журналу «Искусство кино», — Даль Орлов, Георгий Капралов из отцовской «Правды», Александр Караганов, Евгений Сурков. Все собравшиеся чего-то или кого-то ждали и, наконец, дождались.

В зал вошел высокий, я бы сказал, с военной выправкой, мужчина, окинув аудиторию суровым взором, он представился как первый заместитель Председателя Госкино СССР Баскаков. Выступление его длилось около часа, тем не менее публика слушала, на удивление, внимательно. Фактически он прочитал обстоятельную и чрезвычайно занимательную лекцию о современном западном, в первую очередь об американском кино. Говорил о нем уважительно, без банальных идеологических пропагандистских штампов, как и следовало говорить интеллигентному человеку о выдающемся явлении мировой культуры.

Запомнилась баскаковская характеристика тогда еще малоизвестного у нас американского актера, кстати, с еврейскими корнями из России Дастина Хоффмана. Отметив выдающиеся актерские способности, посоветовал не пропускать фильмы с его участием. Ожидался приезд знаменитого Артура Пенна, автора нашумевшего боевика «Бонни и Клайд», который снял Хоффмана в своей новой ленте «Маленький большой человек». Ее показали на фестивале вне конкурса. Артура Пенна было поручено встретить в «Шереметьеве» Олегу Видову и автору этих строк. Записей бесед я тогда не вел, а придумывать детали давнего, совсем забытого разговора с мэтром как-то неловко.

Больше я с Владимиром Евтихиановичем Баскаковым не встречался, но за его киноведческими работами внимательно следил и всегда покупал его книги. О наиболее интересных персонажах на фестивале, в том числе и о Баскакове, я исправно рассказывал отцу во время наших полуночных кухонных посиделок. Отчетливо помню даже его особую интонацию, с которой он упомянул Баскакова: «Толковый мужик!» Редко доводилось мне такое слышать…

Прошли годы, и уже в который раз убеждаешься, что мир, действительно, тесен, а круг по-прежнему узок.

Жизнь свела меня с самыми близкими Баскакову, а потому и наиболее симпатичными для меня людьми. Это мои давние друзья — его дочь Ирина Владимировна и зять Геннадий Михайлович Гатилов, которого я знаю едва ли не с самого детства. Ирина, унаследовавшая от отца любовь к кинематографу, — в недавнем прошлом известный киновед. Геннадий Михайлович, как говорится, карьерный дипломат, переместившийся с должности заместителя министра иностранных дел на важный пост Постоянного представителя РФ при Европейском отделении ООН и других международных организациях в Женеве. Они бережно хранят память о своих родных, и благодаря им я открыл новую черту творческого дарования Баскакова. Он был талантливым литератором, написавшим несколько запоминающихся повестей о войне.

* * *

14 ноября 1990 года моей дочери Елене исполнилось двадцать лет. Вечером небольшое наше семейство готовилось отметить это для всех нас знаменательное событие.

Моя мать, бабушка Лены, вызвалась пойти в кондитерскую на площади Никитские Ворота, где можно было приобрести достойный праздничный торт.

Около часа дня мне на работу позвонил отец. Услышав в трубке с усилием выговоренное «Сынок…», я сразу понял, что случилось что-то непостижимо трагическое. И пока я с пересохшим от напряжения ртом пытался о чем-то его спросить, отец глубоко вздохнул: «Мама умерла!»

Через двадцать минут я стоял рядом с ним, сгорбившимся, поэтому кажущимся совсем маленьким, прятавшим от меня лицо.

Молча мы направились к музею-квартире М. Горького, где на правой стороне улицы нас встретили двое мужчин, один из которых рассказал, что обратил внимание на женщину, словно присевшую на край тротуара отдохнуть.

Мы прошли в подвал небольшого дома, где размещалось домоуправление.

Мама лежала на длинном столе, покрытом зеленой канцелярской скатертью. Оцепеневший от горя отец, стоял у изголовья, не отрывая взгляда от ее лица.

Прошло почти тридцать лет, а я до сих пор помню ее широко открытые голубые глаза и удивительно виноватую улыбку, словно она просила прощения за свой неожиданный уход из жизни.

Все три вечера до похорон на Троекуровском кладбище я провел с отцом. Никогда прежде не видел его в таком состоянии, которое бы рискнул назвать полной отрешенностью.

21 ноября ему исполнилось семьдесят шесть лет, а на следующий поминальный девятый день мы с отцом поехали на кладбище, там уже собрались самые близкие. Молча постояли, положили цветы и пошли к выходу, где были выставлены образцы могильных плит.

— Какой камень тебе нравится? — вдруг спросил отец.

Ответил, что красный гранит.

— Совпало, — впервые за последние дни улыбнулся отец. — Будем ставить памятник из красного гранита.

По весне поехали в дирекцию кладбища заказывать надгробие.

Решили поставить вертикальную плиту с прямоугольным цветником.

Не сговариваясь, выбрали из десятка оттенков гранита один. Оформили документы, внесли задаток и пошли к машине, разглядывая вычурные скульптуры погибших «братков».

— Слава Богу, что наш участок далеко от них, — сказал отец.

Уже сидя в машине, он обратился ко мне:

— Сынок, я благодарен тебе за хлопоты и уверен, что ты доведешь все до конца. Притормози, пожалуйста.

Повернулся ко мне, пристально глянул.

— Нам обещают закончить надгробие осенью. Сынок, наведывайся сюда время от времени и проверяй. И, наконец, самое главное. Попроси мастеров выбить на нашем камне православный крест.

От неожиданности я оторопел: настолько эта просьба не вязалась с привычным образом моего отца, бывшего партийного идеолога.

— Что так тебя удивило? Маму в детстве крестили, меня мать крестила, но по известным тебе причинам мы никогда этого не обсуждали. Хотя в Праге я несколько раз замечал крестик на маминой шее. С ним мы ее и похоронили.

Оставшийся путь до дома мы оба молчали. Я напряженно пытался вспомнить, что в поведении отца могло бы свидетельствовать о его истинном отношении к вере.

Потом какие-то сюжеты всплыли в памяти. Отец не употреблял в речи нецензурные слова и не переносил матерную брань некоторых своих коллег. Справедливости ради, отмечу, что таких было немного.

Жестко выговаривал мне, когда я чертыхался или рассказывал анекдоты про служителей церкви. В Крыму брал меня с собой на брежневскую охоту, сидел на вышке рядом, никогда не стрелял, оленями любовался, отводил ствол моего ружья от прикормленных кабанов.

Когда осенью мы приехали на кладбище, отец постоял у могилы, безмолвно шевеля губами, словно молитву читал. Подошел к плите, прижался лицом к кресту и, не укрываясь от меня, заплакал…

Мой самый близкий друг, русский писатель и поэт Юрий Михайлович Лощиц, написал замечательную повесть о своих ушедших родных, назвав ее «Мои домашние святые». С его великодушного разрешения я назову своим домашним святым моего любимого отца.

Владимир Зимянин

Женева, 2018–2019 гг.

Фотографии

Заседание ЦК КП (б) Белоруссии в Лиозно после трансляции по радио выступления И. В. Сталина 3 июля 1941 года. Народный художник Белоруссии Иван Ахремчик. Холст, масло. Национальный художественный музей Республики Беларусь. М. В. Зимянин — крайний справа

В партизанских лесах. В центре — М. В. Зимянин, К. Т. Мазуров, 1942 г.

Руководители Белорусского комсомола в тылу врага. Слева направо — К. Т. Мазуров, М. В. Зимянин, главный редактор газеты «Звязда» А. Барашков, 1943 г.

М. В. Зимянин, 1942–1943 гг.

С партизанами отряда имени Гастелло. Секретари ЦК ЛКСМБ М. В. Зимянин и К. Т. Мазуров

В тылу врага. Слева направо — П. Котович, А. Клещев, В. Корж, М. Зимянин, Ф. Капуста, Н. Баранов

М. В. Зимянин с боевыми друзьями

В партизанских лесах Белоруссии, 1943 г.

Легендарный партизанский командир Василий Иванович Козлов

М. В. Зимянин с руководящими комсомольскими работниками в тылу врага. Минско-Полесская партизанская зона, 1943 г.

В партизанских лесах Белоруссии, 1943 г.

В центральном штабе партизанского движения. П. К. Пономаренко и М. В. Зимянин

М. В. Зимянин среди руководящих комсомольских работников в тылу врага. Минская область, 1943 г.

М. В. Зимянин — первый секретарь ЦК ЛКСМБ, 1944 г.

Советские военачальники и руководители партизанского движения. Слева направо в первом ряду — маршал С. К. Тимошенко, В. И. Козлов; в центре — К. Е. Ворошилов, П. К. Пономаренко; крайний справа — М. В. Зимянин, за ним стоит К. Т. Мазуров

П. К. Пономаренко, Е. М. Тяжельников и М. В. Зимянин на встрече с ветеранами партизанского движения, 1980 г.

Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко

Михаил Андреевич Суслов

М. В. Зимянин — первый секретарь ЦК Комсомола Белоруссии, 1946 г.

В.А. и М. В. Зимянины

В Лондоне на молодежном конгрессе в 1946 г. В центре — первый секретарь ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлов, справа — М. В. Зимянин

Соратники по комсомолу. В центре во втором ряду — П. М. Машеров

Партийные и государственные деятели Белоруссии, начало 1950 г.

Руководители БССР на праздничном митинге. В центре — М. В. Зимянин, справа — Н. С. Патоличев, 1952 г.

Прощание с И. В. Сталиным. В почетном карауле руководители Белоруссии

М. В. Зимянин в Президиуме IV сессии Верховного Совета СССР 15 марта 1953 г.

М. В. Зимянин, 1953 г.

Руководители партии и правительства — Г. М. Маленков, Н. С. Хрущев, В. М. Молотов, Л. П. Берия

Посол СССР в Демократической Республике Вьетнам М. В. Зимянин и Хо Ши Мин. Ханой, 1956 г.

М. В. Зимянин, А. И. Микоян. Ханой, 1956 г.

М. В. Зимянин, Л. Ф. Ильичев в Китайской Народной Республике, 1959 г.

Посол СССР в Чехословакии М. В. Зимянин, президент и первый секретарь Компартии Чехословакии А. Новотный и министр иностранных дел В. Давид, февраль 1960 г.

М. В. Зимянин и генерал Людвиг Свобода

Премьер-министр Чехословакии В. Широкий, А. Новотный и М. В. Зимянин

М. В. Зимянин, А. Новотный и В. А. Зимянина

Первый после космического полета зарубежный визит Ю. А. Гагарина. Прага, апрель 1961 г.

Ю. А. Гагарин и М. В. Зимянин

Ю. А. Гагарин у старинного глобуса, на котором отсутствует Америка

А. Новотный, Ю. К. Борисова, Ю. А. Гагарин и М. В. Зимянин. Гастроли театра им. Е. Вахтангова в Праге, апрель 1961 г.

М. В. Зимянин и Ю. А. Гагарин

Памятник И. В. Сталину открыт 1 мая 1955 г. в честь Десятой годовщины освобождения Праги Советской армией

Памятник И. В. Сталину. Демонтирован (взорван) в 1962 г.

М. В. Зимянин, Л. И. Брежнев. Прага, 1962 г.

Н. С. Хрущев в Чехословакии, осень 1964 г.

Е. А. Фурцева и М. В. Зимянин, 1960-е годы

Начальник Четвертого Главного управления Минздрава СССР Е. И. Чазов, первый заместитель Председателя КГБ СССР С. К. Цвигун с супругой. За ними сидят помощник Л. И. Брежнева Г. Э. Цуканов с супругой

Н. А. Михайлов, В. А. и М. В. Зимянины на приеме в Кремле

Руководители Белоруссии в послевоенный период. К. Т. Мазуров, П. М. Машеров, С. О. Притыцкий

Председатель Союза писателей России Валерий Николаевич Ганичев с дочерью Мариной

М. В. Зимянин в издательстве ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». В центре — директор издательства В. Н. Ганичев, крайний слева — главный редактор журнала «Техника — молодежи» В. Д. Захарченко

М. В. Зимянин — главный редактор «Правды»

М. В. Зимянин в редакции «Правды»

М. А. Шолохов в редакции «Правды»

Работа над очередным номером «Правды»

М. В. Зимянин с академиком А. А. Трофимуком

Ю. Цеденбал, М. В. Зимянин

М. В. Зимянин, Т. Живков

М. В. Зимянин, 1970–1980-е годы

Заведующий отделом культуры ЦК КПСС В. Ф. Шауро, М. В. Зимянин, главный редактор «Известий» Л. Н. Толкунов

М. В. Зимянин с послом Чехословакии в СССР В. Коуцким

М. В. Зимянин, Б. Н. Пономарев, Л. И. Брежнев, 1960–1970-е годы

Б. Н. Полевой, М. В. Зимянин, К. М. Симонов, 1974 г.

А. Н. Шелепин

Н. С. Патоличев

В. М. Фалин

Высшее руководство СССР

Высшее руководство СССР

А. А. Громыко и М. В. Зимянин

М. В. Зимянин, Г. В. Романов, Ю. В. Андропов, М. С. Горбачев, И. В. Капитонов, Н. И. Рыжков, 1983 г.

В. В. Щербицкий и М. В. Зимянин, начало 1980-х годов

М. В. Зимянин и В. В. Щербицкий

В. В. Щербицкий

В. В. Щербицкий с матерью

Л. И. Брежнев и В. В. Щербицкий

Ю. В. Андропов, В. В. Кузнецов, В. В. Щербицкий

Бабрак Кармаль, М. В. Зимянин и переводчик Д. Б. Рюриков. Кабул, апрель 1980 г.

М. В. Зимянин

М. В. Зимянин, А. Н. Яковлев, И. Г. Лапин

М. В. Зимянин, А. Ф. Добрынин, А. Н. Яковлев

К. У. Черненко и М. В. Зимянин

Секретари ЦК КПСС — И. В. Капитонов, В. И. Долгих, М. В. Зимянин

М. В. Зимянин на отдыхе в Крыму

М. В. Зимянин с сыном Владимиром

С любимой внучкой Еленой

С внуками Еленой и Михаилом

Зимянины

Примечания

1

Орфография и пунктуация в письмах сохранены.

2

Перепечатано из газеты «Политика», июль 1992 года.

3

Газета «Правда» 19 марта 1993 г.

Content

Владимир Зимянин
НЕПОБЕЖДЕННЫЙ
Документальная повесть об отце
Редакция автора и И. В. Краснослободцевой

Вместо предисловия

Памяти Гагарина

Из переписки М. В. Зимянина

Последние интервью М. В. Зимянина белорусскому журналисту газеты «Звязда» А. Улитенку

Михаил Зимянин До середины 1942-го Беларусь оставили один на один с Гитлером

Последняя статья М. В. Зимянина

Рядом с отцом

Фотографии

Примечания