Линда Грин

Тот момент

Информация от издательства

Linda Green

One moment

На русском языке публикуется впервые

Грин, Линда

Тот момент / Линда Грин; пер. с англ. Е. Музыкантовой. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2022. — (Романы МИФ. Один момент — целая жизнь).

ISBN 978-5-00195-160-5

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Linda Green, 2019

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

Рохану.

И всем мальчикам, которые не боятся быть другими

До. 1. Финн

Меня зовут Финн — как Гекльберри, — и со мной все в порядке. Точно это знаю, потому что отец изо всех сил старался отыскать во мне хоть какой-то изъян, но я выдержал все проверки. Оказалось, что я просто странный, но для оценки странности тестов нет, а если и есть, отец о них не в курсе.

Фамилия моя Рук-Картер, и это тоже странно, потому что она двойная (аккуратный способ обозначить, что две разные зачем-то слепили вместе). Мама говорила, они с отцом так поступили, чтобы в моем имени была частичка и от нее, и от папы. Только теперь, когда родители разводятся и бьются, с кем же я останусь, понятия не имею, что станет с моей фамилией. Может, с понедельника по среду я буду Финн Рук, в четверг и пятницу — Финн Картер, а на выходных, когда меня делят между одним и другой, — Финн Рук-Картер.

Насчет боев за меня — нет, родители не сражаются буквально, как персонажи в «Звездных войнах», просто много ругаются и держат адвокатов, которые постоянно сочиняют друг другу послания, чтобы лишний раз позлить. В четвертом классе Джейден Мак-Гриви повадился слать мне обидные записки, так мама даже на него адвоката натравила. В итоге Джейдену пришлось сочинить еще одну записку, уже с извинениями, хотя точно знаю, ни в чем он не раскаивался.

Мама с папой рассказывают, что адвокаты обходятся им в кучу денег, и это весьма глупо, как по мне. Если нужно просто кого-то позлить, да наймите того же Джейдена, он за пачку мармеладок справится.

Лично я мармеладки не ем, потому что мы с мамой вегетарианцы. Ребятам в школе не понять, в чем проблема, ведь в сладостях не видно кусочков мертвых свиней или коров, из которых делают желатин, так что это просто еще один повод считать меня чудиком.

Я даже список составил, что во мне, на их взгляд, странного. На самом деле перечень куда длиннее, но раз уж повелось составлять топ-10 по каждому поводу и без, вот вам десять основных причин.

1. Не люблю футбол и не могу назвать по имени ни одного игрока.

2. Не ем мармелад.

3. У меня вьющиеся рыжие волосы, а не прямые короткие каштановые, как у нормальных людей.

4. У меня нет мобильного телефона.

5. Не играю в видеоигры.

6. В жизни не ходил в «Макдоналдс».

7. Люблю садоводство и восхищаюсь Аланом Титчмаршем.

8. Играю на укулеле.

9. Не люблю футбол (это настолько странно, что стоит упомянуть дважды).

10. У меня «пчелиный» рюкзак.

Что касается последнего пункта: это не значит, будто я ношу желто-черный рюкзак в виде пчелы. Таких я сменил целую кучу — мама каждый год покупала мне новый, но на десятый день рождения вручила серый с принтом из пчел. Заявила, что такой — более взрослый. Папа только глаза закатил, правда не в открытую (тогда они еще изображали дружную семью, особенно передо мной и особенно на дни рождения). На следующей неделе я пошел в школу, и дети опять подняли меня на смех, так что, пожалуй, отец был прав.

Неважно. Как по мне, если уж решил быть странным — будь им до конца, а не думай, якобы что-то нормальное в тебе все же осталось. Люди все равно найдут, что в тебе высмеять.

А когда по осени настанет время идти в среднюю школу, будет куда хуже. Родители и об этом много спорили. Отец заявил, что мне нельзя идти туда же, куда пойдут нынешние одноклассники: уж там меня просто «живьем сожрут». Он сказал это не при мне, просто я в очередной раз услышал их с мамой разговор.

Родители думали, что я сижу в спальне и занимаюсь на укулеле. Так и было, только мне приспичило в туалет, а они ссорились на кухне. Если уж хотите тайком поцапаться, не делайте этого на кухне — у нее ведь нет двери, и ума не приложу, как взрослые этого не замечают. Когда папа сказал про «сожрут живьем», у мамы как-то странно изменился голос. Поначалу я решил, что ее задела формулировка (все-таки как вегетарианка она вряд ли одобряла поедание кого-либо заживо). Но затем мама заметила: иногда кажется, что отец меня стыдится. Папа заявил, что нет, просто реально оценивает мои шансы вписаться в коллектив. «Вот почему я хотела бы перевести его на домашнее обучение», — ответила мама, а папа фыркнул и сказал, что мне нужна нормальная школа, а не уроки кулинарии за кухонным столом. Мама начала плакать, больше я ничего не разобрал, поэтому вернулся к себе и принялся играть на укулеле «Ты мое солнце».

Пару недель спустя в субботу утром меня свозили в другую, старомодную школу рядом с Илкли, где я сыграл на укулеле и пианино. Вскоре после этого мама с папой усадили меня и объяснили, что именно в это заведение я пойду в сентябре. Вернее, объяснял папа, а мама только старательно улыбалась и кивала, из чего я понял, что затея принадлежала именно ему. Мне наказали никому не говорить, куда иду, потому что не каждый может позволить себе такое заведение и не все поймут, в чем суть музыкального образования.

Я все же сказал Лотти, своей лучшей подруге — собственно, моей единственной подруге, — она погуглила и заявила: на самом деле родители развели такую таинственность, потому что школа частная, для богатеньких сынков влиятельных родителей. Лотти в таких вещах разбирается, ведь ее мама — лейбористка[1] и однажды сидела рядом с Джереми Корбином[2] на полевой кухне для бездомных (в смысле, мама Лотти готовила суп, а Корбин просто посещал мероприятие. Я еще подумал: как-то неправильно с его стороны есть то, что вообще-то приготовили бездомным, но подруге высказывать свои сомнения не стал).

— Финн, не хочешь помочь мне готовить кексы? — зовет снизу мама.

Она верит, что кулинария — отличное совместное развлечение после школы. Честно говоря, после школы почти что угодно сойдет за отличное развлечение, и если иного способа отложить выполнение домашнего задания нет, то и такой сгодится.

Когда я спустился, она уже разложила ингредиенты на столе. Мы, как обычно, готовили кексы с абрикосами, апельсинами и отрубями. Еще одна моя странность. Если в школе устраивают благотворительные распродажи, наша выпечка разительно отличается от того, что приносят прочие дети. Рыже-коричневая, а не шоколадная, никакой глазури или посыпок. Наверное, поэтому никто никогда ее не берет. Иногда что-то покупает учительница — вероятно, из жалости, а иногда нам даже приходится увозить все обратно, чтобы не выкидывать.

— Ну что, снова будешь медовым монстром? — с улыбкой спрашивает мама, накидывая мне через голову фартук.

Временами она разговаривает со мной так, будто мне до сих пор девять. И пожалуй, сама этого не замечает.

— Ага, — с улыбкой отзываюсь я, и она вручает мне банку с медом.

Мы столько раз готовили эти кексы, что безо всякого рецепта помним порядок. Я отмеряю все ингредиенты, иначе мама набросает их на глаз, а мне это не нравится.

— Ну что, как сегодня в школе? — спрашивает мама, пока я сыплю муку в чашу.

— Нормально. — Как показал опыт, это лучший ответ. Если скажу, что отлично, она поймет, что я лгу. А так вроде я и не в восторге от учебы, зато меня не побили.

— Что вы сейчас читаете? — интересуется она, заправляя за ухо длинный рыжий локон.

— Ничего. Просто готовимся к экзамену по английскому.

— Как, все время?

— Да. Ну, кроме тех уроков, когда готовимся к экзамену по математике.

Мама качает головой и как-то странно поджимает губы. Она экзамены не одобряет. И даже сказала в начале года, что сдавать их необязательно, но я-то понимаю, что тогда снова останусь белой вороной, а я и так устал везде и во всем отличаться. Поэтому экзамены все же сдам.

Мама разрешает мне разбить яйца в чашку, что я и делаю, сопровождая каждое куриным квохтанием. Это всегда ее веселит, чего я, собственно, и добиваюсь. Она тоже начинает квохтать, размахивать руками на манер крыльев и пританцовывать по кухне. Мне так нравится, когда мама дурачится. Последнее время она делает это куда реже, чем прежде. Я тоже присоединяюсь к «цыплячьему танцу». Мы так смеемся, что не слышим, как папа открывает дверь. И вообще замечаем его, только когда он встает на пороге кухни, приподняв бровь и с полуулыбкой на лице.

— Привет, а что вы тут делаете? — интересуется отец, взъерошив мои волосы (все вечно норовят их взъерошить. Видимо, кучерявые волосы обладают какой-то особой притягательностью).

Папа смотрит на меня. Он всегда теперь смотрит строго на меня, даже если отчасти обращается и к маме тоже.

— Исполняем танец чокнутых куриц, — докладываю я.

— А что, есть какой-то особый повод?

— Да просто весело, — объясняю я.

Мы с мамой опять пускаемся в пляс. Папа выглядит немного сбитым с толку. Он никогда не пек вместе с нами, но всегда исправно поглощал наши кулинарные творения, брал мои кексы и печенья на работу, фотографировал, перед тем как съесть, а потом показывал мне снимки, приходя домой. Только вот не помню, когда в последний раз это было.

— Ясно. А домашнюю работу ты уже выполнил или сделаешь позже?

Мама прекращает танцевать и гневно смотрит на отца. Словно кто-то проткнул большой иглой наш пузырь счастья, и тот лопнул.

— Мы веселимся, Мартин. Если это по-прежнему дозволяется.

— Конечно.

— Именно. Так не порть все, пожалуйста, напоминая о домашней работе в ту же секунду, как переступил порог. Тебе словно не нравится, что Финн веселится без тебя.

И вот опять они говорят обо мне так, будто я не стою в той же самой комнате. Не знаю, правда ли я в такие минуты становлюсь для них невидимкой, или они верят, что во время родительских ссор я каким-то образом глохну.

— Ты же знаешь, что это не так.

— Так к чему упоминать домашнюю работу? Его и так грузят в школе этими дурацкими контрольными.

Я вытираю руки о фартук, хотя те не особо запачкались. Прочищаю горло, напоминая о своем присутствии. Взрослые смотрят на меня, и оба опускают глаза.

— Ладно, тогда не буду вам мешать, — заявляет отец, нацепив фальшивую улыбку. На миг кажется, что он сейчас опять взъерошит мне волосы, поэтому я отступаю в сторону и беру деревянную ложку. Не проронив больше ни слова, папа выходит.

— Даже не спросил, может ли потом взять кекс, — замечаю я.

— Нет, — отвечает мама. — Не спросил.

Мы возвращаемся к готовке, но никто уже больше не пляшет и не смеется. Когда мама ставит кексы в духовку, я еще смотрю на них и думаю, не опадут ли они теперь, после всей этой ругани, будут ли такими же вкусными, как обычно? Однако позже выпечка остывает, мама приносит одну штучку мне в комнату на тарелке, и выясняется, что вкус никак не пострадал. Мне становится чуть лучше.

Той ночью я лежу в кровати и слушаю, как родители ругаются внизу.

Не могу разобрать слов, лишь резкие интонации. Вообще-то папа с мамой не всегда так говорили. Помню, были веселые нотки и звонкий смех. Только не знаю, куда они подевались.

Иногда я брожу по дому, будто ищу эту радость, — вдруг родители засунули ее нечаянно куда-то в шкаф, да и позабыли. Вот бы вернуть им смех и веселье, чтобы больше не приходилось слушать резкие слова.

Раньше такого не было. Мы вместе гуляли, папа выдавал шутки, мама ворчала, но в то же время смеялась, мы останавливались полюбоваться на цветы, а я собирал листья и всякую всячину. Дома мама помогала мне сделать коллаж, папа его хвалил, все улыбались, и не было никакой резкости. Не помню, в какой момент наша жизнь изменилась и стала все больше превращаться в нынешнюю. Теперь она мне совсем не нравится.

Я поворачиваюсь на кровати и зарываюсь лицом в подушку.

Резкие голоса стихают, зато повисает гнетущее молчание. Иногда оно даже хуже ругани, ведь ты все равно слышишь невысказанные слова. Мне больше всего на свете хочется, чтобы прекратились ссоры и такие вот паузы и все стало как прежде. Чтобы смех мамы колокольчиком звенел по дому, чтобы она снова напевала, ходя по комнатам. Я даже помню, как протискивался между родителями в кровать по утрам, они щекотали меня, а я хихикал.

Ужасно боюсь щекотки — прямо как папа. Мы с мамой вечно норовили его защекотать. Я мечтаю, чтобы мы опять стали той счастливой семьей, но не представляю, как это устроить. Ну то есть я знаю, как приготовить кексы из абрикосов, апельсинов и отрубей, как играть на укулеле и прочую ерунду, а вот самое главное, самое нужное — нет.

Подхожу к школе. Никто не бежит со мной поздороваться, но, с другой стороны, никто не обзывает фриком и не пытается ударить, так что, пожалуй, день начинается неплохо. Мама маячит у ворот и как-то странно на меня смотрит — примерно так же, как на нашего кота Аттикуса, когда оставляет его в питомнике перед отъездом на каникулы. Не понимаю, в чем суть; не то чтобы она вернется, а я выйду к ней навстречу, исхудав и мяукая от голода, потому что всю неделю ничего не ел. Мы вообще, по сути, расстаемся всего на десять минут, ведь мама идет на праздничное собрание. Нам их устраивают каждую пятницу, по утрам, приглашают родителей. Обычно приходит мама — она самозанятая, а люди так рано на прием не записываются. Мама — гомеопат и ароматерапевт, иными словами, лечит людей, не назначая им таблетки и не посылая их в больницу. Мне об этом говорить нельзя, потому что не все люди верят в гомеопатию. Это примерно как с Богом. Мы в него не верим, но на собраниях мне иногда приходится его воспевать. А вот гомеопатов мы не воспеваем, и как-то это не очень честно получается.

Маме не слишком нравятся некоторые детали собраний, например как Оливии Вортингтон подарили сертификат на погружение с аквалангом на Мальдивах на пасхальных каникулах. Или как в начале праздника всякий раз включают «Ты просто лучший» Тины Тернер. Мама полагает, что нехорошо просто считать себя лучше всех прочих (она даже отправила миссис Рэтклифф письмо с предложением заменить песню на «Что ты сделала сегодня, чтобы гордиться собой»[3] Хизер Смолл, но ответа так и не получила).

Так или иначе, это собрание мама не пропустила бы ни за что на свете, ведь мне предстоит сыграть на укулеле. На прошлой неделе я с отличием окончил третью четверть. Мама побеседовала с моей учительницей, миссис Керриган, и та предложила мне сыграть на собрании, «чтобы послужить вдохновляющим примером другим детям». Подозреваю, миссис Керриган никогда не ходила в школу вроде нашей, иначе понимала бы, что ни один ребенок ни на грамм не вдохновится моей игрой. Однако расстраивать учительницу своими размышлениями я постеснялся, поэтому покорно иду на собрание с гавайской гитарой на плече и попутно борюсь с легкой тошнотой.

Хотелось бы с кем-то поделиться переживаниями, но Лотти вечно прибегает за секунду до звонка, а то и на несколько секунд позже. Она живет без папы, а мама Лотти, Рэйчел, одновременно работает патронажной сестрой, членом Совета Колдердейла и волонтером в столовой для бездомных. По словам подруги, именно поэтому она вечно опаздывает и питается всякой ерундой. Саму Лотти это не слишком беспокоит, а вот меня — да. Мне опаздывать не нравится. А еще я люблю, как мама готовит. Надеюсь, она не станет такой после развода. Оборачиваюсь на нее. Мама так и стоит у ворот. Вечно складывается такое впечатление, будто она не вписывается в беседы других родительниц. И вообще не выглядит, как прочие мамы. И дело не только в рыжих волосах — во всем, вплоть до неправильной обуви (мама не носит туфли, предпочитает круглый год ходить в ботинках, даже летом). Я часто гадаю, не потому ли я не похож на остальных мальчиков, что моя мама не похожа на остальных мам, но, может, дело вовсе не в этом. А даже если и так, я на нее не сержусь. Скорее всего, мама не больше способна изменить себя, чем я сам. Смотрю, как она вслед за остальными взрослыми идет в школу. На ней ее любимый зеленый кардиган. Он такой мягкий, и в него так уютно кутаться.

Мисс Дай звонит в звонок, и мы выстраиваемся по классам. Я стараюсь встать последним — так донимать меня сможет всего один человек, а не два, — но сегодня трюк не удается. Райан Дэнжерфилд опаздывает, поэтому ему приходится идти за мной.

— Рыжий, рыжий… — произносит он мне на левое ухо так, чтобы другие ребята услышали, а учительница нет.

Льюис Р. (все зовут его именно так, потому что в классе есть еще Льюис Б.) смеется и шутливо грозит:

— Не тронь зеленого мальчика, а то дурную болезнь подхватишь.

Все заливаются пуще прежнего. Миссис Керриган тоже улыбается, думает, мы тут веселимся. Наверное, во времена ее детства школы были другими — и ученики тоже, иначе с чего она все время верит, будто мы мило общаемся, когда все обстоит как раз наоборот.

Лотти бегом занимает свое место в конце цепочки девочек, и мы гуськом отправляемся в класс. Моя подруга тоже не похожа на остальных учениц: у нее короткие волосы, а у всех прочих — длинные, а девочкам вроде как полагается носить именно длинные. Лотти говорит, у нее прическа пикси, но раз уж я пикси вживую не видел, приходится верить на слово.

Так странно. Все утверждают, что я выгляжу как девчонка, а Лотти — как мальчишка. Может, нам стоило бы поменяться головами? Думаю, поэтому мы и дружим, у обоих какие-то неправильные волосы. Вернее, это у нее волосы неправильные, у меня же неправильное все. Я узнал, что ношу неправильные штаны, только когда мы однажды переодевались после физкультуры, и Ибрагим по ошибке взял мои. Он принялся показывать другим ребятам лейбл, и все стали смеяться: не тот магазин. А какой же «тот» — не сказали, поэтому маме я ничего говорить не стал. В любом случае она не купила бы что-то в «правильном» магазине, если те жульничают с налогами или используют детский труд. Оказалось, даже приобретение штанов — штука коварная.

Сажусь рядом с Лотти.

— Привет, Финн, — здоровается она, — подпишешь мою петицию?

Лотти постоянно сочиняет какие-то петиции. Она даже на марши ходит вместе со своей мамой. Собирается в будущем стать профессиональным протестующим, но я не уверен, есть ли на самом деле такая работа.

Подписываю бумажку не глядя. Когда у тебя только один настоящий друг, чего вдаваться в подробности? Все равно же подпишешь. Лотти рассказывает, как важно хорошо относиться к барсукам, и я улыбаюсь ей в ответ. Я сейчас с кем угодно дружить готов — даже с барсуками.

Заходим в холл на собрание. Мама сидит на скамье сзади и шлет мне едва заметную улыбку, отчего я нервничаю даже еще больше, чем прежде.

Мама думает, что вот сейчас будет гордиться мной.

Ага, если бы.

Сижу там с укулеле на коленях и вполуха слушаю миссис Рэтклифф, пока она не называет мое имя. Поднимаю голову. Учительница улыбается мне и держит мой аттестат. Встаю, пробираюсь через ноги ребят в моем ряду, выхожу вперед. Миссис Рэтклифф пожимает мне руку и вручает аттестат об окончании третьего класса. Люди хлопают, но громче всех хлопает мама. Расстегиваю футляр, а миссис Рэтклифф объявляет, что сейчас я сыграю им на укулеле. Инструмент желтый, с большим смайликом на корпусе. Мама подарила мне гитару, когда я разучивал «Ты мое солнце». Кое-кто из ребят начинает хихикать. Миссис Рэтклифф просит меня сыграть то произведение, с которым я сдавал экзамен в этом году. А заодно его объявить. На миг замираю, отчаянно надеюсь, что сейчас сработает пожарная сигнализация и спасет меня от беды, но, увы, стоит полная тишина. Миссис Рэтклифф улыбается и ждет. Все на меня смотрят.

— «Милашка Фэнни» Джорджа Формби, — мямлю я и слышу ответный смех одноклассников. Он нарастает и нарастает, точно приливная волна, и обрушивается на меня со всей силой.

Чувствую, как к горлу подступают слезы, но не желаю позориться еще больше и делаю то единственное, что приходит на ум.

Начинаю играть на укулеле. Хотя прямо в ту секунду всей душой ненавижу Джорджа Формби.

До. 2. Каз

Сижу в автобусе рядом с пыхтящим мотором. Сейчас только начало мая, но уже тепло, как в июле. Все в майках, с голыми ногами, а я умудряюсь вляпаться в единственного человека с насморком на весь наш город.

Сама виновата, надо было идти пешком, но по пятницам я всегда себя так балую — еду домой на автобусе. Не потому, что начало выходных — завтра мне в семь снова на работу. Просто иногда приятно сделать вид, будто и у тебя есть конец рабочей недели, как у всех нормальных людей.

Роюсь в сумке — не найдется ли салфетка для сопливого соседа, — но внутри лишь кусок туалетной бумаги. Судя по виду, давно там лежит. Сосед снова шмыгает. Звук такой, будто вредный ребенок нарочно втягивает остатки молочного коктейля через трубочку.

— Можешь высморкаться в рукав, не стесняйся, — предлагаю я.

Он смотрит на меня, ничего не говорит и снова пялится в окно.

— Ну как хочешь, — вздыхаю я, радуясь, что ехать осталось всего три остановки.

Я бы скинула с ног кроксы, но, боюсь, из-за жары они к полу прилипнут. Кроксы не настоящие, подделка с рынка. Ярко-желтые, чтобы повеселее было, как я говорю Бриджит, когда она косится на них на работе. Хозяйка заявила, что весь персонал кафе обязан носить нормальные кроксы. Я же ответила, что если она мне их купит, то ради бога. И вот все с ней так. Гордо именует себя предпринимательницей просто потому, что держит одно-единственное захудалое кафе. Может, зовется оно «Чайники и пирожные», но на деле тянет на паршивую грязную ложку с претензиями.

Сигналю водителю, что выхожу, и сосед от души хлюпает носом. Достаю туалетную бумагу и кладу ему на колено.

— Пожалей следующего беднягу, которому не повезет с тобой сидеть, и высморкайся уже.

Мужик меня игнорирует. Автобус тормозит, и двери с шипением раскрываются.

— Спасибо, милый! — кричу водителю.

Мои кроксы поскрипывают по асфальту. Некоторые ребята еще только идут из школы. В их возрасте я тоже старалась погулять подольше, только бы не возвращаться сразу домой. А когда в школу пошел наш Терри, у меня появился отличный повод водить его в парк по дороге обратно. Мы часами убивали там время, я качала брата на качелях. Он всегда их обожал. А вот чертову карусель ненавидел, особенно если подскакивал другой ребенок и норовил его раскрутить.

Сворачиваю за угол и практически тут же оказываюсь на месте. Дом небольшой, всего три этажа, мы на первом, поэтому даже не очень чувствуется, что мы живем в квартире. Разве что когда Джо этажом выше врубает музыку или дети по соседству разгуляются.

Я по-особому стучу в дверь, чтобы Терри знал, что это свои, и лишь затем вставляю ключ в замок. Брат давненько не утверждал, что МИ5 может к нам вломиться, но вряд ли перестал тревожиться.

— Привет, это я, — окликаю я и ставлю сумку на пол. В гостиной бормочет телевизор, значит, Терри как минимум вылез из кровати. Вхожу. Брат лежит на диване, свесив с другого конца свои до смешного длинные ноги.

— Привет, — отзывается он, даже не повернув головы. Терри смотрит сериал о талантах «Звезды в их глазах». — Смотри, Фредди Меркьюри.

Киваю и улыбаюсь. На экране тучный мужик за сорок скачет по сцене в белой куртке, излишне тесных штанах и с приклеенными усами.

— Вряд ли, — отвечаю я. — Ни с виду, ни по голосу не похоже.

Терри не отвечает, просто смотрит дальше. Разумеется, он уже видел сериал. Столько раз, что мне и не упомнить. Брат записал почти все серии «эпохи Мэттью Келли», а вот с другими ведущими ничего смотреть уже не стал, ни с Давиной Мак-Кол, ни с кем-то еще. Твердит, что им с Мэттью не сравниться.

— Есть хочешь? — спрашиваю я.

Брат, все так же не отрывая взгляда от экрана, кивает. Я иду на кухню. Судя по перевернутой кружке и миске в сушке для посуды, Терри хотя бы позавтракал.

А затем еще до обеда принялся смотреть сериал, поэтому больше ничего не ел.

Ставлю чайник и кладу пару кусков хлеба в тостер. На душе тревожно: вот как бы Терри выживал без меня? Пятьдесят один год, а он, по сути, все тот же мой младший братишка. Нет, я не жалуюсь, что вы. Но поневоле задумаешься — каково приходится всем тем Терри, у которых не осталось родственников?

Открываю банку фасоли, половину разогреваю на сковороде, остаток убираю в холодильник. Смазываю тосты маслом и кладу на них фасоль. Не самая роскошная еда в мире, но Терри нравится.

— Держи, — говорю я, занося нехитрую снедь в гостиную.

Терри протягивает руку за кружкой.

— Оторви зад от дивана и сядь нормально, — велю я. — Я поесть принесла.

Терри наконец поднимает голову и расплывается в улыбке. Обычно у него болезненный вид, но мощности его улыбки хватило бы, чтобы снабдить энергией целый город.

— Спасибо, сестренка, — благодарит он, садится и берет у меня тарелку. — Ты просто звезда и святая.

Ставлю его чашку с чаем на пол и плюхаюсь рядом с братом на диван. Лишь тогда я замечаю засунутый между подушками конверт.

— Что это?

— Пришло сегодня утром.

— Ты открывал?

Брат качает головой. Мадонна на экране заводит Into the Groove.

— Хочешь, я открою?

Терри пожимает плечами. Мы оба знаем, что за письмо пришло, давно его ждали. Но теперь, похоже, никто не горит желанием ознакомиться с содержимым.

Беру конверт. А эта Мадонна хороша. Фредди Меркьюри до нее как до Эвереста. Разрываю конверт и достаю письмо.

«Оценка Ваших прав на получение пособия по временной безработице», — гласит оно, а потом идет долгое объяснение, что же это такое, будто мы тупые и внезапно забыли. Наконец, внизу страницы, раздел «Наше решение».

«Оценка Ваших трудовых возможностей показывает, что, хотя у Вас есть определенные ограничения (заболевание или инвалидность), теперь Вы способны выполнять некоторые виды работы. Мы понимаем, что это может быть не та деятельность, которой Вы занимались раньше. Мы можем помочь Вам подобрать работу с учетом Вашего состояния (заболевания или инвалидности)».

Вздыхаю и качаю головой. Так боялась, что это произойдет, но до конца не верила.

Мадонна заканчивает выступление под бурные овации публики.

— Что там? — поворачивается ко мне Терри.

— Говорят, что ты можешь работать.

— Чушь собачья.

— Да, знаю.

— Он ведь даже не слушал. Тот мужик, что задавал мне кучу вопросов. Я рассказал, что случалось все те разы, когда я пытался работать, но он, блин, даже не слушал!

Мне нечего ответить. Брат прав. Проверяющие ни на миг не обратили внимания на слова Терри. В их глазах он лентяй и мошенник — значит, надо отобрать у него льготы. И плевать, что станет с человеком. А чего переживать? Не им же потом разгребать последствия, а мне.

— Пойду позвоню им, — говорю я. — Скажу, что это ошибка. По радио слыхала о таких случаях, когда оценки одного кандидата приписывали другому. Может, и у нас так.

Терри кивает. Вряд ли он лелеет хоть каплю надежды, но попытаться стоит. Я должна сделать все, что в моих силах. Ведь точно знаю, где окажется брат, если его вытащат на работу. А больше в психушку я ему попасть не дам.

С письмом в руках ухожу на кухню и закрываю за собой дверь, чтобы не слышать фоном чертову Тину Тернер.

Набираю цифры, указанные вверху листка. Это не прямой номер центра занятости в Галифаксе — похоже, там нет людей, способных взять трубку. Очередная горячая линия, когда ты понятия не имеешь, где сидит твой собеседник, а он, скорее всего, в жизни не бывал в твоем городке. Мне отвечает до тошноты вежливый голос автомата, сообщающий, что дальше есть несколько вариантов.

И коли уж среди них нет «хочу свернуть шею тупому проверяющему», жму «другое». Автомат интересуется, почему же я звоню.

— Вы ошиблись в оценке моего братца, и мне нужно с кем-то это обсудить.

— Простите, запрос не распознан, пожалуйста, выберите один из следующих вариантов, — щебечет автомат.

И опять ничего полезного. Жму наугад, и меня снова спрашивают о цели звонка.

— Ревень и крем, — отвечаю я. Похоже, срабатывает, потому что меня переводят на следующий этап, где я вновь проделываю этот трюк. Повторяю «ревень и крем» снова и снова, стараясь не думать, сколько денег сжирает звонок, и наконец слышу не записанный, а живой женский голос, впрочем, разницы особо не чувствуется. К тому времени я уже напеваю заставку к одноименному мультику, но, похоже, девушка в силу возраста его не видела, и я не трачу время на объяснения.

— Здрасьте, милочка, я звоню насчет моего братца. Его звать Терри Аллен, ему пришло письмо насчет оценки трудоспособности, и, похоже, вы что-то напутали.

— Боюсь, я не имею права обсуждать с вами другого человека. Если у мистера Аллена есть вопросы, попросите позвонить его самого.

— Ага, только у него шизофрения. Поэтому он и получает пособие. Когда брат нервничает, это приводит к срывам, и сто раз жать кнопки и слушать, как автомат гоняет его по кругу, не понимая южный акцент, — последнее, что ему надо.

Повисает пауза, затем девушка спрашивает у меня номер страховки брата, дату рождения и адрес. Говорит, что выводит дело на экран.

— Его признали годным для работы.

— Ага, признали, поэтому я вам и звоню. С последнего места работы брата увезли в психушку. С двух предыдущих тоже. Он не может находиться среди большого числа людей. Если вы вынудите его выйти на работу, ему снова станет хуже. Поэтому мне и нужно с кем-то это обсудить.

— У него есть право подать апелляцию, — отвечает она. — Пусть заполнит форму СРМР-1.

— Хорошо, заполним. Можете прислать нам ее почтой?

— Просто распечатайте форму с нашего сайта.

Тяжело вздыхаю. Вот всегда они так.

— У нас компьютера нет, не то что принтера.

— Хорошо. Приходите в центр занятости, они вам ее распечатают. Просто заполните бланк и укажите, почему считаете решение неверным.

— Так. И когда нам потом ждать результат?

— Минимум четырнадцать рабочих дней, но может, и намного дольше. Если первоначальное решение оставят в силе, у вас будет право обратиться в суд, но на это уйдет несколько месяцев.

— Да вы смеетесь. И на что нашему Терри все это время жить?

— Мистер Аллен может подать заявку на кредит и пойти в центр занятости на собеседование, как и указано в письме.

— Но он не может работать, ему от этого хуже.

— Его состояние оценили как подходящее, так что центр занятости наверняка подберет ему соответствующее занятие. Я могу записать его на собеседование. Заодно и форму там заполните.

Дурь какая. Девица вообще ничего не понимает. Но если Терри увидят вживую, может, хоть поймут, о чем я.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Договорились. О, вам повезло. Один из кандидатов отменил заявку, и я могу записать вашего брата на понедельник на три сорок пять. Вас устраивает?

Если поеду с работы на автобусе, как раз успеем.

— Да.

— Отлично. Я вас записала. Ему нужно будет принести три копии паспорта и прописки. Вся информация есть у нас на сайте. Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

— Нет, милая, — вздыхаю я. — Если только вы не умеете лечить уставшие распухшие ноги.

Возвращаюсь в гостиную. Похоже, на экране уже новая серия, Мэттью в другом костюме.

— Ошиблись? — спрашивает Терри.

— Мы знаем, что да. Осталось их убедить. Заполним форму на пересмотр решения, но ждать придется несколько недель. А пока они хотят, чтобы ты пришел в центр занятости на собеседование.

— Когда?

— В понедельник днем.

— Мне же не придется работать? Пока не узнаем результат пересмотра?

— Будем надеяться.

Терри молча кивает. Я замечаю, как он стиснул челюсти. Ненавижу такие моменты, ведь знаю, чем все закончится. Брат вновь пялится в экран. Теперь там Элтон Джон. Поет «Прости — это, похоже, самое тяжелое слово»[4].

После. 1. Финн

Лежу на кровати и смотрю на подаренный отцом светильник в форме пчелы. Он синий, что довольно глупо, ведь синих пчел не бывает, но папа сказал, были только синие и розовые. Маме бы не понравилось, она всегда злится, когда видит голубые вещи для мальчиков и розовые для девочек, потому что все цвета хороши для всех. Много лет назад мальчиков спокойно одевали в розовое, а это все маркетинговые уловки, чтобы выкачать из родителей побольше денег.

Впрочем, папе я ее мнение не пересказывал, ведь он хотел как лучше, а мама говорит, что надо радоваться любому подарку, ведь главное — внимание.

В любом случае какая разница, мама все равно светильник не увидит. Однако каждый раз я невольно представляю ее реакцию.

Моя школьная форма висит на дверце шкафа — отглаженная, на брюках стрелки, чего отродясь не бывало. Оказывается, папа лучше гладит вещи, чем мама, просто молчит об этом.

У меня немного болит живот. Думаю, к утру станет хуже. Вообще не хочу видеть никого из одноклассников, только Лотти, но с ней мы встречались неделю спустя после собрания, а потом я забегал к ней на чай, так что мы, считай, совсем недавно расстались.

Раздаются стук в дверь и голос папы:

— Эй, Финн, это я.

Знаю, что он, в нашем доме теперь, кроме нас двоих, больше никто не живет, но, может, папа тоже иногда, как я, об этом забывает.

Отзываюсь, и он открывает дверь. В его бороде с каждым разом все больше седых волосков. Наверное, из-за всего, что произошло. Отец заходит в комнату и закрывает за собой дверь. Кажется, опасается, что я все еще на него сержусь. Так и есть. Кричать я больше не стану, но злость никуда не делась, просто затаилась где-то глубоко внутри и не выходит.

Только сев, я замечаю, что папа что-то принес.

— Купил тебе, — говорит он, протягивая большой сверток.

Беру и заглядываю внутрь. Там рюкзак. Черный, с синими языками пламени и полосами. Никаких пчел.

— Надеюсь, тебе нравится. Честно говоря, сложно было найти что-то без футбольной тематики.

Киваю в ответ. Хочу поблагодарить, но так стараюсь не расплакаться, что не в силах открыть рот.

— Подойдет для новой школы в сентябре. Я просто подумал, ты захочешь что-то более взрослое.

Не выдерживаю и даю волю слезам. Я так старался не думать, что станет с прежним ранцем. Мама права. Папа никогда не умеет вовремя замолчать. Он гладит меня по плечу:

— Эй, прости. Я не хотел тебя расстраивать.

Будь он чуть внимательнее, заметил бы, что я постоянно расстроен все три последние недели. Что мне не хватает мамы так, будто у меня отняли ногу.

Что не надо покупать мне всякую всячину, будто это исправит ситуацию. Я просто хочу, чтобы все стало как прежде. Чтобы мы все были вместе. Пусть бы они даже ругались. Я бы и это вытерпел.

Папа так и держит меня за плечо. Несколько минут спустя я успокаиваюсь, а он вытирает мне слезы.

— Не хочешь назад в школу?

Киваю и хлюпаю носом.

— Я говорил с миссис Рэтклифф и миссис Керриган. Попросил их делать все, как ты скажешь, без лишних слов. Остальным ребятам сказали, что ты до каникул в специальном академическом отпуске.

— Но они же все знают! Будут пялиться на меня и перешептываться.

Папа хмурится. У него теперь почти всегда это выражение. Если бы мне задали нарисовать отца, я бы так его и изобразил — хмурым и явно не знающим, что сказать. Это если бы я рисовать умел, конечно.

Так что моя картинка вовсе не походила бы на папу. Просто какой-то мужчина, если повезет. С пяти лет я лучше рисовать не стал. Когда я однажды упомянул это при маме, она не согласилась и указала на автопортрет из продуктов, который я сделал пару лет назад, а она повесила на холодильник. Для своих волос я использовал оранжевые макароны, и мама сочла это отличной задумкой. Но такая поделка — это не картина. Просто кучка выкрашенных в оранжевый цвет макарон. Невозможно же продолжать в том же духе вечно.

— Брось, — уговаривает папа. — Снова увидишься с друзьями, это же хорошо.

— Нет у меня друзей.

— Нет, есть. Как же Лотти?

— Ага, только она одна. А ее я видел на прошлой неделе. Мне не надо ради нее идти в школу. Остальных я терпеть не могу.

Папа убирает ладонь с моего плеча и начинает гладить по руке.

— Ты просто расстроен.

— Да, но я так сказал не поэтому, а потому что так и есть.

Папа вздыхает и прячет лицо в ладонях. В последнее время он часто так делает.

— Послушай, я знаю, что тебе приходится нелегко, но поверь: сейчас вернуться в школу — лучший вариант. Вот пройдет первый день, и тебе станет легче.

Очередная взрослая глупость. Не станет после первого дня лучше, только хуже. Я проведу ужасный день и буду знать, что мне предстоит повторять это снова и снова. Вспоминаю лесную школу, что устроила мне мама. То была лучшая школа на свете, а из мамы получилась лучшая учительница. Она все организовала специально для меня. И теперь мне больше всего хочется вернуться в ту школу, в палатку, к маме, но какой смысл об этом говорить, все равно же не сбудется.

— Мне стало бы легче, если бы разрешили никогда больше не ходить в школу, — отвечаю я.

— Ну же, Финн, все через это проходили. Осталось совсем немного. А миссис Керриган пообещала, что запланировала для вас много всего интересного.

— Награды тем, кто хорошо напишет контрольные. А меня к ним не допустят.

— Конечно же, допустят. Не оставит же тебя миссис Керриган за бортом.

— Миссис Рэтклифф ее заставит. Она все еще злится на меня из-за мамы.

Папа вздыхает и качает головой. Знаю, он старается, но в таких делах не силен. Не сравнить с мамой.

— Финн, никто в школе на тебя не злится. Они лишь хотят помочь.

— Ты так говоришь, просто чтобы я туда пошел. А вот мама бы меня не заставляла. Она знала, как я ненавижу школу.

Отец моргает и отворачивается. Да, вышло грубо, но я сказал чистую правду. Он никогда этим всем не занимался. Подобные вопросы решала мама. Папа умеет чинить вещи, ездить на велосипеде и разбираться в законах. Он не умеет меня успокоить. А жаль, ведь именно это мне сейчас нужно.

— Финн, я стараюсь, — говорит он, по-прежнему не глядя на меня. — Нам просто надо пройти через это вместе.

Папа снова поворачивается ко мне. У него блестят глаза. На миг кажется — вот сейчас он меня обнимет, но нет, отец просто ерошит мне волосы и уходит.

На следующее утро он отвозит меня к Лотти. Об этом договорилась ее мама на прошлой неделе. Лотти говорит, Рэйчел тоже до сих пор злится на моего папу, но ради меня притворяется, будто все хорошо. Думаю, она же и решила, что сама подбросит меня завтра в школу, а не он, но, похоже, папа совсем не в обиде. Наверное, боится, что если я поеду с ним, то закачу истерику.

Папа кладет руку мне на плечо:

— Все будет хорошо.

Легко ему говорить. Он пойдет на работу, к людям, которые ему нравятся, а не потащится в ненавистную школу, где все вечно пялятся и перешептываются за спиной.

Мама Лотти открывает дверь и машет нам. Вернее, только мне, а не папе, он ей никогда особо не нравился, даже еще до развода. Я это знаю, потому что мама иногда тихонько обсуждала папу с Рэйчел, когда думала, будто я не слышу, а та часто кивала, сочувственно смотрела и что-то так же тихонько отвечала.

Отец машет ей, а я отстегиваю ремень безопасности.

— Хорошего тебе дня, — говорит папа слегка дрогнувшим голосом. Явно подозревает, что ничего хорошего меня не ждет, но сказать об этом не может. Я беру сумку с книгами и рюкзак со сменкой на физкультуру и вылезаю из машины.

— Привет, Финн. Как дела? — Рэйчел с такой силой сжимает меня в объятиях, что на миг я не могу дышать, не то что говорить. Пожалуй, это и к лучшему, ведь я до сих пор не придумал, что отвечать на этот вопрос.

— Зайди на секунду, — предлагает она. — Лотти еще не готова, ты же ее знаешь. Ума не приложу, в кого она пошла.

Рэйчел улыбается собственной шутке и ведет меня в дом. В нем всего четыре комнаты, две наверху, две внизу, если не считать ванной, но она такая крохотная, что можно и не считать.

Лотти стремглав сбегает по лестнице.

— Привет, Финн. Рэйчел, я испачкала зубной пастой школьные брюки.

Лотти всегда зовет свою маму по имени. Начала еще лет в семь, когда хотела казаться взрослее. Как по мне, ничего взрослого тут нет, просто странно как-то. Словно Лотти забыла, кто она. Но впервые в жизни я рад ее привычке, потому что слово «мама» навевает грусть.

— Ну переодеваться уже некогда, — отвечает Рэйчел. — Мы же не хотим, чтобы Финн из-за нас опоздал.

Лотти смотрит на меня, словно внезапно вспоминает, почему я вообще здесь, и подхватывает ранец.

— Ладно, пошли, — заявляет она, вытирая еще влажную пасту рукой, отчего пятно становится еще хуже.

— Сменка, — напоминаю я.

— Точно, — спохватывается Лотти и бежит наверх.

— Что бы она без тебя делала? — улыбается Рэйчел, а мне снова становится грустно.

В сентябре мы с Лотти будем в разных школах, и у меня вообще не останется друзей. Папа говорит, я заведу новых, но не понимает, что с такими, как я, мальчики не водятся. Лотти моя подруга лишь потому, что не похожа на прочих девочек. И каковы шансы, что в новой школе найдется такая же? Да нулевые.

Лотти возвращается со сменкой, и мы загружаемся на заднее сиденье машины ее мамы.

— Мне нравится твой новый рюкзак, — сообщает подруга.

— А мне — нет. Его папа купил.

Замечаю, как Рэйчел смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Ну и ладно, — отвечает Лотти. — Ты терпеть не можешь физкультуру, чего б не носить сменку к ней в рюкзаке, который тебе не нравится?

Я слегка улыбаюсь. Впервые за долгое время.

Приезжаем мы перед самым звонком. Миссис Керриган стоит у ворот, улыбается мне и говорит: «Доброе утро, Финн, так здорово снова тебя видеть», только голос у нее какой-то странный, и слово «тебя» получилось едва слышным, но, кажется, именно его она пыталась сказать.

Все дети на меня пялятся, как я и предполагал, но, что странно, обычных гадостей никто не говорит. Райан Дэнжерфилд смотрит на меня… и отводит глаза. Джейден Мак-Гриви не сияет привычной ухмылкой. Даже Тайлер Джонсон не пытается сочинить какую-нибудь пакость. Это меня добивает. Все вокруг становится размытым. Лотти встает рядом со мной, в конце ряда девочек, берет меня за руку и тянет в нужном направлении. Словно я слепой, но собаку-поводыря мне еще пока не выделили.

Так проходит все утро. Никто не дразнится, не корчит рожи, пока учительница не видит. И мне тошно, потому что я постоянно вспоминаю, отчего же случилась такая перемена.

На перемене подходит миссис Рэтклифф, сияя улыбкой и звеня браслетами.

— Здравствуй, Финн. Миссис Керриган говорит, ты сегодня утром отлично себя показал. Думаю, к концу недели сможешь завоевать награду.

Смотрю на нее, на эту глупую улыбку и дурацкие браслеты. Как она не понимает: худшее, что может со мной произойти, — это если на очередном собрании меня опять вызовут стоять перед всем классом.

После ланча мы переодеваемся на физкультуру. Никто не смеется над моими бледными тощими ногами, не шлет в раздевалку к девочкам, потому что мне явно место там. Я столько времени мечтал, чтобы меня перестали дразнить, но стало только хуже.

По плану у нас командные игры. Терпеть их не могу, потому что не умею бегать, прыгать, пинать или ловить мяч — в общем, все то, что нужно делать в процессе. Обычно все стонут, если я попадаю в их команду, но сегодня никто не издает ни звука.

Через несколько минут после начала игры я оказываюсь на полу в нейтральной зоне, а остальные на скамейках запасных, и Льюис Р. на секунду забывается и специально бросает мяч прямо в меня. Тот сильно бьет меня по руке, ребята начинают смеяться, но потом спохватываются и замолкают, хотя миссис Керриган даже ничего не говорит. И я ненавижу их молчание даже больше, чем когда-то ненавидел их смех.

Едва сев в машину к папе, я задаю вопрос. Много о ней думал. О том, как она была ко мне добра. Иногда я до сих пор ощущаю ее объятия.

— Можно повидаться с овечьей дамой?

Папа непонимающе хмурится.

— С кем?

— С дамой в овечьем фартуке. Той, что присматривала за мной, пока ты туда не приехал.

Он вспоминает.

— Серьезно? Ты уверен?

— Да. Можно она придет к нам на чай? Она же дала тебе свой номер на случай, если еще когда-нибудь понадобится помощь.

На миг отец задумывается. Обычно он бы отказал. Но ничего обычного в нашей жизни больше нет. И мы оба это знаем.

— Давай я ей позвоню и спрошу, — отвечает он.

После. 2. Каз

Просыпаюсь от чьих-то криков по соседству. К людям этажом выше и за стенкой кухни я привыкла, а вот к круглосуточному шуму хостела — нет.

Однако неимущим выбирать не приходится: либо спать так, либо на пороге магазина, так что мне еще повезло. Могло быть намного хуже.

Я об этом не забывала. Да и как, если каждый день смотришься в зеркало в ванной? Стыд водой не смыть. Разумеется, я никому ничего не сказала.

Уж точно не Терри. Достаточно и того, что я сама об этом знаю.

По крайней мере, хотя бы вообще поспать удалось. Кошмар, что преследовал меня с детства, последнее время поутих, но на смену ему пришел другой — с новыми лицами и новыми страхами. И новыми криками в конце. Эта ночь прошла спокойно, но я не наивная дурочка, которая верит, будто все теперь будет хорошо.

Я встаю, протискиваюсь мимо телевизора, видеоплеера Терри и его коробок с кассетами, чтобы добраться до окна и отдернуть тонкие шторы. Мой сосед Марк любезно согласился привезти их сюда на своем фургоне вместе с моей одеждой. Остальные мелочи разделили меж собой другие жильцы нашего прежнего дома. Марк отнес чайник и тостер своему знакомому, который только что вышел из тюрьмы и поселился в собственной квартире. Я чувствую себя одним из тех доноров органов, которые, возможно, потеряли свою жизнь, но, по крайней мере, смогли помочь другим людям. Не то чтобы это послужит большим утешением, когда Терри наконец выпишется из больницы, но обнаружит, что возвращаться домой ему некуда.

Я до сих пор ему не сказала. Как? Лишний раз расстроить брата, когда ему и так нелегко? Мне нужно найти такую работу, чтобы мы вновь могли позволить себе нормальное жилье. Впрочем, за четыре недели я пока не преуспела.

Из тех кафе, куда я ходила, ни слуху ни духу. Стикеры с моим номером, наверное, уже отвалились с их холодильников. Это же не настоящие стикеры, так, дешевка с рынка. И раз мне не повезло на собеседованиях, Дениз из центра занятости отправляет меня на курсы подготовки к работе. Ведь тот, кто с шестнадцати лет спины не разгибал и вкалывал каждый день, пока месяц назад не потерял место, конечно же, понятия не имеет, как надо работать.

Накидываю халат, беру шампунь и гель для душа и направляюсь в ванную в конце общего коридора. Заперто. Внутри кто-то поет.

К чему я не могу привыкнуть, так именно к этому — не иметь собственной ванной. Возвращаюсь в комнату и сажусь на кровать. Как хорошо, что хотя бы Терри умыт и накормлен. Представить не могла, что стану радоваться тому, что брата держат в психушке, но, с другой стороны, никогда еще так паршиво не было.

Проходит десять минут. Я поглядываю на часы, прислушиваясь, когда же откроется дверь ванной. И думаю о том мальчике, Финне. Ни дня не проходит, чтобы я о нем не вспомнила. Ни единой ночи. Вспоминаю Терри в том же возрасте, с теми же проблемами и волнуюсь, что и Финну придется нелегко. Главным образом я надеюсь, что отец любит мальчика и заботится о нем. Что за Финна есть кому постоять. А защищать его придется, уж я-то знаю.

Когда ванная наконец освобождается, времени на душ уже нет. Я просто ополаскиваю лицо, чищу зубы и накидываю на себя какую-то одежду.

Автобус тоже опаздывает. На добрую четверть часа.

Понимаю, что придется забегать в последнюю минуту. Последнее, что мне сейчас надо, — это чтобы какая-нибудь двадцатилетка отчитывала меня за опоздание. Автобус битком, ужасно душно. Однако все уже привыкли к жаре, и никто не жалуется. Разве что кто-нибудь обмолвится, что растениям в саду не помешал бы дождь.

За две остановки до места назначения поток машин такой плотный, что я решаю выйти и дойти пешком. Вся затея — пустая трата времени, о чем я и сказала Дениз на прошлой неделе, но та разразилась обычной чушью, как меня накажут за отказ посещать курсы. Куда еще, я и так до сих пор расплачиваюсь за увольнение, но им плевать. При таком расчете не видать мне пособий до самого Рождества.

Я опаздываю на пять минут, и мне приходится нажимать кнопку звонка и ждать, пока кто-нибудь меня впустит. Дверь открывает недовольная девушка.

— Привет, вы, должно быть, Карен, — говорит она с натянутой улыбкой. — Я Билли-Джо. — И протягивает руку. Я отвечаю на приветствие, решая не уточнять, не завернула ли я по ошибке на вечеринку в стиле кантри или съемки вестерна. Она не похожа на тех, кто оценит мой юмор.

— Мы только начали, но я хотела бы вам напомнить, насколько важно вовремя приходить на все курсы обучения и рабочие программы, — Билли-Джо продолжает улыбаться. Пожалуй, я предпочла бы честную взбучку.

Я следую за ней в комнату, где за столами с включенными компьютерами сидят еще дюжина человек. Все они выглядят как минимум на двадцать лет моложе меня. Билли-Джо становится перед большим экраном.

— Итак, Карен, присаживайтесь у запасного компьютера, — говорит она, указывая на стол в задней части. — У нас нет времени снова проводить перекличку, не могли бы вы в двух словах представиться остальным ученикам?

— Всем доброе утро, можете звать меня бабушка Каз, — говорю я. Пара человек улыбается без особого энтузиазма. Большинство просто продолжает пялиться в мониторы. Билли-Джо фальшиво смеется.

— Отлично. Продолжим с того, на чем остановились. Я говорила о том, как важно произвести яркое первое впечатление и какую роль в этом играет резюме. Сегодня мы обновим ваши резюме и позаботимся о том, чтобы вы подошли к собеседованиям во всеоружии!

Последнюю фразу она говорит, победно вскинув кулак. Никто не реагирует. А утро явно будет долгим.

Полчаса спустя Билли-Джо смотрит на мой пустой экран.

— Как продвигается дело, Карен?

— Понятия не имею, Билли-Джо, — отвечаю я. — В жизни за компьютером не сидела.

Она смеется, смотрит на меня — и вдруг понимает, что я не шучу. Кажется, девица приходит в ужас.

— А, ясно, — говорит она. — Вам сложно пользоваться клавиатурой?

— Нет, милая. Со мной все в порядке. Просто никогда не могла позволить себе компьютер, а для работы в кафе резюме не требовалось. Там, если умеешь подавать хорошее пиво и жарить приличный омлет с беконом, большего от тебя и не требуется.

— Ясно, — повторяет она. Точно потом посплетничает обо мне с коллегами. Если бы у меня были коллеги, я бы тоже им о ней рассказала. — Что ж, давайте введем логин и начнем. — Нажимает несколько клавиш. — Прежде всего укажите образование.

— У меня только самое начальное. Но по рисованию была пятерка, так что можем написать это большими буквами. Ну или цветочки какие вокруг добавить. В рисовании я дока. В нем и в омлетах с беконом.

Билли-Джо дарит мне совсем уж слабенькую улыбочку, хотя их тоже явно заставляли тренироваться на своих курсах.

Позже в тот же день я забираю с собой дюжину копий одностраничного резюме, которое Билли-Джо отправила по электронной почте Дениз, так как не смогла отправить мне. Честно говоря, в нем нет ничего, что не поместилось бы на стикер, но, если Дениз хоть на время оставит меня в покое, оно того стоит.

Сейчас у меня нет времени нести куда-либо резюме, потому что я хочу до вечера повидаться с Терри. Иду по городу пешком. Если не поостерегусь, то окончательно к этому привыкну. За последний месяц я изрядно похудела от недоедания. Отличная программа бы получилась для Четвертого канала — «Санкционная диета». Надо поскорее оформить патент, прежде чем какая-нибудь тощая знаменитость перехватит идею и повернет все так, будто жизнь на одни выплаты тоже в какой-то степени гламурна.

Когда я прихожу, медсестра за стойкой регистрации мне улыбается.

Теперь они все меня знают, и, по крайней мере, мне не нужно в сотый раз объяснять, что я сестра Терри, а не его жена.

— Думаю, ваш брат спит, — говорит она.

Я киваю. В последнее время Терри всегда спит. Он может проспать чертову Англию. Это всё его лекарства. Они всегда так на него действуют.

Вот почему он не любит их принимать.

Иду по коридору в нужное отделение. Теперь я могла бы отыскать дорогу в его комнату с закрытыми глазами. Но мне это не нравится — что я привыкла. Терри место не здесь, а дома, со мной. Если бы еще у меня был дом.

Вхожу в палату. Брат все еще спит. Ну хотя бы сегодня он оделся, вернее кто-то его одел. Спроси кто самого Терри, он так бы и валялся в трусах и футболке дни напролет.

Сажусь на стул рядом с кроватью. Брат сильно поправился с тех пор, как ему начали давать нейролептики. Еще один побочный эффект, который не нравится Терри. Не то чтобы это большая проблема — брат изначально худой, — но все равно странно видеть его таким. Он не похож на нашего Терри, моего младшего брата. Мама называла его самым тощим в помете. В те дни, когда могла хоть что-то сказать.

У меня не хватило духу сообщить Терри, что Департамент труда пересмотрел решение о том, что брат годен для работы, и счел заключение экспертов правильным. Чертовы ублюдки. Тем не менее нет никакого смысла его расстраивать. Они сказали, что мы можем подать апелляцию в суд, и я отправила положенную форму. Ее наверняка тоже завернут, но я должна продолжать бороться за Терри. Больше некому.

Десять минут я шаркаю, покашливаю, но в итоге решаю разбудить брата. Все равно его через час поднимут на ужин, так пусть хотя бы увидит меня, пока я здесь.

— Привет, наш Терри, — мягко трясу его за плечо.

Брат ворочается и открывает глаза. Далеко не сразу у него получается сфокусировать взгляд. Наконец мозг посылает ему сигнал, кто же пришел.

— Привет, Каз, — сонно отзывается Терри.

Он не пытается сесть или сказать что-то еще. Словно так и лежал бы тут, как чертова царица Савская.

— Давай тебя поднимем, — предлагаю я. — Посиди немного на стуле, пока не позовут на чай.

Он лишь пожимает плечами. Я расцениваю это как знак согласия, ведь все равно ничего большего сейчас не добьюсь. Беру Терри за руку и помогаю встать, хотя физически он в полном порядке.

Он похож на подростка-переростка, которого нельзя заставить пошевелиться.

Твержу себе, что Терри не виноват, стараюсь не сорваться.

Он тяжело опускается в кресло. Чешет голову и смотрит на меня пустым взглядом.

— Что ты ел на ланч? — спрашиваю я.

— Сэндвич.

— А я сегодня ходила на курсы. Одна девица лет двадцати пыталась научить меня, как пользоваться компьютером, чтобы устроиться на работу.

Терри молча пялится.

— Распечатала мне модное резюме. Говорит, с ним я точно устроюсь. Готова поспорить, ей в жизни не приходилось искать работу.

Терри еще какое-то время смотрит на меня и зевает. Я вздыхаю и отворачиваюсь к окну. Ужасно, но лучше бы он сейчас попросил свой фонарик или начал охотиться на крыс. Пусть Терри во время приступов и доставляет кучу проблем, но так он хотя бы выглядит живым.

Вечером, в начале девятого, звонит телефон. Первая мысль — что-то с Терри.

— Здравствуйте, это Карен Аллен? — спрашивает мужской голос.

— Да. Вы насчет нашего Терри?

— Э… нет. Меня зовут Мартин Картер. Не уверен, помните ли вы меня. Я отец Финна. Ну знаете, мальчика…

— Конечно, я помню. Часто о нем думала. С ним все хорошо?

— Да. Хотя, вообще-то, ему иногда приходится нелегко. Собственно, он о вас и справлялся. Поэтому я и звоню. Финн хотел бы с вами увидеться. Спрашивает, не придете ли вы к нам на чай?

Вот такого я совсем не ожидала. Не знаю, что и сказать.

— Вы уверены? Нет, я, конечно, обещала помочь, в случае чего, но если он увидит меня и расстроится…

— Все хорошо, — заверяет Мартин. — Я тоже об этом подумал и объяснил Финну, что вы не сможете поговорить о случившемся, но сын твердо заявил, что хотел бы с вами увидеться. Разумеется, я пойму, если вы против. Выбор только за вами.

— Нет-нет, я хотела бы его повидать. Очень. Скажите, что я приду. И спасибо ему за приглашение.

— Благодарю вас. Отлично. Как насчет в субботу, в пять? Если вы не заняты?

Приходится постараться, чтобы не рассмеяться в трубку.

— Мне подходит. Где вы живете?

— Неподалеку от парка Мэнор-Хит. Я сброшу вам адрес. Вы на машине?

— Нет. На автобусе.

— О, тогда мы можем за вами заехать.

— Нет, спасибо, — быстро отказываюсь я. Не стоит пареньку видеть, где я живу. — Доберусь сама.

— Ладно, как пожелаете. И спасибо большое. Финн будет так рад вас увидеть. До встречи. Если возникнут любые трудности — просто позвоните.

Прощаюсь и вешаю трубку. И лишь тогда замечаю, как трясется рука.

До. 3. Финн

Обед, а они до сих пор смеются и шутят.

И вероятно, будут шутить до конца шестого класса.

Если бы я не перевелся в другую среднюю школу, они бы изводили меня годами.

Когда мы только пришли и учитель попросил нас в первый раз раздеться перед физкультурой, Льюис Б. снял штаны, и все до сих пор ему это припоминают, даже сейчас.

— Да плюнь, — отмахивается Лотти. — Они все просто идиоты.

— Ага, — отвечаю я. Она права, но легче не становится.

Лотти — отличная подруга, но ей не понять, каково это. Никто не смеется над ней и не придумывает прозвища — с тех пор, как в пятом классе Джейден ляпнул, что она похожа на мальчика, а Лотти заехала ему коленом по яйцам.

В эту минуту подходит Райли, кричит мне в лицо «чудик» и убегает.

— Хочешь, я ему задам? — спрашивает Лотти.

— Нет, спасибо, только неприятностей наживешь.

— Тогда скажи кому-нибудь, не отпускать же его просто так.

— Если пожалуюсь, он назовет меня стукачом и, скорее всего, ударит, когда рядом будет только буфетчица. А ей я уже пытался говорить, и она велела не придумывать всякой ерунды.

— И что тогда будешь делать?

— Ничего. Мама сказала, если я не стану обращать внимания на дразнилки, те прекратятся.

Лотти кивает, хотя мы оба знаем: я уже почти семь лет пытаюсь не реагировать на одноклассников, только они и не думают останавливаться.

— Папа говорит, в новой школе будет лучше, — прибавляю я.

— Почему, потому что она дорогая?

— Наверное.

— Богатые люди тоже гадости делают.

— Правда?

— Ага. Мама сказала, что Дэвид Кэмерон, бывший премьер-министр, из богатой семьи, а сколько гадостей понаделал.

— Что ж, — пожимаю я плечами. — По крайней мере, его в моей новой школе не будет.

Я доживаю до конца дня. В пятницу после обеда всегда такое чувство, что я заслужил значок или как минимум грамоту, потому что выдержал целую неделю.

Прежде чем нас отпустить, миссис Керриган заявляет, что хотела бы поговорить о наших контрольных. Что до них всего неделя, придется позаниматься на выходных, но заодно мы «повеселимся». Уж не мама ли ей такую идею подала, а может, угостила одним из наших кексов, чтобы учительница наконец узнала, что такое веселье?

— А со следующей недели, — продолжает миссис Керриган, — мы открываем специальный клуб для шестого класса. Вы сможете пораньше приходить на занятия, есть тосты с соком и вместе исправлять ошибки. У каждого из вас в сумке письмо с объяснениями.

Она говорит так, словно это увлекательное приключение, и мы все должны радоваться. Оглядываю класс. Радуется только Кейтлин Гилбоди, и то, наверное, потому, что дома ее завтраком не кормят, и она вечно жалуется, как хочет есть. А вот я совершенно не рад, потому что не хочу проводить в школе больше времени, чем положено. Поднимаю руку.

— Простите, а посещение клуба обязательное?

Миссис Керриган улыбается пуще прежнего.

— Вы все приглашены, и мы бы не хотели, чтобы кто-то пропускал встречи, это ведь так для вас важно.

Смотрю на Лотти.

— Да, обязательное, — переводит она шепотом. Я киваю.

Мама была бы против, но, если скажу, она придет в школу и устроит сцену, а сцены я не люблю, мне их дома хватает — когда они уже прекратятся? Чувствую, как подступают слезы, и гоню их прочь, вспоминая, как однажды встретил Алана Титчмарша в Тонг Гарден Центр.

Раздается звонок, и все собирают вещи. Лотти смотрит на меня и качает головой.

— Не волнуйся, — успокаивает она, беря свой рюкзак. — Я организую петицию.

— Хорошо, — отвечаю я. — Я подпишу.

Мама ждет снаружи. У нее опять эта искусственная улыбка. Мама даже не спрашивает, как прошел день, ведь сама была на том собрании и не надо большого ума, чтобы догадаться. Мама просто чуть сжимает мои плечи, а я изо всех сил стараюсь не расплакаться. До самого дома держусь, но стоит переступить порог, слезы льются потоком.

— Иди сюда, — распахивает объятия мама.

Утыкаюсь лицом в ее зеленый кардиган — он мягкий и впитывает мои слезы, точно огромная губка.

— Прости, — говорит мама, но не уточняет за что. За развод, за то, что я не такой, как все, за то, что она купила мне песенник Джорджа Формби, или просто за то, что на собрании меня подняли на смех. Может, за все сразу. Вот бы никогда не возвращаться в школу — ни в какую. Но придется. В понедельник первое заседание дурацкого клуба.

— Со следующей недели нам придется каждый день приходить пораньше, дополнительные занятия к контрольным, — тараторю я, когда наконец получается успокоиться.

— Кто сказал? — спрашивает мама, отстранившись.

— Миссис Керриган. В сумке письмо. Они устраивают клуб, но на деле просто лишние занятия.

— Ты не обязан туда ходить.

— Она сказала, что обязан.

— Нет. Я напишу письмо миссис Рэтклифф. Ни к чему тебе еще больше стресса, чем уже есть.

Вся моя жизнь превратилась в череду сцен, а мне бы просто прокрасться мимо на цыпочках, чтобы никто не обращал внимания.

— Лотти собирается организовать петицию, — сообщаю я.

— Молодец, — улыбается мама. Она обожает Лотти.

Мама всегда повторяет, что один настоящий друг лучше миллиона фальшивых. Наверное, она права, только когда на собрании над тобой смеются абсолютно все, кроме одного человека, это уже так не чувствуется.

— Я пойду к себе в комнату, — говорю я.

Мама явно разочарована. Может, хотела предложить поделать вместе что-то веселое?

— Ладно, — отвечает она. — А я тогда займусь письмом.

Позже домой приходит папа. Я все еще у себя, но слышу из коридора мамин голос. Слов не разобрать, но и неважно. Еще чуть-чуть, и в ответ ей раздастся сердитый папин голос, и они опять начнут ругаться на тему «я знаю, что для него лучше».

Обычно я бы стал играть на укулеле, но сейчас не хочется, поэтому беру книгу Алана Титчмарша «Как выращивать розы». Я теперь много знаю о садоводстве. Существуй игра о розах, я бы в ней блистал, и, если бы можно было обсуждать с другими ребятами лучшие сорта — тоже, но это все мечты. Когда я встретил Алана Титчмарша, мне хотелось всласть поговорить с ним о розах, но за нами была еще большая очередь, и леди из садоводческого центра предупредила — подходишь, получаешь автограф на книге, фотографируешься с автором и идешь дальше. Такая жалость. Судя по тому, как Алан мне улыбнулся, ему бы тоже понравилась наша беседа.

Изо всех сил стараюсь вчитаться в раздел о плетистых розах, но ссора внизу уж слишком разошлась. Решаю спуститься, иногда это единственный способ вынудить родителей замолчать.

— Ты не слышал их, Мартин, ты не видел его лицо… — говорит мама, когда я захожу на кухню, осекается, и оба смотрят на меня.

— Привет, — здоровается папа. Вроде хочет сказать что-то еще, но закрывает рот.

— Чай скоро будет готов, — вступает мама. — На ужин овощное рагу с тофу.

Я не говорю ей, что никто больше в классе не ест овощное рагу с тофу с чаем. Просто киваю и улыбаюсь, как она и ждет, а сам тихо мечтаю вместо этого попить чаю с Аланом Титчмаршем. Плевать, что ест он, лишь бы мы говорили о розах.

На следующее утро я просыпаюсь, как раз когда папа отправляется покататься на велосипеде. Стою у окна спальни и смотрю ему вслед.

Когда я был совсем маленьким, у папы на велосипеде сзади была специальная корзина, куда меня сажали. Мама говорит, я обожал там ездить; иногда она сама бегала за нами послушать, как я заливаюсь смехом. Позже, когда я перестал помещаться в корзине, папа купил мне собственный велосипед, но я постоянно с него падал. Отец думал, у меня диспраксия[5], даже тест провел, но нет, мне просто не нравилось самому крутить педали, я дурачился, и он сдался. Поначалу уезжал покататься сам по воскресеньям, пока мы с мамой готовили. Затем к воскресеньям добавились субботы. А теперь его поездки становились все дольше и дольше.

Обычно в субботу утром у меня урок по укулеле, но сегодня мой учитель Джулиан взял отгул: у него дочь замуж выходит. Джулиан наказал мне позаниматься вдвойне, но настроения совершенно не было. После вчерашнего собрания укулеле по-прежнему лежала в футляре, и я знал: если расстегну его, оттуда заодно выльется весь обидный смех, поэтому даже близко к инструменту не подступался.

Захожу на кухню; мама поднимает голову от газеты и вновь нацепляет на лицо «счастливую» улыбку.

— Доброе утро, милый. Хочешь «Миллет Бран»?

«Миллет Бран» — это органические хлопья, о которых никто больше в школе даже не слышал, но мне хлопья не разрешают, ведь в них куча сахара и всякой химии. Открываю рот сказать «хорошо», но звук не выходит, а на глаза снова наворачиваются слезы.

— Вот что, — говорит мама, быстро складывая газету и вставая, — пойдем-ка куда-нибудь позавтракаем. Такой чудесный день, будет неплохо сперва немного прогуляться. Я тоже не очень голодная.

Я киваю. Не помню, когда мы в последний раз выбирались куда-то на завтрак, разве что на праздники, но все лучше, чем сидеть здесь и грустить. Даже сидеть и грустить в другом месте.

— Ну тогда бегом переодеваться, — велит мама. — Если только не собираешься идти в пижаме.

Смотрю на свою пижаму. Она вся в звездах, хотя на десятый день рождения я попросил маму больше не покупать ничего со звездами и ракетами. Она хотела добыть мне пижаму с пчелами, но на мой возраст такие уже не шьют. А все пижамы с цветами оказались розовыми, и пусть мама заверила, что розовый — необязательно девчачий, я отказался. Вдруг посреди ночи случится пожар или какой-нибудь террорист взорвет бомбу на нашей улице и придется выбегать в чем есть, а зеваки, конечно, станут снимать все на телефоны, я попаду в новости в розовой пижаме, и тогда мне до конца школы жизни не будет.

Иду наверх, натягиваю джинсы неправильного бренда и футболку — тоже, скорее всего, неправильную. Я с одеждой не в ладах. Всегда выгляжу неправильно, что бы ни нацепил.

Спускаюсь, а мама уже собралась и стоит у задней двери.

— Мы далеко? — спрашиваю, глядя на ее походные ботинки.

— Не знаю, — отвечает она. — Просто обула на всякий случай. А тебе и в кроссовках сойдет.

Мама открывает заднюю дверь, и в дом врывается запах улицы.

Я натягиваю кроссовки (тоже не того бренда), не развязывая шнурки, что обычно раздражает маму, но она либо не замечает, либо, если и заметила, решает ничего не говорить.

Первое, что я вижу, когда выхожу на улицу, — это табличка «Продается».

Она торчит там уже несколько месяцев и вечно о себе напоминает.

Когда ее только поставили, другие родители и дети в школе спросили, куда мы переезжаем. Даже миссис Керриган заметила табличку, потому что проезжала мимо нашего дома по дороге в школу, и спросила, не собрался ли я «на новые пастбища». Мне пришлось сказать ей, что мои мама и папа расстались, и я начал плакать, и все это увидели, так что случилась еще одна большая сцена. Хорошо, что дом посмотрели всего три человека: один перекати-поле (я действительно не знаю, что это значит, но мне очень хотелось бы стать таким же, потому что у меня хорошо получается мечтать), одному наше жилье не понравилось, а другому понравилось, но продажа дома провалилась, поэтому я продолжаю надеяться, что если никто никогда его не купит, маме и папе, возможно, придется снова отыскать свои счастливые голоса и настоящие улыбки и не разводиться.

Яркие лучи падают мне на лицо, когда я подхожу к воротам. Мое лицо не совсем подходит для солнца, потому что моя кожа бледная, у меня есть веснушки и, как и мама, я очень легко обгораю.

— Все обойдется, — говорит мама, вероятно поняв, что я собираюсь попросить намазать меня солнцезащитным кремом.

— А если я обгорю?

— Не обгоришь. Сейчас только девять, и мы постараемся держаться в тени.

Она одаривает меня своей обнадеживающей улыбкой, но это не слишком помогает. Папа утверждает, что я чересчур много волнуюсь. Легко говорить, ему не нужно ходить в школу, у него не рыжие волосы или кожа, которая легко сгорает, а его родители, бабушка и дедушка, все еще вместе, хотя уже вышли на пенсию, перебрались в Девон, и мы почти никогда их не видим. Должно быть, легко не волноваться, когда тебе не о чем беспокоиться. Я думаю, единственное, что беспокоит папу, — это то, что я ненормальный. Ну и зря, я сам достаточно переживаю по этому поводу, не надо ко мне присоединяться.

Идем по дороге, ведущей в парк. Как хорош этот кусочек Галифакса! Ранней весной вдоль широкой тропы растут нарциссы. Сейчас они засохли и их скосили, но мне нравится знать, что луковицы все еще там, внизу, и в следующем году цветы вернутся.

У нас в саду тоже много луковиц. Осенью, когда я пошел в школу, мы целую кучу посадили. Мама проделывала дырочки лопаткой, а я вставлял луковицы. Следующей весной мама помогала мне считать, сколько же проросло, а когда папа приходил с работы, я выбегал и рассказывал ему, как там много нарциссов и тюльпанов. Он казался взволнованным, я это хорошо помню. А вот чего не могу вспомнить — когда перестал считать нарциссы.

— Что станет с луковицами в саду, когда вы продадите дом? — спрашиваю маму.

Она отвечает не сразу, хотя точно меня услышала. Значит, старательно продумывает ответ.

— Ну, мы оставим их новым хозяевам, пусть радуются, — наконец говорит мама.

— Но цветы же наши. Я сам их посадил. Разве нельзя выкопать и забрать луковицы с собой?

— Нет, милый, не выйдет.

— Почему? Я могу снова посадить их в новом саду. — И только сейчас до меня доходит, что будет два новых сада, порознь. — Поделю поровну между тобой и папой. Все по-честному, не придется из-за них судиться.

Мама закусывает губу и отводит глаза. Ей не нравится говорить, что станет после развода, но мне нужно прояснить важные вопросы.

— Просто я не уверена, будут ли у нас обоих сады, — наконец тихо отвечает она, по-прежнему глядя в сторону.

— Но у нас всегда был сад.

— Знаю, милый. Однако теперь все будет иначе. У нас у каждого останется только половина денег, и не факт, что мы сможем позволить себе дома с садами.

Смотрю на нее, не веря собственным ушам.

— А где мне тогда растить цветы?

— Может, купим какие-нибудь контейнеры для патио или оконные ящики. На Хебден-Бридж много домов без садов, но людям все равно удается выращивать там зелень.

Она говорит это веселым голосом, которым взрослые обращаются к детям, когда пытаются притвориться, будто все не так плохо, как кажется. Но все действительно плохо, если у нас для сада будет только контейнер. Интересно, если я напишу Алану Титчмаршу в его передачу, смогут ли он и его команда каким-то образом превратить наши контейнеры в настоящий сад… Но нет, даже мой любимец не настолько умен. Кроме того, все герои передачи обычно болеют, находятся в инвалидных колясках или с ними случилось что-то ужасное.

И хотя то, что мама и папа разводятся и вынуждают меня оставить все мои растения и луковицы, очень плохо, вряд ли по меркам продюсеров передачи это можно расценить как достаточно трагичный случай.

Я смотрю на маму. Собираюсь сказать, что это несправедливо, но вижу слезы у нее в уголках глаз, явно не от ветра или холода, поэтому ничего не говорю, и мы какое-то время идем молча.

— Миссис Рэтклифф ответила мне насчет клуба на следующей неделе, — говорит мама, когда мы добираемся до парка.

— А.

— Мы встретимся с ней перед занятиями в понедельник.

— Но тогда я как раз должен сидеть в клубе.

— Знаю. Я сказала ей, что тебя там не будет, поэтому она попросила нас прийти до школы, чтобы мы все объяснили.

— Но я не хочу ничего объяснять. Ты не можешь сходить сама?

— Нет, иначе тебе придется пойти в клуб.

— Я мог бы просто посидеть возле ее кабинета и почитать.

— Она сказала, что хочет видеть нас обоих, Финн, так что мы идем вместе.

— Будет сцена?

— Нет, милый, — говорит мама. — Но я собираюсь сказать ей, что нам не нравится, как школа давит на тебя из-за контрольных.

Когда она говорит «нам», не очень ясно, кого мама имеет в виду, ведь вряд ли папу вообще беспокоит этот вопрос. Иногда кажется, она забывает, что они разводятся и что он, похоже, не согласен ни с чем, что мама говорит или делает.

— А если меня накажут за отказ пойти в клуб?

— Не накажут.

— Но они на меня разозлятся. Я буду единственным, кто не придет.

— Вроде ты сказал, что Лотти организует петицию?

— Так и есть, но никто, кроме меня, ее не подпишет, и Лотти, вероятно, все равно придется ходить в клуб, потому что тогда ее мама ради разнообразия сумеет вовремя попадать на работу.

Мама слегка улыбается. Рэйчел — ее подруга, и мама знает, насколько та занята.

— Что ж, это не мешает нам занять определенную позицию. Я всегда говорю тебе: меня не волнует, что делают все остальные, меня волнует только то, что лучше для тебя.

Взрослые так выражаются, когда хотят, чтобы вы перестали с ними спорить. Мама это говорит, папа говорит, миссис Рэтклифф, вероятно, это скажет, но дело в том, что они не могут все быть правы, потому что у каждого свое мнение, что же лучше для меня.

Идем дальше по парку. На детской площадке сидят малыши, и я вижу, как мама смотрит на меня краем глаза, и почти слышу, как она раздумывает, предложить ли мне туда зайти, но верно понимает ситуацию и ничего не говорит. Сейчас я уже большой для детских площадок, да и все равно играть настроения нет. Я не хочу ничего, только впасть в спячку, как еж, пока все это не закончится, но даже этого не могу сделать, потому что сейчас май и для спячки не сезон.

Мы выходим из парка и направляемся в не самый приятный уголок Галифакса, где живут большинство других детей из моего класса.

— Смотри-ка, «Чайники и пирожные», звучит неплохо, — говорит мама, указывая на кафе в конце дороги. Я пожимаю плечами, потому что это легче, чем спорить с ней, да и все равно я немного проголодался.

Мы никогда не были в этом месте раньше, и оно не похоже на те кафе, куда мы обычно ходим. На столах потрепанные пластиковые скатерти, красные и коричневые бутылки соуса и множество пакетиков сахара, а за ближайшим к нам столиком в окне сидит седой мужчина — он ест бекон и яйца и читает одну из тех газет, которые мама так не любит.

Мама улыбается мне, хотя, подозреваю, тоже видит, что это не «наше» кафе. Она открывает дверь, и я иду за ней внутрь. Я сразу чувствую запах бекона и морщу нос, но мама не смотрит. Она идет прямо к прилавку и читает меню на стене позади него — буквы сплошь с завитушками, а по углам маленькие изображения чайников и пирожных. Подхожу к ней. Я совсем не голоден.

— Ты можешь взять тосты с фасолью, Финн, — весело говорит мама, — или яичницу на тостах.

Я качаю головой. Обычно взял бы или то, или другое, но я все еще чувствую запах бекона, и мне сейчас ничего не нравится. Дама за прилавком мне улыбается. На ней желто-серый фартук с овцами. Они не скучные и обычные, а толстые и веселые с забавными рожицами. Длинные волосы дамы заплетены в косы, но она намного старше мамы. Я никогда раньше не видел пожилых женщин с косами.

Мама все еще пристально смотрит в меню, как будто пытается взглядом заставить появиться в нем что-то еще. Позади нас встает еще одна дама. Она высокая, от нее пахнет дымом, и она тяжело вздыхает, как будто ей надоело ждать.

— Не могли бы вы приготовить завтрак из овощей? — спрашивает мама. — Я имею в виду, без бекона и колбасы.

— Конечно, можем, — отвечает дама в овечьем фартуке. — Хотите к нему жареный хлеб или тосты?

Мама смотрит на меня сверху вниз. Не думаю, что когда-либо ел жареный хлеб, поэтому не знаю, понравится ли он мне. Я также задаюсь вопросом, не потому ли у нас его никогда раньше не было, что мама такое не одобряет — тогда она и сейчас подобное блюдо не возьмет. Я переминаюсь с ноги на ногу, пытаясь определиться.

— Тост, пожалуйста, но без грибов, — говорю я. — Я не люблю грибы.

— Конечно, — говорит дама в овечьем фартуке, записывая заказ в свой блокнот. — Никакого бекона, колбасы или грибов. Чего-нить еще будете? Я могу приготовить тебе хашбраун, если хочешь.

Я не знаю, что такое хашбраун, но не хочу в этом признаваться.

— Я не люблю хашбраун, спасибо.

— Это просто картошка, Финн, — поясняет мама. Хотел бы я теперь переиграть, но получится слишком неловко.

— А что тебе еще нравится? — спрашивает дама в овечьем фартуке. Она говорит это доброжелательным голосом, а не противным.

— Мне нравится ваш овечий фартук, — признаюсь я, стараясь быть вежливым.

— Спасибо, — отзывается она, на секунду глянув на себя, — говорят, все овцы одинаковые, но на самом деле это не так. Люди просто плохо смотрят.

Я хочу рассказать ей о клонированной овце Долли, о которой читал в научном журнале, но женщина позади нас громко кашляет.

— Ладно, — говорит мама, — значит, один специальный завтрак, и мне то же самое, но с грибами, пожалуйста.

— Ладушки, а что насчет напитков? — спрашивает дама в овечьем фартуке.

Я снова смотрю в меню. Я не люблю чай или кофе, а все остальные напитки — газированные, продаются в банках, а мне такое нельзя.

Я пожимаю плечами и стискиваю кулаки. Не хочу больше принимать решения, потому что все время ошибаюсь.

— У вас есть апельсиновый сок? — спрашивает мама.

— Только газировка, милая.

— Тогда один чай и один стакан воды, пожалуйста, — говорит мама.

Наверное, ей бы хотелось уйти в другое место, но она не собирается в этом признаваться, потому что взрослые не любят говорить, что были неправы. Я поворачиваю голову и снова смотрю на дверь. И тут замечаю наклейку с рейтингом гигиены. Я обычно смотрю на них перед тем, как зайти, потому что не люблю есть там, где нет пяти звезд, но на этот раз забыл проверить. Я подхожу к двери, пока мама достает сумочку. У заведения всего три звезды. Три означает удовлетворительно, то есть прямо совсем нехорошо. Я оглядываюсь на даму в овечьем фартуке.

Может, это не ее вина, может, ее начальник плохо моет руки, но я теперь не могу здесь есть. Мама протягивает деньги за завтрак. Она собирается заплатить, но я не хочу тут есть, и теперь грядет еще одна большая сцена, и я сгораю от стыда еще до того, как все произойдет.

Я спешу к маме и дергаю ее. Она слишком занята разговорами с дамой в овечьем фартуке.

— Я не хочу здесь есть, — признаюсь как можно тише. Мама хмуро смотрит на меня. Я маню ее наклониться ближе, не хочу говорить громко, потому что знаю — это прозвучит грубо.

— У него всего три звезды, — шепчу я маме на ухо.

— У кого?

— У этого кафе всего три звезды за гигиену.

У мамы на лице какое-то странное выражение. Не знаю, злится она, грустит или все разом одновременно.

— Пожалуйста, Финн, не мог бы ты хоть раз это проигнорировать? — спрашивает мама.

Я качаю головой. Мама знает, я никогда не ем в заведении с тремя звездами. Папа считает это моей очередной странностью. Он засмеялся, когда я впервые выразил свою позицию, и сказал, что это же не мишленовские звезды, где речь идет о том, насколько хороша еда, а затем ему пришлось объяснять, что такое мишленовские звезды. А несколько дней спустя мы пошли в гараж за шинами, и они лежали в большой картонной коробке с надписью «Мишлен», и я совсем запутался.

— Но Финн, какая разница, ты же просто съешь только яйцо, тосты и бобы.

Я снова качаю головой. Вонючая дама позади нас цокает языком.

— Вы закругляетесь или нет? — спрашивает она.

Мама поворачивается к ней.

— Мы просто решаем, — отвечает она. Ее голос немного дрожит, и я дрожу вместе с ним.

Дама в овечьем фартуке смотрит так, будто ей нас жаль.

— Извините, — говорит мама.

— Ничего страшного, милый, — улыбается она мне. — Не торопись и дай мне знать, могу ли я чем-то помочь.

Вонючая дама стонет.

— Ради бога, а быстрее можно? Если он тупит, пропустите других вперед.

— Эй, ну так-то зачем, — упрекает дама в овечьем фартуке. Впервые улыбка исчезает с ее лица, а голос становится резким.

— А как по мне, повод есть, — возражает вонючая дама. — Мне нужно по делам, а этот избалованный негодник меня задерживает. В мое время дети ели то, что им давали, и еще спасибо говорили.

Я начинаю плакать. Ничего не могу с собой поделать. Слезы просто хлынули. Теперь все на меня смотрят, это очередная сцена, и я не хочу здесь находиться. Я хочу сбежать и никогда больше не видеть этих людей.

— Поглядите, что вы натворили, — говорит дама в овечьем фартуке вонючей. — Извинитесь перед ним.

— Я ни перед кем не извиняюсь, — отрезает вонючая.

Мама, похоже, тоже готова расплакаться. Я дергаю ее за руку.

— Идем, — говорю я. Мама кивает, беззвучно извиняется перед дамой в овечьем фартуке. Я подбегаю к двери, открываю ее, глядя полными слез глазами на наклейку с рейтингом гигиены, и недоумеваю, почему же так трудно быть собой.

До. 4. Каз

— Ну как, горды собой? — спрашиваю я Душнилу Лил. Понятия не имею, как ее на самом деле зовут, но давно ее так про себя окрестила. Приходит сюда каждые субботу и воскресенье, всегда с противным выражением лица и вечно воняет дымом. А еще она грубиянка; благодарности от нее не дождешься.

— Как я уже сказала, он был избалованным негодником.

Невольно ощетиниваюсь. Повидала я таких, как она, кто оскорблял Терри, даже не соображая, что несет. Ни разу не остановились спросить, могут ли чем-то помочь, даже когда ему было плохо.

— Не надо с ходу судить людей. Может, у него проблемы.

— Ой, да у них у всех сейчас проблемы. Проблемы с обучением, СДВГ[6], аллергия. Небольшая взбучка все бы исправила. Просто глупые мамаши их чересчур балуют.

— Или, может, тупые коровы вроде вас заставляют их плакать и выбегать из кафе.

Как только слова вырываются изо рта, я понимаю, что не должна была так говорить.

Нет, я не раскаиваюсь. Она заслужила каждое слово, и даже больше.

— Как вы меня только что назвали? — переспрашивает Душнила Лил.

— Тупой коровой. Заказывать что-то будете или нет?

— Я хочу поговорить с вашим менеджером.

— Ну, вам не повезло, потому что она не работает по выходным.

— И так вы разговариваете со всеми своими посетителями, когда ее нет рядом?

— Нет, только с теми, кто доводит детей до слез.

Входит молодой человек и зависает у стойки.

— Да, милый, что вам? — спрашиваю я. Он смотрит на Душнилу Лил, прикидывая, не лезет ли без очереди.

— Ничего страшного, она уже уходит, — говорю я.

Душнила Лил хмуро смотрит на меня.

— Я свяжусь с вашим менеджером, — грозит она. — Не думайте, что это сойдет вам с рук.

— Хорошо, — отзываюсь я, — только, пожалуйста, не заставляйте больше других клиентов плакать и убегать.

Я все еще на нервах, когда на дневную смену приезжает Дэнни.

— Что с тобой? — спрашивает он, заметив, как я грохаю кастрюлей об плиту.

— Чертова Душнила Лил. Пришла сюда сегодня утром и набросилась на маленького мальчика, что стоял перед ней. До слез его довела.

— Зачем? — спрашивает Дэнни, надевая фартук.

— Он не знал, чего хотел. Просто стеснялся, но Душнила Лил обозвала его избалованным негодником. Бедняга убежал в слезах.

— Охреневшая корова, — замечает Дэнни.

— Это я ей и сказала.

— Серьезно?

— Ладно, я ее тупой коровой назвала.

Дэнни с улыбкой берется за сковороду.

— Боже, Каз, жаль, я раньше не пришел. Держу пари, она вышла из себя.

— Сказала, что собирается пожаловаться моему менеджеру, чтобы я не думала, будто мне это с рук сойдет.

— Но ведь не станет, а?

— Не-а. А даже если и станет, именно она расстроила одного из наших клиентов. Это она неправа, а не я.

Дэнни пожимает плечами и кривится: да как сказать. Впрочем, плевать, если Бриджит устроит мне выговор. Стоило поставить Душнилу Лил на место. Никто не должен так разговаривать с детьми. Я до сих пор не могу перестать думать о маленьком рыжеволосом пареньке. Он был похож на кролика в свете фар. Я так много раз видела это выражение на лице Терри. Когда для него все становится чересчур, а еще люди смотрят, и он не знает, что сказать или сделать.

И теперь брату придется снова попытаться контактировать с людьми.

Конечно, он не сможет. Терри объяснил это во время собеседования. Но брат прав. Тот парень просто не слушал.

Наверное, ему дают премию за каждого человека, которого он признает годным к работе.

Я выбиваю кофейный фильтр в мусорное ведро. Дэнни отворачивается от плиты, на которой начал что-то жарить, и смотрит на меня.

— Не расстраивайся из-за нее.

— Дело не только в ней. Нашему Терри пришло письмо, ему прекращают выплаты и велят найти работу.

— Но он же не может работать? Ты же вроде говорила, твой брат физически неспособен?

— Ага. Только они и знать ничего не желают. Думают, он попрошайка. Ленивый бездельник, которому зад поднять неохота.

— И что делать будешь?

— В понедельник поведу его в центр занятости, попробуем разобраться.

— О, а можно пойти посмотреть? — улыбается Дэнни. — Чую, будет Душнила Лил, раунд два.

— Наверное, стоит билеты продавать, — отзываюсь я. — Заработаем больше, чем я тут получаю.

Подхожу обратно к стойке, и тут входит Джоан. Еще одна постоялица, которой я всегда рада. Она в пальто, несмотря на жару. Не припомню, чтобы Джоан хоть раз без него приходила.

— Привет, милая, — окликаю я, — как жизнь?

— Ой, знаешь, — говорит она, — не жалуюсь. — Морщинки вокруг ее рта выгибаются вверх, образуя улыбку. Щеки Джоан кажутся еще более впалыми, чем обычно. Губы сухие и потрескавшиеся.

— Присаживайся, я принесу тебе как обычно.

Смотрю, как она нетвердой походкой идет к ближайшему столу и опускается на стул. Всегда так; тем, кто не жалуется, как раз есть на что. Я поворачиваюсь к Дэнни.

— Не сообразишь что-нибудь скоренько для Джоан? В ней едва душа держится.

Дэнни бросает взгляд в сторону посетительницы и кивает. Через несколько минут я подаю ей чашку крепкого чая и завтрак дня.

— Что это? — спрашивает она, глядя на тарелку. Явно беспокоится, что не может за это заплатить.

— Комплимент от шеф-повара. Завалялось тут случайно. Парень сделал заказ, но не дождался и убежал. Придержали для тебя.

Джоан сжимает мою руку.

— Спасибо, милая, — говорит она. Я ей подмигиваю. На каждую Душнилу Лил в этом мире найдется своя Джоан. Вот о чем я должна постоянно себе напоминать.

В конце дня Дэнни уходит домой, я мою пол, и тут брякает колокольчик. Оборачиваюсь сказать, что мы закрыты, и вижу Бриджит. Судя по выражению ее лица, меня ждет взбучка. Но я не могу понять, как она уже узнала о том, что произошло.

Она достает мобильник из сумочки, нажимает пару кнопок и показывает мне.

— Вы это видели? — практически выплевывает Бриджит. Из-за ее большого черного боба создается впечатление, что у нее на голове свернулась калачиком пантера, а теперь она хмуро смотрит на меня и собирается наброситься.

Отставляю швабру, шагаю вперед и прищуриваюсь.

Непросто разобрать мелкий текст без очков для чтения, но я вижу название нашего кафе, одну звездочку и текст: «Грубая официантка меня обругала». Я даже не подумала, что Душнила Лил нажалуется в интернете. Вот какая я старая и как отстала от жизни.

— Теперь вижу. Что это?

— Отзыв на «Трип эдвайзер».

— Никогда о таком не слышала.

Бриджит приподнимает бровь, глядя на меня.

— Не играйте со мной в глупые игры.

— У меня нет интернета.

— Но телефон-то есть?

— Да, с кнопками, чтобы звонить кому нужно.

Она хмурится, как будто не понимает, что такие люди, как я, все еще существуют.

— Ну, неважно, знаете ли вы, что это такое, или нет. Дело в том, что благодаря вам мы получили одну звезду на «Трип эдвайзер» и, вероятно, к лету прогорим.

— Не глупите. Никто из наших клиентов не обратит внимания на эту чушь.

— То есть вы не называли ее тупой коровой?

— Называла. Честно говоря, она и похуже заслужила. Подозреваю, она не упомянула, как довела до слез маленького мальчика?

Бриджит по-прежнему хмурится.

— Точно не написала, — киваю я. — Она ему нагрубила. Обозвала избалованным наглецом на глазах его мамы. Я велела ей извиниться, но она отказалась.

— Он что, носился тут или как-то ее беспокоил?

— Нет. Просто долго делал заказ и немного разволновался. Это она на него сорвалась.

— Меня не волнует, что она сказала, вы не должны были так с ней разговаривать. Вы нарушили мое золотое правило вести себя с клиентами вежливо и заплатите за это.

Она собирается меня оштрафовать. Так и знала. Хозяйка вытягивается во весь рост.

— Я вас увольняю.

— Вы — что?

— Вы меня слышали. Вы уволены.

Я смотрю на нее, не веря своим ушам.

— Это просто смешно. Вы слишком остро реагируете.

— Нет, — говорит она, тыча в меня пальцем. — Я построила этот бизнес с нуля, и будь я проклята, если буду стоять в стороне и позволю вам все испортить. Соберите свои вещи и уходите.

Я качаю головой. Внутри все трясется, но я не желаю подавать вида. Я поворачиваюсь к хозяйке спиной, подхожу к стойке, снимаю фартук и кладу его в сумку. Немного вожусь, наконец собираюсь с духом и поворачиваюсь к Бриджит лицом.

— Когда мне заплатят? — спрашиваю я.

— За эту неделю вы не получите ни пенни. Хоть представляете, во что этот отзыв обойдется моему бизнесу?

— Вы не можете так поступить.

— Могу. Вам еще повезло, что я в суд не подам за упущенную выгоду.

Я беру сумку и вручаю швабру хозяйке.

— Засуньте ее туда, где не светит солнце. И к вашему сведению, это не бизнес, это дерьмовая забегаловка, только вы так глубоко застряли в своей заднице, что не в состоянии этого увидеть.

Я выхожу из кафе, не оглядываясь и не доставляя ей удовольствия видеть, насколько мне больно. Глупая гребаная корова. Она и Душнила Лил заслуживают друг друга. Вот Дэнни мне жаль, ему придется работать с Бриджит, пока та не найдет замену.

Я закусываю нижнюю губу, когда думаю о Джоан. Дэнни не сможет бесплатно подкармливать бедняжку под ястребиным взором Бриджит. Я качаю головой, все еще пытаясь осознать, что осталась без работы. Придется найти новую, и срочно, поскольку Терри больше не платят льготы.

Дерьмо. Какой кошмар. Надо было держать свой большой рот на замке. Не то чтобы я в первый раз навлекла на себя неприятности. Но, опять же, всяким Душнилам не должно сходить с рук подобное. Бедный малыш. Интересно, что он сейчас делает. Отвела ли его мама куда-нибудь еще или они просто пошли домой и позавтракали сами?

Я вспоминаю все те разы, когда у Терри бывали срывы на публике. Когда люди смотрели на меня так, будто это моя вина.

Может, иногда они считали, что он мой ребенок, а не младший брат. Такое часто случалось. Они, конечно, никогда не задумывались, как тяжело заботиться о таких людях. Особенно когда о тебе самом никто никогда не заботился.

Я так погружена в свои мысли, что почти прохожу мимо дома. Или, может, это потому, что я не хочу идти туда и говорить Терри, как потеряла работу. Я немного стою на углу, пытаясь придумать, что же сказать. Я не хочу лгать брату, но не хочу и слишком его беспокоить. Он и так уже волнуется из-за собеседования в понедельник.

Я стучу в дверь и прохожу в квартиру. Слышу шум, но это не телевизор. Звуки идут из кухни.

— Терри, это я, — кричу, прежде чем толкнуть кухонную дверь. Брат лежит на полу в моих прихватках и со скалкой в одной руке.

— Крысы, — поясняет он, глядя на меня. — Мэттью говорит, они вернулись. Притаились за плитой. Я их слышу и жду, когда они выйдут.

Я медленно киваю, считая про себя до десяти.

— Хорошо, — говорю я. — Давай я сама с ними разберусь?

— Еще они в водопроводе, — продолжает он, вставая с пола. — Я слышу их повсюду. Я заблокировал трубу бумагой, чтобы они не могли выбраться.

— Верно, — отвечаю я. — Я знаю, что ты хотел помочь, но теперь дай мне разобраться с ними, хорошо?

Он пожимает плечами.

— Мэттью говорит, что в центре занятости тоже будут крысы.

— Откуда им там взяться? Правительство бы не допустило.

— Правительство прекрасно о них знает. Мэттью говорит, оно их туда и подослало.

Вздыхаю. И это реакция на то, что нужно просто подписать одну бумагу. Одному Господу известно, как поведет себя брат, если его вынудят пойти на работу. Обнимаю его за плечи.

— Я пойду туда с тобой, не о чем волноваться.

— Ты пойдешь, чтобы убить крыс?

Снова вздыхаю.

— Мне тоже придется записаться, Терри. Я сегодня потеряла работу.

Брат хмурится.

— Это из-за крыс? Мэттью говорит, они и в кафе. Поэтому вам не присваивают хороший рейтинг по гигиене.

— Нет, я же рассказывала. Просто Бриджит слишком жадная, не желает покупать большой холодильник и сваливает все в одну кучу.

Терри качает головой.

— Нет, крысы там тоже есть. Инспектор их явно видел.

Спорить с ним в таком состоянии бесполезно.

— Что ж, я там больше не работаю, так что не стоит волноваться из-за крыс. Поставь нам чайник, милый, хорошо?

Иду в ванную, чтобы разобраться с туалетом. Брат засунул туда целых два рулона бумаги. И кухонное полотенце.

Достаю из шкафа ведро, ставлю его рядом с унитазом и начинаю все собирать.

Будет только хуже. Я знаю, это лишь начало. Всегда становится намного хуже, прежде чем мы наконец сможем помочь Терри. В понедельник я позвоню в больницу, но уже знаю, что они скажут. Это не срочно. Многим помощь нужна больше. И у них нет ни денег, ни персонала. Это не их вина. Просто так оно и есть.

Я встаю и мою руки. Мне нужно заскочить в магазин на углу и купить еще бумаги. И спрятать ее, иначе брат провернет то же самое.

Возвращаюсь на кухню. Терри вывалил содержимое моей сумки в кухонную раковину и чистит все щеткой для ногтей.

— Из-за крыс, — говорит он, глядя на меня. — Мэттью сказал, что они залезли к тебе в сумку в кафе.

После. 3. Финн

Первое, что я замечаю, когда дама с овечьим фартуком приходит, — на ней нет фартука. Чувствую легкое разочарование. Это как если бы Алан Титчмарш пришел на чай без садовых перчаток. Хотя вряд ли можно выпить чашку чая в садовых перчатках, но мне нравится думать, что он попробовал бы.

Дама секунду стоит и смотрит на меня. Ее косы снова выглядят поникшими, как в ту ночь, и мне кажется, она вот-вот заплачет.

Папа приглашает ее в дом, и гостья входит.

— Привет, Финн, — здоровается дама.

Она шагает вперед и обнимает меня. Как только я чувствую ее объятия, то начинаю плакать. У меня даже нет времени остановить слезы, пока те не полились из глаз. Как будто дама нажала невидимую кнопку. Слезы текут, я не знаю, как их остановить, и чем больше плачу, тем сильнее она меня обнимает, и чем больше она меня обнимает, тем больше я плачу. Дама тоже плачет, не так горько, как я, но все же довольно сильно для взрослого. Думаю, если в ближайшее время не остановимся, то наплачем в холле большую лужу. Прямо как в той истории о Винни-Пухе, где лил дождь, Пятачок не мог выбраться, и Пуху и Кристоферу Робину пришлось его спасать.

Мама читала «Винни-Пуха» на разные голоса. У нее отлично получалось, особенно за ослика Иа. А вот папа взялся один раз почитать, когда мамы не было дома, и было впечатление, что я смотрю фильм без звука. Тогда я действительно заснул.

Наконец дама в овечьем фартуке ослабляет хватку и слегка отстраняется. Смотрю на нее сквозь слезы.

— Часто о тебе вспоминала, — признается она. — Спасибо, что позвал на чай.

Киваю, до сих пор борясь с рыданиями, и вытираю глаза рукой. Папа возвращается из кухни с парой салфеток, дает одну мне, другую гостье. У него тоже глаза красные.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить, Карен? Чай, кофе, что-то покрепче?

— Чай, пожалуйста, — отвечает она. — И прошу, зовите меня Каз, как все.

— Конечно, — соглашается папа. — Финн, проводишь Каз в гостиную, пока я занимаюсь напитками?

Гостья наконец меня отпускает.

— А мне вас тоже Каз называть? — уточняю я, ведя ее в комнату. — А то до сих пор я вас звал дамой в овечьем фартуке.

Она смеется, но, как по мне, это лучше, чем плач. Каз смеется не надо мной, как ребята из школы. Ее смех добрый. Мы вместе садимся на диван.

— Да зови как хочешь, милый. Дама в овечьем фартуке — еще ничего. Меня и похуже называли.

— Меня тоже. В школе.

— Моего младшего брата тоже в школе дразнили, — морщится она. — Дети бывают жестокими.

— А как его звали?

— О, вонючкой, палочником — он был тощим, да чего только не придумывали.

— Меня дразнят чудиком и фриком. Остальные прозвища повторять не хочу, они неприличные.

— Старайся не обращать внимания, — с улыбкой советует Каз.

Киваю, вспоминая, сколько раз мама повторяла мне подобное.

— Моя подруга Лотти говорит, они все жалкие лузеры.

— Она права, — соглашается Каз. — Лотти — твоя лучшая подруга?

— Да. Вообще-то, она моя единственная подруга, но это неважно. Мама говорит, один хороший друг стоит миллиона фальшивых.

Каз смотрит на свои руки. Некоторое время мы сидим в тишине.

— Простите, — говорю я.

Она, слегка нахмурившись, быстро поднимает глаза.

— За что?

— Что убежал из вашего кафе, — отвечаю я. — Я не из-за вас. Вы были очень милы со мной; все потому, что у кафе только третий уровень гигиены.

Каз смотрит на меня.

— Поэтому ты расстроился?

— Да. Потому что три — это удовлетворительно, а папа не разрешал мне ходить в школу с таким низким рейтингом. Моя школа хорошая, у нее четвертый гигиенический уровень, но в ней все равно есть злые дети, и директор считает меня странным, поэтому мне нравится есть только в местах, где гигиена на пятерку. Похоже, они очень хорошие.

— Что ж, а ты смышленый парень — так все разложить. По крайней мере, буду знать, что тебя испугал не мой овечий фартук.

— Нет, мне он нравится. У вас есть другие вещи с овцами или только фартук?

Она на мгновение задумывается.

— Раньше было еще кухонное полотенце, но не могу припомнить, что с ним стало. Наш Терри подарил мне его на Рождество, а фартук на день рождения.

— Наш Терри — это ваш сын? — спрашиваю я.

— Нет, брат, — улыбается Каз. — Это его дразнили в школе.

— Ему тоже нравятся овцы? — спрашиваю я, а папа входит в комнату с подносом.

— Не особо. Он любит ТВ-шоу восьмидесятых. Ты о таких и не слыхал. А ты сам, Финн? Что ты любишь?

— Цветы, — отвечаю я, — и Алана Титчмарша.

Каз слегка удивлена, но не смеется.

— Нравится садоводство, да? Помню, маленькой я работала на участке.

— Ну вот, Финн, — говорит папа, ставя поднос и вручая Каз ее кружку, а мне — стакан апельсинового сока, — может, Каз даст тебе какие-то полезные советы.

— Ох, не знаю, — отвечает она. — Давненько это было. Годами ничего не выращивала.

— У вас больше нет участка? — спрашиваю я.

— Нет. Мамаше пришлось его продать.

— Как я слышал, работа на участке отнимает много сил, — вставляет папа, садясь в кресло напротив.

Каз смотрит на руки.

— А у вас есть сад? — интересуюсь я.

— Нет, милый, и никогда не было, — качает она головой.

Мне за нее обидно. Вспоминаю, как разволновался, когда мама предупредила, что после их с папой развода я могу остаться без сада.

— Где вы живете, Каз? — спрашивает отец.

— В центре, — отвечает она.

— С садами там не развернуться, — замечает папа.

Каз держит свою кружку и молчит.

— Я думал сделать к чаю макароны с сыром, — говорит папа. — Вас это устроит, Каз? Говорите смело, если вы веган или кто-то еще.

Каз улыбается.

— Я ем то, что передо мной поставили.

— Отлично, — говорит папа. — Тогда все просто. Хотя готовлю я не очень хорошо, так что вы можете пожалеть о своем согласии.

Я не люблю, когда он так говорит о маме. А папа говорит о маме, хотя не называет ее имени, ведь из-за нее он и готовит не очень хорошо. Мама так здорово управлялась на кухне, что ему никогда не приходилось что-либо делать. Мы все молчим. Каз пьет чай.

Я делаю глоток апельсинового сока.

— Вот что я тебе скажу, Финн, — говорит папа. — Почему бы тебе не отвести Каз к себе в комнату, пока я готовлю? Сможешь ей кучу всего показать.

Я не понимаю, какую кучу он имеет в виду, но полагаю, что смогу показать гостье некоторые из моих садоводческих книг Алана Титчмарша и, возможно, поговорить о розах или участках. Я встаю. Каз допивает чай и тоже поднимается.

— Хорошо, — говорит она. — Давай посмотрим.

Толкаю дверь своей спальни. Я не привык водить сюда незнакомцев. Кажется, кроме мамы и папы, здесь бывала только Лотти.

Я не уверен, понравится ли гостье комната, потому что та — отражение меня, а я знаю, что я странный, поэтому, наверное, моя спальня тоже странная.

Каз входит и первым делом смотрит вверх, на пчелу под потолком.

— Забавная штуковина.

— Мне она не особо нравится, — кривлюсь я. — Только папе не говорите, а то он ее покупал.

— А почему тебе не нравится?

— Потому что синих пчел не бывает. И мама бы не одобрила.

Каз кивает.

— Тебе нравятся пчелы?

— Ага. Всегда их любил, еще с самого детства.

— Сколько тебе лет, Финн?

— Десять. В августе будет одиннадцать.

— Значит, в сентябре ты уже пойдешь во взрослую школу?

— Да.

— Чего-то ты не слишком рад.

— Я не хочу туда. Это папина затея. Модная школа неподалеку от Илкли. Буду учиться музыке.

— Ого. У тебя, должно быть, талант. На чем играешь?

— На укулеле и пианино. Но я сейчас не играю. С тех пор, как… ну, знаете.

Отхожу в другой конец комнаты, чтобы Каз не видела, как я сдерживаю слезы.

— Почему ты не хочешь в новую школу? — спрашивает она, садясь на мою кровать.

— Она большая, значит, еще больше детей станет меня дразнить. Я со школами не лажу. Ну, с нормальными. А вот мама однажды сделала мне школу в палатке. Когда…

У меня срывается голос. Похоже, я до сих пор не могу говорить о том, что произошло. Набираю побольше воздуха и пробую еще раз.

— Ее школа была потрясающей. Мы вдохновлялись природой, и я рисовал все, что найду. Картинки получались не очень, но никто не ругался. Вот бы всегда так было.

Снова замолкаю и стараюсь не расплакаться.

— Что говорит твой папа? — чуть погодя спрашивает Каз. — О том, что ты не хочешь в эту школу?

— Говорит, все будет не так плохо, как мне кажется. Только он и про начальную так рассказывал, а она оказалась ужасной.

— Папы иногда такую чушь несут, — кривится Каз.

— Твой папа тоже нес?

— Ага, всякий раз, как открывал рот.

У меня вырывается смешок. Оказывается, пустить Каз в комнату — это не так уж плохо. Показываю ей всякую всячину, фотографии, грамоты по музыке. Затем доходим до моих книг по садоводству.

— Ого, какая у тебя подборка, — замечает Каз. — Ежели ты все их прочел, то можешь считаться экспертом.

— Хочу стать садоводом, когда вырасту. Вот еще почему мне не нравится школа. Все, что нужно знать, есть в этих книгах. А вот какой мне прок, если я буду разбираться в драккарах викингов?

— Вообще не знаю, кому это надо. У нас в Галифаксе викингов не то чтобы много.

Снова смеюсь и беру с полки книгу.

— Я однажды видел Алана Титчмарша. Он приходил в Тонг Гарден Центр. Подписал мне книгу о плетистых розах. — Показываю ей автограф.

— Обалденно. На экране этот парень тоже хорош, — замечает Каз. — Хотя он же из Йоркшира. А все самые лучшие люди оттудова.

— Я не оттуда. Я родился в Манчестере, папа с мамой в Чешире, а сюда мы все переехали, когда мне был год.

— Значит, ты почтил Йоркшир своим приездом, — заключает Каз.

— Ребята в школе дразнят меня за выговор.

— Какая разница, как ты говоришь. Важны слова, что вылетают из твоего рта, и то, насколько от сердца они идут, — отвечает Каз.

Удивительно — сама она немного коверкает слова и вряд ли сдала бы тест, зато в ее речах много смысла. Показываю ей еще книги, рассказываю, какой сад мечтал бы разбить однажды. А когда папа зовет нас к чаю, набираюсь смелости и выпаливаю тот вопрос, который хотел ей задать. Да, мы не должны обсуждать эту тему, но она изводит меня каждую ночь.

— Думаете, это я виноват?

Каз замирает, смотрит на меня и, судя по тому, какими грустными становятся ее глаза, понимает, о чем речь.

— Нет, милый. И никогда так не думай. Ты не виноват.

— Но если бы я не…

— Ш-ш-ш. — Она кладет руку мне на плечо и наклоняется ко мне. — Больше ни слова. Ни в чем ты не виноват. Ты самый храбрый мальчик из всех, кого я знаю.

Киваю, хотя сомневаюсь в ее правоте. Правда ли Каз так думает или просто говорит из вежливости, как все остальные?

— Той ночью вы назвали меня Терри, — вспоминаю я.

— Правда? Прости. Я тогда не очень соображала.

— Ничего страшного. Я просто рад, что вы тогда были рядом.

После. 4. Каз

Иду вслед за Финном вниз, а сама все еще прокручиваю в голове его слова. Я хотела обнять его еще раз, но побоялась, что опять расплачусь и испорчу ему чай. Его вина. Как будто он хоть в чем-то виноват. Бедняжка.

У них есть столовая. Не кухня, а отдельная комната с большим деревянным обеденным столом, стульями и окном, выходящим на их сад. Сомневаюсь, что прежде бывала в доме со столовой.

Мартин накрыл на стол. Повсюду циновки и салфетки. Чертовы салфетки. Интересно, что бы сказал Терри? Когда он сможет говорить. Сейчас-то брат ничего не скажет.

Посередине стола на циновке (у них есть циновки для всего, даже настольные циновки) стоит кувшин воды со льдом и дольками лимона. Я вспоминаю свой вчерашний ужин — горшок с лапшой, которую я заварила на общей кухне внизу и съела прямо на кровати.

— Будете вино, Каз? — спрашивает Мартин. — У нас есть красное или белое.

— О нет, спасибо. Мне и этого хватит, — говорю я, указывая на воду на столе. Теперь меня мучит совесть, что надо было принести с собой бутылку — хотя я и не могла себе ее позволить.

Думала, чай — это всего лишь пара бутербродов и кусок торта. И не ожидала ничего подобного.

Я сажусь рядом с Финном, а Мартин идет за нашей едой.

Стоит ему зайти, как по команде у меня урчит в животе.

— Похоже, я как раз вовремя. — Мартин улыбается, ставя тарелку передо мной. Словами не передать, насколько он прав.

— Финн говорит, вы работаете в кафе по ту сторону парка. Наверное, довольно беспокойное занятие. Пока обслужите клиентов, у самой вряд ли найдется минутка поесть.

— А, э… я там больше не работаю.

— Да? А где теперь?

— Прям щас нигде, но ищу местечко, — отвечаю я.

— Надеюсь, вскоре вам повезет, — отзывается Мартин.

Беру вилку и пробую макароны с сыром. Вкусно. Хотя, честно говоря, сейчас я бы что угодно съела, такая голодная.

— А почему вы ушли из кафе? — спрашивает Финн. — Из-за уровня гигиены?

— Финн, — упрекает сына Мартин.

— Все в порядке, — с улыбкой успокаиваю я. — Просто мы с начальницей не сошлись во взглядах.

Не хватает духу уточнить, что из-за него. Мальчик и так себя грызет. Нечего подбрасывать ему лишний повод. Продолжаю есть и спешу наполнить желудок, чтобы больше не бурчал и не смущал меня.

— Собираетесь искать работу в том же ключе или попытаетесь сменить род деятельности? — интересуется Мартин.

Он просто поддерживает вежливую беседу, но явно с луны свалился, если думает, будто у подобных мне есть выбор.

Или что полуграмотная Каз откладывала денежку в банк и теперь может спокойно переучиваться на архитектора в свое удовольствие.

— Я всю жизнь была официанткой, — отвечаю я. — Лучше держаться того, что хорошо знаешь.

— Тогда постарайтесь устроиться в кафе с пятизвездочным рейтингом, — просит Финн. — Тогда я смогу приходить и навещать вас.

Мартин качает головой.

— Уверен, Каз выбирает посерьезнее. У вас есть семья, Каз?

— Только младший брат.

— Его зовут «наш Терри», а в школе его дразнили злые дети, — отчитывается Финн.

— Вижу, сын вам прямо допрос устроил, — замечает Мартин.

— Мы просто знакомились поближе, — отвечаю я.

Финн кивает и принимается за макароны.

— Ох, я забыл чесночный хлеб, — спохватывается Мартин и исчезает на кухне.

За те две минуты, пока его нет, мне требуются титанические усилия, чтобы не запихать в себя остаток порции подчистую.

— Извините, — шепчет Финн.

— За что?

— Соус немного с комками, а паста слишком мягкая. У мамы в сто раз лучше выходит.

Слегка улыбаюсь, а Мартин возвращается с чуть подгоревшим хлебом.

Когда позже я натягиваю в холле куртку, Финн спрашивает, могу ли я снова прийти на чай.

Прежде чем ответить, смотрю на Мартина. Он едва заметно кивает.

— С удовольствием, милый, — говорю я.

— Можете приходить каждую субботу, если хотите, — предлагает Финн. — Или иногда по средам, когда по телевизору идет «Люблю ваш сад» с Аланом Титчмаршем.

— Давай не будем спешить, мне же еще с твоим папой надо это утрясти, — напоминаю я.

— Можете приводить нашего Терри, — прибавляет Финн.

— Спасибо, только ему сейчас нездоровится. Но очень мило с твоей стороны это предложить.

— Точно не хотите, чтобы я вас подвез? — уточняет Мартин.

— Нет, не волнуйтесь. Я привыкла ездить на автобусе, тут всего десять минут.

— Что ж, было приятно нормально с вами познакомиться, — кивает Мартин.

На миг повисает неловкое молчание. Честно, я в прошлый раз на отца и внимания-то особо не обратила. Слишком была занята Финном.

— Взаимно, — отвечаю я.

Я поворачиваюсь к Финну и крепко его обнимаю. На мгновение кажется, что он снова заплачет, но нет. Мы долго держимся друг за друга. Я знаю, что он думает о том же, о чем и я, но никто из нас не говорит ни слова. Нам не нужно. Потому что мы прошли через это вместе. И никто из нас никогда этого не забудет.

— Спасибо, что пригласил меня, — говорю я. — Скоро увидимся. Просто помни, что я сказала.

Он кивает, и его рыжие кудри подпрыгивают. И я понимаю, что полон не только мой желудок, но и мое сердце.

На следующий день по пути к Терри я замечаю объявление на доске возле садового центра по дороге из города.

Я уже видела там разные вакансии; обычно только для садоводов и продавцов, хотя в ноябре прошлого года искали «крупного джентльмена с белыми волосами и любовью к оленям». Еще говорилось, что у кандидата не должно быть аллергии на искусственные бороды или детей. Забавно.

Но сегодня я вижу другое объявление. Оно гласит: «В кафе требуется помощник по кейтерингу. Подать заявку можно внутри».

Замираю как вкопанная. Резюме при себе нет, да и плевать, я должна попробовать. Это может быть работа с частичной занятостью, но даже немного денег лучше, чем совсем ничего. Я прохожу через автостоянку, мимо рядов тележек и стенда с цветочными растениями. Оказавшись внутри, подхожу к ближайшей кассе.

— Здравствуйте, — говорю я женщине. — Меня интересует работа в кафе.

— Хорошо, — отвечает она. — Вам нужно поговорить с Мардж. Если повернуть направо и пройти через секцию комнатных растений, справа от вас будет кафе. Там вы ее и найдете.

Благодарю женщину и следую ее указаниям. Когда я прихожу в кафе, там много людей. Обслуживает их только один человек, пожилая женщина примерно моего возраста. Я на секунду задерживаюсь, не желая лезть без очереди. Наконец продавщица смотрит на меня и спрашивает:

— Да, милочка, что я могу вам предложить?

— Я здесь по поводу работы, — говорю я. — Мне сказали спросить Мардж.

— Ого, как быстро, — замечает она. — Мы только сегодня утром повесили объявление. Если подождете несколько минут, я ее позову. Присаживайтесь за столик в углу.

Делаю, как она говорит, и оглядываюсь вокруг. Большинство клиентов — пары среднего и старшего возраста, как и следовало ожидать в садовом центре. В меню в основном тосты, оладьи и картофель в мундире, а на прилавке — пирожные и выпечка. Все довольно заурядно.

Примерно через пять минут подходит Мардж, все еще в фартуке, и садится напротив меня.

— Простите, — говорит она, вытирая рукой сахар со стола. — Как видите, у нас не хватает персонала. Девушка, которая работала здесь по выходным, уволилась. Слишком тяжелая для нее работа. Ох уж эти нынешние дети. Извините, я разболталась, а сама даже не спросила, как вас зовут.

— Карен Аллен. Для друзей Каз. Я работаю в кафе с шестнадцати лет, поэтому дело знаю.

— У нас только подработка, с десяти до четырех с четверга по воскресенье. Я торчу здесь все время и пою, хотя голос у меня как у кота придушенного, но, если вы не возражаете, мы сработаемся. Есть ли у вас какие-нибудь рекомендации с прошлого места?

— Нет. — Не уверена, стоит ли продолжать, но Мардж производит хорошее впечатление. — Я немного повздорила с прошлой хозяйкой. Грубая посетительница написала в интернете отзыв с одной звездой, после того как я отругала ее за то, что она довела до слез маленького мальчика.

— Как-то чересчур хозяйка с вами, — замечает Мардж.

— Вот именно. Я работала там годами без единой жалобы. Я трудяга, не боюсь запачкать руки. Даже на больничный не уходила.

— Когда вы можете приступить к работе? — спрашивает Мардж.

— Как скажете. У меня сейчас ничего другого нету.

— В четверг нормально?

— Правда? Вы меня берете?

— Подозреваю, вы серьезнее отнесетесь к делу, чем все те юнцы, которых мы бы наняли, да и явно в телефоне каждые две минуты зависать не станете.

— Вот уж точно, — улыбаюсь я. — Спасибо.

— Тогда до четверга, Каз, — прощается Мардж, вставая.

Поднимаюсь и замечаю за прилавком стикер с рейтингом гигиены. Пять звезд. А само кафе в садовом центре.

Улыбаюсь еще шире. Похоже, Финн вскоре сможет меня навестить.

— Я нашла работу, — заявляю с порога Терри. Он тупо смотрит на меня со стула. — В кафе в садовом центре. Они вывесили объявление на доске, я зашла, со мной поговорили, и в четверг я выхожу. График четыре дня в неделю, и хозяйка, похоже, приятная. Куда лучше чертовой Бриджит, хотя быть лучше нее несложно.

— Отлично, — кивает Терри. Безразличный голос, пустое лицо. Стараюсь не принимать это близко к сердцу. Всему виной препараты, хотя мне все равно неприятно.

— А сам как? — спрашиваю я.

Брат пожимает плечами.

— Не хочешь спуститься в общий зал и посмотреть телевизор? — предлагаю я.

— Что толку? — отвечает он.

— Давай я спрошу, могут ли они подключить видеоплеер, я бы тогда твои кассеты принесла.

— Не-а. Они не позволят.

— Нам нужно тебя вылечить, Терри. Только так ты выберешься отсюда. Сам знаешь, как все устроено.

Он снова пожимает плечами и начинает ковырять пуговицу на кардигане. Такое чувство, будто я потеряла брата. Вот что я в этом всем ненавижу. Знаю, Терри не мог и дальше так существовать, но это тоже не дело. Мне нужно попытаться каким-то образом восстановить его жизнь, а заодно и собственную.

Когда на следующее утро мое имя выкликают в центре занятости, я сажусь напротив Дениз и даже не пытаюсь скрыть ухмылку.

— Я нашла работу.

— Правда? — Как-то чересчур уж она удивлена.

— Ага. Прошла собеседование, и вчера меня взяли. Кафе в садовом центре. Четыре дня в неделю, но лучше, чем ничего. Выхожу в четверг.

— Замечательно. Отлично. Я не знала, что вы подали туда заявку.

— Я и не подавала. Вчера увидела объявление снаружи, когда проходила мимо, зашла и спросила. Старый добрый метод. Все еще действует. Хозяйка не спрашивала ни резюме, ни адрес электронной почты. Только когда я смогу начать работать.

Дениз улыбается, очевидно, пытаясь скрыть раздражение, и я чуть-чуть восхищаюсь ее выдержкой. Но совсем чуть-чуть. Так-то я очень рада утереть ей нос.

До. 5. Финн

В понедельник утром мне приходится вставать раньше обычного из-за встречи с миссис Рэтклифф, а это значит, что мы завтракаем все вместе (обычно я не вижу папу по утрам, потому что он уходит, чтобы успеть на поезд до Лидса). Мама и папа сидят друг напротив друга за круглым кухонным столом, а я устраиваюсь между ними, пытаясь сделать вид, будто не понимаю, что они не разговаривают.

— Не мог бы ты передать масло? — спрашивает мама. Она не уточняет, кого просит, но масло стоит перед папой.

Он не двигается, поэтому я беру масло и передаю маме, она улыбается мне, говорит: «Спасибо, Финн», и смотрит на папу. Тот громко скребет ложкой в миске с хлопьями и встает, едва доев.

— Хорошего дня в школе, Финн, — говорит он. Так глупо, ведь у меня никогда в жизни не было хорошего дня в школе, и вряд ли сегодня что-то изменится. Но я молчу. Просто киваю, и папа ерошит мне волосы. Он смотрит на маму и ничего не говорит, она смотрит на свой тост и ничего не говорит, а мне хочется крикнуть им, чтобы они прекратили эту игру в молчанку, но тогда грянет громкая сцена, поэтому я предпочитаю тишину.

— Ладно, — говорит мама несколько минут спустя, когда мы слышим, как щелкнули входные ворота, — ты наелся?

Киваю.

— Не голодный? — уточняет она, глядя на размякшие хлопья в моей тарелке.

— Не особо.

— Помни, у тебя в школе нет проблем. Миссис Рэтклифф согласилась увидеться со мной, потому что я спорю со школой. Все это не о тебе.

Странно так говорить, потому что, насколько я понимаю, все это как раз обо мне.

Когда мы приходим на школьную площадку, другие дети из моего класса собираются в клуб. Все смотрят на меня, потому что со мной мама, и это странно.

— Почему здесь твоя мама? — спрашивает Дэниел Уильямс.

Я замираю. Что бы я ни сказал, ответ прозвучит неправильно, поэтому решаю ничего не говорить.

Я иду за мамой в школу, мимо класса, дальше по коридору к офису миссис Рэтклифф. Представляю, как все остальные дети меня обсуждают; одни говорят, что у меня проблемы, другие — что я собираюсь на кого-то жаловаться. Или просто что чудик опять ведет себя странно.

Дверь школьного секретаря открыта, и миссис Равани улыбается нам обоим.

— Доброе утро, она вас ждет. Пожалуйста, проходите.

Мама стучит в дверь, и голос миссис Рэтклифф отвечает:

— Входите.

Я иду за мамой внутрь. Миссис Рэтклифф высокая, потому что раньше она была полицейским, и любит большие висячие серьги и браслеты. Надеюсь, на прошлой работе она их не носила, иначе воры и грабители слышали бы ее заранее. Миссис Рэтклифф встает и бросается к нам.

— Здравствуй, Финн. Здравствуйте, миссис Рук-Картер.

Я смотрю на маму, но она не поправляет, что ее зовут мисс Ханна Рук и пора бы это запомнить.

Миссис Рэтклифф пожимает маме руку, улыбается мне и предлагает нам сесть.

— Что ж, Финн, — начинает она. — Твоя мама связалась со мной по поводу клуба, и я попросила вас прийти и увидеться со мной сегодня, чтобы я могла тебя успокоить. Мы всего лишь даем нашим шестиклассникам возможность собраться вместе за завтраком и обзавестись новыми друзьями.

Я хочу сказать ей, что у меня лишь одна подруга, и она подала петицию против этого, а остальные идут только в надежде угоститься джемом или «Нутеллой», но боюсь, это прозвучит грубо.

— Вот в чем суть, — вступает мама. — Как вы знаете, Финн — мальчик чувствительный, и ему и так предостаточно нервотрепки с контрольными, без лишних мероприятий.

Миссис Рэтклифф улыбается, но по-прежнему смотрит на меня, а не на маму.

— Пойми, Финн, мы просто даем всем шестиклассникам возможность наилучшим образом подготовиться к тестам. Все ради вашего блага.

Мама выходит из себя. Только бы не сказала ничего плохого, но боюсь, именно это и надвигается.

— А вам стоит понять, — произносит мама тонким голосом, — что я вполне способна сама решить, что лучше для моего сына. И дело-то вовсе не в нем. Вы просто баллы для школы набираете. А я не позволю использовать моего сына в этих целях.

После этого я перестаю вслушиваться в слова, только в интонации.

Когда взрослые ссорятся на глазах детей, то говорят очень странными голосами, а выражения лиц совершенно не вяжутся со сказанным. Миссис Рэтклифф все время улыбается, мама все время кивает, но они ни в чем не согласны друг с другом. Знаю, беседа обо мне, но стараюсь заглушить слова, воображая гул роя пчел. Уловка срабатывает до тех пор, пока я не замечаю, что и мама, и миссис Рэтклифф на меня смотрят. Похоже, я нечаянно загудел вслух.

— Ты хочешь что-то сказать, Финн? — озабоченно спрашивает миссис Рэтклифф.

— Я не хочу проходить тесты, не хочу ходить в клуб и в школу приходить тоже больше не хочу.

На миг мне кажется, что все это я сказал мысленно, но судя по выражению лица миссис Рэтклифф — нет. Кажется, будто мама сейчас расплачется, но вместо этого она встает.

— Верно. Вы его слышали. Он не станет посещать клуб и не будет сдавать тесты на следующей неделе. Позже я пришлю вам подтверждение в письменном виде. Спасибо, что уделили нам время.

Мама пулей вылетает из кабинета миссис Рэтклифф, я тащусь следом за ней. Лично я никогда еще ниоткуда не вылетал, и, как по мне, такому действию требуется подходящий звук, как в фильмах, но я и так уже успел погудеть, поэтому решаю выйти молча.

В конце коридора мама оборачивается и смотрит на меня.

— Ты в порядке?

— После того как неделю не ходил в школу, лучше.

— Тебе, похоже, все же придется сюда ходить.

— Почему?

— Таков закон.

— Но как мне тогда быть?

— Думаю, ты вернешься в пятый класс. Тебе же нравится мистер Муктар, верно?

— Да, но я ходил в шестой, и все станут спрашивать, почему теперь я с ними, а я не буду знать, что ответить. — К концу фразы у меня дрожит голос. Мама наклоняется и кладет руку мне на плечо.

— Все будет хорошо. Давай обсудим это дома. — Ободряюще улыбается, но это не помогает.

— Папа сильно рассердится.

— Я ему все объясню.

— Все равно рассердится, и вы поссоритесь.

— Не волнуйся, ладно? Мы позже все уладим.

У мамы слезы на глазах. В этот момент распахивается дверь моего класса, и выглядывает миссис Керриган.

— Здравствуй, Финн. Готов к нам присоединиться?

Нет, не готов. Мне так хочется убежать и никогда не возвращаться, но тогда ситуация станет еще хуже, чем есть.

Поэтому я киваю, поворачиваюсь, слабо улыбаюсь маме и иду за учительницей в класс.

— Ого, бойкот, как круто! — ахает Лотти на перемене, когда я рассказываю, что не буду проходить тесты. Подруга смотрит на меня так, будто я Эверест покорил. До сих пор я даже не расценивал свой отказ как повод для гордости, но, похоже, гордиться стоит, даже если я этого не чувствую.

— Ага, миссис Рэтклифф так разозлилась.

— Собираешься стоять у школы с плакатом? Можешь попасть в выпуск новостей.

— Нет. Мама думает, что меня на неделю переведут в пятый класс.

— Возможно, когда ты умрешь, на твой дом повесят мемориальную табличку.

— Серьезно?

— Да, если твой протест запустит волну бойкотов по всей стране и тесты отменят навсегда.

— Ну, вряд ли такое произойдет.

— Не знаю. Я бы к тебе присоединилась, но маме на следующей неделе надо пораньше на работу, и проще, если я стану ходить в клуб. Буду подрывать его изнутри.

— Ага.

— Но от петиции я не отказываюсь, — заверила Лотти и выудила из рюкзака лист А4.

— Я подпишу.

— Отлично, — улыбается подруга. — Ты первый.

Дома после школы мама не предлагает пойти на прогулку или что-то испечь. Видимо, понимает: разговор предстоит серьезный, и даже кексы меня от него не отвлекут.

— У нас будут большие неприятности? — спрашиваю я.

— Нет. Миссис Рэтклифф говорит, что разочарована и мы еще можем передумать, но я заверила, что не передумаем.

— Но папа все равно рассердится, да?

— Позволь, я сама все с ним улажу. Не хочу, чтобы ты волновался.

Интересно, стоит ли мне указать ей, что я все равно буду беспокоиться, потому что они с папой разводятся, и всякий раз, когда родители разговаривают друг с другом, все заканчивается ссорой, а из-за того, что я не пойду в клуб, ссора точно будет, а уж когда папа выяснит, что мама отменила мне контрольные… Но я ничего не говорю. Только киваю, иду наверх в свою комнату и смотрю на ютубе видео о пчеловодах.

Я мечтаю однажды завести пчел, когда подрасту. Хотелось бы прямо сейчас, но когда я около года назад спросил маму, можем ли мы поставить улей, она ответила, что это серьезное обязательство, а сейчас не очень подходящее время. Думаю, мама уже тогда предчувствовала развод, ведь когда я сказал: будь у нас пчелы, мы могли бы использовать в кексах наш собственный мед, — она расстроилась, и больше я об ульях не заикался. Полагаю, мама была права, теперь я бы очень расстроился, оставляя пчел, ведь их нельзя рассовать по карманам и взять с собой, как можно провернуть с луковицами из сада.

Как только папа возвращается домой, начинается скандал. Может, мама думала, что лучше сразу все выложить, или папа спросил ее о встрече с директором, и она решила не лгать.

Как только я слышу первые аккорды ссоры, то сажусь на лестнице. Обычно, когда родители спорят о ерунде, я играю на укулеле или надеваю наушники и слушаю музыку. Но сейчас речь о контрольных, и я хочу знать, что говорит папа. Если спрошу маму потом, она постарается приукрасить их разговор, а мне надо знать правду.

Первое, что слышу, — папин рассерженный голос. Существуй для ссор шкала, как для землетрясений, этой я бы дал девятку (как для катастроф, что случаются раз в триста лет). В доме частенько происходят четырех- и пятибалльные ссоры, были даже шести- и семи-, но вот такого я еще не слышал.

— Ты не можешь принимать фундаментальные решения об образовании нашего сына, не спросив меня! — кричит папа.

Голос мамы не такой громкий, и слова не такие отчетливые, но я слышу: «Это его беспокоит, Мартин, я уже говорила тебе, что случилось в кафе. Если мы не будем осторожны, то подтолкнем его к краю». А затем случается своего рода мини-спор в рамках ссоры на тему, следует ли заворачивать меня в вату или нет (как по мне, скорее, в пузырчатую пленку, ведь в наши дни все поставляют в пузырчатой пленке, я никогда не видел, чтобы что-то приходило в вате). Мама упрекает отца: ты сам не захотел, чтобы сын пошел в среднюю школу в Галифаксе. Папа отвечает: все не так, и говорит немного тише.

Когда кажется, будто худшее позади, мама заикается: Финна используют, чтобы школа лишние баллы могла себе приписать. Папа возвращается к полноценной девятке и кричит:

— Ты ставишь под угрозу будущее нашего сына из-за своих политических убеждений, и я этого не допущу!

В этот момент голос мамы повышается как минимум до семи, а мама обычно никогда не сердится выше пяти баллов, и она кричит:

— Это никак не повлияет на его будущее, сам знаешь, ты просто пытаешься эмоционально шантажировать меня!

Я сижу на лестнице, пока у них еще один мини-спор о том, кто же кого эмоционально шантажирует, а потом папа говорит, что не позволит ей такое провернуть. Хлопает задняя дверь, я бегу в свою комнату и выглядываю в окно. Папа стоит в саду, опустив голову, и пинает яблоню, что довольно грубо с его стороны, ведь яблоня точно не имеет никакого отношения к тестам.

Я беру укулеле и пытаюсь поиграть, но мелодия звучит неправильно, поэтому я останавливаюсь, ложусь на кровать и какое-то время читаю, стараясь не думать о своем урчащем животе. К тому моменту, когда мама зовет пить чай, у меня боли, и я больше не хочу есть.

Спускаюсь и замираю в коридоре. Папа уже сидит за обеденным столом. Мама достает из духовки макароны. Мы целую вечность не ели макароны с сыром. Мама всегда говорит, что это успокаивающая пища, так что, возможно, приготовила ее как лекарство.

Папа поднимает взгляд и выдавливает улыбку, когда я сажусь рядом с ним.

— Как твои подсолнухи, в порядке?

Я киваю. Знаю, отец пытается сгладить ситуацию, но все равно думаю, что придется бросить цветы, когда родители продадут дом.

Входит мама и ставит передо мной тарелку с макаронами. Там же лежит брокколи. Это нормально, потому что мне нравится брокколи, но я знаю, что папа ее не любит. Он все равно благодарит маму, когда та подает ему тарелку, хотя на ней тоже брокколи. Мы сидим и едим, и никто ничего особо не говорит, но макароны с сыром очень вкусные, и я невольно думаю, что нам нужно чаще есть успокаивающую пищу.

Даже если папа не притрагивается к брокколи.

До. 6. Каз

— Мэттью говорит им не доверять, — заявляет Терри, пока я обуваюсь.

— Тебе и не нужно им доверять. Просто делай, что должен.

— Они заберут все мои детали и перешлют их в МИ5. И снова начнут за мной наблюдать.

Все это я уже слышала. Точно первые признаки надвигающейся простуды. Вот только пара дней — и простуда пройдет, а текущий нос — это не самая большая неприятность. Особенно в сравнении с тем, с чем придется иметь дело моему брату.

Знаю, что ничем не могу помочь. Мне остается лишь поддерживать Терри, смотреть, как он мучается, пока все не станет настолько плохо, что им придется принять меры.

— Я буду с тобой, Терри. Не о чем переживать. Наушники захватил?

Брат кивает, надевает их на голову и прячет шнур под капюшон, как я учила.

— Молодец, — хвалю я, надеясь, что не выдам, как волнуюсь сама. — Идем.

Мы подходим к автобусной остановке, там еще три человека; два парня, которые выглядят так, будто недавно окончили школу, и пенсионер с тележкой для покупок. Терри переминается с ноги на ногу. Он уже бормочет себе под нос — и он еще даже не сел в автобус.

Когда тот прибывает, я плачу, а Терри устраивается сзади, напротив парней-подростков.

— Я их вижу, Мэттью. Я знаю, кто из них шпионы, — говорит он.

Я смотрю в окно, притворяясь, будто Терри разговаривает с кем-то по телефону. Для того я и заставляю его надевать наушники. Чтобы он выглядел нормально. Сливался с толпой. Сколько раз я сама оборачивалась, думая, что обращаются ко мне, а человек говорил в динамик в своих наушниках.

— Змеиные глаза и бейсболка, вот как я их вычисляю, — бормочет Терри и косится на парня в бейсболке.

— У тебя проблемы? — вскидывается тот.

Терри игнорирует его и продолжает говорить:

— Ага, они меня преследуют. Прошлой ночью наблюдали за моим домом в бинокль. Я их видел.

— Че он прицепился? — спрашивает меня парень в бейсболке.

Я пожимаю плечами и показываю, что брат говорит по телефону. Терри продолжает бубнить:

— Я услышал «Это грех»[7] Pet Shop Boys и все понял. Нил Теннант иногда подает мне знаки.

Ну почему автобус так медленно тащится? Не знаю, чем закончится эта сцена, и мне это не нравится.

— Да что с ним не так? Долбаный чудик, — говорит парень в бейсболке.

Мне хочется крикнуть ему, чтобы отвалил и не лез не в свое дело, но по опыту знаю, станет только хуже. Мой длинный язык и так меня в неприятности втягивает. Поэтому я молчу и ненавижу себя за это.

— Думаю, они пытаются за мной проследить, — не унимается Терри. — Нет, все в порядке, Мэттью, я сам с ними управлюсь. Не волнуйся, я сам.

Повисает пауза, он «слушает Мэттью». И правда похоже на телефонный разговор. И хорошо, иногда получается не привлекать лишнего внимания. Но не всегда так везет.

— Да нет там никого на том конце, — обращается парень в бейсболке к своему приятелю. — Он, блин, говорит сам с собой. — Оба принимаются тыкать пальцами и громко смеяться. Другие пассажиры оборачиваются.

Терри заводит It’s a Sin. Так он пытается перекрыть насмешки, но становится только хуже. Встаю и даю сигнал водителю. До центра занятости еще две остановки, ну и пусть. Надо выйти, пока ситуация не вышла из-под контроля. Терри смотрит на меня и хмурится. Показываю ему: вставай. Он слушается и идет за мной к двери, не прекращая напевать. Уже на площадке брат оборачивается. Подростки показывают ему средние пальцы.

— Все нормально, пусть сидят, — говорит он Мэттью. — Да, знаю, будут и другие. Не волнуйся, я всех вычислю.

Я уже привыкла. Терри нес подобное еще с тех пор, как сам был подростком. Но от этого не легче. Мне всегда хотелось как-то ему помочь. В детстве, когда папаша бил маму или швырялся вещами, я уводила брата подальше, садилась и обнимала его, пока не заканчивалась ссора. Только вот пятидесятиоднолетнего мужика за ручку на людях не поводишь. Еще примут за мужа, этого мне только не хватало.

Врачи годами объясняли, что облегчить жизнь брату я ничем не смогу. Но чувство беспомощности так угнетает. Словно я каким-то образом его подвела. «Эх ты, пустое место, — словно наяву слышу голос мамы, — что ж ты за старшая сестра такая?»

Гоню мрачные мысли прочь. Хорошая из нас вышла парочка — брат общается с Мэттью Келли, а меня неотрывно донимает голос матери.

Терри по-прежнему говорит с Мэттью. Ничего эти умники в центре занятости от него не добьются. Даже жаль, что при оценке трудоспособности брат чувствовал себя лучше, — может, заключение было бы иным. Но тогда я сообщила ему о необходимости идти на проверку в самую последнюю минуту. Кто в своем уме станет доводить родного брата до приступа, чтобы правдоподобнее казалось? Я по глупости думала, Терри выслушают, прочтут, что происходило в прошлые разы, и поймут — если прямо сейчас он выглядит нормальным, это не значит, будто его не может в секунду переклинить. Какая же я наивная дура.

Подходим к двери центра занятости. Это новое место, я никогда здесь не была. Отвожу Терри в сторону и снимаю с него наушники.

— Нам пора, — говорю я. — Постарайся не волноваться. Я все тебе разъясню. Позволь мне разобраться во всем и просто честно отвечай, когда они станут задавать тебе вопросы.

— Я им не доверяю, Каз. Они передадут все в МИ5, я знаю, что они задумали.

— Просто поверь мне, — прошу я. — Большего от тебя не требуется.

Заходим. Все такое модное и выполнено в фиолетовых и серых тонах. Как-то совсем непохоже на прочие центры занятости.

Я подхожу к человеку с планшетом и называю ему имя Терри. Служащий говорит нам сесть и подождать.

— Как в приемной у чертова доктора, — замечаю я Терри, садясь.

— Мэттью говорит, что тебе не следовало называть им мое имя.

— Я должна была сообщить им, что ты здесь. Иначе тебя не вызовут.

Терри ненадолго замолкает. Я чувствую, как его нога рядом с моей дрожит. Ненавижу их за то, что они с ним так поступают. Смотрю на других людей. У всех одинаковое выражение лица. Как будто их собираются переработать на колбасной фабрике.

Все мы — пустое место. Вот на что это похоже. Они могут делать с нами все, что захотят, а нам и ответить нечем.

Терри снова начинает разговаривать с Мэттью. Я вставляю брату наушники. Когда его зовут, он как раз повествует Мэттью о том, что видел в фильме о Джеймсе Бонде.

— Давай, — говорю я, вставая. — Твоя очередь.

Мужчина с планшетом указывает нам на стол, где сидит женщина средних лет с бейджиком «Дениз Дональдсон» на груди.

— Чем могу помочь? — говорит она, жестом приглашая нас сесть.

— Мне сказали, что моему брату Терри нужна форма для пересмотра оценки его работоспособности, потому что его признали годным для работы, а пока ему следует запросить кредит, хотя брат не может работать, потому что у него шизофрения.

— Хорошо, — говорит Дениз, поворачиваясь к Терри. — Давайте по порядку. Сначала мы подадим заявку на получение универсального кредита. У вас есть форма?

— Нет, у нас нет интернета, милочка, — отвечаю я. — Женщина, с которой я разговаривала по телефону, сказала, что вы можете распечатать нам бланк.

Она кивает и что-то делает на своем компьютере.

— Ее зовут Дениз Дональдсон. Она в твоем списке, Мэттью? — подает голос Терри.

— Извините, вы мне? — поднимает голову Дениз.

— Нет, он разговаривает с Мэттью Келли из «Звезд в их глазах», — отвечаю я.

— Миссис Аллен, как видите, за вами большая очередь, и у меня нет времени на шутки.

— Я серьезно. Он слышит голос Мэттью Келли. Если вам повезет, окажетесь в компании Силлы Блэк и Джима Боуэна. И я мисс Аллен, но вы можете звать меня Каз, как и все остальные. У меня нет мужа, и вряд ли он когда-нибудь появится, но, как видите, в нашей квартире и так уже довольно многолюдно из-за Мэттью и ему подобных.

Судя по лицу Дениз, она отчаянно мечтает передать дело брата кому-то другому. Она идет к принтеру, приносит бланк и тяжело опускается на стул.

— Ладно, давайте это заполним. Он может читать и писать?

— Он не дурак, — отвечаю я. — У него шизофрения. И он по-прежнему сидит рядом.

Передаю бланк Терри.

— Заполни его, милый.

— Мэттью говорит, они собирают обо мне информацию.

— Показать вам наше соглашение о защите данных? — спрашивает Дениз.

— Нет, все хорошо, милочка, — отзываюсь я. — Терри, это нужно, чтобы ты получал деньги.

Брат берет ручку и начинает заполнять форму.

— Мистер Аллен принес удостоверение личности? — спрашивает Дениз.

— Ага. — Лезу в сумку и достаю кучу бумажек. — Вот свидетельство о рождении, вот счета за газ и воду.

Терри отрывается от бланка и перехватывает мою руку.

— Не давай им то, что они хотят. Перешлют в МИ5.

— Нет, Терри, девушка просто посмотрит и вернет нам все.

— Мне нужны его паспорт или водительские права, — просит Дениз.

— У него ниче такого отродясь не было.

— Но это основные документы.

— Простите, милочка, но брат в жизни не выбирался из Йоркшира. У него даже проездного нет.

Дениз хмурится и просматривает остальные бумаги.

— Свидетельство о браке?

Я только брови поднимаю. Терри смотрит на Дениз и заявляет:

— Я знаю, что у вас тут крысы. Мэттью меня предупредил. Сказал, их правительство подослало.

Дениз смотрит на Терри и обратно на бумаги.

— Э… ладно. Схожу покажу начальнику, — говорит она и удаляется вместе с бумагами.

— Так все и происходит, — вставляет Терри. — Пошла сливать информацию. Она — одна из них.

— Как у тебя там с бланком? — спрашиваю его. Брат двигает мне листок. — Напиши в контактах мой мобильный.

Даже будь у нас лишние деньги, Терри иметь свой телефон нельзя. Вечно пытался бы дозвониться Мэттью или МИ5. Я даже свою трубку из вида не выпускаю.

Возвращается Дениз и отдает бумаги.

— В данном случае мы сможем это принять.

Терри протягивает ей бланк. Дениз вчитывается.

— У вас нет электронного адреса?

— Нет. Если заведу, нас МИ5 хакнет, — отвечает брат.

— Придется завести для онлайн-вакансий, — вздыхает Дениз.

— Да зачем, если он все равно работать не может? — спрашиваю я. — Мы форму-то заполняем, чтобы получать пособия.

Дениз собирается с духом.

— Вы должны понять, это — контракт истца, и мистер Аллен со своей стороны соглашается активно приступить к поискам работы.

— Но ему нельзя работать, — отвечаю я. — Вы это знаете, я знаю, он знает. Так зачем эта глупая волокита? Почему вам не признать, что они просто спороли чушь, и все исправить? Если вынудите брата выйти на работу, станет только хуже. Он опять угодит в психушку. Неужели вы правда этого хотите?

На миг Дениз опускает глаза, и мне кажется, ее проняло. Может и да, но признать это она не имеет права, это вне рамок ее обязанностей. И Дениз в итоге отвечает, как все они, — тараторит правила и нормы.

— Комиссия признала его годным к работе, следовательно, мы должны расценивать вашего брата именно так, пока он не добьется пересмотра дела.

Я только головой качаю. Единственный плюс — вряд ли найдется ненормальный, который предложит Терри место в его нынешнем состоянии.

— Ладно, он поищет работу. Когда мы получим деньги?

— До момента, когда вашу заявку утвердят и придет первый платеж, пять недель.

Я смотрю на Дениз.

— Да вы смеетесь, что ли? А жить-то ему все это время на что?

— Можно подать заявление на получение аванса, если вам сложно покрыть основные потребности, но потом его вычтут из ваших пособий, поэтому заранее просчитайте, сможете ли жить на урезанные выплаты.

— И какая разница? Обдерут тебя сейчас или потом?

Дениз вздыхает.

— Я распечатаю вам форму предоплаты. Подавать заявку или нет — решать вам. Какой еще у вас семейный доход?

— Никакого. В пятницу я потеряла работу. Мне тоже нужно встать на учет, пока я здесь.

— Боюсь, это возможно, только если вы записались на прием.

— Я думала, что смогу проскочить одновременно с нашим Терри.

Дениз качает головой.

— Нет. Следующее окно в пятницу днем в четыре тридцать. Я могу записать вас, если хотите.

Я пожимаю плечами. Похоже, у меня нет выбора.

— Отлично. Мы что так, что так в дерьме.

Дениз пропускает мои слова мимо ушей и снова смотрит в бланк.

— Вижу, последний раз вы работали уборщиком, мистер Аллен.

— Ага, в ресторане, — говорит Терри. — Мне там не понравилось, у них были крысы. Я слышал, как они бегают по полу на кухне.

Терри начинает петь «Крысы на моей кухне»[8] от UB40 себе под нос. Ну хоть сменил пластинку с Pet Shop Boys. Дениз смотрит на меня.

— Я пойду принесу бланки, — говорит она.

По пути домой Терри тихо сидит в автобусе, однако явно прокручивает события дня в голове, по лицу вижу. В такие моменты брат закрывается. Словно уходит туда, где мне до него не достучаться. Вот что меня больше всего изводит — беспомощность. Как старшая сестра я обязана защищать Терри. После того, что стряслось в детстве, я поклялась: никто и никогда больше не причинит ему боль. Я держала слово, только вот от самого себя мне его не спасти.

Первый раз, когда брат угодил в клинику, я плакала, потому что подвела его. И второй, и третий. И каждый раз слышала ее огрубевший от алкоголя голос: «Что ты за старшая сестра такая?» Да, потом мамаша долго извинялась, когда протрезвела. Но вот это не отложилось в памяти. Только насмешки. «Чем он провинился, что ему досталась такая сестра?»

На следующее утро, когда Терри еще в кровати, звонит Дениз и удивляется, попав на меня.

— Могу я поговорить с мистером Алленом?

— Это Каз, его сестра, мы встречались вчера. Он еще спит, придется вам общаться со мной.

— Но мне нужен мистер Аллен. Не могли бы вы его разбудить?

— Нет. Накануне он почти не спал. Всю ночь разгуливал по квартире с фонариком, искал крыс. Точно знаю, потому что он шумел и включал свет. Говорите мне, я ему передам.

Дениз колеблется.

— У меня хорошие новости. Мы нашли ему место.

— Что?

— Работу. Уборщиком туалета в торговом центре.

— Это шутка такая, что ли?

— Нет. Я не ожидала подобрать вариант так быстро, но он проходит в рамках программы для тех, кто долгое время не работал. Иногда подобные вакансии очень удачно подворачиваются.

— Но брат не безработный.

— Он нигде не трудился на протяжении пяти лет.

— Потому что не мог, а не потому что лентяй.

— Без недавнего опыта ему будет очень сложно куда-либо устроиться, так что этот вариант — идеальный.

— Ага, идеальная работа для человека, которому везде мерещатся крысы, — общественный туалет.

— Сколько я туда ходила, там всегда было чисто.

— Боже, да дело не в реальности, брат психически болен. Суть в том, что происходит у него в голове. Он слышит крыс. Голоса говорят ему, что где-то есть крысы. И неважно, бегают ли они там взаправду. Терри не сможет там работать.

— Боюсь, за отказ его накажут. Минимум четыре недели без выплат.

— Вы не можете так с ним поступить. Ему нужны деньги. И так придется пять недель ждать. Как он продержится девять?

— Прошу, поймите, это не мое решение. Правительство устанавливает правила, а мы лишь их исполняем.

— Так что, ему надо на собеседование? — вздыхаю я.

— Нет, мы уже устроили вашего брата на это место. Все согласовано.

— Только не с ним самим. Вы же сами вчера его видели, ну какая ему работа?

— Как я объяснила, вы можете запросить обязательный пересмотр, ну а пока мистер Аллен заключил с нами договор, чтобы получать льготы. Если он разорвет контракт, то потеряет права на выплаты. Все просто.

Я не знаю, что сказать. Этого не должно было случиться.

Терри влез в эту программу только затем, чтобы получить немного денег, пока мы обжалуем оценку комиссии.

— Ну я вам сразу могу сказать, ничего не выйдет. И это выяснится в первый же день, так что будьте готовы к телефонному звонку. Когда брат должен выходить?

— В пятницу.

— Да вы и правда шутите, — фыркаю я.

Дениз непрошибаема.

— По почте вам придет письмо с подробной информацией. Если возникнут вопросы, пусть ваш брат звонит мне. Буду признательна, если вы ему это передадите. До свидания.

Она вешает трубку. Наверняка побежит жаловаться коллегам, что в наши дни никто не хочет работать. Она понятия не имеет, как мы живем. Вот вообще.

Я жду следующего утра, прежде чем что-нибудь сказать Терри. Отчасти потому, что мне самой нужно увидеть это письмо, прежде чем я поверю в происходящее, а отчасти потому, что новость погрузит Терри в адское состояние, а я хочу оттянуть этот момент.

Вскрываю конверт и вчитываюсь в надежде, что случилось чудо и брата перепутали с кем-то другим.

Ничего подобного. Терри Аллен, мой младший брат, обязан выйти на работу завтра. На самом деле.

Терри в гостиной смотрит «Булсай», свое второе любимое ТВ-шоу. Когда ведущий, Джим Боуэн, умер, брат плакал навзрыд, словно отца родного потерял. Честно говоря, Джима Терри видел куда чаще, чем своего настоящего папашу. Брат поворачивается ко мне:

— Не смог прожить и дня без «Булли».

Обычно эти слова вызывают у меня улыбку, но не сегодня. Чувствую себя последней гадиной, что приходится вторгаться в крохотный безопасный мирок брата и выкидывать беднягу в реальный мир.

— Дениз из центра занятости прислала, — говорю я, протягивая письмо.

— Они признали, что облажались? — хмурится Терри.

— Нет, милый. Она нашла тебе работу. Какая-то программа, чтобы ты имел право получать выплаты. Выходить надо уже завтра.

Джим Боуэн объявляет главный приз — фургон на колесах. Сегодня таким никого не впечатлишь. Нынешние зрители меньше чем на «порше» не согласились бы, но тогда аудитория ахала от восторга.

Терри смотрит на меня.

— Где?

— В городе, в торговом центре. Уборщиком туалета.

Собираюсь с духом. Не стану упрекать брата, если тот ударится в слезы. Однако ничего не происходит. И так еще страшнее. Без единого слова Терри просто продолжает смотреть «Булсай». И ковырять пуговицы на кардигане.

После. 5. Финн

Едва проснувшись, смотрю календарь садовода, что висит напротив кровати. Оказывается, сегодня не только отличное время для обрезки сухих головок цветов, но и день, которого я так долго ждал.

Последний день летней четверти, а значит, последний день в младшей школе.

Только вот теперь мне не хочется, чтобы он наступал, ведь напоследок придется пройти через выпускной шестого класса. Нас всех посадят в самом начале зала, станут показывать старые фото, где мы только пришли и стоим в дурацких костюмчиках, говорить, какие мы молодцы, и придется хлопать — даже тем, кто изводил меня все это время (кроме последней половины четверти, но было почти так же паршиво, ведь я понимал причину такой перемены).

Еще все мамы непременно расплачутся и станут твердить: да вот же буквально пять минут назад привели нас в первый класс. Легко им говорить, их тут не было, всего-то забот — привести ребенка, забрать да прийти на пару собраний. А вот я будто лет пятьдесят тут отбыл.

Папа хотел прийти. Честно постарался выкроить время, но случилась важная встреча, отец очень извинялся, а я уже привык. Когда я рассказал об этом Каз, она предложила прийти вместо папы. Мне стало так приятно: бабушки редко заявлялись на подобные мероприятия, а Каз похожа на бабушку, если не считать ее кос. Бабушек с косами я не встречал.

— Она правда твоя бабуля? — спрашивает Лотти, когда я хвастаюсь тем, что у меня еще кое-кто придет.

— Нет. Настоящая живет в Девоне, оттуда слишком далеко добираться. А другая умерла, когда мне было семь.

— Моя мама придет, — сообщает Лотти.

— Серьезно? — Ее мама всего раза два была на собраниях, причем оба раза сбегала с них на работу, еще и махала Лотти напоследок, чем изрядно ту смущала. Так что подруга не возражала, если ее мама не приходила вовсе.

— Ага, сказала, это важный переходный момент, нельзя такое пропускать.

— А куда мы переходим?

— Не знаю. Она не уточнила.

— Как думаешь, что миссис Рэтклифф скажет обо мне?

— Наверное, похвалит твою игру на укулеле.

Думаю, Лотти права. Ну хоть играть на этот раз не придется. И без того плохо, что все до сих пор помнят мое прошлое выступление.

— Ага. Вежливый способ сказать, что я странный.

— Ты по-хорошему странный, — улыбается Лотти.

— Правда?

— Да. Ты странный только в сравнении с кучей идиотов. И на самом деле неправильные они, но, поскольку их больше, они могут выставить странным тебя и умыть руки.

— Точно. Надо разыскать побольше хороших чудиков вроде меня, чтобы никого из нас больше не считали странным.

— Ага.

— А ты встречала таких, как я?

— Нет.

— Получается, я всегда буду странным, и неважно, что при этом я хороший.

— Похоже, так. Но, по крайней мере, ты знаешь, что хорош.

Наш класс входит в зал, а я до сих пор ломаю голову над ее словами. Играет Simply the Best. Стараюсь не думать, как скривилась бы мама и насколько грубо было со стороны миссис Рэтклифф оставить то ее письмо без ответа. Нас не посадили в глубине зала, как обычно, а вытащили скамейки вперед, лицом ко всем остальным. Мы с Лотти примостились сзади, но все равно было ощущение, будто все пялятся на меня. Мама подруги уже плачет, а пара других родительниц передают ей салфетки. Однако Рэйчел смотрит не на дочь. А на меня.

Каз сидит за всеми мамами. Думаю, мы в принципе такие люди, что всегда позади. Она слегка улыбается мне, но не машет и вообще ничем меня не смущает. Очень стараюсь не думать о человеке, которого здесь не хватает. Вот только ее улыбка так и стоит перед глазами. До сих пор чувствую мягкость ее зеленого кардигана, слышу, как она громче всех мне хлопает. Лотти чуть пожимает мне руку, но так, чтобы никто не видел.

Встает миссис Рэтклифф и начинает распинаться, бренча своими браслетами. Изображает неземной восторг — ума не приложу почему, если только рада от меня наконец избавиться. Говорит, какой мы чудесный класс — вранье, половина ребят откровенно скучала на уроках и по большей части хулиганила. Потом она берет небольшой пульт и запускает те самые нелепые фото. Все смеются. На снимках я везде немного грустный, наверное потому, что мучился весь учебный процесс.

Затем нас начинают выкликать. Каждый встает, и миссис Рэтклифф говорит о его достоинствах и достижениях. В некоторых случаях ей явно пришлось поднапрячь фантазию. Джейден стал «популярным мальчиком и ценным игроком школьной футбольной команды». Миссис Рэтклифф не рассказывает, как однажды он бросил бургер мне в лицо или тянул меня за волосы, пока я не расплакался.

Поднимается Тайлер. Он, оказывается, «обожает веселиться и всегда первым управляется с ланчем». Не представляю, какое в этом достижение, ведь Тайлер, по сути, просто заглатывает еду, не жуя, но его мама плачет, значит, видимо, какая-то ценность в этом есть.

Настает мой черед. Я поднимаюсь и смотрю прямо на Каз. Миссис Рэтклифф говорит, что я продемонстрировал недюжинное мужество, а еще я талантливый музыкант. Почему-то все мамы ударяются в слезы, а все дети — даже те, кто меня ненавидит, — хлопают. Я стою и не знаю, что делать. Мне хочется крикнуть им: прекратите, это все я виноват, знали бы вы, не хлопали бы! Но не могу, поэтому просто стою и мысленно считаю секунды, пока миссис Рэтклифф не кончит речь.

После официальной части школа устраивает небольшое чаепитие. Все мамы, бабушки и единственный пришедший папа остаются в зале. Подают чай с бисквитами, и каждому разрешают взять по штучке.

Каз подходит ко мне и от души обнимает.

— Сомневаюсь, что тебе это все понравилось, милый.

Качаю головой.

— Что с твоей директрисой? Она что, спутала выпускной с прослушиванием детей на шоу талантов?

Впервые за утро я выдавливаю улыбку и объясняю:

— Она раньше работала полицейским. Все время бренчит, считает меня странным. А еще мама много с ней ругалась.

— Неудивительно. А как она внезапно попала в учителя?

— У нас много хулиганов, может, ее поэтому взяли.

Каз оглядывает прочих ребят:

— Которые тебя достают?

— Да все, но Джейден, Райан и Тайлер особенно, — шепчу я, указывая на виновников.

— Хочешь, я им ноги отдавлю по пути обратно?

У меня вырывается смешок.

— Что ж, в твоей новой модной школе есть минимум один плюс — с ними тебе там больше не придется видеться.

— Думаю, да.

— А это твоя подруга Лотти? — спрашивает Каз, кивая в сторону. Там стоят Лотти и Рэйчел, обе до сих пор утирают слезы.

— Да. Как вы догадались?

— Она сидела рядом с тобой и непохожа на остальных девчат. С характером, как я погляжу.

В эту секунду я понимаю — больше нам с Лотти вместе в школу не ходить, и я ужасно буду скучать по подруге. Стараюсь не расплакаться, и тут подходит миссис Рэтклифф.

— Здравствуйте, — обращается она к Каз, — вы родственница Финна?

— Нет, подруга, — отвечает та. — Его отец не смог прийти из-за работы.

— Что ж, мы все очень впечатлены, как он сумел… со всем справиться, — замечает директор, не глядя на меня. Бренчит, пытается улыбнуться, но выходит плохо.

— Какой стыд, что понадобилось такое событие, чтобы ребята прекратили над ним измываться, — говорит Каз.

У миссис Рэтклифф вытягивается лицо. Она переминается с ноги на ногу и поворачивается ко мне:

— А ты, наверное, ждешь не дождешься, когда же пойдешь в новую школу, Финн?

Не знаю, что сказать. «Нет» — не очень вежливо. Смотрю на Каз — может, она выручит.

— Уж точно ждет не дождется, когда сможет убраться из этой, — отрезает Каз.

Миссис Рэтклифф смотрит на Каз, открывает рот, закрывает и, не произнеся ни слова и не брякнув ни единым браслетом, удаляется прочь.

— Мне не следовало так говорить? — спрашивает Каз.

— Не знаю. Но я рад, что вы это сделали, — улыбаюсь я.

После школы иду пешком домой к Лотти вместе с подругой. Ее мама приглядывает за мной, пока папа не вернется с работы. Весь класс расписался на память на наших поло. Я попросил Лотти проверить — не намалевал ли кто-нибудь на моем «фрик» или «чудик». Говорит, нет.

— Странно, да? — спрашиваю я.

Лотти кивает.

— Ну ты хотя бы больше их не увидишь. А вот мне еще пять лет с ними мучиться.

— Вот бы ты пошла в мою школу, — замечаю я.

— Ты там заведешь новых друзей.

— Думаешь?

— Вполне могут найтись нормальные ребята, — пожимает плечами Лотти.

— В смысле, по-хорошему странные?

— Ага, — улыбается она.

Когда за мной приезжает папа, я знаю: в последний раз он забирает меня из дома Лотти после школы.

Рэйчел уже пообещала, что мы все равно будем часто видеться на каникулах. Вероятно, да, но это не то же самое, что вместе ходить в школу.

— Привет, выпускник, — здоровается папа, ероша мне волосы. Похоже, он думает, я счастлив, но прямо сейчас меня ничего не радует. — Как все прошло? — улыбается отец.

— Хорошо, — отзываюсь я, а сам вижу, как Рэйчел свирепо смотрит на папу. Похоже, расплачивается с ним за маму.

— Ладно, тогда поехали домой, — говорит он. — Я купил пиццу по случаю, лежит в машине.

Выдавливаю улыбку. Надеюсь, с видом пиццы папа угадал. Вот мама точно знала, что я люблю, насчет отца — не уверен. Подходит Рэйчел и крепко меня обнимает.

— Ты сегодня отлично держался. Я так тобой горжусь. Потом созвонюсь с твоим папой насчет встречи на каникулах.

Просто киваю, потому что слов до сих пор нет. Лотти стоит рядом. Похоже, и ей нечего сказать. На миг кажется, мы вот так молча и расстанемся, но тут подруга обнимает меня и говорит:

— Скоро увидимся, хороший странный мальчик.

С пиццей папа не угадал, но я все равно ее ем, ведь у нас вроде как праздник, грубо отказываться. Говорит в основном он, я не особо слушаю. Настораживаюсь, лишь когда папа упоминает некий клуб.

— Я записал тебя на три дня на следующей неделе, — сообщает отец, передавая мне листовку. На ней значится: «Галифакский клуб выходного дня. Развлечения для школьников», — а дальше перечисляются эти самые развлечения — футбол, игры и прочие вещи, которые я терпеть не могу. Смотрю на папу.

— Но я туда не хочу.

— Тебе понравится, когда сходишь и увидишь.

— Нет. Мне не нравится то, что другие дети считают весельем.

— Брось, Финн. Там даже готовить можно.

— Ага, соберут одну малышню, причем будут только девочки.

— Ты же ладишь с девочками.

— С незнакомыми — нет. И не нравится мне готовить.

— Ты же обожал делать те кексы.

— Только потому, что вместе с мамой.

Папа вздыхает, смотрит в окно и минуту ничего не говорит. Затем поворачивается ко мне:

— Прости, Финн. Но я могу работать из дома лишь два дня в неделю. А на остальные три нужно найти тебе какое-то занятие. Места остались только в этом клубе. Может, все окажется лучше, чем ты думаешь. Например, попадутся знакомые ребята.

— Это меня и пугает.

— Ты хотя бы попробуй. Откуда знаешь, вдруг понравится.

Смотрю на папу. Он и правда не понимает. Наверное, в школе был приличным нормальным мальчиком. А еще он любит спорт.

Быть мальчиком проще, если ты хорош в спорте.

— Не понравится, — отрезаю я. — Но если ты договоришься, чтобы я просто сидел там в уголке и читал, то да, пойду.

Папа на миг прикрывает глаза.

— Прости, Финн, — повторяет он, — я очень стараюсь, но мне тоже трудно, как и тебе.

Молча доедаю остаток пиццы.

Утром, когда прихожу вниз, папа уже на кухне, готовит завтрак.

— Привет, ты как раз вовремя.

— Что будем есть? — спрашиваю я.

— Твои любимые веганские сосиски, — отвечает он и ставит передо мной тарелку. На ней еще бобы и тосты, но их я не вижу. Только сосиски. Такие же, каких нам было не суждено поесть в том путешествии.

— Нет!

— Что такое? — непонимающе хмурится папа.

— Не стану их есть.

— Почему? Я думал, ты их любишь.

Хотелось бы ему объяснить, но слова не идут. Они застревают в горле, там же, где скопилась вся прочая боль.

— Больше не люблю, — говорю я, встаю и убегаю к себе в комнату.

После. 6. Каз

— Да что ты все на часы глядишь? — не выдерживает Мардж, когда я снова смотрю на них в момент затишья в кафе. — Можно подумать, любимого на свидание ждешь.

— Может, и так, — улыбаюсь я и прохожусь по стойке тряпкой.

— Ого. Он что, молодой?

— Так получилось, что да. Куда моложе меня.

— Ого, а наша старушка-то еще ничего, — ахает Мардж.

— Погоди, сама увидишь, если не веришь.

Обслуживаю пожилую пару, что берет чайник чая и один рогалик на двоих, затем натираю ножи, чтобы убить время, и наконец вижу Финна. Мальчуган стоит по ту сторону прилавка и улыбается мне:

— Вы снова в овечьем фартуке.

— Ага. Кафе другое, одежка та же. Хотя специально ради тебя я его выстирала и нагладила.

Мартин, что стоит за сыном, кивает мне:

— Привет, Каз, рад вас видеть. Мне кофе, пожалуйста. Финн, что будешь?

Тот оглядывает прилавок и прикидывает варианты. Указываю на стикер на стене позади себя:

— Уровень гигиены — пять звезд.

— Знаю. Иначе я бы сюда не пришел.

Смеюсь, потому что знаю — так и есть. Кто-то встает в очередь за Мартином. Мгновенно вспоминаю Душнилу Лил.

— Не спеши, Финн, выбирай сколько надо, — говорю я.

— Я решаю между шоколадным брауни, шортбредом и морковным пирогом, — признается он.

— Если нужен совет, я бы взяла брауни.

— Хорошо. А можно еще стакан апельсинового сока?

— Прямо сейчас налью. — Разворачиваюсь и ловлю взгляд Мардж. Та лишь головой качает. — Я ж тебе говорила.

— Ага, только не уточнила, насколько юн твой кавалер. Не очень-то честно.

— Зато как весело вышло, — улыбаюсь я, кладу на тарелку брауни и наливаю сок. Мардж заваривает кофе.

— Твой родственник? — спрашивает она.

— Нет, просто друг. Его зовут Финн. Познакомились несколько месяцев назад. Пареньку нелегко приходится. Ему сейчас очень нужна поддержка.

Я не рассказывала Мардж, что произошло. Она человек хороший, но тема слишком личная. Да и не хочется обсуждать ее здесь. Я и так из-за этого иной раз ночами не сплю, не хватало еще терзаться, пока других клиентов обслуживаю.

Мартин расплачивается за заказ и уносит поднос к пустому столику. Финн идет следом за отцом. Мардж смотрит на меня:

— А ты чего ждешь?

— У меня смена еще двадцать минут.

— Не дури. Ты утром раньше пришла и на сегодня свое уже отработала. Ступай посиди с мальчиком.

Снимаю фартук и присоединяюсь к Финну и Мартину.

— Как тебе брауни? — спрашиваю мальчугана.

— Вкусный, — отвечает тот, вытирая крошки с губ и оглядываясь. — Хорошее кафе.

— Спасибо. Рада, что ты его одобрил. Бывал здесь раньше?

— В самом кафе — нет, только в садовом центре вместе с мамой. Мы приходили сюда по выходным, пока папа уезжал на велосипеде.

Мартин ерзает на стуле.

— Как проходит первая неделя каникул? — интересуюсь я, чуя, что надо сменить тему. — Чем занимался?

— Особо ничем, — отвечает Финн.

— Ты же ходил в клуб выходного дня, — напоминает Мартин.

Финн кивает.

— Ну вот, и что вы там делали?

— Остальные в основном играли в футбол и компьютерные игры, а я читал.

Он замолкает и доедает брауни, пиная ботинком ножку стола. Смотрю на Мартина. Тот пьет кофе, не поднимая глаз от столешницы.

— Каз, — обращается он ко мне, отставив чашку, — мне нужно купить морилку для забора и еще кое-что по мелочам. Вы не могли бы присмотреть за Финном несколько минут?

— Конечно, — отзываюсь я. — А мы тут пока поболтаем, да, Финн?

Тот кивает, и Мартин встает. Явно хочет исчезнуть поскорее.

— Ну что, — говорю я, когда отец скрывается за углом, — по шкале от одного до десяти насколько плохо в этом клубе?

— На одиннадцать.

— Божечки.

— Туда заявился Райан Дэнжерфилд из моей старой школы. А я-то надеялся его больше не увидеть.

— Один из хулиганов?

— Ага.

— Говорил тебе что-то в клубе?

— В лицо — нет, но шептался обо мне с другими ребятами. Наверняка рассказал им о… ну, знаешь.

— Ой.

— Ага. А мне туда трижды в неделю ходить до конца лета. Кроме недели, когда папа возьмет отпуск.

— Не пытался с ним поговорить?

— Бесполезно. Папа сказал, места были только в этом клубе, а сидеть со мной некому.

— А твоя подруга Лотти?

— Ее мама почти всегда работает, за Лотти присматривает ее тетя, а у той и так трое детей.

— Куда бы ты хотел ходить вместо своего клуба? — спрашиваю, поморщившись.

— В клуб садоводства, — тут же отвечает Финн.

— Как неожиданно, — улыбаюсь я.

— У меня есть газетная вкладка из «Воскресного вестника», называется «Создайте сад мечты за четыре недели» от Алана Титчмарша. Я попросил маму купить, когда увидел. Она обычно не брала газеты, там пишут гадости о людях, но я уговорил заплатить, забрать вкладку, а саму газету оставить в знак протеста. Мама согласилась, что компромисс хороший.

Киваю. Похоже, в доме Финна особые правила.

— Этого ты хочешь? Соорудить личный сад?

— Да. И я хотел бы отправиться в другой сад за вдохновением, потому что так поступает Алан. У меня есть его книга «Любимые сады Алана Титчмарша», но я побывал только в двух из перечисленных, а всего их куда больше.

— Хорошо, — говорю я. — Вот только вряд ли Алан Титчмарш лично тебе поможет.

— Он — нет, но ты могла бы мне помочь. У твоей мамы был участок.

Я смотрю на него. Он не шутит. Не могу сообразить, что сказать в ответ.

— Ты же на самом деле не хочешь, чтобы все летние каникулы такая старуха, как я, слонялась по твоему саду.

— Хочу. Вот почему я странный.

Я улыбаюсь ему. Не могу не думать о том, как сильно он напоминает мне Терри в том же возрасте.

— В какие дни у тебя клуб? — спрашиваю я.

— С понедельника по среду. А когда папа работает из дома по четвергам и пятницам, я могу просто копаться в саду, тогда и отец будет больше успевать.

Я киваю. Такой график отлично сочетается с моим, и я еще смогу, как обычно, ходить к Терри по вечерам. Честно говоря, лучше весь день сидеть с Финном.

— Из тебя получился бы хороший юрист, Финн, — говорю я. — Умеешь ты убеждать людей.

— Не хочу я быть юристом. Они либо вредные, шлют людям письма и доводят до слез, либо скучные, как папа, перекапывают кучи старых бумаг, чтобы люди могли продать свои дома.

— Я не знала, что твой папа занимается именно этим.

— Это называется передачей права собственности, и явно не очень интересная штука. Нужно работать в офисе.

— Я бы тоже так не хотела, — поддерживаю я. — И пяти минут на месте не усижу.

— Я усижу, — говорит Финн, — но только если читаю книгу Алана Титчмарша.

Я все еще смеюсь над его словами, когда возвращается Мартин с сумкой.

— Все, я управился.

Смотрю на него. Понятия не имею, пойдет ли он на такую авантюру, но ради Финна стоит попытаться.

— Финн хотел посмотреть секцию с уличными растениями, — говорю я.

— Конечно, — отвечает он. — Вы закончили смену, Каз?

— Начальница говорит, что да, — киваю я в сторону Мардж.

— Отлично. Тогда пойдемте все вместе, а потом заглянете к нам домой на чай?

— Договорились.

Я машу на прощание Мардж, и мы уходим. Финн шагает впереди. В нужной секции Барри выставляет на витрину еще несколько подвесных корзин.

— Привет, Каз, решила нам помочь? — спрашивает он с улыбкой.

— Нет, прогуливаюсь со своим юным другом, — кладу я руку на плечо Финна. — Он большой поклонник Алана Титчмарша.

— Серьезно? — Барри вытирает пот со своей лысой головы и поворачивается к Финну: — Какие твои любимые цветы?

— Розы.

— Не хочешь зайти глянуть на наши? Я бы тебе пару саженцев подарил.

Финн оглядывается на отца. Мартин кивает.

— Спасибо, Барри, — благодарю я приятеля, и тот уводит Финна. Сама смотрю на Мартина.

— Похоже, у вас именно те друзья, что надо, — замечает он.

— Это меньшее, что я могу сделать для Финна.

— Правда, Каз, не знаю, как вас и благодарить. Финн так ждал встречи с вами. Самое яркое событие недели. Уж явно лучше, чем сидеть со старым скучным отцом.

Я приглядываюсь. Судя по лицу, Мартин понимает, что с обязанностями справляется паршиво, но признаваться в этом не хочет.

Тут я могу его понять.

— Непросто растить мальчика такого возраста самому, — говорю я. — Помню, как сложно было с Терри.

— Ваша мама была матерью-одиночкой?

— Никакой она матерью не была. Пила беспробудно с тех пор, как папаша сбежал. Терри вырос на моих руках.

— Простите, — хмурится Мартин. — Я не знал.

— Да все в порядке. Честно говоря, когда она померла, стало легче. Терри уж явно больше ничего не грозило.

Мартин искоса смотрит на меня и решает не развивать эту тему. И хорошо, а то не знаю, смогу ли объяснить, что тогда произошло.

— Сколько же вам было лет?

— Мне восемнадцать, нашему Терри — десять. Ровесник Финна. Вот откуда я знаю, как тяжко растить паренька без помощи.

— Похоже, вы отлично справились.

Улыбаюсь, но ничего не говорю. Узнай Мартин, как я до сих пор боюсь, что Терри когда-нибудь арестуют и посадят, возможно, передумал бы.

Минуту Мартин ничего не говорит. Финн в глубине отдела гуляет вместе с Барри: разглядывает розовые бутоны, читает таблички, что-то пишет в блокноте, который достал из кармана.

— Проблема в том, что я, похоже, все делаю не так, — признается Мартин.

— Я тоже в свое время дров наломала. И до сих пор ломаю, но на ошибках учатся.

— Мне сложно, потому что Финн совсем не похож на меня в этом возрасте. Я вечно катался на велосипеде, рыбачил с братьями, но все, что я предлагаю сыну, — не подходит. Он так отличается от меня, я ума не приложу, как быть.

— Ему пришлось невероятно тяжело. Он скучает по маме. Да и вы тоже.

Мартин смотрит вдаль. Его глаза блестят.

— Скучаю. Но Финну куда сложнее. Он всегда был с ней так близок. И до сих пор сердится на меня за то, что произошло. Винит во всем меня, я знаю. И у него на то есть полное право.

Он опускает голову и вытирает уголки глаз. Я читала, что писали в газетах о случившемся, — пожалуй, как и все остальные. Но судить Мартина я не собираюсь. Ему и так предостаточно высказали. А я знаю, насколько это больно. Кладу руку ему на плечо.

— Эй, да бросьте. Не вините себя. Поверьте, я знаю, каково это, просто не повезло.

— Я не могу изменить того, что случилось. Оно висит надо мной дамокловым мечом. Я просто хочу, чтобы сын был счастлив, пусть даже на один день, но не знаю, как это осуществить.

— Слушайте. — Я останавливаюсь и поворачиваюсь к Мартину у большой витрины с геранями. — Он рассказал мне, в какой клуб хотел бы ходить.

— Правда?

— Да. Финн мечтает заниматься садоводством на дому. Переделывать сады, как по телевизору.

— Но как ему это организовать? Я искал няню, но те работают у себя дома и набирают по несколько детей за раз. А Финн не ладит с другими ребятами. Вряд ли можно найти ту, что согласится приходить три раза в неделю на школьных каникулах. Да еще и заниматься садом.

— Что ж, — собираюсь я с духом, — я не чертова Мэри Поппинс, но с радостью посижу с Финном и помогу ему по саду.

Лицо Мартина заметно светлеет.

— Правда? Не думайте, я вам достойно заплачу и все такое.

— Не глупите. Не надо мне платить.

— А иначе никак. Я вас нанимаю. И лучше стану платить вам, чем носить деньги в клуб, который сыну поперек горла. Вам будет удобно с вашим рабочим графиком в кафе?

— Да. Я здесь только с четверга по воскресенье, так что с понедельника по среду свободна.

— Но тогда у вас вообще не остается выходных.

— А на кой они мне? Выходными аренду не оплатишь. Честно говоря, лучше я посижу с Финном. Уж явно приятнее, чем заваривать чаи и намывать посуду день напролет.

Финн как раз идет к нам вместе с Барри, зажав под мышкой небольшой розовый куст.

— Скажите ему, — говорю я Мартину. — Он развеселится, а прямо сейчас вам обоим это точно нужно.

— Барри разрешил мне взять его даром, если пообещаю о нем заботиться, — заявляет Финн, показывая куст.

— Очень мило с вашей стороны, — говорит Мартин Барри.

— Да на здоровье. Приятно видеть у парня такой живой интерес к садоводству. И о розах он уже прилично знает.

Барри подмигивает Финну и возвращается к своей витрине. Я показываю Мартину: ну давай, выкладывай хорошие новости.

— Финн, — начинает отец, — Каз говорит, что ты лучше занялся бы садоводством дома.

— Да. У меня есть четырехнедельный план от Алана Титчмарша, а до отпуска как раз столько и остается. — Финн переводит взгляд с улыбающегося отца на меня и обратно. — Можно? Можно Каз за мной присмотрит, и мы вместе займемся садом?

Мартин кивает.

— Надо еще купить кое-какие растения и инструменты, — начинает тараторить Финн, да так, что слов почти не разобрать, — но Алан расписывает варианты на разные бюджеты, да и многое у нас уже есть. А вот с этого я и начну, — поднимает он свой куст.

— Похоже, ты уже все решил, — замечает Мартин.

— И мне не нужно больше ходить в клуб? — спрашивает Финн.

— Нет.

Финн бросается на отца с объятиями. Тот слегка теряется и мгновение не знает, что делать, но затем крепко обнимает сына, смотрит на меня поверх его плеча и беззвучно говорит: «Спасибо».

До. 7. Финн

К третьему дню существования клуба, поймав Лотти на том, как она вытирает клубничный джем с уголка рта, я начал подозревать, что подруга уже не так сильно против затеи директора, но ничего не говорит, чтобы не огорчать меня.

— Привет, Финн, — говорит она. Прошло больше половины недели, но вряд ли Лотти продвинулась с петицией, вероятно потому, что мое имя до сих пор в ней единственное.

— Что вы исправляли сегодня утром? — спрашиваю я.

— Орфографию, пунктуацию и грамматику, но я не могла вспомнить, что такое начальная форма наречия. Ты действительно не собираешься сдавать тесты?

Я пока сказал только Лотти; если прослышат остальные, то завалят меня вопросами и станут все время говорить об этом.

— Не знаю, — отвечаю я. — Мама сказала миссис Рэтклифф, что я на них не иду, но папа все еще злится.

Чиркаю носками обуви по полу под столом.

На самом деле я хочу, чтобы все скорее закончилось и я не чувствовал себя так, будто угодил в масштабное перетягивание каната. Я никогда не видел, чтобы в процессе веревка рвалась, но, похоже, это мой случай.

Тайлер Джонсон пинает спинку моего стула.

— Ты опаздываешь, чудик, — говорит он, и другие мальчики начинают смеяться. Миссис Керриган поднимает глаза, улыбается, явно не расслышав, что было сказано, и начинает перекличку.

Когда звучит мое имя, все мальчики кривятся и зажимают носы. Учительница этого не видит, потому что не поднимает головы от журнала. Однажды я приду в школу со скрытой камерой и сниму все, чего не замечают учителя.

— Финн, отнеси, пожалуйста, журнал миссис Равани.

Вот бы она кого другого попросила. Встаю и иду к ней в самое начало класса. За спиной слышу хихиканье. Возвращаюсь по проходу и почти добираюсь до двери, но Тайлер ставит мне подножку. Хватаюсь за парту Грейс Миллер и нечаянно смахиваю ее пенал с единорожкой. Ручки и карандаши рассыпаются по полу.

— Боже, Финн, какой ты сегодня неловкий, — замечает миссис Керриган, поднимая взгляд от стола.

Встаю на колени и начинаю собирать предметы. Лотти поднимает руку — явно хочет сказать, что это все Тайлер. Ловлю ее взгляд и качаю головой. Подруга опускает руку. Если расскажет, получит прозвище стукачки, а ей и так хватает. Отдаю пенал Грейс.

— Извини.

Она корчит мне рожу. Выхожу из класса в коридор. Так хочется идти и идти дальше, прочь из школы, и никогда сюда больше не возвращаться. Хочется. Но нельзя. Стучу в дверь миссис Равани, отдаю ей журнал. Она благодарит меня, справляется о моем самочувствии. Я заверяю ее, что все хорошо, ведь именно так положено отвечать, и возвращаюсь в класс.

Миссис Керриган раздает рабочие тетради по грамматике. Смотрю в текст, но думаю лишь о том, как хотел бы сейчас оказаться в нашем саду. Куда приятнее сажать лобелии и бегонии.

Кто-то пинает меня под столом. Я вздрагиваю. Лотти делает страшные глаза. Я внезапно понимаю, что все остальные смотрят на меня и смеются.

— Ты опять жужжал, — шепчет подруга.

Едва увидев маму у ворот, я понимаю, что она плакала. Ее глаза опухли и немного покраснели. Мама попыталась замаскировать красноту тенями, но получилось только хуже, потому что обычно она не красится.

Не знаю, что сказать, поэтому просто неуверенно улыбаюсь. Она улыбается в ответ, спрашивает, как прошел день, я отвечаю, что хорошо, и мы идем домой, никак не упоминая ее красные глаза.

Лишь на кухне, кладя книгу на стол, я замечаю там письмо. Видимо, оно и расстроило маму. Письмо от адвоката папы. Я узнаю фамилию и эмблему наверху бумаги и корявую подпись внизу. Наверное, адвокат опять хотел маму позлить, но на сей раз довел до слез.

Как хорошо, что я стану не адвокатом, а садовником. Садовники выращивают прекрасные растения, что радуют людей. А не пишут послания, от которых люди плачут. Папа — адвокат, но письма не шлет. Он помогает людям продавать дома, но раз его адвокат расстроил маму, отец почти ничем не лучше.

— Вы развелись? — спрашиваю я. Этот их развод тянется уже довольно долго. Не знаю, сколько нужно на него времени, но, наверное, процесс уже подходит к концу, и поэтому мама плакала.

Она садится за стол и берет меня за руку.

— Нет, милый. Мы до сих пор договариваемся.

— Тогда почему ты грустная?

Мама поднимает глаза к потолку, а затем на секунду их прикрывает.

— В письме говорится, что, если я не допущу тебя до тестов, папа добьется от суда постановления, чтобы после развода ты жил только с ним.

— Но вы же собирались меня поделить?

— Я тоже так думала. Однако я приняла решение, не согласовав его с папой, и теперь меня могут признать нездоровой матерью.

— Так нечестно. Ты просто не любишь ходить в спортзал, да и должен же кто-то сидеть со мной, пока папа гоняет на велосипеде.

Мама слабо улыбается.

— Не в этом смысле. Я недостаточно хороша, чтобы о тебе заботиться.

— Да все с тобой в порядке, — хмурюсь я. — Чего тогда папа меня все время с тобой оставлял, если ты плохая?

— Ах, если бы все было так просто, Финн.

— Когда папа вернется, скажу ему порвать письмо и попросить у тебя прощения.

— Не надо, милый. Не хочу, чтобы ты принимал чью-то сторону. Так неправильно.

— Но разве правильно заставлять людей плакать?

Мама опускает глаза, вздыхает, затем притягивает меня к себе.

— Ты мудр не по годам.

Она хочет сказать мне что-то приятное, но эту фразу мне не понять. Как по мне, чем люди становятся старше, тем больше они глупеют. В смысле, дети не начинают войны, не убивают людей и не разводятся, верно?

— Так что, мне все-таки придется сдавать тесты?

— Не знаю, — дрожащим голосом отвечает мама. — Я не знаю, как лучше. Может, твой отец прав. Может, я поступила безрассудно.

И начинает плакать. Навзрыд, как не положено взрослым. Я тоже плачу и обнимаю ее.

— Мне так жаль, — говорит она, обхватив мое лицо. — Не могу видеть, как это на тебя давит. Помни, ты ни в чем не виноват. Папа сердится на меня, потому что я не посоветовалась с ним, когда заявила в школе, что мы тесты не сдаем.

— Но если бы ты его спросила, он бы все равно отправил меня на контрольные, разве нет?

— Верно.

— Тогда вы все равно бы поссорились.

Мама кивает и смотрит вниз. Она явно не знает, что сказать, поэтому я говорю за нее. Словно я — родитель, а она — ребенок, который не знает ответов на вопросы. Значит, мне придется найти их за нее.

— А давай я сделаю контрольную по математике, чтобы папа успокоился, а по английскому не стану, чтобы тебе было приятно?

Мама снова ударяется в слезы. Похоже, ответ был неправильным. Не знаю, что и делать. Может, заварить ей чашку чая? Кажется, так поступают в фильмах, когда происходит что-то плохое.

— Хочешь чаю? — спрашиваю я. Мама дарит мне бледную улыбку.

— Спасибо, Финн. Ты заслуживаешь куда большего.

— Правда?

— Все не должно было вот так повернуться. Когда-то мы были так счастливы.

— Я помню.

— Помнишь?

— Да. Помню, как ты все время пела и смеялась, как я забирался к вам с папой в кровать, а вы меня щекотали. А потом мы с тобой щекотали папу. Тогда вы говорили счастливыми голосами.

Она гладит мои волосы и крепко жмурится.

— Вот бы вы снова их нашли, — говорю я.

— Я тоже этого бы хотела, — шепчет мама.

Заварив ей чай, я иду к себе в спальню и гуглю «Алан Титчмарш книги по садоводству» (пришлось уточнять, что именно по садоводству, оказывается, он еще пишет любовные истории, а такое я не читаю). Я собираю его серию «Как вырастить сад». В ней двадцать три книги, у меня уже есть шесть, но я только что выяснил, что одна конкретно посвящена выращиванию цветов в контейнерах. Теперь откладываю на нее карманные деньги. Она мне пригодится, если мы останемся без сада. Мечтаю однажды собрать все книги, хотя «Вредители и проблемы» не так интересны, не хочу никого уничтожать.

Слышу, как папа подходит к дому, и знаю, что лучше бы мне остаться в комнате. Сейчас грянет жуткая ссора, на максимальном уровне по шкале Рихтера. Но, сам не понимая почему, я выхожу и сажусь на лестнице, прислонив голову к деревянным перилам.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь, — заявляет папа с порога, но мама перебивает и все равно говорит то, что хотела. У нее высокий голос, она захлебывается слезами и словами, сложно что-то разобрать. «Мы же договаривались… будто мы воюем друг с другом… как ты можешь так с ним поступать, если знаешь — он этого не хочет?»

— Ты сама меня вынудила, — медленно отвечает папа низким голосом. — Я не хотел, но ты не оставила мне выбора.

— Не говори со мной как с ребенком! — кричит мама. — Ни к чему я тебя не принуждала! Мы согласились на разделение опеки, потому что так лучше для Финна, сам знаешь.

— Если хочешь, чтобы я не говорил с тобой как с ребенком, может, начнешь вести себя как взрослый ответственный родитель?

— И что это значит?

— Ты никогда не любила принимать сложные решения. Будь твоя воля, Финн вообще бы не пошел в школу. На каком-то этапе, Ханна, тебе придется оставить свои гребаные идеалы и начать жить в реальном мире.

Ахаю и зажимаю рот. Папа никогда не ругался.

— Ситуация вышла из-под контроля, и ты это знаешь, — говорит мама. Она больше не кричит, ее голос тонок и полон боли. Я невольно поднимаюсь на ноги.

— Такова правда, Ханна. И иногда кто-то должен произнести ее вслух.

Шагаю на первую ступень. Кажется, ноги движутся сами по себе.

— Ты хочешь забрать Финна, чтобы меня проучить? Боже, как ты можешь так с ним поступать? — Мама начинает плакать.

Я на пятой ступеньке и уже бегу. Ноги двигаются так быстро, что я буквально слетаю с лестницы и врываюсь в холл. Родители не успевают понять, как я оказался рядом.

— Прекрати! — кричу я на папу. — Прекрати, из-за тебя мама плачет!

— Финн, милый, все хорошо, иди наверх, — говорит она.

— Нет. Он плохо с тобой обращается и должен прекратить. — Я поворачиваюсь к отцу. Тот слегка напоминает меня в те минуты, когда мне задают трепку.

— Прости, Финн. Я не знал… — говорит папа, но я не даю ему закончить фразу.

— Прекрати слать маме гадкие письма, прекрати говорить, что заберешь меня. Я такого не хочу и не буду жить с тобой. Прекрати ругаться с мамой всякий раз, как приходишь домой. Я все слышу и ненавижу ваши ссоры. Просто хочу, чтобы все стало как раньше.

Не знаю, расслышал ли он последнее. Я договариваю сквозь слезы, разворачиваюсь, бегу обратно и хлопаю дверью спальни.

Прислушиваюсь, но внизу тишина. Чем дольше жду, тем громче она становится. Снова начинаю жужжать. В спальне можно, никто не услышит. Не этим ли все время занимаются пчелы? Пытаются бороться с тишиной?

До. 8. Каз

Терри будто опять идет в первый класс. Я приготовила ему с собой бутерброды — ну хотя бы на сей раз в холодильнике нашелся кусочек ветчины. Я-то думала, там ничего, кроме пряной пасты, не завалялось. Мамаша вообще не держала в холодильнике ничего, кроме своего пойла.

Еще я выстирала и выгладила одежду Терри. Может, он всего лишь менеджер по чистоте (обычный уборщик, просто красиво должность обозвали), но я не хочу, чтобы люди думали, будто мой брат неряха.

И вот он стоит передо мной, перепуганный и совершенно растерянный, а мне так хочется обнять его, сказать: не волнуйся, все будет хорошо. Но нет, к чему врать, не будет. Терри это знает, я это знаю. С тем же успехом я могла бы провожать его на войну. Шансы уцелеть примерно такие же.

— Ладно, поеду с тобой на автобусе, — говорю я. — Прослежу, что ты добрался без проблем.

— Ты не обязана.

— Знаю, но я так хочу.

Терри пожимает плечами, натягивает капюшон и надевает наушники. Брат выглядит усталым. Прошлой ночью он опять почти не спал. У меня под дверью то и дело вспыхивал свет его фонарика. Даже у себя в комнате Терри вряд ли сомкнул глаза. Иногда он не может спать из-за голосов. Вчера рассказывал, как Мэттью переживает из-за крыс.

— За мной станет следить МИ5, — говорит брат. — Там везде камеры наблюдения. У них уже на меня дело собрано.

— Ты просто не поднимай головы и делай, что велено, — советую я, открывая дверь и выходя из дома. — Другие могут тебя не понять, так что лучше вообще с ними не говори.

— Я могу болтать с Мэттью. Он всегда меня понимает.

Киваю, и мы молча идем к остановке. Подходит автобус. Благо сейчас еще очень рано, и внутри мало людей, да и те уткнулись в свои телефоны.

Терри садится и теребит провода наушников. Он не признавался, что волнуется, а ему и не надо. Вот бы я могла отработать за него или постоять рядом. Может, спросить Дениз, нет ли там и для меня места? Я согласна убирать дерьмо, если смогу при этом приглядывать за братом.

Выходим на остановке и идем к торговому центру. Снова погожий денек, но мне плевать. Я только и думаю, что об эксперте, признавшем Терри годным к работе. Это все он виноват. Только не ему разгребать, когда все полетит к чертям.

Туалет расположен на первом этаже, притулился слева, прямо за магазином «Все по 1 фунту». Рядом небольшой офис.

— Вот куда тебе надо, — указываю Терри. Он кивает и достает из сумки фонарик. Я даже не видела, как брат его туда положил. — Фонарик не нужен. Давай я отвезу его домой.

— Мэттью говорит, я должен проверить, нет ли крыс, — упрямится брат.

— Нету их здесь, я ж говорила. В таком месте подобного не допустили бы.

Терри пожимает плечами и прячет фонарик обратно в сумку:

— Оставлю на всякий случай.

— Ладно, но больше его не вынимай. В конце смены, в четыре часа, я тебя заберу. А полчаса спустя мне нужно будет в центр занятости, так что поедем прямиком туда.

— Они за мной наблюдают. И за тобой тоже. Найдут и тебе работу под камерами.

— Терри, сейчас повсюду камеры, но никому мы не нужны. Это ради безопасности людей.

— Чтобы держать всех на мушке, — возражает брат, указывает сперва на свои глаза, потом на меня, совсем как Шоу Тейлор[9] в конце «Полиции-5». Терри годами так не делал. Я неуверенно улыбаюсь и иду прочь. Как и в первый день, когда брат пошел в школу, я до боли закусываю губу. Помню, тогда я надеялась, что на следующий день мать вылезет из кровати и отведет Терри сама. И она даже смогла. Сходила на собрание, пересказала мне все, когда я вечером вернулась домой. Мама так гордилась нашим Терри. Впрочем, этому не суждено было продлиться. Может, папаша нас и бросил, но оставил по себе такую память, что мать в жизни не забыла.

Едва войдя в дом, начинаю драить кухню. То ли пытаюсь гнать мысли о Терри, то ли на автомате после уборки кафе. Интересно, как там бедняга Денни уживается с Бриджит? Он мне уже написал, посочувствовал, что я потеряла работу, и доложил, как заявил хозяйке, что та перегнула палку.

Денни говорит, у них на окне тоже висит объявление с поиском работницы на мое место. И отбоя от желающих нет, даже на такие скотские условия.

Наверное, мне стоит обойти все кафе в городе, посмотреть, где требуются люди, но прямо сейчас я слишком волнуюсь о Терри.

Вот пойду в центр занятости, а мне там заявят, что уже пора было поднять свою толстую задницу и что-нибудь найти.

Они не представляют, каково это — жить с кем-то вроде Терри. Мне тошно от одной мысли, в каком состоянии он будет к концу дня.

К обеду убирать уже нечего. Так как я отдала Терри последний кусок ветчины, у меня бутерброды с сыром. Помню, как в детстве делала из сыра пасту и мазала ее на обжаренный хлеб. Теперь кладу всего по паре кусочков сыра на каждый ломтик, чтобы растянуть упаковку на подольше. Терри любил мое угощение. Думал, оно делает его особенным. Однажды он предложил мне откусить, но я соврала: уже поела. Единственный раз солгала брату, чтобы он не мучился, что у него что-то есть, а у меня нет.

Без четверти три я начинаю собираться. Не то чтобы процесс займет у меня больше нескольких минут. Женщины жалуются, что им требуется час, чтобы собраться и выйти из дома по утрам. Понятия не имею, чем они столько занимаются. Я не трачу больше пяти минут на душ, и единственное, с чем могу завозиться, — это косы.

Полагаю, немного странно, что женщина моего возраста все еще заплетает волосы в косы. Но я всегда их носила. В детстве меня заплетала мама. Это одно из самых ранних моих воспоминаний. Как она велит мне стоять на месте и не ерзать, пока сама разделяет волосы на пряди. Мои косы в то время всегда были аккуратными — если мать и пила, то не слишком много. Она даже повязывала мне красные бантики, если у нее было хорошее настроение. Я видела их на старых снимках. Вот бы сохранить побольше воспоминаний о хороших днях. Иногда мне кажется, что я могу вспомнить легкий аромат ее духов, улыбку, с которой мама забирала меня из школы, мягкое прикосновение руки. Но, наверное, это мне мерещится. Потому что следующее, что я четко помню, — как папа бьет маму, и она летит через всю комнату прямо в электрический обогреватель. Вот это уже не выдумка. Он часто бил маму, но тогда я увидела это впервые. Потом мои косы уже не всегда были аккуратными. И к тому времени, как папаша ушел, я заплетала их сама. Большую часть времени мать была слишком пьяна, чтобы вставать с постели, не говоря уже о том, чтобы возиться с моими волосами.

Брызгаюсь дезодорантом и переодеваюсь. Не то чтобы у меня завалялись модные наряды, просто не хочу заявляться в центр занятости в обычных тряпках. У меня тоже есть гордость. Беру сумку, проверяю, не забыла ли телефон. Честно говоря, странно, что до сих пор никто не звонил. Я не ожидала, что брат продержится все утро. Может, обойдется. Может, если не будет поднимать головы, а просто тихонько убирать, то сумеет вписаться в общество. Знаю, это не наш случай, но приятно понадеяться, пусть даже ненадолго.

За час до конца смены Терри приезжаю в торговый центр. Снаружи стоит полицейская машина.

Их часто сюда вызывают, если сцепились две банды или школьники. Хоть бы не было беды. Терри ненавидит драки.

Как только я захожу, то понимаю, что в дальнем углу у туалета царит суматоха. Собралась небольшая толпа. Я спешу к ним. Мелькает полицейская форма, люди кричат. Я сразу понимаю, что один из кричащих голосов принадлежит Терри. Бросаюсь туда. Даже не знала, что способна так бегать.

Слышу, как Терри кричит:

— Отойди от меня, оставь меня в покое!

— Терри, это Каз, — кричу я. — Ничего страшного, я здесь.

Толпа поворачивается и смотрит на меня, пока я пробиваюсь к брату.

— Я его сестра, — говорю я. — Мне нужно добраться до него. Он психически болен.

— Он гребаный педофил, — кричит женский голос.

Я замираю, гадая, что же, черт возьми, произошло. Толпа расступается. Терри лежит на полу возле туалета, его голова вывернута набок, а руки скованы наручниками за спиной. Над ним склонился бородатый полицейский.

— Какого черта вы творите? — кричу я ему.

Он поворачивается ко мне.

— Вы родственница?

— Каз, они из МИ5, — кричит Терри, все еще вырываясь. — Не разговаривай с ними.

— Я его сестра. Вы не можете так с ним обращаться. У него шизофрения.

Полицейский смотрит на меня, словно прикидывает, может ли мне доверять.

— Мне пришлось, потому что он сопротивлялся аресту.

— За что вы его арестовали?

— Его обвинили в тяжком преступлении.

— Проклятье, — тихо говорю я, гадая, что же, черт возьми, случилось.

Я смотрю на Терри, надеясь, что он сможет мне что-то сказать.

— Каз, они думают, я шпион, — говорит брат. — Я не шпионил за ней. Я пытался спасти ее от крыс.

— Извращенец. Заприте его! — кричит женщина с куцым хвостиком. Я замечаю рядом группу школьниц лет, наверное, двенадцати-тринадцати. Трое из них плачут. Я начинаю чувствовать себя ужасно неловко.

Снова поворачиваюсь к полицейскому.

— Пожалуйста, уберите его от этих людей. Куда-нибудь в тихое место, чтобы он успокоился.

Полицейский пытается помочь Терри встать. Я подхожу и обнимаю брата. Чувствую, как дрожат его плечи. Глаза у Терри дикие и остекленевшие.

— Ничего страшного, — утешаю я. — Что бы ни случилось, мы с этим разберемся.

— Они были повсюду, Каз, — говорит Терри.

— Кто?

— Крысы. Целая куча. Я слышал их в кабинках женских туалетов. Вот почему зажег фонарик и пошел искать под дверью.

На секунду закрываю глаза. Я не хочу верить в то, что слышу.

— Можем ли мы провести его туда? — спрашиваю я полицейского, кивая в сторону небольшого кабинета сбоку от туалетов.

— Нет, — говорит он. — Там мой коллега с девочкой.

— С какой?

Он качает головой: сейчас не время это обсуждать. Меня тошнит. Думаю, я знаю, что случилось. Терри полез под кабинку в поисках крыс, пока там была девочка. Вот что он, блин, сделал.

— Как только приедут мои коллеги, — продолжает полицейский, — я отвезу его в участок.

— Тогда я поеду с ним, — говорю я. — Я не могу бросить его, не в таком состоянии.

Полицейский кивает. Похоже, он мне рад, потому что со мной Терри немного успокоился.

Брат все еще трясется и бормочет о крысах, но больше не вырывается. Я глажу его по волосам. Те подернула седина на висках, но я ее не вижу. Я вижу испуганного маленького мальчика. Маленького мальчика, которого я должна была защитить от всего плохого, что есть в мире. Маленького мальчика, которого я так сильно подвела. Слышу насмешливый голос мамы: «Ты просто пустое место. Даже за братом присмотреть не можешь».

— Мы сейчас прокатимся в полицейской машине, Терри, — шепчу брату на ухо.

В детстве он был бы счастлив. Вечно пародировал сирену. Я от него на стенку лезла. Но лучше бы сейчас он завывал. Все не так, как должно быть. Чертова катастрофа.

Опять слышу суматоху и поднимаю голову. Сквозь толпу пробираются пара полицейских, мужчина и женщина. Они ведут еще одну женщину лет тридцати. Ее длинные каштановые волосы заправлены за уши. Как только она видит группу школьниц, то плачет. Одна из девочек подбегает и обнимает ее. Наверное, мать.

Мать той девочки, которую Терри, должно быть, напугал до полусмерти. Полицейский ведет женщину к офису рядом с туалетом, но Терри что-то бормочет, и она смотрит на нас. Видит брата и издает что-то похожее на вой.

— Ублюдок! — кричит она. — Грязный, грязный ублюдок!

Бросается к нему, но женщина-полицейский хватает ее за руку. Другой полицейский присоединяется к нашему, и вместе они тащат Терри через толпу. Люди кричат оскорбления. Терри опускает голову. Будь его руки свободны, он закрыл бы уши, но не может из-за наручников.

— Останови их, Мэттью! — кричит брат. — Пусть замолчат.

Мы слишком медленно выходим из торгового центра и садимся в полицейскую машину. Терри пытается устроиться, заложив руки за спину.

— А наручники снять нельзя? — спрашиваю бородатого полицейского. — Он никуда не денется, пока я здесь.

— Только когда мы доберемся до участка, — отвечает он.

— Нас везут на допрос, Каз, — говорит Терри. — Они знают все наши секреты. Они засняли нас на камеру. Наблюдали за нами. Это была ловушка.

Терри начинает петь «В ловушке»[10] Колонела Абрамса. Я вижу, как полицейский глядит в зеркало заднего вида и приподнимает бровь. Он явно считает Терри чокнутым. Но меня это не беспокоит. Все, о чем я могу думать, это о маме той девочки в торговом центре. До сих пор вижу гнев в ее глазах. Я бы так же отреагировала, если бы кто-нибудь причинил вред Терри. Но она злится на моего брата. На Терри, который сделал с ее дочерью то, что не может исправить. Терри, которого они арестовали и который теперь в таком дерьме.

Я тихонько сижу рядом с ним на заднем сиденье машины. Моя ладонь лежит на его все еще дрожащей ноге. Другой я утираю слезы со своих глаз.

Я никогда раньше не бывала в участке Галифакса. Он немного похож на те полицейские участки, что показывают по телику, только поменьше и потрепаннее. Бородатый сотрудник подводит Терри к столу и разговаривает с сидящим там седовласым полицейским, а несколько мгновений спустя кивком подзывает меня.

— Я собираюсь оставить вас обоих с сержантом Хопкинсом. Он сержант следственного изолятора и объяснит, что будет дальше.

Я киваю. Терри, по крайней мере, перестал петь, но что-то бормочет себе под нос, обращаясь к Мэттью. Сержант Хопкинс смотрит на брата.

— Хорошо, сначала мне нужно записать вас, — говорит он. — Имя?

— Не говори им, Каз, — встревает Терри. — Мэттью говорит, что на меня уже есть досье. Мы не должны им больше ничего раскрывать.

Я вздыхаю и поворачиваюсь к сержанту Хопкинсу.

— Терри Аллен.

Терри прожигает меня взглядом и возвращается к разговору с Мэттью.

— Мистер Аллен когда-нибудь раньше находился под стражей? — спрашивает сержант Хопкинс.

— Нет, — говорю я. — И у него шизофрения. Еще ему нужно снять наручники, потому что лучше от них не станет.

Сержант Хопкинс поворачивается к Терри.

— Хотите, чтобы вас осмотрел психиатр?

— Мэттью просит ничего не рассказывать, потому что тебе нельзя доверять.

— Да, пусть осмотрит, — быстро говорю я. — Мы очень сожалеем, и что бы брат ни натворил, он не хотел причинить никакого вреда. Это его первый рабочий день. Ему вообще не следовало работать, но его сочли годным и заставили выйти. Я сказала женщине в центре занятости, что он не справится, но она не послушала.

Говоря это, я вспоминаю, что сама записана на прием. Я должна позвонить им и сообщить, что не смогу приехать. Но не сейчас. Сперва мне нужно разобраться с Терри. Сержант Хопкинс куда-то звонит.

— Кто-нибудь из психиатрической бригады сейчас подъедет, — говорит он, кладя трубку. — У вас есть адвокат, с которым вы хотели бы связаться, или мне вызвать дежурного?

— Позвони Мэттью, — говорит Терри. — Мэттью знает, как вытащить меня отсюда.

— Кто такой Мэттью? — спрашивает сержант Хопкинс.

— Он имеет в виду Мэттью Келли, что из телика, — говорю я, радуясь, что полицейский в силу возраста поймет, о ком речь.

Сержант Хопкинс медленно кивает. Терри начинает смеяться.

— Келли — телик, это же рифма, — говорит он. — Никогда раньше не замечал.

Из психиатрической больницы приходит медбрат. Он милый, его зовут Майкл, у него легкий ирландский акцент, пирсинг и улыбающиеся глаза. Еще Майкл заставляет полицейских снять наручники с Терри, прежде чем мы вместе заходим в маленькую комнату.

— Майкл хочет тебе помочь, — говорю я брату. — Нам нужно рассказать ему обо всем, что произошло.

— Он один из них? — спрашивает Терри.

— Я не отношусь к полиции, — отвечает Майкл. — Моя работа — убедиться, что вы получаете необходимую помощь и поддержку.

Терри садится и заводит «Что я сделал, раз такое заслужил?»[11].

— Он большой поклонник Pet Shop Boys, — объясняю я Майклу.

— И Дасти, — вставляет Терри. — Дасти Спрингфилд и Дасти Бина. — И делает пальцами 3-2-1, как Тед Роджерс.

Майкл слабо улыбается нам и достает большой блокнот.

— Терри, когда тебе впервые диагностировали шизофрению?

Терри по-прежнему копирует Теда Роджерса, поэтому Майкл поворачивается ко мне.

— Когда ему было восемнадцать, — говорю я. — Хотя, думаю, брат и до этого болел. Он слышит голоса с тринадцати лет. В основном Мэттью Келли из «Звезд в их глазах», но в разные периоды у нас были Силла Блэк, Джим Боуэн и Тед Роджерс.

— Мэттью — мой друг, — говорит Терри.

— Да, я знаю, милый, — отвечаю я.

— Были ли в семье у кого-нибудь проблемы с психическим здоровьем? — спрашивает Майкл.

— Наш папа был долбаным психом, если вы об этом. Много бил нашу маму. А мать была алкоголичкой и страдала депрессией.

— Их больше нет?

— Нет. Мама умерла, а папа ушел много лет назад, так что и его считать не стоит. Я ближайшая родственница Терри. Нас всего двое.

Майкл кивает и делает заметки.

— А сколько лет было Терри, когда умерла ваша мать?

— Десять, — отвечаю я.

Обычно в этот момент люди издают сочувственные звуки и говорят, как им жаль это слышать, но Майкл не утомляет меня этой чушью и уже этим мне нравится.

— Кто ухаживал за ним после случившегося?

— Я, — отвечаю я. — Хотя можно сказать, я растила Терри. Мама по большей части была не в себе.

— Он принимает какие-нибудь лекарства?

— Нет. Ему от них плохо. В прошлый раз, когда брат попал в психиатрическое отделение, его накачивали всевозможными препаратами, он прибавил в весе и спал недели напролет. Был похож на зомби. Он все отменил, когда вышел, и уже много лет ничего не принимал. Видите ли, ему это не нужно. Не тогда, когда он просто дома со мной.

— А сколько раз его помещали в психиатрическую больницу?

— Трижды. Всегда из-за работы. Он не может быть в чужом помещении с людьми, которых не знает. Срывается, и очень быстро.

— Когда это было в последний раз?

— Еще в две тысячи тринадцатом году. Пролежал в больнице шесть месяцев.

— А когда начались первые сигналы теперь?

— Только последние несколько дней, с тех пор как он получил письмо о том, что ему прекращают выплату пособий и признают годным к работе. Он снова заговорил о МИ5 и о крысах.

Майкл поворачивается к Терри.

— Расскажи мне о крысах, Терри. Что ты слышишь?

— Лапы, — говорит Терри. — Я слышу их лапы. Они шуршат повсюду, но люди не замечают. Я сегодня слышал крыс в женских туалетах. Целыми толпами сновали. Я достал фонарик, чтобы найти их, и лег на пол. Мне пришлось заглянуть под дверь, Мэттью сказал, что крысы нападут на того, кто за ней. Я не знал, что там девочка, пока она не закричала. Ниче не видел. Я на нее не смотрел. Только искал крыс.

Майкл делает еще несколько пометок. Я вытираю глаза смятой салфеткой из кармана.

— Тут закричали другие девочки, — продолжает Терри. — А все из-за крыс. Я пытался поймать их, чтобы девочки больше не кричали. Этим и занимался, когда вошел полицейский. Вот почему я не позволил ему схватить меня, потому что я все еще пытался отловить крыс.

Терри снова поет What have I done to deserve this? хотя ему трудно брать высокие ноты. Я чувствую себя больной и думаю: вот бы эксперт, который признал брата годным для работы, и Дениз из центра занятости оказались сейчас в этой комнате и увидели, какую хрень натворили.

Позже в тот же вечер сержант Хопкинс подходит, пока Терри допрашивают, и протягивает мне чашку кофе из автомата.

— Спасибо, — говорю я. — Не знаете, сколько времени это займет?

Сержант Хопкинс качает головой.

— Нет. Но постарайтесь не волноваться. Майкл проследит, чтобы с вашим братом все было в порядке.

— Он никогда раньше не попадал в беду, — говорю я ему. — Даже в школе. Брат от стыда сгорит, когда поймет, что наделал. Когда ему станет лучше. Когда бы это ни было.

Сержант Хопкинс собирается уйти.

— Она в порядке? — спрашиваю я. — В смысле, та девочка.

Он поворачивается ко мне и кивает.

— Мама отвела ее домой.

— Бедный ребенок, — говорю я. — Должно быть, напугал ее до полусмерти.

— Если вам нужно идти, мы свяжемся с вами, когда закончится допрос.

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — Я не уйду от брата. Больше у него никого нет.

Через полчаса ко мне выходит женщина-полицейский. Представляется как детектив Хойл.

— Мы задерживаем вашего брата в соответствии с Законом о психическом здоровье, — говорит она, садясь на скамейку рядом со мной. — Очевидно, произошло серьезное преступление, но наша команда психиатров попросила провести полную оценку в соответствии с законом, поэтому его отправили в психиатрическое отделение в Галифаксе.

Я киваю. Терри расстроится, но это, наверное, лучшее, на что мы могли надеяться.

— Ему предъявят обвинение? — спрашиваю я.

— Пока рано говорить. Королевская прокуратура примет решение после того, как мы проведем полное психиатрическое обследование.

Я стараюсь, чтобы голос не дрожал:

— Когда его заберут? У него с собой ни пижамы, ни одежды, и мне нужно заскочить за ними домой на автобусе.

— Его повезут через десять минут. Если хотите, можете поехать с ним. Я попрошу офицера остановиться по дороге у вас, чтобы вы могли забрать вещи.

— Спасибо, — говорю я. — Вы будете разговаривать с мамой той девочки? Извинитесь перед ней от меня, пожалуйста. Знаю, она не захочет ничего слушать, и я не могу ее за это винить, но хочу, чтобы она знала: брат не хотел причинить вред ее крошке.

Она кивает, слегка улыбается мне и уходит.

После. 7. Финн

Засовываю вкладку «Создай сад мечты за 4 недели» в пластиковую папку, чтобы бумага не размокла, когда я возьму ее с собой в сад.

Папа выделил мне на весь проект бюджет в двести пятьдесят фунтов, и поначалу я решил, что на такую сумму мы сумеем превратить наш сад в Цветочное шоу в Челси, но, изучив в интернете, сколько стоят нужные мне вещи, выяснил: хватит на четыре плетистые розы и садовую арку (Алан большой поклонник садовых арок).

Меня это немного беспокоит, но я решил, что мне просто нужно очень тщательно продумать бюджет и, возможно, попытаться самому сделать арку из бамбука, а на сэкономленные деньги купить больше цветов.

Я нарисовал проект и тоже положил его в пластиковую папку. Хотя оказывается, даже с очень хорошим набором фломастеров все равно невозможно передать образ, что сложился у меня в голове. Конечно, в «Люблю ваш сад» у Алана есть трехмерная компьютерная графика, но папа сказал, что нужное программное обеспечение сожрет весь мой бюджет, так что придется ограничиться фломастерами.

Хотя я не против. Я до сих пор не могу поверить, что все происходит на самом деле. Единственное, что меня немного беспокоит: в программе, когда показывают людям готовый сад, закатывают вечеринку, а я, кроме папы и Каз, хотел бы пригласить еще двух людей, но один из них не может прийти.

Хотя я почти уверен, что Лотти придет. И Рэйчел приведет ее, так что это еще плюс один гость. И мне придется очень постараться, чтобы не думать о том, кого там не будет. Это единственное, что меня немного огорчает. Хотя в основном я взволнован. В последний раз я так волновался, когда пошел с мамой в лес, и, честно говоря, тогда я был больше напуган, чем взволнован. Это другое.

Мне ничего не грозит, потому что я дома с Каз, и папа будет знать, где мы. Единственные места, куда мы пойдем, — это садовый центр и один из любимых садов Алана Титчмарша.

Я просматривал книгу Алана, и там нет упоминания о садах в Западном Йоркшире, что кажется немного странным, потому что сам автор родился в Западном Йоркшире, но, наверное, здесь слишком много холмов и слишком много дождей. Однако Алан перечисляет три любимых сада в Северном Йоркшире, так что, возможно, мы отправимся в один из них. Хотя мне придется спросить Каз, потому что у нее нет машины и она везде ездит на автобусе, а я не уверен, можно ли добраться до Северного Йоркшира на автобусе.

Слышу стук в дверь и бегу вниз. Я добираюсь туда, когда папа открывает дверь. На пороге стоит Каз в старых джинсах и толстовке. У нее привычные косы, и я понимаю, что такая прическа очень удобна для садоводства. Еще Каз держит большую сумку-переноску с торчащими из нее растениями.

— Твой друг Барри из садового центра отдает их бесплатно, на продажу они не очень, а вот для развлечения подойдут, нужно только немного ЛиЗ.

— Спасибо, Каз, — улыбаюсь я. Алан однажды сказал на передаче, что некоторым растениям нужно немного ЛиЗ, и я спросил маму, можно ли купить это онлайн, поэтому знаю, это значит «любовь и забота».

— Вы настоящее сокровище, Каз, — говорит папа. — Финн только и делал, что продумывал свой сад. Думаю, вас ждет напряженный день. В холодильнике полно еды, я оставил немного хлеба на бутерброды, так что, пожалуйста, угощайтесь.

— Спасибо. Непременно, — отзывается Каз.

— Хорошо. — Папа ерошит мне волосы. — Тогда я пойду. Веселитесь.

Я сегодня даже не против, чтобы он ерошил мне волосы. Слишком не терпится начать.

Входит Каз и ставит сумку с растениями в коридоре.

— Хочешь сперва увидеть мои планы? — спрашиваю я.

— Ух ты, не теряешь времени зря? — изумляется она.

— Алан никогда не приступает к работе без должного планирования, — заявляю я. — Хотя, боюсь, мои чертежи не очень, я паршиво рисую.

— Я уверена, что нет, — говорит она. — Пойдем посмотрим.

Мы идем наверх, и я передаю ей планы. Каз явно пытается придумать, что же такое приятное мне сказать.

— Я действительно паршиво рисую, не так ли?

Каз усмехается.

— Такого таланта тебе не отсыпали? Не волнуйся, я сама много чего не умею, но, как ни странно, рисовать люблю. Хочешь, попробую?

— Да, пожалуйста, — говорю я, торопясь достать со стола еще бумагу и свои лучшие фломастеры.

— У тебя есть карандаш? — спрашивает она. — Я рисую только карандашом.

— Не любишь фломастеры? — удивляюсь я, протягивая ей карандаш.

— У нас дома их не было, — объясняет она. — Мне нравится рисовать карандашом, потому что с ним мне привычнее.

— Почему у вас не было фломастеров?

— У нас много чего не было. Автомобиля, домашнего телефона. Сидели без денег, а те крохи, что получали, уходили на выпивку.

— Наверное, вы брали очень дорогую выпивку. Ты любила газировку? Мне ее не разрешают, она портит зубы и много стоит.

Каз улыбается мне, но как-то грустно.

— Давай я перерисую планы. Говори, что нафантазировал, и я попытаюсь это изобразить.

Я встаю у окна спальни, чтобы видеть сад, и начинаю рассказывать Каз о своем проекте. Болтаю целую вечность и не оглядываюсь, пока у меня не кончаются слова. Когда же возвращаюсь к столу и смотрю на рисунок, то не могу поверить глазам.

— Ого, потрясающе! Все именно так, как должно быть. Почти так же хорошо, как у Алана, только они все рассчитывают на компьютере. Как ты это сделала?

— Просто могу. Я не знаю как, — пожимает плечами Каз.

— Ты ходила в художественную школу?

— Нет, милый, — смеется Каз. — Но у меня была пятерка по рисованию. Единственное, чему я выучилась в школе.

— Почему ты не стала художницей?

Каз снова смеется. Похоже, я часто ее смешу.

— Потому что картинами квартиру не оплатишь, а как без этого.

— Почему твоя мама не могла платить за квартиру?

Каз колеблется, прежде чем ответить.

— Ей было не до работы, понимаешь. И кому-то приходилось добывать еду на стол и новую обувь нашему Терри. К тому времени он ходил в школу в тапочках, потому что ему больше нечего было обуть.

Я смотрю на свои туфли. В школе дети говорили, что у меня не те туфли и не те кроссовки, как и не те брюки. Интересно, что бы они сказали, если бы я заявился в тапочках.

— А они ему понравились? — спрашиваю. — В смысле, туфли?

— Ой, да. Он так ими гордился. Когда приходилось мыть огромную кучу посуды в кафе, я всегда вспоминала его улыбку.

— И все равно из тебя бы вышел очень хороший художник, — говорю я.

— Спасибо, милый, — усмехается Каз.

— Ты рисовала картинки в прежнем кафе? — внезапно вспоминаю я. — На доске были такие милые чайники и пирожные.

— Да, я, спасибо.

— Значит, из тебя все же вышла художница. Пусть и совсем немножко.

— Идем, — зовет она. — Давай уже займемся твоим садом.

Начинаем копать в нижнем углу, где нет луковиц. Иногда в передаче нанимают настоящий большой экскаватор, но я даже не спрашивал папу, сколько это будет стоить, потому что пришлось бы переносить его краном через забор, а я уже понял, что настоящая жизнь не похожа на мультики о Строителе Бобе, которые я смотрел совсем маленьким.

— Сколько тебе было лет, когда ты начал заниматься садоводством? — спрашивает Каз.

— Около трех, — отвечаю я. — Мама говорит, что мне всегда нравилось заниматься садоводством, но я не любил пачкать руки.

— Поэтому ты их носишь? — спрашивает она, кивая на мои садовые перчатки.

— Да.

— Я совсем другая. Любила повозиться в земле, когда ездила с мамой на участок.

— Что вы там выращивали? — интересуюсь я.

— Да все подряд. Зелень, горох, фасоль, морковь, капусту. Все, что в принципе росло в Йоркшире. У нас много чего недоставало, но мы хотя бы ели овощи большую часть года.

— Почему твоя мама отказалась от участка?

Каз делает паузу, прежде чем ответить.

— Для нее это было слишком. Она долго болела перед смертью.

— У нее был рак?

— Нет. Она слишком много выпивала, милый. Употреблять алкоголь вредно. Лучше держаться от него подальше.

Я хмурюсь, потому что помню, как в ту ночь, о которой мы не должны говорить, Каз купила бутылку спиртного прямо перед тем, как все произошло.

— Вот почему ты ее оставила? — спрашиваю я.

— Ты о чем?

— Бутылка, которую ты купила у того совсем молодого парня за прилавком. Потом ты оставила ее на полу, хотя и заплатила.

Каз на мгновение закрывает глаза, соображая, о чем я говорю.

— Я поняла, что поступила неправильно. Действовала сгоряча и сделала большую глупость. Только иногда что-то должно случиться, чтобы это понять.

Я киваю, хотя ничего не понял, и мы оба снова молча роемся в земле.

— Почему твоя мама выпивала?

— Мой папа плохо обходился с ней до того, как ушел, — признается Каз, не отрываясь от своего занятия.

— Они много спорили? Мои мама и папа много спорили.

Каз откладывает грабли и смотрит на меня.

— Правда?

— Да. Я даже их ссоры измерял по шкале Рихтера. Часто доходило до семи и восьми, а однажды даже было девять.

Каз медленно кивает.

— Плохо, когда родители ругаются, да? Я терпеть не могла их слушать. Отец просаживал деньги на скачках. Он в принципе мало получал и должен был платить за еду, аренду и одежду для меня и нашего Терри. Вот почему мы вечно ходили оборванцами, даже когда папа жил с нами.

— А твоя мама на него злилась?

— Ага. Только если она начинала ругаться, он бесился и бил ее. Тогда мама и стала пить.

— Мои мама и папа так никогда себя не вели.

— Рада слышать, — слегка улыбается Каз. — А из-за чего они спорили?

— Из-за меня. Что для меня лучше. Только договориться никак не могли.

— Ну они хотя бы любили тебя, раз из-за этого ругались.

— Никогда об этом не задумывался. Просто мечтал, чтобы все прекратилось. А теперь, когда прекратилось, пусть лучше бы снова началось. Тишина хуже всего.

Каз обнимает меня. Ее руки немного грязные, но я не против.

— Как вы ладите с отцом?

— Нормально. Но на самом деле он меня не знает. Не знает, что мне нравится и не нравится. И я злюсь на него за то, что он спорил с мамой, ведь иначе, возможно, ничего бы не произошло, и она по-прежнему была бы с нами.

Каз берет меня за плечи, и я смотрю на нее.

— Дело в том, Финн, что мы не можем изменить то, что уже произошло. Даже если случилось что-то ужасное. Нам под силу лишь решить, как к этому относиться и что произойдет в будущем. Вот о чем тебе сейчас нужно подумать.

— Например, как я доделаю сад.

— Совершенно верно, — отвечает она, снова улыбаясь, и берет грабли. — И нам лучше бодрее шевелить задницами.

Теперь моя очередь улыбнуться.

— Что такое? — спрашивает Каз.

— Папа не позволяет мне говорить это слово.

— Ну, я ему не скажу, — обещает она.

— Задница, — говорю я, стараясь не хихикать. — Задница, задница, задница, задница, задница.

В обед Каз делает нам бутерброды. Я немного разочарован, что она не взяла с собой овечий фартук, но ничего не говорю. Кладу себе сыр и помидор, потому что так получается лучший бутерброд в мире, а Каз берет только сыр. Я счастлив, что папа купил белый хлеб, потому что мама всегда покупала коричневый, но потом мне становится стыдно так радоваться, поэтому я стараюсь не чувствовать ничего.

Мы садимся на скамейке для пикника, и я приношу книгу Алана Титчмарша «Любимые сады», чтобы показать Каз приглянувшиеся.

— Кое-какие довольно трудно повторить, — говорю я, — потому что в передаче есть замки, дворцы, японские пагоды, мосты и пальмы, а папа говорит, что пальмы в Англии растут только в определенном климате, например в Корнуолле, но уж точно не в Йоркшире.

— Тут он прав.

— Но мне нравится этот, — говорю я, переворачивая страницу и показывая Касл-Ховард в Северном Йоркшире, — потому что в нем розы и дельфиниумы, а они у нас уже есть, и я знаю, что нам не раздобыть такой большой фонтан, но, может быть, сумеем поставить маленький.

— Прекрасно, правда.

— Ты когда-нибудь была там? — спрашиваю я.

— Нет, милый. Я в таких местах никогда не бывала.

— Отвезешь меня туда в среду, пожалуйста? Папа говорит, что я могу выбрать один сад, и он заплатит за нас и не станет вычитать сумму из моего бюджета.

— Только у меня нет машины.

— Я знаю, но я заглянул на их веб-сайт, мы можем сесть на поезд до Мальтона, а оттуда на автобус номер 181, и они дадут нам 20%-ную скидку на входной билет за помощь в спасении планеты.

— Звучит неплохо, — говорит Каз, проглотив последний кусок сэндвича. Я свой еще даже не начинал, потому что был слишком занят разговорами, но Каз всегда ест быстро.

— Так что, мы можем поехать?

— Если твой папа даст добро.

— Хорошо. Я уточню у него сегодня вечером, но надо успеть на этой неделе, потому что на следующей мы с ним едем в отпуск.

— Что-то ты не слишком рад. Куда собираетесь?

— В Озерный край.

— Там красиво.

— Мама билеты заказывала.

— Ой.

— Папа говорит, все равно нужно ехать, кемпинг оплачен, и было бы плохо выкинуть эти деньги, и в любом случае нам обоим это пойдет на пользу.

— Но ты не хочешь?

Я качаю головой.

— Без нее все будет не так. Я стану грустить, что ее нет рядом, а только с папой скучно.

— Но Озерный край правда очень красивый. Я видела по телевизору.

— А сама там никогда не была?

— Нет.

— Даже в музее Беатрикс Поттер?

— Не-а.

— Я там минимум раз пять был, сколько себя помню, а так, наверное, даже больше. Думал, все там бывали. Что же ты делаешь в отпуске?

— Ничего. У меня никогда не было отпуска.

Смотрю на нее — неужели шутит? Нет, судя по лицу, не шутит.

— Никогда?

— Отпуск стоит денег. А у нас их никогда не было.

— Ой.

А я тут в Озерный край ехать отказываюсь. Смотрю на Каз, и меня вдруг осеняет.

— Ты можешь поехать с нами. Я спрошу папу. Он наверняка не будет возражать.

Каз смотрит на свою пустую тарелку и кажется немного грустной.

— Спасибо, — говорит она. — Очень мило с твоей стороны предложить, но я не могу.

— Мы заплатим, — говорю я. — Тебе это ничего не будет стоить.

— Я не могу бросить нашего Терри.

— Но я думал, что он в больнице.

— Да, но я навещаю его каждый день.

— А кто-нибудь другой мог бы пока его навещать?

— Нет, милый. Больше у него посетителей не бывает.

Удивительно обнаружить, что у кого-то еще меньше друзей, чем у меня. Терри, должно быть, очень странный.

— Ладно. Тогда я отправлю тебе оттуда открытку.

— Было бы неплохо, — говорит она, а потом становится немного серьезнее. — Вообще-то, не беспокойся, тебе там будет не до открыток. Просто расскажи мне обо всем, когда вернешься. Буду ждать.

Я киваю, все еще пытаясь осознать факт, что есть люди, которые никогда не были в музее Беатрикс Поттер.

В среду утром, в день, когда мы собираемся отправиться в Касл-Ховард, у нашего дома появляется Лотти. Не то чтобы я не хотел ее видеть. Просто неожиданно.

Папа открывает дверь, и я выбегаю, думая, что пришла Каз, но нет, это Рэйчел и Лотти.

— Привет, Финн, привет, Мартин, — говорит Рэйчел. — У нас ЧП. Двое кузин Лотти сегодня утром слегли с ветрянкой, а значит, я не могу сдать ее сестре, потому что Лотти никогда не болела. У нас уже двое на работе на больничном, а у меня в девять тридцать важное собрание, поэтому, хотя обычно я бы не стала так вас напрягать, надеюсь, вы не против…

— Нет, все нормально, — перебивает папа.

— Великолепно, — говорит Рэйчел, целует Лотти, подталкивая ее к нам, а сама уже направляется к машине.

— Каз присматривает за мной, и мы едем в Касл-Ховард. Лотти можно с нами? — спрашиваю я.

— Да, — кричит Рэйчел, шарит в сумочке, возвращается и сует мне в руку двадцатифунтовую купюру. — Этого достаточно?

— Да, — говорю я.

— Великолепно. У нее в сумке булочки с инжиром. Тебе нравятся инжирные булочки, правда, Финн?

— Вроде да.

— Потрясающе, хорошо вам повеселиться, — говорит она, бросаясь к машине. — Мартин, пожалуйста, передай спасибо Каз. Я так вам обоим обязана. Извини, что вот так бросила на тебя дочь.

Рэйчел запрыгивает в машину, быстро машет рукой и уезжает.

— Привет, Лотти, — говорю я, ухмыляясь подруге.

Та качает головой.

— Не могу поверить, что меня только что подкинули тебе на порог.

— Я не против.

— Лотти, никаких проблем, — вступает папа. — Я пойду сделаю еще бутербродов.

Лотти стонет, когда он уходит.

— Мамы иногда так смущают. — И тут же понимает, что ляпнула. — Извини, я не подумала. Может, начнем заново и притворимся, что заранее обо всем договорились?

— Давай, если хочешь.

Лотти провожает меня до дома. Я закрываю дверь, и подруга выжидает секунду, прежде чем позвонить.

— Привет, Финн, — говорит она, когда я открываю. — С нетерпением жду нашей поездки в… — Лотти хмурится, пытаясь вспомнить название.

— Касл-Ховард, — шепчу я.

— Да, Касл-Ховард. Напомни еще раз, почему мы туда едем?

— Потому что это один из любимых садов Алана Титчмарша.

— Ты действительно странный, правда? — спрашивает Лотти, качая головой.

— Ага. Но по-хорошему странный.

— Совершенно верно, — улыбается она.

Я как раз собираюсь наконец впустить Лотти, когда приезжает Каз.

— Привет, Каз, — говорю я. — Лотти тоже поедет с нами, потому что у нее кузины заболели ветрянкой. Ее мама говорит, что очень тебе обязана.

— Ерунда, — отмахивается Каз. — Это не проблема. Просто теперь за тобой будут присматривать две девушки.

Она корчит мне гримасу. Лотти смеется.

— У меня с собой инжирные булочки, — сообщает она Каз.

— Тем лучше. Ну что, поехали?

— Только захватите это, — говорит папа, подходя к двери и передавая Каз упакованные ланчи. — Там должно хватить на всех. Вы точно не против, Каз?

— Ага, будет весело. Идите на работу.

— Тогда удачной поездки, — говорит он. — Только не крадите их розы.

Я улыбаюсь ему. Это было почти смешно. Я забыл, что папа может быть забавным.

Папа дал мне проездной для семьи и друзей. Это странно, потому что раньше я ездил по такому только с мамой. Мне кажется неправильным использовать его без нее. Убеждаю себя, что поскольку Каз и Лотти — друзья, а не семья, я просто пробую другой вариант.

Я прихватил большой блокнот и карандаши в надежде, что Каз нарисует мне несколько картинок, а также расписание поездов и автобусов, которое распечатал мне папа, потому что оказалось, что у Каз нет интернета. У нее нет компьютера и даже смартфона. Я думал, я единственный человек в стране без смартфона, поэтому рад, что нашел кого-то еще. Интересно, поэтому мы с Каз так хорошо ладим, потому что она немного странная, как я?

— Ты не расстраиваешься, что у тебя нет компьютера? — спрашиваю я Каз, пока мы все сидим в зале ожидания на станции Галифакс.

— Нельзя грустить по тому, чего никогда не имел, — отвечает она.

— А ты? — обращаюсь я к подруге.

— Нет, — отвечает Лотти. — Я никогда не скучала по отцу, потому что не знаю, каково это — иметь папу.

— Именно, — подтверждает Каз.

— Но как люди отправляют тебе электронные письма?

— Никак, но теперь у меня есть адрес электронной почты. Женщина в библиотеке мне его завела. Там хорошие люди. Терпеливо разъясняют все таким, как я, кто не знает, что делать.

— Дашь мне свой адрес электронной почты? — спрашиваю я. — Чтобы я мог отправить тебе фотографию из отпуска.

— Было бы хорошо, — замечает Каз. — Дай посмотрю, где он там завалялся.

Она роется в сумочке и вытаскивает скомканный листок бумаги.

— Вот, — говорит Каз, протягивая мне его. Я достаю свой блокнот, аккуратно переписываю адрес и возвращаю ей листок.

— На следующей неделе сходи в библиотеку и проверь свою электронную почту, — говорю я. — Я буду присылать тебе фото каждый день, тогда ты словно будешь вместе с нами в отпуске.

— Спасибо, — отвечает она. — Будет здорово.

— А мне ты тоже собираешься присылать фотографии? — спрашивает Лотти.

— Если хочешь. Какие лучше?

— Все что угодно, только не сады, — говорит она.

Автобус номер 181 от железнодорожного вокзала Мальтона до Касл-Ховарда — одноэтажный. Каз заходит первой и платит за всех нас. Она передает мне билет на автобус, чтобы я сохранил его и получил нашу скидку. Лотти ведет нас прямо к длинному сиденью сзади, как будто мы в школьной поездке.

— Я никогда раньше не выбиралась в Северный Йоркшир, — признается Каз, садясь рядом с нами.

— Даже на один день? — спрашиваю я.

— Не-а. Никогда не была за пределами Западного Йоркшира. Странно, как они у меня паспорт не попросили.

Она улыбается, так что это, должно быть, шутка.

— Дети в школе считали меня странным, потому что я никогда не летал на самолетах, — признаюсь я. — Но я ездил за границу. Мы четыре раза были во Франции, но всегда ехали на машине, потому что папе так легче взять с собой велосипед.

— Я много пропустила из-за того, что не была во Франции? — спрашивает Каз.

— Не особо. Дожди реже, но в магазине на территории кемпинга еда не очень. Если только ты не любишь вонючий сыр.

— Так понимаю, йоркширского чая у них тоже не сыщешь?

— Нет. Мама брала наши чайные пакетики.

— Ну вот, — говорит Каз. — Дома всегда лучше. А ты была за границей, Лотти?

— Всего два раза во Франции с мамой. Мы ездили по Евротоннелю.

— Там хорошо? — спрашивает Каз.

— Да, но бутерброды — отстой.

— Видите, — заключает Каз. — Дома точно лучше.

Чуть позже мы стоим и смотрим на громадину Касл-Ховард, который мне кажется дворцом.

— Ого. Я бы умерла мыть там окна, — замечает Каз.

— А еще нужно косить газон, — вторю я, глядя на траву. — Мы не можем позволить себе машину-газонокосилку, но, держу пари, тут она наверняка есть.

— Я не стану красть для тебя газонокосилку, — отрезает Лотти.

Каз смеется.

— Пошли, — говорит она. — Прежде чем вы двое втянете меня в неприятности. Куда пойдем в первую очередь?

— Думаю, нам следует пойти и найти дельфиниумы, Алан в своей книге говорит, что в июле они лучше всего.

Алан прав; дельфиниумы очень красивые. Их огромное множество, любого цвета, какой только можно придумать.

Еще мы находим розарий. Только он не один; их четыре, и в них больше сортов роз, чем я когда-либо видел в своей жизни. Я начинаю записывать в блокнот названия тех, которые мне больше всего нравятся. И тут вижу его.

— Смотри, — говорю я Каз, кивая на большой куст розовых роз.

— Что это?

— Это роза Алана Титчмарша. Я никогда раньше ее не видел. Красивая, правда?

— Да, — соглашается она. — Прекрасный цвет. Если бы какой-то сорт назвали в честь меня, цветы там были бы совсем бледными и обвисшими.

— Нет, — смеюсь я.

— И как бы они тогда выглядели?

— Цветы были бы желтыми, с длинными лепестками, которые можно заплести в косы.

Каз смеется. Мы оба смеемся. Кажется, прошло очень много времени с тех пор, как я в последний раз смеялся. Лотти подходит к нам из дальнего конца розария.

— А теперь можно пообедать? — спрашивает она. — Я умираю с голоду.

Мы садимся в розарии рядом с розой Алана Титчмарша, едим бутерброды, и я невольно думаю: это лучшее, что может быть, помимо встречи с настоящим Аланом. Правда, окажись он здесь, у нас не хватило бы инжирных булочек на каждого, так что, может, и хорошо, что его нет.

После еды я достаю блокнот и карандаш и передаю их Каз.

— Можешь нарисовать мне розарий? — спрашиваю я. — Хочу точно помнить, как он выглядит.

— Но в путеводителе есть фотография.

— Знаю, но хочу повесить картинку на стену.

Мы с Лотти стоим позади Каз и смотрим, как она рисует.

Лотти поворачивается ко мне и шепчет:

— Она великолепна.

— Знаю. Я сказал ей, что она должна была стать художницей, а Каз ответила, что не может, потому что художники много не получают.

— Получают, если ты Бэнкси, — отвечает Лотти.

— Кто такой Бэнкси?

— Он втайне занимается уличным искусством. Люди просыпаются утром и обнаруживают, что он нарисовал огромную картину на их гараже.

— А его за это не арестовывают? — удивляюсь я.

— Нет, потому что он знаменит.

— Так как же он зарабатывает деньги, рисуя на стенах?

— Не знаю, — говорит она. — Но у него получается.

Каз поворачивается и протягивает мне готовую картину.

— Сойдет?

— Спасибо, даже лучше, чем фотография. Думаю, вставлю ее в рамку.

— Это всего лишь набросок, — отмахивается Каз.

— Знаю, но его сделала ты.

Она наклоняется и целует меня в макушку.

— Это самая приятная вещь, которую мне когда-либо говорили.

Я улыбаюсь ей и невольно думаю — а ведь жизнь ее не баловала.

После. 8. Каз

К среде на следующей неделе я так скучаю по мальчику, что это просто смешно. Я даже не могу отвлечься на уборку в квартире, потому что убирать мне нужно всего одну комнату, к тому же довольно маленькую. Надеюсь, это ненадолго. Я перестала ждать чего-либо от совета. Я по-прежнему в очереди, но не в приоритете, и впереди меня множество семей с детьми. Но теперь у меня две работы, я пытаюсь скопить достаточно денег на залог за аренду нового жилья. Выходит немного, но мне нужно место, куда привезти Терри.

Притворюсь, будто нам пришлось переехать из старой квартиры, потому что арендодатель поднял плату. Я не могу заставить себя сказать брату правду. Мне все еще стыдно за то, что случилось. Я знаю, ему не понравится, что мы переехали. Терри никогда не любил перемены. Но я надеюсь, что встреча со старым телевизором и видеоплеером поможет смягчить удар. Возможно, мне не удастся умаслить брата, но тут я могу положиться на Мэттью Келли, он точно справится.

Спускаюсь, чтобы вылить ведро, и на обратном пути вижу небольшую кучку почты на столе у входной двери. Сверху письмо, адресованное Терри. Это либо из полиции, либо из Министерства труда. Мне пришлось дать им обоим мой новый адрес, чтобы почту не гоняли туда-сюда.

Беру конверт и вижу логотип полиции Западного Йоркшира. Я очень боялась этого момента. Как бы я ни старалась отвлечься, мне снились кошмары о том, как я навещаю Терри за решеткой. О том, что он сядет в тюрьму и никогда больше не выйдет. Потому что там ему не выжить. Точно знаю.

Несу конверт обратно в свою комнату, запираюсь, а затем сажусь на кровать и открываю его. Мои руки уже дрожат. Я начинаю читать. В письме долго рассказывается о Законе о психическом здоровье и подробных психиатрических заключениях. А затем я перехожу к самому важному. Королевская прокуратура решила, что в свете полученного психиатрического заключения выдвигать обвинение не в интересах общества, и поэтому никаких дальнейших действий предприниматься не будет.

Без сил падаю на кровать. Терри не сядет в тюрьму. Ему даже суд не грозит. Брату не придется через это проходить, а мне — смотреть, как он страдает. Я качаю головой снова и снова, не верю — неужели что-то наконец-то пошло правильно. Я все еще чертовски злюсь, потому что такого вообще не должно было случиться, но, по крайней мере, худшее позади. Теперь мне нужно попытаться исправить весь нанесенный ущерб. Терри должен выздороветь и вернуться домой. А я — обеспечить ему этот самый дом.

Когда я приезжаю в больницу, доктор Халил сидит в приемной.

— Можно вас на минутку, пожалуйста? — спрашиваю я.

Он кивает и ведет меня в свой кабинет. Мы оба садимся.

— Я просто хочу поблагодарить вас, — говорю я. — Терри получил письмо из полиции, и они не собираются подавать на него в суд, спасибо вашему психиатрическому заключению.

— Что ж, это хорошие новости. Скажете ему прямо сейчас?

— Да, в последнее время он помалкивал, но наверняка беспокоился. Наш Терри умеет держать свои тревоги при себе.

— Я заметил, — с улыбкой говорит доктор Халил. — Хотя есть и другие хорошие новости. Сегодня утром он спросил меня, можем ли мы начать сокращать прием лекарств.

— Правда? Добрый знак. Что вы ему сказали?

— Его состояние стабилизировалось, и его ответы на сеансах когнитивно-поведенческой терапии в последнее время были гораздо более четкими, поэтому я сказал, что если мы отметим улучшение на этой неделе, то с понедельника начнем постепенно снижать дозы. А еще постараемся перевести его в обычную палату.

Я улыбаюсь. Я так давно хотела это услышать.

— Спасибо. Я просто хочу, чтобы Терри пришел в норму. В свою норму.

Терри в палате, сидит в кресле и смотрит на меня. Слегка улыбается. Даже успевает тихонько пробормотать:

— Привет, сестренка.

Я сажусь на его кровать.

— Я слышала, ты разговаривал с доктором Халилом.

— Я не хочу, чтобы так продолжалось, — отвечает брат, — я как живой мертвец.

— Врач говорит, что позволит сократить дозу лекарств, но осторожно.

— Ага. Мне бы, конечно, побыстрее.

— Знаю, милый. Но ты хотя бы на верном пути. Это важнее всего. Еще доктор сказал, что тебя переводят в обычное крыло.

— Хорошо. Вот бы попасть в палату с видом на парковку.

Я улыбаюсь и качаю головой.

— В любом случае, милый, сегодня у меня для тебя еще несколько хороших новостей.

Терри смотрит на меня.

— Полиция вышла на связь. Ну, знаешь, по поводу того, что произошло. Они не будут подавать в суд. Доктор Халил сказал им, что дело в твоей шизофрении, и они все поняли. Никто не собирается выдвигать обвинения.

Терри опускает голову. Я вижу, как дрожат его плечи. Встаю и подхожу к нему. Притягиваю его голову к себе, как делала, когда он был ребенком.

— Все хорошо, — воркую я, обнимая брата, пока тот рыдает. — Теперь все позади.

— Но я напугал ту девочку, Каз. Мне очень плохо из-за этого.

— Ты был не в себе. Так им сказал доктор Халил.

— Я слышал крыс.

— Знаю.

— И Мэттью сказал, что ее пугают крысы. Я не знал, что дело во мне.

— Я пыталась объяснить тебе тогда, но ты решил, что я тебе лгу. Ты всегда так думаешь, когда тебе плохо.

— Она в порядке, та девочка?

— Полицейский в участке сказал, что с ней все будет хорошо. О ней позаботится ее мама.

Терри глубоко вздыхает и вытирает нос.

— Я хочу написать ее маме, сказать, как мне жаль.

— Было бы хорошо, милый. Может, полиция передаст ей письмо.

— Не сейчас. Когда мне станет лучше. Когда я смогу думать и чувствовать немного яснее.

— Ладно.

Терри на мгновение замолкает, а затем смотрит на меня.

— Ты меня не ненавидишь, Каз?

Я смотрю на него и качаю головой.

— Я никогда не могла ненавидеть тебя, Терри. В любом случае виноват не ты. Это все твоя болезнь. Запомни накрепко. Я не хочу, чтобы ты сейчас обо всем этом беспокоился. Главное — выздоравливай.

Я даже не понимаю, что напеваю, когда на следующее утро иду в кафе через садовый центр, пока не раздается голос:

— У кого-то сегодня хорошее настроение.

Я оборачиваюсь и вижу, как Барри улыбается мне из-за витрины фуксий.

— Извини, — говорю я. — Не заметила тебя.

— Не извиняйся за то, что счастлива, — отвечает он. — Этому миру не помешает чуть больше радости. Ты что, в лотерею выиграла? Если да — я в доле.

— Увы, — улыбаюсь я. — Но моему брату лучше. Возможно, он скоро вернется домой из больницы.

— Это хорошие новости, — говорит Барри, подходя ко мне. — А что с ним?

Я сомневаюсь, прежде чем ответить, но у Барри добрые глаза, и я чувствую, что могу ему довериться.

— Он в психиатрическом отделении. У него шизофрения. Обычно он в порядке, когда сидит со мной дома, но его заставили пойти на работу, и случился кризис.

— Сочувствую. А больше за ним ухаживать некому?

— Нет, только я.

— Чертовски сложно, не так ли? — говорит Барри. — Я ухаживал за женой девять лет, прежде чем она умерла. Самая тяжелая работа в мире.

— Да, — отвечаю я. — И мне жаль, что так вышло с твоей женой.

— У нее было раннее слабоумие. За несколько лет превратилась из души компании в человека, которого я не узнавал. Это было чертовски ужасно.

Киваю, точно зная, что он имеет в виду.

— И чувствуешь себя таким беспомощным, да?

— Ага. Я посвятил ей свою жизнь, но все равно казалось, что этого недостаточно.

Его глаза блестят. Я кладу руку ему на плечо.

— Уверена, что ты очень ей помог.

— Надеюсь, — говорит он. — Так, что-то я расстроил нас обоих, а ты была в таком хорошем настроении.

— Ничего страшного. Приятно найти того, кто понимает, что это такое.

— Как у твоего юного друга дела с перестройкой сада? — спрашивает Барри.

— Он там как рыба в воде.

— Хорошо, погоди, принесу тебе еще растений. Припас для него немного.

Приходим в кафе с Барри, оба несем по коробке с растениями. Мардж поднимает глаза от заварника.

— Что вы двое делаете? — спрашивает она. — Выносите половину склада?

— Барри передает их моему маленькому другу Финну. Я помогаю тому с переделкой сада.

— Ну вот, Каз, — говорит Барри, ставя самый тяжелый ящик и потирая спину. — На следующей неделе принесу тебе еще, только дай знать.

— Спасибо, Барри, ты лучший.

Он улыбается мне.

— Рад помочь. — И уходит, насвистывая. Я замечаю, что Мардж смотрит на меня с широкой улыбкой на лице.

— Чего?

— Думаю, наш Барри на тебя запал.

— Не глупи. Он просто помогает Финну.

— Не от Финна у него так глаза сияют. Прямо вижу, как вы с ним едете навстречу закату на его старом «форде» с наклейкой «Баз и Каз» на лобовом стекле.

— Уймись, глупая летучая мышь, — говорю я, качая головой. Но потом, вытирая столы, невольно вспоминаю слезы в добрых глазах Барри. Как хорошо иметь человека, с которым можно поговорить, который знает, каково это — заботиться о любимом.

По дороге с работы домой захожу в библиотеку. Она новая, расположена на трех этажах. Тут больше книг, чем можно представить. И компьютеры тоже. К ним я сейчас и направляюсь. Библиотекарша, что помогла мне завести электронную почту, сказала, что можно искать квартиры через интернет, потому что в наши дни все так делают.

Другая женщина, не та, которую я видела в прошлый раз, встает рядом со мной и проверяет, правильно ли я вошла в систему. Затем выводит на экран другой сайт.

— Итак, набирайте Галифакс и жмите здесь, укажите, сколько комнат вы хотите и какую арендную плату можете себе позволить, тогда программа будет искать варианты на карте или просто перечислит все от самого дешевого до самого дорогого. Везде указаны номера телефонов, так что можно позвонить.

— Спасибо, — говорю я. — Так чертовски проще, чем было раньше.

— Знаю. Если только вы не будете отвлекаться, разглядывая дома за миллион фунтов, как все остальные.

— Поверьте, точно не буду.

Нажимаю «самые низкие цены». Первый же вариант — семьдесят фунтов в неделю. Многовато, но, думаю, потяну. Три адреса в пешей доступности от больницы и садового центра. И есть дом. Крохотный дом с двумя спальнями, где даже кошке не развернуться, но все равно настоящий дом. Я никогда раньше не жила в частном доме. Читаю, что написано внизу, и громко ахаю, когда вижу строку «Нулевой депозит». Я записываю номер телефона и уже собираюсь выйти на улицу, чтобы позвонить, но вспоминаю, зачем еще сюда пришла.

Достаю из сумочки бумажку и вхожу в свою электронную почту. Там четыре новых сообщения. Все они от Финна. Нажимаю на первое. К нему прилагается фотография, где довольно мрачный Финн стоит у ворот музея Беатрикс Поттер. Ниже надпись: «Вот бы ты была здесь».

До. 9. Финн

В пятницу утром выхожу из спальни и вижу, что мама случайно забыла закрыть дверь гостевой. Она там уже давно спит, точно знаю, потому что иногда слышу, как мама плачет по ночам. Вот как вчера. Она пытается скрыть это, не переносит туда свои вещи и держит дверь закрытой.

Заглядываю в комнату. Пахнет мамой, хотя она открыла окно. Приятный запах. Навевает мысли о чем-то теплом, пушистом и веселом, пусть даже маме уже не до веселья. Интересно, изменится ли ее запах, перестанет ли быть ею, как она сама? Чем вообще пахнет грусть?

Мама убрала кровать, поэтому комната выглядит так, как будто к нам приехали бабушка и дедушка. Только обычно она ставит им в комнату цветы, а для себя не захотела. Я не понимаю, почему из родительской спальни переехала мама, а не папа, ведь именно он послал ей письмо, от которого она расплакалась. Может, папа тоже плакал, что мама отменила мне экзамены, но я такого не видел. Я вообще никогда не видел, чтобы отец плакал.

Иду в туалет и вспоминаю, как мама сказала: папа хочет, чтобы я теперь жил только с ним. Как-то это все неправильно, ведь именно мама всегда обо мне заботилась. Папа со мной только по вечерам и в выходные, когда возвращается с велосипедных прогулок. И даже тогда мама обычно все равно рядом и помогает, когда он не знает, где что-то лежит, или не понимает, что меня беспокоит. Я не знаю, разбирается ли папа в важных вещах, например где найти чистую школьную форму, как не забыть подписать справки для посещений и узнать, что я хочу взять с собой на ланч.

Он не сможет приходить на собрания, потому что никогда на них не ходит. Когда я буду приезжать из новой школы на автобусе — а судя по всему, именно такой вариант мне светит, — папа еще будет торчать на работе, и мне придется сидеть дома одному, как тому мальчику в старом фильме, который я смотрел по телевизору на прошлое Рождество. Папа говорил, это кино веселое, а вот мне оно показалось очень страшным, я потом еще долго не спал по ночам, боясь, что к нам влезут грабители. Вряд ли бы я смог так ловко расставить для них ловушки. Я бы, наверное, просто поиграл на укулеле в надежде, что ворам станет тошно и они уйдут. Все дети в школе твердят, что никто в своем уме не любит укулеле.

Не знаю, буду ли видеть маму, кроме как на собраниях, а папа вряд ли знает рецепт кексов с абрикосом, апельсином и отрубями. Наверное, отец просто покупает мини-пончики, как иногда делает мама Лотти. Те не слишком-то полезные, но всем нравятся куда больше, чем мои кексы.

Я мою руки и начинаю спускаться по лестнице, но останавливаюсь перед скрипучей ступенькой, потому что слышу, как мама разговаривает на кухне.

Не с папой, потому что он уже ушел на работу, значит, по телефону. Я сажусь на лестнице, чтобы послушать.

— Я боюсь потерять его, Рэйчел, — признается мама дрожащим голосом.

Она разговаривает с мамой Лотти. Интересно, слушает ли подруга вторую половину разговора, если да, то можно потом спросить, что сказала ее мама, и мы соберем реплики, точно большую головоломку. Молчание, затем мама всхлипывает и говорит:

— Неважно, что я хотела как лучше для Финна. Мартин адвокат. Он знает, как все провернуть. Перекрутит ситуацию так, будто я вовсе о сыне не думала. Мартин уже написал в школу по электронной почте о том, что хочет, чтобы Финн все же сдал тесты, а сам попросил о встрече с директором в понедельник. Он готовит против меня дело.

Я сижу и перебираю пальцы. Сомневаюсь, что папа хоть раз писал в мою школу. Миссис Рэтклифф, должно быть, удивилась, кто он такой. Ерзаю на лестнице. Мама снова начинает говорить:

— Мне некуда деваться. Наши отношения превратились в сплошное поле битвы с тех пор, как родился Финн. Если уж на то пошло, еще до его появления. Я даже не рожала дома в домашних условиях, как хотела, потому что Мартин настоял, что роды в больнице безопаснее.

Я этого не знал, и мне интересно, почему папа думал, что роды в больнице лучше. Может, у нас не хватало полотенец и мягких пеленок?

Рэйчел что-то говорит на том конце провода. Будь у меня телефон, я бы написал подруге и спросил, что именно.

— Дело в том, — продолжает мама, — что, если я уступлю ему с экзаменами, на этом все не закончится. Посмотри, как он добился своего с частной школой. В какой-то момент мне придется выступить против мужа, иначе Финн, которого я люблю, исчезнет, а этого я не вынесу.

Мама опять всхлипывает. Интересно, как именно я исчезну? Получу плащ-невидимку? Я бы посидел здесь и послушал еще, но боюсь, что опоздаю в школу. А если я опоздаю, Лотти заявится еще позже, чем обычно. Встаю и спускаюсь, нарочно топая, чтобы мама услышала и ни о чем не догадалась.

— Ладно, — говорит она, вытирая нос, пока я иду по коридору, — мне пора. Спасибо, что выслушала, перезвоню позже.

Мама кладет трубку и слегка улыбается мне, хотя ее лицо совершенно безрадостное.

— Доброе утро, милый. Садись, я принесу тебе завтрак.

Она переходит в другой конец кухни и включает радио. Дама с рыжими волосами поет о том, что байбачьи дни прошли. Я уже слышал эту песню, но не знаю исполнительницу, потому что не очень хорошо разбираюсь в поп-культуре. Хотя маме нравится, точно знаю. Обычно она подпевает и танцует по кухне, но не сегодня утром. Мама просто приносит мне миску отрубей и идет за молоком к холодильнику, но роняет бутылку, и оно разливается по всему полу. Мама ударяется в слезы.

Я не знаю, кидаться ли сначала к ней или к бутылке, поэтому как бы зависаю посередине. Есть же поговорка: что толку плакать из-за пролитого молока, но боюсь, сейчас она только пуще расстроит маму. В конце концов, мой ботинок оказывается в луже, а я не хочу оставлять молочных следов, поэтому подпрыгиваю и обнимаю маму.

— Прости, — говорит она.

— За что? Ты же сама говорила никогда не плакать из-за пролитого молока.

Мама сжимает мою руку и одаривает меня бледной улыбкой.

— Ты ни в чем не виноват, Финн. Всегда помни об этом.

Я киваю и иду за бумажными полотенцами, чтобы вытереть молоко. Потом добавляю к отрубям яблочный сок, потому что молока не осталось, получается гадость, но я ничего не говорю.

Лотти приходит позже обычного, под самое собрание.

— Я знаю, почему ты опоздала, — шепчу я, пока мы идем по коридору. — Моя мама разговаривала с твоей по телефону. Плакала и твердила, что я могу исчезнуть.

— Почему?

Я еще не рассказывал Лотти о письме адвоката, отчасти потому, что тогда все станет взаправду. Но, похоже, придется сказать ей сейчас, иначе не объяснить.

— Мой отец собирается попросить суд разрешить мне жить только с ним, а не поочередно с ним и с мамой.

— Это ужасно, — говорит Лотти. — Взрослые всегда говорят нам делиться, а сами нас поделить не могут.

— Он злится на маму из-за экзаменов.

— Такая глупость. Что моя мама твоей посоветовала?

— Не знаю. Я надеялся, что ты мне расскажешь.

— Я была наверху и читала книгу о мальчике, у которого мама больна раком и которому снятся кошмары о монстрах, но затем монстр, который на самом деле дерево, оживает и пытается ему помочь.

— Ой. Значит, толку нет.

— На самом деле это для мальчика было большим подспорьем.

— Я про себя. Хочу знать, как мама попытается это все остановить.

— Она занимается кикбоксингом или чем-то в таком роде? Могла бы поупражняться на твоем отце.

— Она занимается йогой. Все очень мирно и спокойно, мама порой даже засыпает на медитации.

— Тогда не сработает. Может, мне придумать для тебя петицию?

— Давай, — говорю я, уже зная, что под ней будет только одна подпись. — Может, получится.

На собрании терпимо, потому что меня не упоминают, и мне не нужно выходить вперед. Тайлер Джонсон получает «звезду недели», хотя это неправильно, потому что он был груб со мной и задрал юбку Кейтлин на детской площадке, чтобы все увидели ее трусики, но я притворяюсь, что хлопаю в ладоши вместе со всеми.

Мама сидит сзади и пытается сделать вид, что все в порядке.

Она слегка машет мне перед уходом. Пойдет домой и поплачет еще, или у нее назначены встречи и она будет пытаться помочь людям почувствовать себя лучше?

Как-то не уверен, в состоянии ли мама сейчас работать, и немного волнуюсь, вдруг она заплачет перед клиентами, и им станет намного хуже.

Когда мы возвращаемся в класс, Льюис Р. толкает меня локтем под ребра и говорит:

— С дороги, Красная Шапочка.

Иногда меня так называют; думаю, это как-то связано с тем, что у меня рыжие волосы и я выгляжу как девочка, но точно не знаю. Я оглядываюсь проверить, видела ли миссис Керриган, но, похоже, она слишком занята, разнимает Льюиса Б. и Киана.

А вот Лотти видела.

— Расскажи учительнице, что он сейчас сделал, — велит она.

— Нет, — говорю я. — Оно того не стоит.

— Что ж, тогда я ей скажу, — заявляет Лотти и тут же идет к миссис Керриган, а чуть позже возвращается.

— Что ответила учительница? — спрашиваю я.

— Что занята и чтобы я не выдумывала, — хмуро сообщает подруга.

Киваю. Они всегда так говорят.

В классе миссис Керриган раздает нам пробные тесты. Смотрю на нее и шепчу:

— Мне тоже их делать?

Она кивает и отвечает:

— Да, на всякий случай.

Интересно, показывала ли ей миссис Рэтклифф письмо от отца? Может, они думают, что в перетягивании каната папа победит? Вероятно, они правы.

Я пытаюсь сосредоточиться на английском, но все время думаю о плачущей маме и о том, что произойдет в понедельник утром, и накручиваю себя еще больше. Когда миссис Керриган в конце урока собирает работы, она видит, что я написал совсем немного, смотрит на меня сверху вниз и говорит:

— Надеюсь, ты стараешься изо всех сил, Финн. Пробные тесты важны, даже если ты не собираешься сдавать настоящие.

Знаю, она думает, что я нарочно, и хочу возразить ей, но чувствую, как подступают слезы, и не хочу плакать на глазах у всех, поэтому опускаю голову и ничего не говорю.

Льюис Р. сидит позади меня и, очевидно, слышит учительницу, потому что, едва она уходит, пинает мой стул и спрашивает:

— Почему ты не будешь сдавать тесты? Каждый должен их пройти, это закон.

Другие дети слышат его, начинают гадать, почему я не сдаю тесты, и я так сильно хочу исчезнуть, что даже больно.

Все они до сих пор пялятся на меня и говорят обо мне, когда мы выходим на детскую площадку. Ко мне подходит Райан и заявляет:

— Я знаю, почему ты не будешь сдавать тесты. Потому что ты девочка.

— Нет, это потому, что его мама жаловалась, а он маменькин сынок, — поправляет Тайлер, и все начинают смеяться.

Я ищу Лотти, но не вижу ее, и все становится размытым, а потом они начинают смеяться надо мной, потому что я плачу и очень громко что-то кричу, но не знаю, что именно. Подходит мисс Дай, кладет руку мне на плечо и ведет меня обратно в школу.

Мы приходим в медпункт. Это небольшая комната, которая раньше была чем-то вроде буфета, там хранится аптечка, а на полу лежат два больших кресла-мешка, и дети иногда приходят сюда, если им плохо или нужен перерыв. Когда я был маленьким, то называл ее прощальной комнатой, и мама с папой всегда смеялись. Не знаю, стали бы они теперь над этим смеяться.

Мисс Дай протягивает мне салфетку, я вытираю глаза и сжимаю бумажку в руке.

— Что случилось, Финн? — спрашивает учительница.

Она говорит вежливо, но я хочу спросить ее, не заметила ли она случаем, что мои мама и папа разводятся и ссорятся из-за меня, сам я даже не знаю, иду ли на тесты в понедельник, у меня только один друг во всем мире, а все остальные дети ненавидят меня и все время смеются надо мной. Пожалуй, ответ очевиден.

— Ничего, — говорю я.

— Почему ты сейчас ругался на других детей?

— Ругался?

— Да.

Интересно, что же я такого сказал, но, наверное, не стоит спрашивать.

— Ой, простите, мисс. Просто я очень разозлился.

— Они тебя задирали?

— Они всегда меня задирают.

— И что говорили?

— Да так, всякое.

— Что именно?

— Что я не сдам тесты, что я девочка и маменькин сынок.

Мисс Дай кажется грустной. Она преподавала у нас в четвертом классе, я ее всегда любил.

— Хочешь, поговорю с миссис Керриган или миссис Рэтклифф?

Качаю головой. Станет только хуже, а я не хочу хуже, мне надо лучше. Замечаю, как мисс Дай поглядывает на часы на стене. До конца перемены совсем немного, ей пора на урок.

— Сможешь вернуться на занятия? — спрашивает она. — Если нет, могу позвонить твоей маме.

Не надо ничего говорить маме, ей и так грустно, не хочу ее расстраивать еще больше.

— Все в порядке, — уверяю я. — Заметно, что я плакал?

Конечно, заметно. Мне стоит поплакать пять минут, и это будет видно еще пять часов. У мамы то же самое. Она говорит, всему виной бледная кожа и рыжие волосы. У папы кожа темнее, волосы каштановые, ему нашей беды не понять. Не припомню, чтобы он хоть раз выглядел заплаканным, может потому, что вообще не плачет. На моей памяти — никогда.

— Ты нормально выглядишь, — врет мисс Дай и хлопает меня по плечу.

Слышу звонок и иду в класс. Миссис Керриган улыбается мне:

— Все хорошо, Финн?

Явно же видит, что нет. Киваю, это лучше, чем лгать вслух. Сажусь, и мгновение спустя рядом приземляется Лотти.

— Что стряслось? — шепчет она. — Говорят, ты взбесился, орал и велел всем отвалить.

Обидно, что я не выразился погрубее, но стараюсь не подавать вида.

— Ага, так и было.

— Поверить не могу, что все пропустила.

— А где ты была?

— В туалете. Можешь на ланче еще покричать, чтобы я послушала?

Пожимаю плечами. Еще раз орать я не хочу, но все возможно. Гнев словно поднялся волной, и я теперь не знаю, как его утихомирить. Остальные приходят и рассаживаются на свои места. Опять пялятся и шепчутся. Интересно, станет ли когда-нибудь лучше? Похоже, что нет.

Я ожидаю неприятностей в обед, но не предполагаю получить их сразу, как выхожу на игровую площадку. А зря, потому что Тайлер подстерегает меня за дверью и бьет кулаком по лицу.

— Это за то, что сказал мне отвалить, — говорит он.

Кажется, будто его кулак пробил мне кожу, но нет, та по-прежнему на месте. Остальные дети смотрят, Лотти обнимает меня и зовет дежурную, но та слышит далеко не сразу. Затем выходит миссис Рэтклифф, и поднимается гвалт, поскольку все разом пытаются рассказать ей, что произошло. Она велит Тайлеру ждать у ее кабинета, а меня заводит внутрь.

Лотти идет со мной, потому что она мой друг, а именно так и поступают друзья. Вернее, девочки, вряд ли мальчики так утруждаются. Миссис Рэтклифф ведет меня в медпункт и просит открыть рот — убедиться, что крови нет и все зубы на месте. Все нормально, и хорошо, потому что я не хочу рассказывать об этом маме, а то она расплачется еще больше.

— Ладно, Финн, мне нужно пойти и разобраться с Тайлером. Посидишь здесь с Лотти минутку, пока я не пришлю кого-нибудь из сотрудников?

Я киваю. Интересно, что грозит Тайлеру. Будь он взрослым, а она все еще работала полицейским, то, вероятно, посадила бы его в тюрьму, но поскольку он ребенок, а она — директор, Тайлер, вероятно, просто отделается выговором.

— У Тайлера будут большие неприятности, — говорит Лотти, как только миссис Рэтклифф уходит.

— Он, наверное, обвинит в этом меня.

— Не обращай на него внимания, он идиот.

— Ага, — говорю я. А потом понимаю, какая польза от удара: я по крайней мере десять минут не переживал из-за мамы с папой.

В конце дня мама ждет меня за школьными воротами, такая яркая и улыбающаяся, словно сцена утром мне померещилась.

— Привет, милый. Все хорошо?

Я киваю. Надеюсь, что она не станет приглядываться, а у меня поутру не будет синяка на щеке, тогда я смогу притвориться, что ничего и не было. Но тут мама видит Лотти и машет ей. Подруга подходит и, не успеваю я рот открыть, все выкладывает. Мама хмурится.

— Тебя ударил мальчик?

— Ага. Все нормально, — отвечаю я.

— Тебя ударили, Финн. В этом нет ничего нормального. Почему ты мне не сказал?

Пожимаю плечами. Похоже, сейчас грянет сцена.

— Не успел — Лотти сказала тебе раньше.

— Кто-то из школы должен был мне позвонить. Или, по крайней мере, выйти с тобой и сказать мне сейчас. Я иду к миссис Рэтклифф.

Смотрю на Лотти. Она беззвучно извиняется, а я плетусь обратно в школу за мамой. Она пулей несется по коридору прямиком в кабинет секретаря.

— Здравствуйте, миссис Равани. Я бы хотела увидеть миссис Рэтклифф.

— Она вас ждет?

— Нет, но я хотела бы увидеть ее прямо сейчас.

Миссис Равани смотрит на маму, затем на меня и берет трубку. Через мгновение миссис Рэтклифф выходит из своего кабинета.

И пусть она уже несколько лет не работает полицейским, иногда у нее мелькает профессиональный «усмиряющий» взгляд. Вот как сейчас.

— Здравствуйте, миссис Рук-Картер.

— Вообще-то, мисс Рук. Всегда так было, всегда будет. Я хотела бы поговорить с вами о том, что сегодня случилось с Финном.

— Конечно. Пройдите ко мне, — говорит директриса с одной из своих недоулыбок. Мы следуем за ней. Она предлагает сесть, но мама качает головой.

— Прежде всего я хотела бы знать, почему мне не сказали, что сегодня Финн пострадал.

— Не было причин вас беспокоить, — отвечает миссис Рэтклифф. — Мы сами во всем разобрались.

— Он мой сын! Я имею право знать, подвергался ли он физическому насилию в школе.

— Боюсь, у нас нет времени звонить родителям всякий раз, когда на детской площадке происходит мелкая стычка. Мы тогда вообще с телефона слезать не будем. Иногда это все похоже на шоу Джереми Кайла[12].

Мама смотрит на миссис Рэтклифф. Я не знаю, кто такой Джереми Кайл, но упоминание его имени, кажется, еще больше разозлило маму.

— А следовало бы! И я бы не назвала это мелкой стычкой. Я отправляю сына в школу каждый день и надеюсь, что вы отвечаете за его безопасность, а если нет, то мне хотя бы об этом сообщат.

Миссис Рэтклифф делает глубокий вдох, мгновение смотрит в потолок, а затем снова на маму.

— Могу вас заверить, мы делаем все возможное, чтобы дети были в безопасности, и подобные инциденты очень редки, но очевидно, что в такой загруженной школе, как наша, они действительно иногда происходят.

— Иногда? Вы же минуту назад сказали, что здесь натуральное шоу Джереми Кайла.

Как-то уже не хочется смотреть это самое шоу Джереми Кайла. Звучит не очень.

— Главное, — продолжает миссис Рэтклифф, — мы сами вполне способны разобраться, что происходит на игровой площадке, и, по нашему опыту, звонки родителям о каждом происшествии, как правило, обостряют ситуацию для всех причастных.

Она смотрит на меня, а я думаю, что, если бы меня попросили судить этот спор, директриса сейчас выиграла бы очко.

— А что насчет мальчика, который ударил Финна? — спрашивает мама.

— С ним разобрались, и я не думаю, что он снова будет беспокоить вашего сына.

Точно будет. Думаю, Тайлер, вероятно, врежет мне, как только я выйду на площадку в понедельник утром.

— Почему он ударил Финна? — настаивает мама.

Миссис Рэтклифф смотрит на меня, прежде чем ответить.

— Сегодня утром на детской площадке произошел инцидент, Финн обругал этого мальчика и других учеников.

Мама хмуро смотрит на меня.

— Это правда, Финн?

Я киваю.

— Почему ты на него ругался?

— Он говорил мне гадости.

— Какие?

— Что я девочка и маменькин сынок.

Мама качает головой и снова смотрит на миссис Рэтклифф.

— С этим тоже будут разбираться или так будет продолжаться до конца учебного года?

— С мальчиком поговорили, и, насколько я понимаю, на этом вопрос исчерпан.

— Не для Финна, — говорит мама. — Он — пострадавшая сторона.

— Мы поговорили с Финном, осмотрели его, — отвечает миссис Рэтклифф, — травм нет, поэтому мы вам и не позвонили. Ваш сын в полном порядке, правда, Финн?

Она смотрит на меня сверху вниз. Мама тоже на меня глядит. Я не знаю, что делать, потому что если кивну, то миссис Рэтклифф выиграла, а если нет, вроде как поведу себя грубо. Я начинаю жужжать. Надеюсь, не вслух.

— Думаю, мне судить об этом, — говорит мама. Она поворачивается и выходит из офиса миссис Рэтклифф. Думаю, мама тоже заслужила свое очко, так что, возможно, вышла ничья, я не уверен.

— Ты не спросила, что будет со мной в понедельник, — напоминаю я, догоняя маму в коридоре.

— Я пытаюсь решать по одной проблеме за раз.

— Что будет в понедельник?

— Не знаю, Финн, — немного резко отвечает мама. Она никогда такой не бывает.

Возвращаемся на улицу. Остальные дети уже разошлись по домам, поэтому на площадке тихо. В школе теперь так хорошо. Однажды мама сказала мне, что домашнее образование немного похоже на школу, только без других детей. Так было бы веселее. Наверное, мы бы выпекали много кексов, но должны были бы есть все сами, без ребят, кому нужно продать сладости, или учителей, что покупали бы их из жалости. Мне нравится домашнее обучение. Но папа думает, что это вообще не образование, поэтому никогда такого не допустит.

По дороге домой мама почти не говорит. У нее встревоженное лицо. Папа однажды сказал мне, что в школе я должен давать сдачи, и мама очень на него рассердилась. Она заявила, что если кто-нибудь ударит меня, я должен пойти и рассказать об этом учителю, но, кажется, только что поняла, что этот способ не очень хорошо работает.

Когда мы приходим домой, на кухонном столе лежит еще одно письмо. Похоже, от маминого адвоката.

— Что там? — спрашиваю я.

— Ничего важного, — говорит мама, спешно кладя его в сумку. Значит, письмо важное, и она пытается это скрыть. Не знаю, почему взрослые думают, будто мы не понимаем таких вещей.

Мама наполняет чайник и щелкает выключателем. Она стоит ко мне спиной, пока вода не закипит, а затем оборачивается.

— Сколько раз тебя били с тех пор, как я в последний раз ходила к директору?

Я не знаю, что сказать, потому что не хочу ей лгать, но и не хочу ее сердить и расстраивать.

— Несколько раз.

— Почему ты мне не сказал?

— Я не хотел тебя огорчать. В любом случае нет смысла что-либо говорить, ничего не изменится. Это просто школа.

— Других мальчиков тоже бьют или только тебя?

— Кое-кого еще, но в основном меня.

Мама на миг прикрывает глаза.

— Как по-твоему, почему?

— Потому что я странный и не даю сдачи.

— Кто говорит, что ты странный?

— Да все, кроме Лотти.

Мама качает головой:

— Ты не странный, Финн. Ты просто другой, уникальный.

— То же самое, — пожимаю я плечами.

— Неправда, — возражает мама, подходит и обхватывает ладонями мое лицо. — Мне нравится, что ты можешь перечислить буквально все сорта роз. Что ты мыслишь глубже, чем остальные ребята. Что можешь сыграть более сотни различных мелодий на укулеле. Ничего из этого не странно — это прекрасно.

— Ага, ты так говоришь, потому что моя мама. А для других ребят это все странно, поэтому они меня и задевают.

Мама вздыхает.

— Я пошлю письмо миссис Рэтклифф, скажу, что больше мы этих издевательств не потерпим.

— Но меня не оставят в покое. Единственный способ все исправить — перестать быть другим.

Мама на секунду закрывает глаза, прежде чем схватить меня за плечи. Когда она говорит, ее голос дрожит:

— Пообещай мне, что никогда этого не сделаешь, Финн. Никогда не переставай быть собой. Ты стоишь миллиона обычных детей.

Я хмурюсь. Вряд ли она всерьез, но меня так и подмывает выставиться на eBay и посмотреть, сколько предложат. Может, у того, кто меня купит, будет большой сад, и я смогу отдать деньги маме на оплату писем адвоката.

— Обещай мне, — говорит она, крепче сжимая мои плечи.

— Обещаю.

Мама притягивает меня к себе и снова начинает плакать.

Когда папа возвращается домой, я сижу в туалете на первом этаже. Не собирался там торчать, просто так вышло. Родители меня не заметили, поэтому я просто сижу и слушаю.

Тут гораздо удобнее, чем на лестнице, и, оказывается, мне повезло, что я застрял в туалете, потому что сегодня они не кричат. Просто тихо и грустно спорят.

— Сегодня в школе Финна ударили кулаком по лицу, — рассказывает мама папе.

— Господи. С ним все в порядке?

Папа кажется обеспокоенным. Я понятия не имел, что он будет так волноваться обо мне.

— Никаких физических повреждений. Но он явно расстроен.

— Что говорят в школе?

— Ни слова мне не сказали. Я узнала только от Лотти. А когда я пошла к миссис Рэтклифф, та попыталась отмахнуться, еще пошутила: у них там шоу Джереми Кайла.

— Это плохо.

— Сам можешь ее спросить, когда в понедельник увидишь.

— Вы с Финном тоже идете.

— Ага, отличная мысль. Устроить семейную ссору на глазах сына и его директора.

Я все еще в туалете, но взрослые ничего не замечают. Сижу не двигаясь. Думаю, из меня вышел бы хороший шпион. Когда надо, могу притаиться как мышь.

— Я пытаюсь найти выход из ситуации, Ханна, — говорит папа.

— Нет. Ты стараешься добиться своего, как обычно. И используешь Финна, чтобы меня сломать. Я получила письмо от своего адвоката.

— Ты не оставляешь мне выбора.

— Поверить не могу, что ты действительно такое устроишь. После того, что случилось в среду? Сам видел, как Финн расстроился.

— Я не хочу так поступать, Ханна. Я все еще надеюсь, что ты образумишься.

— Поддамся шантажу и позволю послать нашего сына на тесты в школу, где явно небезопасно?

Я уже слышал про шантаж, это серьезная штука. За нее можно в тюрьму сесть. Я все еще злюсь на отца, но за решеткой его видеть все же не хочу.

— Ты опять все перекручиваешь, Ханна.

— Ничего подобного. Финн сегодня сказал, что единственный способ прекратить издевательства — стать как все.

— Может, это не так уж плохо.

— Шутишь?

— Это обычная тактика выживания. Ты не разрешаешь ему давать сдачи, так может, если он чуть смешается с толпой, его оставят в покое?

Мама издает нечто среднее между смешком и фырканьем.

— То есть, по сути, либо я смотрю, как мой сын теряет себя, лишь бы его не гнобили в школе, либо получу повестку в суд и буду доказывать, что я нормальная мать, иначе ты навсегда заберешь у меня Финна?

— Ты говоришь нелепицу.

— Правда? А как по мне — нет.

На мгновение наступает тишина. Я представляю, как мама стоит там и пытается не плакать. Хочу пойти туда и обнять ее, но станет только хуже, если они поймут, что я все это слушал, поэтому просто молчу. Когда мама наконец говорит, ее голос такой тихий, что я его почти не слышу:

— Я не понимаю, как ты мог с ним так поступить. Как мужчина, за которого я вышла замуж, мог сделать это с нашим драгоценным мальчиком.

Раздается звук, немного напоминающий собачий скулеж, затем я слышу шаги по плитке в холле и вверх по лестнице (уборная на нижнем этаже раньше была шкафом под лестницей, как тот, в котором жил Гарри Поттер, но когда мы сюда переехали, превратили его в туалет). Я еще долго сижу там, прежде чем смыть воду и подняться к себе.

Когда мама зовет меня к чаю, наши тарелки стоят на подносах, и она предлагает мне отнести их в гостиную и посмотреть телевизор. Обычно мне никогда не разрешают сидеть на диване и есть, глядя в экран (еще одна вещь, которая делает меня странным, ведь так поступают все дети в школе, даже Лотти).

Я хочу обнять маму, но, судя по ее виду, это может стать последней каплей.

— Где папа? — спрашиваю я вместо этого.

— В кабинете. У него работа. Он уже поел.

Я знаю, что это ложь, но все равно киваю, беру свой поднос и следую за ней в гостиную.

— Посмотрим «Люблю ваш сад»? — спрашиваю я. Мы записали последний выпуск, но я его еще не видел.

Она кивает и слегка улыбается. Мы садимся, я беру пульт и включаю телевизор. Как только вижу Алана Титчмарша, мне становится немного лучше. Надеюсь, маме тоже. Алан Титчмарш лучше, чем обезболивающее, ведь его даже колоть не надо. Во время просмотра мы молча пьем чай. Мне больше всего нравится то, что они строят мостик через пруд. В конце передачи старушка, которая ухаживала за своим мужем до его смерти и теперь все свое время проводит, помогая другим, открывает глаза и видит сад, заливается слезами и не может говорить. Смотрю на маму, она тоже плачет.

— Прекрасный сад, не правда ли? — говорю я, поглаживая ее по мягкой руке.

— Да, — отвечает она. — Правда.

Потом я дожидаюсь, когда мама уходит принимать ванну, а папа — смотреть новости по телевизору, и крадусь на кухню.

Мамина сумка на том же месте. Я засовываю в нее руку и сразу нахожу письмо. Не понимаю, почему взрослые так паршиво прячут вещи. То же самое и с рождественскими подарками. Почти все в моем классе находят свои подарки до Рождества, потому что мамы или папы каждый год прячут их в одном и том же месте. Даже белки сообразили рассовывать желуди по разным. Вообще, людьми должны править белки, потому что они умнее. Думаю, я хотел бы жить в мире, где правят белки, потому что, в отличие от взрослых, умею прятать вещи.

Вынимаю письмо и кладу его на кухонный стол, чтобы прочитать. В нем много длинных слов, которые я не понимаю, и постоянно упоминаются законы об опеке, а затем говорится: «Адвокат вашего мужа проинформировал меня, что его клиент будет подавать заявление на получение полной опеки и добиваться, чтобы в будущем вам запретили без его согласия принимать решения, касающиеся образования ребенка».

Папа действительно собирается это сделать. Он попросит суд, чтобы я все время жил с ним, хотя я сказал ему, что не хочу. Не понимаю, почему папа так поступает, у него много работы в офисе, и он не может присматривать за мной все время, а даже если бы мог, вряд ли у него получилось бы, потому что, в отличие от мамы, он не знает, как повеселиться и где все лежит.

А потом дохожу до конца письма и вижу ее. То, что, видимо, и расстроило маму. Дату рассмотрения дела о разводе. Четверг, восемнадцатое июля. У нас физкультура по четвергам. Я всегда считал, что это плохой день.

Все еще держу письмо в руке, когда папа заходит на кухню. Я смотрю на него, он смотрит себе под ноги.

— Я сказал, что не хочу с тобой жить, — говорю я.

— Финн, пожалуйста, позволь мне объяснить, — начинает папа, подходя ко мне.

— Нечего тут объяснять. Просто прекрати это, не заставляй маму плакать. Хочу, чтобы вы снова говорили счастливыми голосами.

— Боюсь, все не так просто, — качает головой папа.

— Сам говорил мне, что, когда нелегко, нужно просто больше стараться.

Лицо папы кривится так, будто я сильно отдавил ему ногу. Не собираюсь извиняться. Я бросаю письмо на стол и бегу наверх.

Добравшись до своей комнаты, беру книгу Алана Титчмарша о многолетниках и начинаю читать. Однако мне трудно сосредоточиться, и на двенадцатой странице я слышу, как сливают воду из ванны. Я не хочу сообщать маме, что прочитал письмо, или передавать наш разговор с папой, ей и так плохо, потому что она очень долго принимала ванну. Я моюсь два раза в неделю и лишь после напоминаний мамы. Сама она принимает душ каждый день, но иногда подолгу лежит в ванне, и, похоже, не ради чистоты. Думаю, мама так поступает, когда ей грустно, потому что потом от нее всегда пахнет маслами, которые она использует, чтобы сделать людей счастливыми. Только эффект недолгий, иначе ей не нужно было бы столько ванн.

Я просыпаюсь. Темно. На секунду я задаюсь вопросом, разбудил ли меня снова плач мамы, но стоит полная тишина. Через мгновение я понимаю, что проснулся, потому что меня тошнит. Хуже того, меня сейчас действительно вырвет. Сажусь в постели и каким-то образом нащупываю в темноте тапочки. Встаю и спешу в ванную, но не успеваю. Меня тошнит прямо у гостевой комнаты. Рвота все еще льется из моего рта, когда мама открывает дверь.

— Финн, милый, — ахает она и обнимает меня, хотя я весь грязный.

Я начинаю плакать. Ненавижу вкус рвоты. Противно, что она вообще выплеснулась из меня. А хуже всего — попала на волосы, хотя меня рвало вниз, а не наверх. Похоже, ей на гравитацию плевать.

— Идем, вымоем тебя, — воркует мама. Ее голос теплый и нежный, окутывает меня, точно мягчайшее полотенце.

Она ведет меня в ванную, расстегивает мою пижаму и снимает ее. Кусочки рвоты едва не отваливаются, но она ловит их рукой. Не знаю, как мамы так умеют. Из меня никогда не выйдет мама. Если бы мой ребенок заболел, я бы с воплями убежал подальше. Берусь за мамины плечи, она снимает с меня пижамные штаны и бросает одежду в ванну.

Затем наливает немного воды в стакан и протягивает мне.

— Прополощи рот.

Сплевываю в раковину. Мама дает мне мою зубную щетку с уже выдавленной пастой. Старательно чищу зубы, сплевываю и повторяю, пока не избавляюсь от вкуса.

— Она в моих волосах, — говорю я, тихонько всхлипывая. — Я чувствую ее в волосах.

— Знаю, поэтому мы сейчас быстро примем душ, — отвечает мама. Почему «мы», ведь папы здесь нет. Насколько помню, он никогда не убирал за мной рвоту. Понятия не имею, что будет, если я заболею, когда буду жить с ним. Может, мне придется самому приводить себя в порядок.

Мама включает душ, выставляет нужную температуру, и я захожу в кабинку. Я сам принимаю душ с девяти лет, но мама не уходит, и я не возражаю. Она оставляет дверь немного приоткрытой, берет насадку для душа и сначала вымывает всю рвоту из моих волос. Затем вооружается бутылкой шампуня и начинает намыливать мне голову.

Приятно ощущать, как ее пальцы массируют кожу головы. Я закрываю глаза, отчасти чтобы не попал шампунь, а отчасти потому, что приятно не думать ни о чем другом. Мне кажется, я слышу, как она поет, пока меня моет, но, когда на секунду открываю глаза, вижу, что мама молчит, так что это, должно быть, просто воспоминание. Пусть и хорошее.

Я выхожу из душа, и она укутывает меня мягким полотенцем. Мне ничего не нужно делать; мама вытирает меня насухо, словно ожившая сушилка в бассейне.

— Ну вот, — говорит она. — Сейчас быстро включим фен, а затем уложим тебя спать.

Она ведет меня мимо лужи на лестничной площадке обратно в мою комнату. Вручает мне фен, пока сама достает чистую пижаму. Я натягиваю штаны, внезапно снова хочу спать; мама застегивает на мне верх и укрывает одеялом.

— Засыпай, — говорит она, садясь на край кровати и гладя меня по голове.

— Я не хочу жить с папой, — признаюсь я.

— Ты и не должен. Я этого не допущу.

— Ты втайне занималась кикбоксингом?

Мама слегка улыбается.

— Нет, но я справлюсь. У меня есть план, и все будет хорошо. Я тебя люблю.

Она целует меня в лоб, выключает свет и тихо закрывает за собой дверь. Я лежу, теплый, чистый и усталый, и слушаю, как мама тихонько плачет, пока чистит ковер на площадке. Интересно, что у нее за план? Надеюсь, он не связан с йогой.

До. 10. Каз

Когда на следующее утро я приезжаю в психиатрическое отделение, мне говорят, что Терри отправили в палату для буйных. Выходит, ему плохо. Каждый раз его поначалу кладут именно туда. Из такой палаты домой не выпустят. Надо сперва полежать в обычной, прежде чем вас выпишут.

Терри, судя по всему, тоже не спал. Он сидит в кресле рядом с кроватью и, похоже, за ночь постарел лет на десять. Я пытаюсь подбодрить его, но брат смотрит прямо сквозь меня.

— Привет, милый, — говорю я, кладя сумку на пол. — Я принесла тебе еще одежды, потому что вчера вечером похватала самое основное.

Терри смотрит на сумку, затем снова на меня.

— Я не могу найти свой фонарик.

— Знаю. Он у полиции.

— Я хочу его назад. Мне нужно продолжать искать крыс.

— Я принесу, когда они закончат, — обещаю я.

— Ты теперь работаешь на них? — спрашивает он.

Я вздыхаю. Знаю, брат не в себе, но общаться с ним непросто. Я подхожу к окну.

— По крайней мере, на этот раз вид у тебя лучше, — говорю я, глядя на квадратную клумбу внизу.

— Мне понравилось смотреть на автостоянку, — признается Терри.

У меня получается улыбнуться. Мальчик, который мог назвать марку практически любой машины, никогда не уставал на них смотреть. Я снова поворачиваюсь к Терри.

— Когда позже придет врач, тебе нужно рассказать ему, как ты себя чувствуешь.

— А как я себя чувствую? — спрашивает Терри.

Я вздыхаю и возвращаюсь к нему.

— В каком ты состоянии? О крысах и всем таком.

— О кричащих девочках и шоколадной стружке, — отвечает он. Брат что-то помнит, хотя вряд ли понимает.

Я приседаю перед ним, чтобы ему не приходилось задирать голову.

— Они кричали из-за того, что ты сделал, Терри.

— Я спасал их от крыс.

Я качаю головой.

— Нет. Не было там крыс, Терри.

— Ты так говоришь, потому что стала одной из них. Мэттью говорит, что ты перешла на темную сторону. Тебе на меня наплевать.

Я чувствую, как напрягаются мышцы шеи, и подхожу ближе к нему.

— Ты полез под дверь кабинки, когда там была двенадцатилетняя девочка. Ты напугал ее и ее подруг до смерти. Вот почему они кричали.

Выпрямляюсь и снова иду к окну, все еще качая головой. Долгое время царит тишина. Я знаю, что не должна была огрызаться. Знаю, что это не его вина. Знаю, что на самом деле брат меня не ненавидит. Я знаю все это, но иногда чертовски трудно удержать себя в руках.

Я оборачиваюсь. Терри хмурится. Мне хватает мозгов понимать: он не раскаивается в том, что произошло. И не будет, пока снова не поправится. Он не может уяснить, почему я на него рассердилась. Возвращаюсь и кладу руку ему на плечо.

— Прости. Знаю, у тебя был страшный день. Просто у меня тоже. Вот почему я сорвалась. Мне плохо, что я не могу тебе помочь. Как будто мне дали очень тяжелое задание, а я не знаю ответов. Иногда я даже вопросов не понимаю.

Терри мгновение молчит, а затем выдает:

— Если ты дома пьешь чай, а вокруг больше никого нет, используете ли ты и твой муж салфетки иногда, всегда или никогда?

Я на секунду закрываю глаза. Мы целую вечность не играли в шарады. С тех пор как объявили, что ведущий передачи, Дерек Бейти, умер. Я наклоняюсь и целую Терри в лоб.

— Никогда. Кто вообще держит дома салфетки?

Потом иду в город, в центр занятости. Я не стала звонить, потому что у них нет местного номера, а я не хочу висеть на проводе с каким-то незнакомцем из кол-центра, который не знает, о чем я говорю или кто такой Терри. В любом случае я хочу увидеть Дениз. Я хочу рассказать ей, что произошло на самом деле, прежде чем она услышит другую историю от своей фирмы.

Внутри толчется множество людей. Я оглядываюсь и замечаю за столом Дениз, она разговаривает с парнем в джинсовой куртке. Ко мне подходит женщина с блокнотом.

— У вас назначена встреча?

— Да, на пятницу, но я не смогла прийти, поэтому мне пришлось приехать сегодня.

— А вы нас предупреждали?

— Нет, не смогла. Сначала решала семейную проблему, а потом вы уже закрылись.

— Но вы не назначали новую встречу на сегодня?

— Нет. Я просто приехала, как только смогла.

— Боюсь, так не получится, — говорит она.

У всех этих людей такой снисходительный тон голоса и толика власти. Они это прекрасно знают, и им нравится господствовать над тобой: я лучше тебя. Мне хочется сказать им, что они в любой момент могут потерять работу и тогда будут такими же, как и все мы. Может, тогда они относились бы к нам чуть более по-человечески.

— А я боюсь, что получится именно так. Если спросите ее, — указываю я на Дениз, — она вам расскажет, как послала моего брата на работу, хотя у него шизофрения, а ведь я предупреждала, что он не справится. Только она не стала слушать, и именно поэтому в пятницу днем я сидела в полицейском участке, а не здесь, а сейчас только что навещала брата в психиатрическом отделении.

Женщина кривится, будто учуяла дурной запах.

— Как ваше имя? — спрашивает она.

— Каз Аллен, а Терри Аллен — мой брат. Если поговорите с вашей Дениз, она расскажет о нем.

Женщина подходит к Дениз и что-то говорит ей на ухо. Они обе смотрят на меня, затем женщина с планшетом возвращается.

— Она постарается принять вас в перерыве между встречами, но придется немного подождать.

— Все нормально. Если вы не заметили, у меня нет работы.

Плюхаюсь на один из фиолетовых стульев. Интересно, сколько они потратили на это место. Мы купили за десятку два стула у какого-то старичка, который засунул карточку в витрину магазина на углу. С ними все в порядке. Разве что они грязно-бежевые, а не фиолетовые, мать их, дизайнерские.

Я почти дремлю, когда примерно через час слышу, как зовут меня по имени. Подхожу к Дениз и сажусь.

— Вы слышали, что случилось? — спрашиваю я.

— Мне сегодня утром первым делом позвонил работодатель вашего брата, — говорит она, не глядя мне в глаза.

— Я же предупреждала, не так ли? Сказала, что он не справится. Но вы же не послушали.

— Насколько я понимаю, мистер Аллен был арестован в связи с инцидентом с девушкой. Очевидно, у нас не было причин думать, что подобное может произойти.

— Не делайте из него какого-то гребаного педофила, — говорю я.

Дениз смотрит на меня. Ее лицо ожесточается.

— Мисс Аллен, если вы снова используете подобные выражения, у меня не останется иного выбора, кроме как попросить охрану удалить вас из помещения.

— А я говорю вам, что брат полез под дверь кабинки, потому что слышал крыс, тех же самых крыс, которых он искал, когда был здесь. Мой брат не извращенец и не преступник. Он просто болен.

Она делает паузу.

— Ему придет письмо, в котором сообщается, что его трудоустройство по программе прекращено.

— Хорошо. Значит, ему не придется работать.

— Но поскольку он потерял место из-за грубого проступка, его подвергнут санкциям на тринадцать недель и вычтут часть пособия, когда он получит деньги.

Я начинаю смеяться. Люди оглядываются, но мне все равно. Ну и дела.

— Итак, вы называете человека, который не работал пять лет из-за шизофрении, пригодным для работы, отправляете туда, где из-за болезни он попадает под арест, в психушку, теряет работу, и в наказание решаете не платить ему деньги?

Дениз снова смотрит вниз. Я знаю, что не она придумала дурацкие правила, но дамочка могла бы хотя бы за них извиниться.

— А как насчет его дневной заработной платы? — спрашиваю я. — Он отработал целый день, не считая последних двадцати минут.

— Я не думаю, что в данных обстоятельствах платеж будет осуществлен.

— Вообще отлично, не так ли? Вы посадили моего брата в психушку, и пока мы ждем, не попадет ли он в тюрьму, деньги ему не дают. Благо у меня есть хорошо оплачиваемая работа и сбережения, на которые мы и продержимся. Ой, подождите минутку, я вспомнила, почему я здесь.

Дениз ерзает на стуле. Я залезаю в сумку, вытаскиваю заполненную анкету на универсальный кредит и шлепаю ее на стол.

— Мне нужно спросить вас, почему вы не явились на прием в пятницу, — мямлит она.

— Потому что танцевала чечетку в ванной.

— Не нужно сарказма, мисс Аллен.

— А нужно задавать глупые вопросы? Или вы не слушали то, что я говорила последние пять минут?

— Обычно, если заявители не явились на прием и не сообщили нам о причине, их штрафуют на четыре недели.

— А в какой момент, когда моего брата арестовывали и везли в дурдом, я должна была позвонить вам и немного поболтать?

— Однако в данном случае, — продолжает Дениз, взглянув на меня, — я рассматриваю это как исключительные обстоятельства и не налагаю на вас никаких санкций.

Полагаю, мне следует сказать спасибо, но я не уверена, что смогу произнести это без сарказма, поэтому ничего не говорю. Дениз берет мою анкету и начинает читать.

— Вы не указали, почему вас уволили.

Я закатываю глаза. Теперь я на скамье подсудимых.

— Женщина пожаловалась на меня на каком-то веб-сайте, поставила нашему кафе одну звезду, и начальница решила меня выкинуть.

— Вас уволили за грубый проступок? — спрашивает Дениз. — Потому что в таком случае к вашим платежам может быть применена санкция сроком на тринадцать недель. Вы должны знать, что мы свяжемся с вашим бывшим работодателем, чтобы узнать причину увольнения.

Я качаю головой. Если сейчас совру, потом это мне аукнется, ведь Бриджит, мстительная зараза, непременно скажет, что меня уволили за грубую халатность, или же я могу признаться сейчас и сразу попрощаться с моими денежками.

— Меня уволили, потому что грубая клиентка обозвала мальчишку избалованным негодяем и довела до слез, а когда отказалась извиняться, я сказала ей, что она тупая корова. Понятия не имею, серьезный ли это проступок, спросите ее. У меня не было договора, и хозяйка не выплатила мне положенный заработок, так что заодно спросите ее и об этом.

Дениз вздыхает. У нее сегодня на работе тяжелый денек.

— Мисс Аллен, я обработаю ваше заявление, и оно будет отправлено в наш головной офис для принятия решения, но должна сообщить вам, что, если ваша бывшая начальница подтвердит эту ситуацию, к вам будут применены санкции сроком на тринадцать недель.

Я встаю, закрываю ухо и подзываю молодого человека за соседним столом.

— Вы слышали? Запись заела. Если я тут помру в ожидании денег, меня, вероятно, и за это накажут.

Он улыбается мне в ответ. Дениз смотрит мне в глаза и жестом показывает, чтобы я села.

— Однако раз вы подписали договор, ожидается, что вы будете искать новое место или присоединитесь к рабочей программе. Что касается оставшейся части вашего требования по универсальному кредиту, для осуществления первого платежа потребуется пять недель. Понимаете?

— Ой, все я понимаю. По сути, меня поймали на крючок. И как именно я должна жить и платить за квартиру в течение следующих пяти недель?

— Как я объясняла ранее, вы можете подать заявку на предоплату универсального кредита, чтобы продержаться в ожидании первого платежа. Однако это ссуда, и вам придется вернуть ее из своих будущих платежей, когда те начнутся.

— Нет, не надо. Никогда в жизни в долги не влезала и не собираюсь начинать сейчас. Вот как люди в конечном счете попадают в лапы ростовщиков.

— Я просто говорю, что есть такой вариант. Хотя вам придется пройти оценку, чтобы определить, имеете ли вы право на получение предоплаты, это не происходит автоматически. В случае одобрения она должна поступить в ваш банк в течение нескольких рабочих дней.

— Вы не думали найти другую работу? — спрашиваю я. — Блистали бы на радио, зачитывая все эти положения и условия на скорость.

— Мисс Аллен, мы закончили.

Я смотрю на нее и качаю головой.

— Вы не понимаете, да? Я всю жизнь работала, чтобы поддерживать нашего Терри, а теперь из-за одного глупого решения все полетело под откос, брат заперт в психушке, ему грозят судебные обвинения, и меня тоже заставляют чувствовать себя преступницей, а я всего-то заступилась за маленького мальчика. Вы думаете, с вами такое никогда не произойдет, но нет. Это может случиться с кем угодно и когда угодно. Одна маленькая неудача, и все рухнет. И этой кучке ублюдков в правительстве, которые придумывают глупые правила, наплевать на всех нас. Ни я им не важна, ни вы. Знаете, мы, вообще-то, в одной лодке. Просто вы еще этого не осознали.

Дениз возвращается к заполнению формы. Однако мои слова ее задели. Точно знаю.

Я все еще злюсь, когда прихожу домой. Ставлю чайник, сначала проверяя, есть ли в нем хоть капля воды. Все это время я билась, как могла. Всегда делала то, что считала лучшим для нашего Терри. И все же почему-то моих усилий оказалось недостаточно. Иначе мы бы не оказались в таком дерьме. Я понятия не имею, как мы на этот раз выкрутимся. Только я не собираюсь сдаваться без боя.

Сажусь и беру форму обязательного пересмотра, которую они дали Терри на прошлой неделе и которая все еще валяется на кухонном столе.

Они просят предоставить множество доказательств, которых у меня нет, и я почти уверена, их все равно не учтут, но я должна продолжать бороться ради Терри. Потому что никто другой этого за меня не сделает.

После. 9. Финн

Я думал, папа пошутил, когда сказал, что мы собираемся в музей Беатрикс Поттер, но увы. В прошлые разы мы шли туда в дождливые дни, когда больше нечего делать, но сегодня даже дождя нет. Полагаю, отец не смог придумать, куда пойти или чем заняться, потому что мне не нравится делать то, что нравится ему, или ходить туда, куда хотел бы он. Вчера папа предложил мне заняться водными видами спорта.

Это тоже не было шуткой.

Вот почему я не жалуюсь на то, что иду в музей Беатрикс Поттер, если единственная альтернатива — каякинг. Папа уже несколько раз за отпуск произнес фразу: «Никогда не знаешь, может, тебе понравится». А я выразительно смотрел в ответ, пытаясь дать ему понять: в почти одиннадцать лет я точно знаю, что мне нравится, и это не занятия спортом на воде.

Когда мы встаем в очередь, чтобы пройти в музей, я замечаю, что он на самом деле не музей Беатрикс Поттер, а «Мир Беатрикс Поттер». Полагаю, они думали, что так звучит более захватывающе, но это работает, только если вы не были здесь уже пять раз. Я оглядываюсь и вижу, что я самый старший ребенок, за исключением тех, кого повели за компанию с младшими братьями или сестрами. Я смотрю на папу. Думаю, он тоже это заметил, потому что прячет глаза.

Когда мы заходим, идет пятиминутный вступительный фильм. Тот же самый, что я смотрел раньше, но мне нужно посмотреть его снова, ведь двери не откроются, пока он не закончится.

Первый персонаж — это Джемайма Крякинс, и я мгновенно вспоминаю, как мама читала ее историю забавным «утиным» голосом. Когда доходит до сюжета о кролике Питере, я вспоминаю, что всегда был на стороне мистера Мак-Грегора, потому что на самом деле не следует портить сады людей, воруя или поедая их урожай. Похоже, мораль у сказки другая, так что, должно быть, я снова веду себя странно.

А потом мы переходим к миссис Ухти-Тухти. Нам с мамой она всегда нравилась больше всех. Когда меня повели в садик, я обычно расстраивался, что мама уходит, и она, передав меня воспитательнице, прятала маленький носовой платок — вроде тех, которые постоянно теряла Люси, в деревьях на обратном пути к главной дороге. А вечером по дороге домой мы искали платок и гадали, где же еще их разбросала Люси.

Маленький мальчик фотографируется рядом с миссис Ухти-Тухти, а его мама улыбается и говорит напевным «маминым» голосом. Я хочу быстро пройти мимо, но перед нами очередь, поэтому я не могу пошевелиться и сильно сжимаю кулаки. Папа берет меня за руку, и, хотя обычно он этого не делает, я не вырываюсь и стою так, пока мы не идем дальше.

— Хочешь что-нибудь из сувенирного магазина? — спрашивает папа в конце. Я качаю головой.

— Что бы ты теперь хотел?

— Вернуться в лагерь, — отвечаю я.

Папа купил нам в этот отпуск новую палатку. Я знаю почему, и он знает, что я знаю, но никто из нас ничего не говорит.

Отец даже не спросил, понравилась ли мне новая палатка. Просто установил ее, не сказав ни слова. Мне не нравится, потому что палатка не такая, как прежняя, но хотя бы оранжевая, а значит, ее легко найти в кемпинге. Еще папе пришлось купить новый рюкзак.

У него остался старый. Нам его потом вернули. Видимо, отец решил, что брать тот рюкзак — не лучшая идея. Он лежит наверху шкафа в папиной спальне. Отец, наверное, думает, что я не видел, но я видел.

Наша палатка стоит в дальнем углу площадки. Мы молча идем туда. Самое худшее в отпуске — он проходит без мамы. Я помню каждую поездку, а их было много, и всегда мама была рядом — смеялась, помогая папе ставить палатку, пела, готовя чай, и прижималась ко мне ночью (однажды она даже застегнула воедино наши спальные мешки). Когда мы приехали сюда прошлым летом, я проснулся в первую ночь и обнаружил, что мама сидит на улице и смотрит на звезды. Я спросил ее, чем она занимается, и мама ответила, что никогда не будет одиноко, если знаешь, что за тобой наблюдают звезды. А потом сжала мою руку, и мы оба вернулись в палатку.

Но на сей раз мамы нет. И это самая странная вещь на свете. Я все жду, что услышу ее голос снаружи или увижу, как она возвращается из леса с охапкой всякой всячины для моего гербария. Но нет. Она просто не может быть здесь. И то, что мамы нет, — самая оглушительная, самая тяжелая, самая грустная вещь в этом отпуске.

— Что ты хочешь к чаю? — спрашивает позже папа, просовывая голову в палатку, пока я читаю книгу.

Я пожимаю плечами. Не знаю, ведь что бы он ни готовил, мамы здесь нет.

— Все, что угодно, только не сосиски, — говорю я.

Когда просыпаюсь позже той ночью, первое, что вспоминаю, это то, что мамы здесь нет. Прижаться не к кому. Некому шептать или рассказывать мне истории, чтобы убаюкать обратно. Я очень тихо расстегиваю свой спальный мешок, чтобы не разбудить папу, и пробираюсь к выходу из палатки. Застежку-молнию на клапане тихо открыть сложнее, она довольно тугая, поэтому я просто очень медленно ее тяну. Выползаю на улицу и смотрю на небо. Раньше было пасмурно, но теперь облака ушли. Звезды зажглись. Я долго сижу и смотрю на них, прежде чем слышу голос отца:

— Всегда такие красивые, верно?

Я оглядываюсь. Папа держит мой спальный мешок, садится рядом со мной и накидывает его мне на плечи.

— Это Большая Медведица, — указываю я.

— Да, молодец. Но в это время года Малая Медведица ярче. — Он очерчивает в ночном небе силуэт меньшего медведя. Я киваю. Мама никогда не разбиралась в созвездиях так же хорошо, как папа, и не знала, как их найти. Однако она хорошо умела рассказывать их истории.

— Скорпион сегодня очень яркий, — показывает папа, — и, если приглядишься, увидишь Лиру.

— Это которая в виде арфы?

— Верно.

— Расскажи мне про нее еще раз.

Папа немного колеблется.

— Лиру Орфею даровал Аполлон, и ее музыка могла усмирять гнев и приносить радость. Потеряв жену, Орфей в печали бродил по земле, а потом его убили, а лиру бросили в реку. Зевс послал орла, тот достал арфу и поместил на ночное небо.

К концу истории папин голос затихает. Отец не сводит глаз со звезд.

— Что-то я выбрал не самую счастливую историю, да?

— Ага, — отвечает папа.

— Мама умела развеселить своими рассказами.

Папа смотрит на меня сверху вниз.

— Без нее все не так, верно?

— Да, — отвечаю я. — Я все время по ней скучаю.

— Знаю, — говорит папа. — Я тоже.

Мы долго сидим и мало разговариваем, просто смотрим в небо. Думаю, папа пытается делать то же самое, что и я. Оставаться под звездами, чтобы не чувствовать себя одиноким.

Когда в субботу днем мы возвращаемся домой, я кое-что замечаю, проходя через ворота.

— Когда исчезла вывеска «Продается»? — спрашиваю папу.

— Пару месяцев назад, — отвечает он. — После того как я сказал тебе, что мы не переедем. Ты не заметил?

Качаю головой. Полагаю, я слишком тосковал по маме.

— Я рад, что нам не нужно покидать этот дом, — говорю я.

Папа на секунду закрывает глаза и молча кивает, а затем мы продолжаем путь.

Как только позже я слышу звонок в дверь, то бегу вниз, потому что знаю — это Каз. Я крепко ее обнимаю и чуть не сбиваю с ног.

— Ты видела мои фото?

— Да. Хорошие. Будто сама с тобой съездила. Как прошел отпуск, милый?

— Хорошо, спасибо.

— Ты скучал по ней, не так ли?

Я киваю. Странно, что я знаком с Каз всего несколько месяцев, но она, кажется, уже понимает меня лучше, чем многие другие люди, которые знают меня много лет.

— Было как-то неправильно проводить отпуск без нее, — говорю я.

— Да уж наверное. Хотя, полагаю, твой отец старался изо всех сил.

— Он водил меня во множество мест и пытался заставить сделать много разных вещей.

— Я видела это по фотографиям.

— Однако, что бы мы ни делали, я лишний раз вспоминал, что мамы нет, а она должна была быть рядом, и я все думал о нашем последнем отпуске вместе, и это меня расстраивало.

Каз сжимает мою руку.

— Ты справился, это главное. А теперь ты вернулся домой, так что мы можем заняться садом. Кстати, — она указывает на две сумки, которые стоят на ступеньке рядом с ней, — Барри прислал тебе еще несколько растений, которые забраковали в садовом центре.

— Спасибо, — благодарю я, забирая их у нее. — У меня появилось еще несколько идей.

— Отлично, — говорит она, заходя. — Расскажи мне о них, и в понедельник мы сможем приступить к работе.

Проходим на кухню.

— Каз принесла мне еще растений, — сообщаю я папе. — Их послал Барри.

— Ого, пожалуйста, передайте ему нашу признательность, Каз. Скоро наш дом будет похож на цветочное шоу в Челси.

— Непременно. Как прошел отпуск?

— Отлично, спасибо, — говорит папа. Может, как и мне, ему легче соврать, чем сказать правду.

— Пока не забыла, — спохватывается Каз. — Боюсь, в следующую субботу я не смогу прийти. После работы я переезжаю в новую квартиру.

— Без проблем, — отзывается папа. — Если взамен вы позволите вам помочь. С радостью перевезу несколько коробок, а Финн умеет собирать вещи.

— Спасибо, — говорит Каз, — но у меня действительно мало скарба.

— Ой, мы все так думаем, пока не соберемся переезжать. Удивительно, как много хлама скапливается за годы. Вы заказали фургон? Если нет, у моего друга такой есть. Уверен, мне его ненадолго одолжат.

Каз слегка улыбается.

— Спасибо, но у меня нет вещей на фургон. Если сможете перевезти мои вещи в машине, будет здорово.

Я вижу, как папа удивленно смотрит на Каз. Я тоже не понимаю.

— Но как ты заберешь кровать и всю мебель?

— Они не мои, милый. Я снимаю комнату.

— А как насчет всего остального?

— У меня мало вещей. Главное, что мне нужно везти, — это телевизор и видеоплеер Терри.

— Ну, их я определенно мог бы поместить в машину, — говорит папа.

— Спасибо. Это будет огромным подспорьем.

— Наш Терри будет жить там с тобой? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает Каз, — как только поправится.

— Он уже давно в больнице, — говорю я. — Разве врачи не могут ему помочь?

— Финн, — одергивает папа.

— Ничего страшного, — успокаивает Каз, прежде чем повернуться ко мне. — Брат не сломал ногу или что-то вроде того, что можно закатать в гипс и вылечить. У него шизофрения. Это означает, что его разум работает не так, как твой или мой, и Терри пугается, расстраивается и теряется. В большинстве случаев все в порядке, и он спокойно живет с небольшой помощью с моей стороны, но если брат нервничает, ему становится хуже, и приходится лечь в больницу, чтобы врачи могли за ним присмотреть.

На мгновение я зависаю. Я ведь тоже пугаюсь, расстраиваюсь и теряюсь.

Интересно, не болею ли я шизофренией, а папа просто еще не узнал об этом. Может, меня ни разу на нее не проверяли.

— Это, должно быть, очень тяжело для вас, Каз, — говорит папа.

— Барахтаемся как можем. Все было в порядке, пока министерство труда не сочло его годным для работы. В первый же день брата забрала бригада.

Я не знаю, что за бригада, но звучит не очень хорошо. Я бы не хотел, чтобы кто-то пытался меня забрать.

— Это ужасно, — ахает папа. — Вы обжаловали это решение?

— Ага. Они пересмотрели и оставили в силе первоначальное, но в следующем месяце у меня слушание дела в суде. Понятия не имею, что им сказать. Там будут сплошные юристы, а я ничего не знаю.

— Что ж, я был бы очень рад помочь вашему брату, если позволите.

— Но ты помогаешь только тем, кто переезжает, — отмечаю я.

Папа смотрит на меня — кажется, слегка рассерженно.

— Я все еще адвокат, Финн. Я решал подобные дела много лет назад.

— Правда? А почему перестал?

Папа качает головой.

— Потому что мне потребовалось больше денег, когда мама сидела дома с тобой, а за подготовку документов для продажи недвижимости платят лучше.

— Ой. — Он упомянул маму.

— Спасибо, Мартин, — говорит Каз. — Только ваши услуги мне не по карману.

— Не глупите, — отрезает папа. — Я ведь по дружбе. Вы так много сделали для Финна. Это меньшее, чем я могу отплатить.

— Если вы уверены, — говорит Каз, и ее лицо светлеет.

— Совершенно, — заверяет папа. — Когда слушание?

— Семнадцатого сентября.

— Хорошо. Я займу этот день. И если в следующую субботу вы передадите мне все документы, какие есть, я начну их за вас разбирать.

— Спасибо, — отвечает Каз.

Она так рада, что папа помогает нашему Терри. Я тоже рад. Понятия не имел, что и от папы может быть польза.

— Могу я встретить нашего Терри, когда он вернется домой? — спрашиваю я.

— Конечно, можешь, — с улыбкой говорит Каз. — Я думаю, вы двое поладите. А теперь поможешь мне вынести эти растения в сад до того, как будет готов чай?

Я киваю и следую за Каз на улицу, все еще гадая, не болею ли я шизофренией.

После. 10. Каз

Я жду Мартина в холле общежития. Лучше бы я им не говорила. Они понятия не имеют, как я живу. Финн, наверное, даже не подозревает о существовании подобных мест. Меня беспокоит, вдруг он решит, что я поселилась здесь по собственному желанию. Что я обманываю государство, пока он платит налоги. Ненавижу, когда кто-то думает, будто я живу за чужой счет.

В дверь стучат. Я вижу за ней две тени — длинную и короткую. Интересно, станет ли когда-нибудь Финн таким же высоким, как Мартин. Я помню, как Терри подскочил, когда ему исполнилось тринадцать.

Вытянулся, как чертов бобовый стебель, и каждые пять минут говорил, что хочет есть.

Я открываю дверь. Мартин улыбается мне.

— Привет, Каз. Мне удалось припарковаться почти на улице, так что мы сможем загрузиться легко и быстро.

Они входят. Финн видит чемодан и сумки, которые я сложила у подножия лестницы, затем серьезно смотрит на меня.

— Это все, что у вас есть? — спрашивает он.

— Ага, — говорю я. — Возможно, немного за пятьдесят девять-то лет, но, по крайней мере, я путешествую налегке.

Мартин выглядит смущенным.

— Ладно, давайте принесу ваши телевизор и видеоплеер. Какая комната?

— Сейчас провожу.

Веду их по лестнице и открываю дверь. Телевизор и плеер стоят в изножье кровати с тех самых пор, как я сюда переехала.

— Ты жила здесь? — спрашивает Финн.

— Ага. Без моих вещей комната действительно кажется больше.

— Ты, наверное, забиралась сюда каждую ночь как маленькая мышка.

— Полагаю, да.

— В вашем новом доме больше одной комнаты?

— Да. Есть отдельная спальня для нашего Терри.

— Как думаешь, нашему Терри там понравится?

— Надеюсь, — говорю я. — Потому что, как только ему станет лучше, это будет его новый дом.

Мартин несет вниз телевизор, я — видеоплеер, а Финн — сумку с кассетами «Звезды в их глазах». Мы загружаем все в машину Мартина и отправляемся в путь.

— Тебе грустно уезжать? — спрашивает Финн.

— Нет. Здесь я никогда не чувствовала себя дома.

— Почему ты тогда жила там?

— Финн, — говорит Мартин спереди.

— Нет, все в порядке, — отвечаю я, поворачиваясь к Финну, сидящему рядом со мной сзади. — Это произошло потому, что я не могла позволить себе остаться на прежней квартире после того, как потеряла работу, а иногда, когда попадаешь в затруднительное положение, просто приходится делать все, что в твоих силах.

Финн удовлетворенно кивает. Мы продолжаем путь через центр Галифакса на другой конец города.

— У твоего нового дома есть сад? — спрашивает Финн.

— Боюсь, что нет. Ничего, если я буду приходить к вам?

— Конечно, — говорит Финн. — Даже когда все закончено, Алан говорит, что в саду всегда есть чем заняться.

Я ловлю улыбку Мартина в зеркале заднего вида. Сначала я решила, что он довольно холодный человек, но теперь начинаю понимать: отец действительно ценит забавные высказывания Финна. Ему просто нужно научиться лучше это показывать.

Подъезжаем к моему новому дому. Я все еще не могу поверить, что впервые в жизни поселюсь в настоящем доме. Он на полпути между садовым центром и психиатрическим отделением и не слишком далеко от дома Финна, а лучше и быть не может.

Я открываю входную дверь, и они идут за мной внутрь.

— Хорошее место, — хвалит Мартин, неся телевизор в гостиную. Я смотрю вокруг и улыбаюсь. Хорошее место. Это именно то, что мне сейчас нужно. — Бьюсь об заклад, вам не терпится пожить под собственной крышей, — продолжает Мартин.

— Руки чешутся прибраться, — признаюсь я. — В общежитии чистота никого не волновала. А я люблю, чтобы все было вымыто до скрипа.

— Когда закончишь, можно я приду и все посмотрю? — спрашивает Финн. — Если дом будет действительно чистый, я поставлю ему пять звезд за гигиену.

— Спасибо, Финн, — говорю я с улыбкой. — Было бы здорово. А теперь почему бы мне не провести для тебя небольшую экскурсию, пока твой отец устанавливает мне телевизор?

Я провожу его наверх, чтобы показать крошечную ванную комнату и две спальни.

— Которая из них будет твоей? — спрашивает он.

— Эта, — отвечаю я.

— Самая маленькая.

— Знаю. У Терри вещей больше. Да и мне нравится притаиться там, где тихо и уютно.

— Где одеяла и подушки?

— Они в моем списке покупок, но я не могу позволить себе все сразу.

Возвращаемся на кухню. Здесь действительно нужна основательная уборка.

— А где чайник, тостер и блендер? — спрашивает Финн, глядя на голые поверхности.

— Зачем мне блендер?

— Чтобы готовить банановые и черничные смузи.

— Надо же. Что ж, я предпочитаю старую добрую заварку.

— Когда у тебя будет чайник.

— Ага. Он следующий в моем списке.

Идем обратно в гостиную.

— Вот, — говорит Мартин, выходя из-за телевизора. — Все подключил.

— Вот спасибо, — отвечаю я. — Это первое, о чем наш Терри спросит, когда зайдет.

— Когда нашего Терри отпустят? — спрашивает Финн.

— Через две недели. В полдень. Доктор говорит, что к тому времени он будет готов к поездке.

— Вы оба прекрасно здесь устроитесь, — говорит Мартин.

— Да, — отвечаю я. — Точно.

Я не говорю им, что еще не сказала Терри. Что боюсь. Боюсь снова его расстроить.

Мартин вызывается принести нам пиццу. Якобы все ее едят в день переезда. Понятия не имела, ведь в прошлый раз о еде вообще не думала.

— Тогда пошли, Финн. Ты поможешь мне с уборкой?

— У тебя есть перчатки? — спрашивает он. — Я не люблю не только пачкать руки, но и мочить.

— Ты действительно забавная луковка, — говорю я с улыбкой, выуживая для него из сумки свои прихватки.

— Мама тоже иногда так говорила, — замечает он. — Хотя я вообще не похож на лук.

Я смеюсь, передаю ему губку для мытья посуды, и мы приступаем к уборке.

Не понимаю, как долго не было Мартина, а когда тот возвращается, мы почти закончили.

— Извините, — говорит он. — Процесс занял больше времени, чем я думал.

Ставит коробки с пиццей на пол и идет к машине. Финн выбегает за ним. Через несколько минут они возвращаются, Финна почти не видно за пуховым одеялом и подушкой.

— Это для тебя, — сообщает он, роняя их на пол. Я перевожу взгляд с Финна на Мартина и обратно.

— Откуда?..

— Из гостевой комнаты, — отвечает Финн. — Мама бы не возражала отдать их тебе.

Я обнимаю его и долго не отпускаю.

— Спасибо. Вы так добры.

Мартин ставит три коробки: чайник, тостер и набор столовых приборов на четырех человек.

— А это вам маленький подарок на новоселье. Меня предупредили блендер не привозить.

Я смотрю на Финна, и он улыбается мне в ответ.

— Вы не обязаны были это делать, — говорю я.

— Мы хотели, чтобы ты чувствовала себя как дома, — отвечает Финн.

— Спасибо, — выдавливаю я, изо всех сил стараясь не хрипеть. — Неси пиццу, а я поставлю чайник.

Первое, что делает Терри, когда я на следующий день прихожу в его палату, — это передает мне письмо.

— Что в нем? — спрашиваю.

— Как я уже сказал, оно для мамы той девочки.

— Спасибо, — говорю я. — Я попрошу полицию ей передать.

Брат кивает и садится.

— Хотел бы я понимать, — говорит он. — В смысле, когда я такой. Я хотел бы знать это тогда, а не думать, что я в порядке, а все остальные сумасшедшие.

— Увы, так не получается.

— Знаю. Вот почему мне чертовски сложно. Ладно, а чем ты занималась?

Теряю дар речи. Я не могу вспомнить, когда в последний раз Терри справлялся обо мне. Явно до того, как все это завертелось. Решаю, что пора.

— Вообще-то, я была немного занята. У меня для тебя новости. Пришлось переехать из нашей старой квартиры. Я не потянула арендную плату после того, как потеряла работу, понимаешь. Только теперь у меня две работы, и я нашла нам новое место. Настоящий дом. Он хороший. Там тебя ждут телевизор и видеоплеер.

Я улыбаюсь брату, готовясь к его ответу. Пусть не сразу, но он уточняет:

— А мои кассеты?

— Тоже там. Все твои вещи там. Это недалеко отсюда. Солтерхеббл, сразу за начальной школой.

Терри кивает, похоже, пытаясь переварить то, что я ему сказала.

— Значит, я не вернусь на прежнее место?

— Нет, милый.

— Мы ведь там долго жили, не так ли, Каз?

— Да. Но говорят, людям хорошо начинать с чистого листа. Думаю, нам обоим будет полезно оказаться в другом месте.

— Когда я смогу увидеть дом?

— Я разговаривала с доктором Халилом, и он сказал, что отпустит тебя через две недели. Как только я все подготовлю.

Он кивает.

— Хотелось бы глянуть.

— Хорошо, — говорю я. — Пойдем погуляем. Приятно подышать свежим воздухом.

— Как думаешь, Мэттью там понравится? — спрашивает брат.

Я запинаюсь, прежде чем ответить.

— Думаю, да.

— Вот, — говорю я, передавая Финну ящик с растениями, который принесла с собой, — последнее подношение от Барри.

— Спасибо, — благодарит Финн. — Это очень мило с его стороны, что он мне так помог.

— Он прекрасный парень.

— Как думаешь, он захочет прийти на открытие моего сада, когда мы все закончим? Я хочу пригласить всех, кто мне помог.

— Думаю, да.

— Спросишь его за меня?

— Ага, — отвечаю я, чувствуя себя дурой, потому что мои щеки краснеют. — Да, конечно.

Выходим в сад.

— Не могу поверить, что это наша последняя неделя, — говорит Финн. — У нас еще так много дел, и я знаю, что Алан всегда говорит то же самое, но потом идет реклама, а после нее оказывается, что сад уже готов, и над ним работало множество людей.

— Ну что ж, посмотрим, сколько мы с тобой успеем за три дня, а?

Финн кивает и надевает свои садовые перчатки.

— Я займусь посадкой, а ты, может, закончишь альпинарий?

— Было бы здорово, — отвечаю я.

Выходим в сад. Теперь у нас есть настоящий распорядок дня. Будет странно не приехать сюда на следующей неделе. Не думаю, что Финн понимает, как сильно я буду по нему скучать.

— Что ты будешь делать на следующей неделе? — спрашивает он, словно читая мои мысли.

— О, полагаю, стану обживаться в доме.

— Ты найдешь другую работу?

— Не знаю. Посмотрим. Трудно найти такую, чтобы совмещать с графиком в кафе.

— Я бы хотел и дальше вместе заниматься садом.

— Знаю. Но, по крайней мере, мы смогли с ним повозиться.

— Как говорит доктор Сьюз: не плачь, что все кончено, улыбайся, потому что это случилось.

— Хороший подход. А кто такой доктор Сьюз, твой знакомый?

Финн забавно смотрит на меня.

— Нет, детский автор. Он написал «Кота в шляпе», «Гринча», «Хортона» и кучу других книг.

— Ясно. Как-то я его творчество упустила.

— Можешь взять его книги в библиотеке. Мама читала их смешными голосами. У нее получался очень хороший Хортон. Хортон — слон. Он тоже не такой, как все.

Финн немного затихает. Я смотрю, как он плотно прижимает землю вокруг каждого растения.

— Тебе неохота в новую школу, не так ли?

— Вообще не хочу, — качает головой Финн.

— Знаешь других ребят?

— Нет. Они устраивали вечер посвящения, но я не пошел, понимаешь почему.

Киваю.

— Это тебя тревожит?

— Все будут знать, что случилось.

— Сомневаюсь. Родители — возможно, но не дети. Дети не смотрят новости.

— Я смотрю.

— Да, но, как ты сам говоришь, ты не такой, как твои ровесники, не так ли?

— Нет. Но если они не узнают об этом, то станут плохо со мной обращаться, потому что я буду казаться им странным. И когда меня приняли, мама наказала не упоминать о стипендии, а значит, они будут дразнить меня по этому поводу, если прослышат.

— Так не говори им. Ты не обязан выкладывать то, чего не хочешь.

— Думаю, нет.

Он вновь возвращается к посадке. Пристально смотрит на растение, маленькие пальцы тонут в садовых перчатках, но с силой давят на землю. Хотела бы я провести с ним первый день в школе. Или, еще лучше, вообще избавить Финна от необходимости туда ехать. Все, что угодно, только бы облегчить его боль.

До. 11. Финн

Когда на следующее утро мама меня будит, я в замешательстве.

Обычно она будит меня только в школьные дни, но я почти уверен, что сегодня суббота.

— Финн, тебе нужно встать, милый.

А потом я вспоминаю, что вчера вечером меня тошнило. Я не чувствую запаха рвоты, только привкус во рту.

— Я снова заболел?

— Нет. Мы идем в поход.

Я хмуро смотрю на маму. Обычно, когда мы идем в поход, я знаю об этом, и накануне мы все собираем.

— Серьезно?

— Да. Давай, я хочу выйти пораньше. Сегодня прекрасный день.

Я сажусь в постели и прищуриваюсь. Лучи солнечного света просачиваются сквозь щель между пошитыми мамой шторами.

— Где папа? — спрашиваю.

— Уехал на велосипеде, — говорит мама.

— Он будет укладывать вещи, когда вернется?

Мама смотрит на свои руки.

— Давай не будем сейчас об этом беспокоиться, — говорит она, — нам нужно собираться.

Я встаю, натягиваю халат и иду в ванную. Испачканная пижама исчезла, но мне кажется, я все еще чувствую ее запах. Когда я возвращаюсь в комнату, мама складывает на кровати мою одежду.

— Мне все это не нужно, — замечаю я. — Обычно ты просишь, чтобы я брал одну футболку на два дня.

— Знаю, — отвечает она. — Хочу прихватить еще пару штук на случай. Одевайся, я сама разберусь.

Голос у мамы немного резкий. Обычно она радуется, когда мы идем в поход, а не сердится. Мама вручает мне одежду и берет другую кучу.

— Ты собираешься положить это в большой рюкзак?

— Да, Финн. И я возьму твои туалетные принадлежности. А ты сложи в свой пчелиный рюкзак то, что хочешь взять с собой.

— Хорошо, — говорю я. До сих пор не понимаю, к чему такая спешка, но все равно одеваюсь и начинаю собирать вещи.

Беру две книги Алана Титчмарша и свой заводной фонарик, банку для насекомых, увеличительное стекло и компас. Рюкзак полупустой, но обычно я больше и не беру.

Мама высовывается из-за двери:

— Может, положишь еще пару книг и вещей, чтобы было чем заняться?

Обычно она говорит, что природа и так дает все, что нужно для похода, но я добавляю одну из своих книжек по пчеловодству, школьный пенал и кроссворд.

Несу рюкзак вниз. В холле уже стоит папин. К нему привязаны наша палатка и спальные мешки. По виду очень тяжелый. Хорошо, не мне его нести. Иду в кухню на завтрак. Работает стиральная машина, но мамы нет. Поднимаюсь наверх и кричу:

— Мам, я готов.

Она выходит из ванной с сумкой для туалетных принадлежностей и выглядит немного взволнованной.

— Замечательно, давай обуваться.

— Но мы еще не позавтракали, — отмечаю я.

— Я собрала завтрак. Как доберемся до места, поедим.

— Но папа еще не вернулся.

Мама приседает рядом со мной. У нее серьезное лицо.

— В этот раз папа с нами не поедет.

— Так зачем ты упаковала его рюкзак?

— Я его одалживаю. Он больше моего.

— Ты спросила папу?

— Что?

— Ты его спросила, можешь ли взять рюкзак? Брать вещи без спросу — грубо, и папа очень сердится, когда ты его не спрашиваешь.

— Все будет хорошо, Финн. Это всего лишь рюкзак.

— Да, но папа же так не скажет. Его адвокат может прислать тебе еще одно письмо.

Мама закрывает глаза и вздыхает.

— Просто поверь мне, Финн. Нам нужно идти.

Она проходит мимо меня и спешит вниз. Я следую за ней и смотрю, как мама кладет сумку с туалетными принадлежностями в один из боковых карманов папиного рюкзака.

— Разве папа не хотел поехать с нами? — спрашиваю я.

— Он занят. У него всегда много дел по выходным, не так ли?

— Но он не против, чтобы мы пошли?

Мама, не отвечая, протягивает мне ботинки для пеших походов. Вдруг я понимаю, что это и есть ее план.

— Он ведь не знает, что мы идем?

— Я оставила ему записку, — кивает она в сторону узкого подоконника рядом с входной дверью, где лежит конверт с надписью «Мартину». — А теперь поскорее обувайся.

Я сажусь на нижнюю ступеньку лестницы и натягиваю ботинки. Папа иногда мне помогает. Он умеет завязывать шнурки не слишком туго и не слишком свободно. У него мало других талантов, кроме того, что он адвокат и ездит на велосипеде, зато со шнурками он хорош.

— Как это поможет, ведь он разозлится еще сильнее? — спрашиваю я, вставая.

Мама поворачивается ко мне, открывает входную дверь и закидывает рюкзак себе на спину.

— Это всем пойдет на пользу, — говорит она. — Нам нужно время, чтобы все обдумать. И ему бы не повредило.

— Когда мы завтра вернемся, будет большой скандал.

— Давай не будем об этом беспокоиться, ладно? — просит мама. Ее голос дрожит, нижняя губа тоже. Я надеваю свой пчелиный рюкзак, надеясь, что не встречу по дороге никого из школьников.

— Мы едем в тот же лагерь, что и всегда? — спрашиваю я.

— Нет, — говорит она. — На новое место.

Я выхожу за ней из дома и смотрю, как она с силой захлопывает за нами входную дверь.

— У тебя есть ключи от машины? — спрашиваю я.

— На машине мы не поедем.

Я хмуро смотрю на маму.

— Как же мы туда доберемся?

— На автобусе, — отвечает она с легкой улыбкой.

Я все еще ничего не понимаю, но она шагает вперед, и все привязанные к рюкзаку вещи бьются друг об друга и об нее.

Я спешу за мамой. Собираюсь что-то сказать, но вижу, что она снова плачет, поэтому решаю ничего не говорить. Одно из любимых занятий мамы — кемпинг, поэтому лучше всего добраться до места как можно быстрее, там она перестанет плакать и снова улыбнется.

— Хочешь, я что-нибудь понесу? — спрашиваю я. Мама смотрит на меня и слегка улыбается.

— Я люблю тебя, Финн Рук-Картер, — отвечает она, что довольно забавно, ведь здесь нет других Финнов, чтобы ей пришлось называть мою фамилию.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, решив не добавлять «Ханна Рук». Здесь определенно нет другой Ханны или Рук, и я абсолютно уверен: мама поймет, что я разговариваю с ней.

Она вытирает нос рукавом рубашки (хотя так нехорошо), идет и плачет. Мама останавливается, когда добирается до автобусной остановки в конце дороги.

— Куда мы едем? — спрашиваю.

— Не слишком далеко.

— То есть?

— Две автобусные остановки.

— То есть мы останемся в Западном Йоркшире?

— Да.

— Хорошо, — отвечаю я. Я действительно не хочу уезжать из Западного Йоркшира, потому что завтра мы вернемся домой, так что глупо тратить все время на дорогу туда и обратно.

Однажды, когда я был маленьким, папа застрял на работе, и мама повела меня в поход сама. Помню, было весело, мы пели, в палатке оказалось больше места, а еще мама взяла с собой много еды, в том числе той, которую мне обычно не разрешали.

— Ты взяла вкусняшки? — спрашиваю я.

— Только то, что у нас нашлось. У меня не было времени на подготовку.

— Почему? Ты не знала, что мы собираемся в поход?

— Это было своего рода решение в последнюю минуту.

— Но ты же знала, когда бронировала кемпинг?

— Не беспокойся об этом, Финн, — говорит она с улыбкой. — Иногда приятно принимать решения спонтанно. Это шанс оставить все заботы позади и повеселиться.

Я киваю и ничего не говорю, потому что мама вряд ли в настроении спорить. Я начинаю думать о том, насколько большой была бы моя куча забот, если бы я действительно оставил их все позади. Думаю, они заполнили бы всю мою комнату и большую часть лестничной площадки. Некоторым из них, возможно, пришлось бы отправиться на чердак. Пожалуй, утеплим его ими. Я чувствую себя немного лучше, думая, что мои заботы могут помочь сохранить окружающую среду. Я всегда знал, что для чего-то они нужны.

Приходит автобус, мы заходим и платим. Мама снимает рюкзак и кладет его в багаж. Садимся прямо за ним.

— Это места для инвалидов, — напоминаю я маме.

— Я знаю, милый. Но сегодня это не имеет значения, не так ли? Кроме нас, в автобусе всего один человек.

Я оглядываюсь. Она права. Позади сидит мужчина с наушниками и смотрит в свой телефон. Я оборачиваюсь к маме.

— Когда папа вернется домой? — спрашиваю я.

Мама вздыхает.

— Не беспокойся об этом. Давай просто насладимся походом, хорошо?

Я киваю. Но только и думаю, что скажет папа, когда прочитает записку мамы, и сколько времени пройдет, прежде чем он ей позвонит и грянет очередная ссора. Хотя не такая большая, как та, что случится, когда мы завтра вернемся домой.

У меня начинает болеть живот, как в школьные дни. Я стараюсь думать о кемпинге и о том, смогу ли я лечь попозже и посмотреть на звезды. Обожаю их. Начинаю представлять созвездия на небе, но потом вспоминаю, как папа впервые показал мне Большую Медведицу, и мне стыдно, ведь именно папа научил меня определять звезды, а теперь их с нами не увидит.

Мама сигналит водителю и встает, когда мы проезжаем мимо большого магазина. Она натягивает рюкзак и поворачивается ко мне.

— Наша остановка.

Я выхожу за ней из автобуса, мы идем по дороге и сворачиваем за угол к другой автобусной остановке.

— Папа уже дома? — спрашиваю я.

— Финн, пожалуйста, не надо.

— Ты сказала в записке, что взяла его рюкзак? А то папа решит, что нас ограбили. Когда мы уезжали, дома был такой беспорядок.

Мама качает головой и смотрит в небо.

— Пожалуйста, перестань волноваться, — просит она.

— Перед отъездом у меня не было времени выкинуть из головы свои заботы.

Маме удается слегка улыбнуться.

— Ты забавный, Финн.

— Куда дальше?

— В Треугольник.

Я киваю. Улыбаюсь впервые за это утро. Треугольник — лучшее географическое название, которое я когда-либо слышал. Когда мама впервые привела меня туда совсем маленьким, я ожидал, что там будет настоящий треугольник, и плакал, обнаружив, что он выглядит так же, как и другие места. Однажды я спросил, есть ли еще города с названиями, как фигуры. Папа показал мне фотографию Пентагона на своем компьютере, но он не считается, потому что это правительственное здание в Америке, а не город. Я решил собрать города с такими названиями. Пока у меня есть только один, но если когда-нибудь услышу о городе под названием Прямоугольник или Ромб, то стану откладывать все свои карманные деньги, пока не смогу позволить себе поехать туда, сфотографируюсь перед табличкой и добавлю в свою коллекцию.

Прибывает автобус до Треугольника. Он немного полнее, чем предыдущий, и мы усаживаемся сзади. Я смотрю в окно, когда мы проезжаем через мост Сауэрби, который я до сих пор про себя зову Салями. Лотти называла его так, когда была маленькой и не могла выговорить правильно.

Мама разрешает мне нажать на кнопку, когда мы доезжаем до Треугольника и пора выходить. С главной дороги виден лес.

Теперь мама кажется немного счастливее. Решаю больше не упоминать папу.

Я иду за ней в лес. Мы были здесь несколько раз, устраивали пикники и гуляли, но раньше никогда не останавливались тут в палатках. Я даже не знал, что так можно.

— Где лагерь? — спрашиваю.

— Достаточно далеко. У меня есть карта, если нужно. Не волнуйся.

Ее голос впервые за долгое время звучит светлее. А я все думаю: если бы здесь был папа, он бы сейчас взъерошил мне волосы.

Мы шагаем еще минут пятнадцать или около того. Мама достает из кармана листок бумаги и смотрит на него.

— Почему бы тебе не проверить на телефоне? — спрашиваю я.

Мама пропускает вопрос мимо ушей.

— Сюда, — говорит она, сворачивая направо. Я следую за ней еще минут десять или около того, пока мы не доходим до поляны. Там всего одна палатка, но у входа стоит вигвам, и когда мама кричит «эй!», из него выходит седовласый мужчина.

— Здравствуйте, — говорит она. Мужчина кивает, улыбается и зовет ее в вигвам.

— Подожди минутку, Финн, — говорит мама.

Она даже не забронировала место заранее. Я начинаю возиться со шнуром на рюкзаке.

— Все в порядке, — говорит она, через несколько минут выходя из вигвама.

— Где нам можно пристроиться? — спрашиваю я.

— Где захотим. Вот в чем прелесть ранних подъемов. Можно выбирать.

Я веду ее к месту в дальнем конце поляны. Мама снимает рюкзак. На ее плечах красные отметины от ремней, но она ничего не говорит. Мама начинает напевать, распаковывая палатку. Не могу вспомнить, когда в последний раз слышал ее пение. Может, и правда все будет хорошо, и папа не станет так злиться, как я думаю, и будет скучать по нам, пока мы в отъезде, и это на самом деле хороший план с ее стороны.

Помогаю маме с палаткой. Она неплохо управляется, но никогда не следует инструкциям, и это обычно сердит папу. Но сегодня его нет, так что, полагаю, это не имеет значения. Я просто подаю ей очередной предмет, когда она меня просит.

Солнце уже поднялось, поэтому я прошу маму дать крем от загара. Она роется в своем рюкзаке, и я начинаю беспокоиться, неужели забыла, но тут мама достает тюбик и шляпу. Я не очень рад, но здесь меня никто не увидит, поэтому я надеваю шляпу и мажусь кремом.

— Та-дам, — наконец говорит мама, поворачиваясь ко мне и улыбаясь. Палатка готова. Вышло немного криво, да и неважно.

— Отлично, — хвалю я.

— Давай залезем и немного остынем, — говорит мама, ей явно жарко. Я приседаю и иду за ней внутрь. Палатка на трех персон. Я не знаю, почему их так называют, никогда не видел, чтобы какие-то персоны делили палатку, но, возможно, так бывает.

Мама ложится и хлопает рядом с собой по простыне, и я присоединяюсь к ней, чтобы пообниматься. Мамины объятия — лучшее, что есть на свете, хотя я не могу никому об этом сказать, потому что мне вроде как уже много лет для обнимашек. Но здесь все нормально, тут нет идиотов из школы, я могу делать все что хочу и не беспокоиться, что они скажут.

— Иногда мне хочется, чтобы мы остались здесь навсегда, только ты и я, в палатке. — Сначала мне кажется, что я сказал вслух то, о чем думал, но потом я понимаю: говорила мама.

— Мне тоже.

Она улыбается и убирает прядь волос с моих глаз.

— Мы могли бы просто гулять и сидеть ночью у костра, и нам не о чем было бы беспокоиться.

— Тогда почему бы нам так не сделать? — спрашиваю я.

— Не знаю, Финн. Проблема взрослого человека в том, что в конечном счете ты делаешь то, что от тебя ожидают, а не то, чего хочешь сам.

— Тогда я не хочу становиться взрослым.

— Я тебя не виню, — говорит она. — Возраст сильно переоценивают. Действительно глупо: первые восемнадцать лет жизни ты мечтаешь стать взрослым, а остальную часть времени желаешь снова вернуться в детство.

— Но здесь мы можем быть теми, кем хотим, верно?

— Да, — говорит она, обнимая меня крепче. — Мы можем быть такими, какие мы есть. Вот почему я хотела сюда приехать.

— А где наш завтрак? — спрашиваю я. — Я есть хочу.

Мама улыбается, садится и снова начинает рыться в своем рюкзаке. Она достает каждому по два батончика мюсли и банану.

— Держи. Еще я прихватила нам обед. Бутерброды с морковью и хумусом или сыром и помидорами. Выбирай.

Я улыбаюсь ей, хотя знаю, что оба сэндвича из черного хлеба с отрубями. Я предпочитаю белый хлеб, но ем его только тогда, когда хожу на детские праздники, что бывает не очень часто, так как большинство ребят меня не приглашают.

— Спасибо, — говорю я, стараясь не выказать, как надеялся, что она всего лишь притворилась, будто не захватила «особой» еды. Мы вместе сидим и завтракаем. Мама закатала клапан палатки, чтобы мы могли смотреть на деревья.

Такое чувство, что сейчас мы остались одни во всем мире, и мне это нравится. Но я также знаю: папа, должно быть, уже вернулся с велосипедной прогулки и обнаружил, что мы пошли в поход без него.

— Что ты сказала папе в записке? — спрашиваю я.

Мама вздыхает, прежде чем ответить.

— Мы пошли в поход, потому что нам обоим нужен отдых.

— Отдых от чего?

— От всего.

— Ты сказала ему, куда мы идем?

— Нет, — признается она, глядя в землю.

— Почему нет?

— Иногда, Финн, людям полезно побыть наедине с собой, чтобы попытаться разобраться в своих мыслях.

— Ты думала, он придет за нами и попытается меня вернуть, да?

Мама поворачивается ко мне.

— Ты заболел от стресса, Финн. Вот почему тебе стало плохо прошлой ночью. Это несправедливо, что ты оказался в центре конфликта. И единственный способ вытащить тебя — увезти куда-нибудь, где нас никто не побеспокоит.

— А почему папа тебе не позвонил? Он, должно быть, уже дома.

Мама снова тяжело вздыхает.

— Он не позвонил мне, потому что я не взяла с собой телефон.

Я смотрю на маму. По тому, как она это сказала, стало ясно: мама оставила сотовый преднамеренно, а не забыла его или что-то в таком роде. На самом деле ее план куда масштабнее, чем я думал.

— Мы сбежали, да?

— Я так об этом не думаю, Финн. Я просто пыталась сделать то, что лучше для тебя в очень сложной ситуации.

— Я пойду в школу в понедельник?

— Тебе решать. Если да, папа договорился о встрече с миссис Рэтклифф, и они смогут прямо оттуда послать тебя на экзамены. Если ты не возражаешь, я отвезу тебя домой завтра вечером. В противном случае мы вернемся в четверг вечером, когда все закончится. Выбирай сам.

Я еще раз смотрю на маму. Не думал, что она способна разработать такой план. Я никогда раньше не слышал, чтобы гомеопат или ароматерапевт ударялся в бега.

У меня в животе творится множество странных вещей.

Как будто организм не знает, испугаться ему или обрадоваться. Стоит подумать, что скажут папа и миссис Рэтклифф, если в понедельник мы не придем в школу, кишки будто готовы взорваться. Поэтому я пытаюсь представить, что скажет Лотти, когда узнает, что я сбежал в знак протеста против экзаменов. Может, нам на дом и правда повесят мемориальную табличку, как она говорила. И тогда мы не сможем его продать, так что, возможно, мама и папа останутся вместе.

— Четверг, — шепчу я маме. — Поедем домой в четверг.

До. 12. Каз

Просыпаюсь в шесть тридцать. Мне больше не надо вскакивать на работу в субботу утром, но попробуйте объяснить это моим биологическим часам. Я явно настроена в это время заваривать чай и жарить блюда, независимо от того, требуется это или нет.

Мне снова приснился кошмар. Вторую ночь подряд. Мама стоит передо мной, размахивая утюгом. Ее волосы черно-белые, как у Круэллы де Виль. Терри прячется за мной, плачет и зовет маму. А она просто стоит и хлещет пиво, пока на плите за ней пузырится сковорода. Когда вода попадает на кухонную плитку, образуются слова «пустое место».

Я широко открываю глаза, решив выбросить образы из головы, и спускаю ноги с кровати. С таким же успехом я могу встать и сварить себе чаю, даже если обслуживать больше некого. Без Терри квартира кажется невероятно пустой. По крайней мере, если бы я по-прежнему работала в кафе, это немного отвлекало бы меня от грустных мыслей. Здесь пустота просто напоминает мне о том, что человек за бортом. Жилета тоже нет. Я понятия не имею, как спасти брата. Мне остается лишь барахтаться на поверхности в надежде, что, если брат все-таки всплывет, у него все равно будет дом, в который он может вернуться. Потому что сама я плыву по ручью из дерьма без единой соломинки, не говоря уже о весле.

Я принимаю душ, причем быстрее, чем обычно, так как понимаю, что это действительно деньги на ветер. Деньги, которых у меня нет. Как бы иллюстрируя это, фен выключается через несколько секунд после того, как я его включаю. Я подхожу к консервной банке на подоконнике, чтобы взять несколько фунтов стерлингов для счетчика. Осталось всего шесть. Думаю, у меня в сумочке завалялась еще парочка, но это все. Закидываю три фунта и еще раз подсушиваю волосы, прежде чем заплести их, пока они еще влажные.

Когда я спускаюсь, то беру последний кусок хлеба из пакета, ставлю тостер на единичку и смотрю, как ломтик выскакивает, едва зарумянившись; то, что наш Терри назвал бы «теплый хлеб». Я достаю из холодильника пасту и намазываю как можно тоньше. Варенье завтра само собой не появится, если я не найду работу, а это будет нелегко в моем возрасте и безо всяких рекомендаций. Пять лет я проработала в том убогом месте. Кафе, где я трудилась раньше, давно закрылось, и я понятия не имею, как связаться с мужчиной, которому оно принадлежало, даже если он еще жив.

«Вам нужно будет составить резюме с историей карьеры и подробными рекомендациями». Так сказала Дениз из центра по трудоустройству.

Как будто у меня когда-либо была карьера или резюме. Глупая корова. Мне придется сделать то, что я делала всегда: стучаться в двери, спрашивать, проверять, нет ли объявлений в окнах, — все, что делали люди до интернета.

Я сажусь за кухонный стол, чтобы съесть тост. Единственное, чему стоит радоваться, — по крайней мере, Терри будет правильно питаться там, где его держат.

Закончив и вымыв кастрюли, я роюсь в одном из кухонных ящиков, пытаясь найти приличную ручку и стикеры, которые, как я знаю, валяются где-то там же.

Однажды их притащил Терри. Вроде хотел упростить поиск серий «Звезды в их глазах», которые любил пересматривать.

Нахожу, снова сажусь за кухонный стол и пишу. Просто мое имя, номер телефона и уточнение «Работяга. Сорокалетний опыт работы в сфере общественного питания». Может, вышло не так красиво, как визитная карточка, но по крайней мере стикер труднее просмотреть, учитывая его неоново-желтый цвет и тому подобное.

В первом кафе, куда я захожу в городе, витает знакомый утренний запах бекона, кофе и несвежего дыхания. Я подхожу к молодой женщине за прилавком.

— Привет, милая. Я ищу любую работу. У вас местечка не найдется?

Она качает головой.

— Извините, нет. Мы все здесь уже долго, и никто не собирается уходить.

— Так и думала. Можешь передать это своему боссу, милочка? На всякий случай.

Протягиваю ей стикер, надеясь, что она не будет смеяться надо мной в лицо.

— Ага, ладно, — говорит женщина, оглядываясь в поисках места, куда можно его прикрепить, и вешает стикер на холодильник позади себя. Может, я не отыщу работу к концу дня, но хоть найду магнитам на холодильник достойное применение.

Обхожу семнадцать кафе. Везде слышу одинаковый ответ. Ничего нет. Выходя из последнего в центре города, вижу через дорогу «Макдоналдс». Я могла бы попробовать устроиться туда. Не переломлюсь подавать гамбургеры подросткам. Вхожу в помещение. У них висят те экраны, на которых можно делать заказы, и каждому человеку старше пятидесяти приходится просить о помощи маленького ребенка.

Очередь длинная, поэтому я ищу кого-нибудь из сотрудников и замечаю молодого парня в форме, убирающего со стола.

Подхожу к нему.

— Привет, милый. Я ищу работу. Здесь есть менеджер, с которым я могу поговорить?

— Она сейчас у телефона, — говорит он. — Но я ее заместитель.

— Ясно, — говорю я, стараясь не выдать удивления. — Не могли бы вы передать ей это?

И протягиваю стикер. Парень читает его и хмурится.

— Что это? — спрашивает он.

— Просто мои контактные данные на случай, если появится вакансия.

Он качает головой и начинает смеяться.

— Нет, нужно подавать заявку онлайн. Все вакансии есть на сайте. Вы просто прикрепляете свое резюме к форме подачи заявки.

Я стою там, не зная, что сказать в ответ. Он мне во внуки годится и смеется надо мной, как будто я какой-то пережиток прошлого. Наверное, так и есть.

— Верно. Так и сделаю, спасибо, — говорю я, кладя стикер обратно в сумку. Парень смотрит на меня, и я вижу в его глазах жалость. Он расскажет об этом остальным, когда я уйду, точно знаю. Я поворачиваюсь и спешу прочь, чтобы не слышать смеха.

Когда вы идете в психиатрическое отделение, это не похоже на обычный визит в больницу. Тут не занимаются переломами костей, мелкими операциями и тому подобным. Нельзя перевязать сломанный мозг. Нельзя сказать: «Врач говорит, тебя поставят на ноги в кратчайшие сроки». Поэтому все посетители похожи на меня: с пустыми руками, серьезными лицами и полным отсутствием надежды в глазах.

Я подхожу к регистрации отделения для буйных, и женщина за стойкой сообщает, что врач, лечащий Терри, хотел бы со мной поговорить. Я не уверена, хорошо это или плохо, но, по крайней мере, у меня будет возможность задать несколько вопросов.

Она указывает мне по коридору на пару стульев перед кабинетом, и я жду там несколько минут, пока не выходит молодой человек. Не такой молодой, как парень из «Макдоналдса», что уже неплохо. Наверное, ему за тридцать, все равно достаточно юный.

— Мисс Аллен? — спрашивает он, протягивая руку и улыбаясь.

— Каз, — отвечаю я, вставая.

— Я доктор Халил. Пожалуйста, войдите и присаживайтесь.

Я иду за ним в кабинет и сажусь.

— Я провел детальную оценку психического здоровья вашего брата. Я подготовлю полную письменную оценку, которая будет отправлена всем участникам конфликта, но я просто хотел сообщить вам, что буду ссылаться на ряд положительных и отрицательных симптомов его шизофрении и на тот факт, что он страдает от психотических эпизодов и слуховых галлюцинаций.

Я киваю. Все это я знаю, но по крайней мере они услышат мнение врача. Это главное.

— Все потому, что его заставили работать, — говорю я. — Раньше с братом все было в порядке, но с тех пор, как его признали годным к работе, он покатился под откос. Работа в общественных туалетах довела его до срыва. Я сказала им, что будет, но они не послушали.

Он кивает. У него добрые глаза.

— Что ж, надеюсь, мой отчет поможет в деле.

— Хотите сказать, что обвинения не выдвинут?

— Это не мне решать, но я обязательно проясню, что, на мой взгляд, ваш брат вел себя так в тот день из-за шизофрении и психотических эпизодов.

— Хорошо. Спасибо, — говорю я. — Я просто рада, что он отвлекся от Мэттью Келли и поговорил с вами.

Доктор Халил улыбается.

— Я также хотел сообщить вам, что предлагаю назначить ему сегодня антипсихотические препараты.

— Так всегда и делают, — пожимаю я плечами.

— Я действительно ценю, что он уже несколько лет обходился без них, но из-за ухудшения его состояния это единственный выход.

— Хорошо, — говорю я. — Брат не обрадуется, учтите.

— Я знаю, — отвечает доктор Халил, — мы с ним уже беседовали на эту тему.

— Как долго он тут пробудет? Прежде чем сможет вернуться домой?

— Боюсь, лечение займет несколько месяцев.

Я вздыхаю и смотрю на свои руки.

— Процесс может пойти быстрее, если нам удастся поселить его в терапевтическом сообществе.

— Что это за жилье?

— Этакий условный дом. У него была бы своя комната, где его поддерживали бы специалисты в области психического здоровья.

— Мы не могли себе этого позволить, — объясняю я.

— В основном это учреждения, финансируемые государственной службой здравоохранения или местными властями, хотя вакансии появляются не так часто, а финансирование на данный момент очень ограниченно. Но я могу навести справки, если хотите.

— Нет. Не волнуйтесь, я за ним присмотрю. Я всегда так поступала, ему лучше, когда он дома.

Доктор Халил смотрит на меня и кивает.

— Вам, должно быть, тяжело, — продолжает он, — самостоятельно заботиться о брате. Вы получаете поддержку?

Я чувствую, как вскидываюсь. Он думает, что я не справлюсь, что мне не до того. Вот к чему весь разговор. Врач думает, это моя вина, что Терри оказался в таком состоянии.

— Нет, — говорю я. — У меня всегда все хорошо получалось, спасибо. Мы единая команда, я и наш Терри. Нам не нужно, чтобы кто-то совал нос куда не следует.

— Я не предлагал…

— Хорошо. И я просто проясняю, что ему не нужно какое-то модное место, когда у него есть семья, которая присматривает за ним дома.

Я встаю. Доктор Халил делает то же самое. Интересно, будет ли он смеяться надо мной, когда я уйду. Дура Каз, даже не может как следует присмотреть за своим братом. Не может остановить то, что с ним происходит. Потому что она чертово пустое место.

Я останавливаюсь на минутку в коридоре и пытаюсь успокоиться. Мое сердце все еще колотится, и я не хочу, чтобы Терри видел меня в таком состоянии. Пусть хотя бы один из нас будет спокойным.

Я стучу в дверь Терри, прежде чем войти.

— Привет, милый, это я.

— Ты принесла мой фонарик? — спрашивает он.

— Нет, они запретили. Мы можем принести только определенные вещи.

— Они не хотят, чтобы мы видели, как тут все на самом деле, — говорит брат.

— У тебя хорошая комната, Терри. Очень чистая.

— Они собираются назначить мне лекарства.

— Знаю. Я только что разговаривала с доктором Халилом.

— Они хотят, чтобы я замолчал, понимаешь. Боятся, что я их сдам. Расскажу всем, что это место кишит паразитами, и тогда его закроют.

Я подхожу к Терри и кладу руку ему на плечо.

— Ты нездоров, Терри. Доктор Халил пытается тебе помочь. Он пишет в полицию, что все произошло не по твоей вине. Он на нашей стороне.

— Мэттью говорит, что девочки кричали на крыс, а не на меня.

Я смотрю в потолок и пытаюсь сосчитать до десяти. Брат меня с ума сводит. Но я также знаю, что, когда ему станет лучше и он поймет, что натворил, он так сильно себя за это отругает, что едва снова не разболеется. Хотелось бы, чтобы между этими крайностями была золотая середина, но ее нет. Только не с Терри.

— Просто помни, они пытаются тебе помочь, — говорю я. — Так что не доставляй медсестрам никаких хлопот, принимай таблетки и не притворяйся, будто пьешь их, когда на самом деле не глотаешь. Чем раньше тебе станет лучше, тем быстрее ты вернешься домой.

Терри сидит и ничего не говорит.

— Ты действительно хочешь вернуться домой, не так ли, Терри? Ты знаешь, что можешь сказать мне, если тебе не нравится жить со мной. Если думаешь, что кто-то другой может справиться с этим лучше. Я не обижусь, правда.

Терри смотрит на меня.

— Ты принесешь завтра мой фонарик? — спрашивает он.

Позже сижу на кухне, уставившись в кастрюлю с куриной лапшой. Я нашла ее в глубине шкафа. Она просрочена, но я не волнуюсь. На самом деле я не представляю, как может испортиться сушеная пища, и уж точно никогда не слышала о том, чтобы кто-нибудь отравился дошираком.

Меня все еще беспокоит то, что сказал доктор Халил. Честно говоря, я действительно не знаю, как быть. Все, что я знаю, — это то, что врачи говорили мне на протяжении многих лет и что я сама выяснила из книг, которые брала в библиотеке. Я пытаюсь понять как могу, но, наверное, все поняла неправильно. Может, если бы за братом как следует ухаживали, ничего бы этого не случилось. Мне неприятно так думать. Что я снова его так сильно подвела.

Возможно, Терри было бы лучше в том месте, о котором говорил доктор Халил. По правде говоря, если они отпустят Терри завтра, я не смогу привести его сюда. Две банки фасоли, полпакета крекеров и две чашки супа не вечны. У нас никогда не было возможности откладывать на черный день, и теперь я плачу за это. Прямо чертова мисс Хаббард[13].

Голод я бы пережила, но надо платить за квартиру, а мне нечем.

Раньше я ни разу не пропускала платеж. Всегда гордилась этим. И в долгах тоже никогда не сидела. Хорошо, когда не завел кредитной карты. Но теперь мне срочно нужны деньги, а у меня их нет. Я бы продала свое тело, если бы нашлись желающие, да вот беда, срок годности истек. Если бы у меня была одна из тех визиток, которые кладут в телефонные будки, на ней бы значилось «Жирная задница с лицом, похожим на мокрую кухонную тряпку». Не совсем верный типаж для древнейшей профессии.

Я доедаю куриную лапшу и начинаю ходить по квартире. Всегда шутила, что заберись сюда грабители, они были бы чертовски разочарованы. Ни украшений, ни денег, ни компьютеров, ни модных гаджетов. Не думаю, что в наши дни можно много выручить за паршивый телик и видеоплеер. Не тогда, когда у всех есть эти массивные смарт-телевизоры. В любом случае это почти единственное имущество Терри. Я не могу с ним так поступить. Лучше умру с голоду, чем продам его телик.

Отчаянно скучаю по брату. Сажусь на диван и включаю телевизор. Жму кнопку воспроизведения на видео. Мэттью разговаривает с женщиной, которая собирается изобразить Ширли Бэсси. Только выходит настолько непохоже, что даже неловко. Интересно, понимают ли люди, которые идут на шоу, что над ними смеются. И что они не умеют делать то, что должны.

Я рано ложусь спать, чтобы сэкономить электроэнергию, как и все остальное. Я знаю, что если смогу заснуть, она будет ждать меня там. Круэлла де Виль. Только на этот раз я посмотрю в зеркало и увижу, что у меня у самой черно-белые косы. И отплачу ей как следует.

После. 11. Финн

Я лежу без сна и думаю о том, как мама приносила мне что-нибудь в канун моего дня рождения, потому что знала, как мне всегда трудно заснуть. Обычно это была книга, и мама читала ее мне по ролям — или готовила фотокнигу всего того, что мы сделали вместе за прошлый год, или я рассказывал, чем бы хотел заняться в следующем.

В этом году нет ни приятных мелочей, ни фотокниги.

Не думаю, что когда-либо так скучал по маме. Она бы сейчас все исправила. Мама оставила бы все плохое позади и рассказала бы, что хорошего нас ждет. И это моя глупая вина, что ее здесь нет. Все стараются быть вежливыми, но это правда.

Я все испортил. Она бы тогда так не сделала, если бы не я. И если бы я промолчал, ничего бы не произошло.

Я вздыхаю и переворачиваюсь. Не думаю, что когда-либо так сильно не хотел, чтобы наступил день рождения. Я даже не хочу становиться одиннадцатилетним, потому что в одиннадцать придется пойти в новую школу, а я бы хотел остаться между школами навсегда. Стать кем-то вроде Питера Пэна, только не лететь в Неверленд, а просто пойти в садовый клуб с Каз. Садовый клуб мне подходит больше, чем школа. В основном потому, что там нет других детей.

Папа спросил меня, хочу ли я устроить вечеринку. Я думаю, он имел в виду праздник, как у других детей, где они ходят в «Лазер-квест», болтают друг с другом — или что там делают в подобных местах (я не знаю, потому что никто никогда не приглашал меня на вечеринки, да я бы все равно не пошел, потому что мне наверняка бы не понравилось, и они бы пригласили меня только затем, чтобы посмеяться надо мной). Похоже, папа забыл, что у меня нет друзей, кроме Лотти. На протяжении всей начальной школы лучшим в моем дне рождения, приходящемся на последний день августа, было то, что никто из других детей не знал, когда он, и мне не приходилось нести им кексы с абрикосом, апельсином и отрубями и смотреть, как все корчат рожи и бросают угощение в мусорное ведро. Мне не приходилось звать одноклассников на свои вечеринки, зная, что никто из них не заявится. В любом случае мои праздники не были настоящими, просто Лотти приходила ко мне домой на чай в честь дня рождения.

Как бы то ни было, я сказал папе, что мне не надо вечеринки, но я хотел бы позвать Лотти, Каз и Барри на чай по случаю дня рождения и одновременно торжественного открытия сада.

Похоже, папа обрадовался — вероятно, потому, что вряд ли умеет организовывать вечеринки. Мне очень хотелось пригласить на торжественное открытие Алана Титчмарша, но я знал, что он, должно быть, в это время года очень занят в саду, поэтому в конце концов не стал утруждаться. Вместо того чтобы считать овец, я пытаюсь считать разные сорта роз.

Когда я просыпаюсь, первое, что делаю, — смотрю на часы, потому что я родился в семь пятьдесят девять утра, и мама сказала, что официально мой день рождения наступает не раньше восьми часов. Сейчас восемь сорок семь, так что мне одиннадцать лет. Я не чувствую разницы. Я определенно не чувствую себя счастливым или взволнованным. Честно говоря, я немного оцепенел. Встаю, накидываю халат, сую ноги в тапочки и спускаюсь вниз.

— Привет, — говорит папа, когда я вхожу на кухню, — а вот и именинник.

Я слегка улыбаюсь, а он подходит и обнимает меня. Я ловлю себя на том, что довольно долго цепляюсь за него.

— Ты в порядке? — спрашивает он, когда я наконец его отпускаю.

— Странно без нее, — признаюсь я.

— Знаю, — отвечает он, подходит к кухонному столу, берет со стола подарок и передает мне.

— Держи. С днем рождения.

— Спасибо.

Понятия не имею, что там. Мама, казалось, всегда дарила то, что я хотел, хотя никогда не спрашивала меня напрямую. Она просто вроде как знала. Я не уверен, что папа так же хорошо справляется с днями рождения.

Я открываю один конец свертка и вытаскиваю коробку.

Это мобильный телефон. Настоящий смартфон, какой есть у детей в школе.

— Это айфон 6S, — говорит папа. — Хороший телефон, пусть и не последняя модель. Я подумал, что раз теперь ты пойдешь в среднюю школу, пришло время нам тебе его подарить.

Он говорит «мы», как будто покупал телефон вместе с мамой. Но нет. Папа один мне его достал. Не знаю, одобрила бы мама или нет. Она всегда твердила, что я не получу телефон, пока мне не исполнится тринадцать. Будь она здесь, случился бы большой спор, и я не знаю, кто бы выиграл, вот почему теперь ужасно запутался.

Я рад, что у меня появился телефон, но это кажется неправильным, как будто мы купили его за спиной мамы.

— Спасибо, — говорю я.

— Ты ведь о нем мечтал, не так ли?

— Ага.

— Ты хотел другую модель?

— Нет, все здорово, спасибо. Просто… ну знаешь.

Папа смотрит вниз. Мы оба на мгновение замолкаем.

— Я знаю, что тебе сегодня тяжело, — в конце концов говорит папа. — Но мы должны постараться двигаться дальше вместе. Ты и я. Мы должны найти свой собственный способ жить.

Я киваю, потому что не знаю, что сказать.

— Ладно, — произносит папа. — Я займусь завтраком на день рождения. Блины сойдут?

— Ага, — отвечаю я. Ненавижу, что он теперь обо всем переспрашивает и не понимает, что мне не хочется только сосиски.

Вечеринка и торжественное открытие начинаются в шесть часов, чтобы Каз и Барри могли прийти сюда после работы. Я расставил открытки на подоконнике. У меня никогда раньше не было ни одной от папы. У него очень аккуратный почерк, совсем не такой, как у мамы. Или у меня.

Я на кухне, помогаю нарезать морковные палочки для хумуса, когда раздается дверной звонок. Спешу к входной двери и открываю ее. Там стоит Алан Титчмарш в шикарном костюме и галстуке-бабочке. Не настоящий Алан, а его картонный макет. Я не знаю, что делать: надо что-нибудь сказать или пригласить его в дом? Затем из-за макета высовывается голова Лотти.

— Сюрприз! Извини, настоящего не добыли, но надеемся, что такой сойдет.

— Спасибо, — говорю я. — Не могу поверить, что вы привели мне Алана Титчмарша.

— С днем рождения, Финн, — говорит Рэйчел, высунув голову с другой стороны. Она выходит вперед и крепко обнимает меня на пороге.

Лотти тоже меня обнимает. Она единственная девочка, кому я позволил бы это сделать.

— Наконец дополз до одиннадцати, — упрекает Лотти. — Почему так долго?

Я улыбаюсь ей в ответ. Лотти может сойти с рук любая дерзость, потому что она мой лучший друг.

Папа появляется позади меня.

— Привет, Лотти, Рэйчел. Заходите. О, я вижу, вы привели друга, — говорит он, глядя на Алана.

— Разве он не классный? — спрашиваю я улыбаясь.

— Ага, — говорит папа, глядя на меня со странным выражением лица, как будто я представитель инопланетной расы, коим, полагаю, иногда ему кажусь.

— Впервые за много лет привела с собой мужика, — болтает Рэйчел, — но, по крайней мере, он не будет слишком много пить или рассказывать неуместные анекдоты.

Папа смеется, а Лотти и Рэйчел идут за ним внутрь. Я беру Алана и несу его на кухню.

— Сейчас его сюда положу. А потом выведу на улицу, чтобы он устроил торжественное открытие.

Папа достает напитки, и тут снова раздается звонок.

Я открываю дверь и вижу Каз с мешком для мусора. Рядом с ней стоит Барри. У них обоих широкие улыбки на лицах. Они напоминают мне фотографию веселого фермера и его жены, которая была в одном из моих старых сборников детских стишков.

Но я не говорю об этом Каз, вдруг получится нехорошо.

— С днем рождения, милый! — Поздравляет она, на секунду кладя мешок, чтобы обнять меня. Как обняла бы меня мама, будь она здесь.

— Коварный день? — спрашивает Каз, когда наконец отпускает.

Я киваю.

— Что ж, мы тебе тут кое-что принесли, но лучше открыть это в саду.

— С днем рождения, молодой человек, — говорит Барри, похлопывая меня по плечу.

— Спасибо, — отвечаю я. — И спасибо за все ваши растения. Мне, вероятно, следует повесить объявление о том, что мой сад спонсируется вами, как в передаче.

Барри улыбается:

— В этом нет необходимости. Просто рад, что смог помочь. Нечасто видишь парня, который увлекается садоводством.

— Знаю, — говорю я. — Это одна из вещей, которые делают меня странным.

Проходим на кухню, где Лотти стоит рядом с Аланом Титчмаршем. Барри разражается смехом.

— Ого, что-то я не очень торжественно оделся. Не знал, что тут дресс-код.

— Лотти привела его для меня, — объясняю я. — Он все-таки пришел на открытие.

— Круто, — замечает Каз. — Понятия не имела, что у нашего Финна такие связи.

Не знаю, осознает ли она это, но Каз только что назвала меня «нашим Финном», как своего брата — «нашим Терри». Думаю, это должно означать, что теперь мы как бы одна семья.

Лотти улыбается ей в ответ, и Рэйчел подходит, чтобы представиться Каз.

— Большое спасибо за все растения, — говорит папа Барри. — Они так помогли.

— На здоровье, — отвечает Барри. — И спасибо, что позвали. В моем возрасте меня нечасто приглашают на вечеринки. Особенно на те, куда ходит Алан Титчмарш.

Каз оборачивается и видит, как я смотрю на мешок для мусора, который она все еще держит в руках.

— Ой, мы же шли в сад открыть твой подарок, да, Финн?

Я киваю, беру Алана и указываю путь. Когда мы доходим до лужайки, Каз протягивает мне мешок.

— Держи. Извини, без подарочной упаковки.

Я открываю его и заглядываю внутрь. Сразу понимаю, что это, но на всякий случай достаю.

— Это Алан Титчмарш, — говорю я, глядя на куст роз. — Спасибо, — прячу его обратно и обнимаю Каз.

— На здоровье, милый. Ты ждал Алана Титчмарша одиннадцать лет, а тут сразу два пришли.

Мы все еще смеемся, когда к нам выходит папа с подносом с напитками.

— Что это у нас здесь? — спрашивает он.

— Это роза Алана Титчмарша, — отвечаю я. — Прямо как в Касл-Ховард.

Папа смотрит на меня. Похоже, думает, что не только мама устраивала дни рождения лучше, чем он, но и Каз с Лотти.

— Потрясающе, — говорит папа. — Вот и закончишь свой сад.

— Надеюсь, — отзывается Каз. — Я не думаю, что там еще для чего-то место осталось.

Я оглядываюсь. У нас четыре отдельных розария, как в Касл-Ховард. И альпинарий, и лесной массив, который будет хорошо смотреться следующей весной. Каз предоставила мне скидку для персонала на арку из садового центра, хотя в итоге действительно денег осталось только на крохотный фонтанчик, а не на настоящий.

— Ты отлично поработал, Финн, — хвалит Барри. — Не хочешь сказать пару слов, объявить сад открытым?

Я смотрю на Каз и Лотти и стараюсь не думать о человеке, которого здесь нет.

— Я хотел бы поблагодарить Каз за то, что она устроила мне садовый клуб, Барри за то, что подарил мне много растений, а Лотти за то, что привела Алана Титчмарша, который теперь собирается все вам показать.

Я беру Алана, и мы идем по саду.

Все говорят приятные вещи и много улыбаются, и я хочу, чтобы садовый клуб никогда не заканчивался. Но как бы я ни старался не думать о том, что в понедельник мне в новую школу, эта мысль похожа на большое черное облако, нависшее надо мной и не позволяющее солнцу проникнуть в мой сад.

Когда я просыпаюсь в понедельник утром, у меня болит живот.

Еще до того, как я открываю глаза и вижу свою униформу, висящую на дверце шкафа. Форма дурацкая: серый пиджак с гербом на лацкане, бордово-белая полосатая рубашка и бордовый галстук с маленькими гербами по всей поверхности.

Я его так ненавижу, что даже не примерял. Лучше бы мама выиграла школьный спор. Хотел бы я по-прежнему сидеть с ней в школе-палатке. То была лучшая школа на свете. Я хочу пойти в ту школу, а не в эту.

Сажусь в постели. Картонный Алан Титчмарш стоит в другом углу комнаты и все еще выглядит очень веселым. Я бы предпочел остаться с ним дома, но, полагаю, это не вариант.

Встаю и иду в туалет. Сижу там долго, пока мир вываливается из моей задницы. Я слышу, как отец зовет меня с лестничной площадки. Говорю ему, что спущусь через минуту. Даже не заикаюсь о боли в животе.

Когда я спускаюсь, то вижу, что моя школьная сумка уже собрана и ждет меня. Хочу выбросить ее из окна. Когда мы были в кемпинге, мне не понадобилась школьная сумка. Или чертежный набор с циркулем и транспортиром. Мне ничего из этого не нужно ни тогда, ни сейчас.

На кухонном столе для меня готов тост. Папа намазал его пастой, даже не спросив меня. Думаю, это потому, что у нас нет времени решать, чего я хочу.

— Доброе утро, Финн. Все готово?

Я пожимаю плечами, кусаю тост и пью апельсиновый сок.

— Давай, — говорит папа, указывая на мою тарелку, — поешь побольше. У тебя впереди долгий день.

Он говорил со мной обо всем этом. Как записал меня во внеклассные клубы после школы, и автобус не доставит меня домой до четверти пятого. Как сам изменил свой график и теперь работает с восьми до четырех, чтобы успевать вернуться из Лидса вовремя. Он сказал это так, будто я должен быть благодарен. Хотелось ответить ему, что мне это все не надо. Послать меня в школу — его дурацкая затея. Но я промолчал.

Я ничего не сказал.

Сейчас папа смотрит на меня и явно пытается придумать, что же сказать, чтобы я почувствовал себя лучше.

— Ты должен помнить, Финн, что это новая школа. Шанс начать все сначала. Я знаю, ты не хочешь идти, но думаю, там будет намного лучше, чем в прежней. Вот почему мы выбрали ее для тебя.

— Мама не выбирала, — упираюсь я. — Она не хотела, чтобы я ходил в эту дурацкую школу, а ты спорил и заставлял ее плакать.

Папа смотрит на меня. Не думаю, что он такое ожидал. Вряд ли вообще понял, что я подслушивал.

— Финн, все было не так. Твоя мама волновалась за тебя, вот и все.

— Она не хотела, чтобы я туда шел. Когда вы говорили мне о школе, мама улыбалась через силу, так что не притворяйся, будто она была за.

Я отталкиваю стул и бегу наверх. С силой чищу зубы. Так давлю, что у меня начинают кровоточить десны, и мне приходится полоскать рот, потому что я ненавижу вкус крови.

Беру форму и одеваюсь, стараясь не смотреть на нее. Галстук настоящий, и я все еще не могу справиться с ним самостоятельно, хотя папа много раз показывал мне, как вязать узел. В конце концов я забираю его вниз и швыряю отцу.

Он не говорит ни слова. Просто берет галстук, завязывает мне на шее и туго затягивает узел.

— Вот. Ты привыкнешь.

Так отец говорит обо всем, и он неправ, потому что нет, не привыкну. К плохому никогда не привыкаешь. Просто больше не жалуешься.

Папа стоит со мной на автобусной остановке, хотя на самом деле я этого не хочу. Мы молчим, пока автобус не подъезжает, а потом отец поворачивается ко мне, сжимает мое плечо и говорит:

— Все будет хорошо, Финн. Постарайся не волноваться.

Я знаю: как только приду в школу, ничего хорошего не будет.

Это другая школа в другом здании в другом городе с другими детьми, но во всем остальном она остается прежней. Это школа, где я не выгляжу и не чувствую себя хорошо, и другие дети смотрят на меня в тот момент, когда я прохожу через ворота. Что бы ни случилось со мной, они это почувствуют.

С тем же успехом у меня на голове может висеть огромная мигающая вывеска: «Задень меня».

В первый день в школе учатся только семиклассники и шестиклассники. Администрация пытается облегчить нам жизнь. Неважно, я все равно тут не приживусь. В сотый раз сверяюсь со своим письмом с номером группы и именем наставника, иду и присоединяюсь к правой шеренге мистера Макина.

Никто не пинает меня и не обзывается, но все оборачиваются и морщатся, как будто от меня плохо пахнет.

Думаю, всему виной волосы. Никто не любит рыжих. Если только ты не Рон Уизли.

У мистера Макина короткие каштановые волосы, он носит спортивные брюки и рубашку для регби. Дурной знак. Действительно дурной.

Еще у него на шее свисток. Я помню, как смотрел «Звуки музыки» с мамой, и там капитан фон Трапп свистел детям команды. Тот герой никому из нас не понравился. Не думаю, что мне понравится мистер Макин. Он поднимает руку и ждет тишины.

— Доброе утро, седьмой класс, и добро пожаловать в Икфилд. Кто-нибудь может сказать мне, как переводится латинский девиз на школьном гербе, который у вас на форме?

Мальчик передо мной поднимает руку.

— Как вас зовут?

— Эдвард Палмер, сэр.

— Отвечайте, мистер Палмер.

— Быстрее, выше, сильнее.

— Превосходно. Я бы сказал, неплохой девиз по жизни.

Я бы не сказал. Чушь какая-то. Мой был бы «Медленнее, ниже, слабее». По крайней мере, применительно к спорту.

Если судить по девизу, мне тут будет паршиво.

Мистер Макин прохаживается вдоль шеренги и останавливается рядом со мной.

— А вы кто?

— Финн Рук-Картер, сэр, — пищу я, и ребята смеются.

— Добро пожаловать, мистер Рук-Картер. Вы прочтете в школьных правилах, что волосы мальчиков не должны касаться их воротника, поэтому думаю, что при первой же возможности стоит сходить к парикмахеру, если только вы не собираетесь играть вместе с девочками в нетбол.

Теперь надо мной смеется вся шеренга. Я чувствую, как что-то горит внутри меня и будто грозит взорваться. Я никогда в жизни не был в парикмахерской. Мама всегда стригла мне волосы, ее больше нет, но я не могу сказать ему об этом, не выдав всей истории.

— Да, сэр, — бормочу я.

Он осматривает всех, устраивает выговор двум девочкам, которые рискнули накраситься и не собрали волосы в хвост, а затем мы следуем за мистером Макином в здание. В вестибюле темно, и каменный пол кажется холодным даже сквозь туфли.

На стенах много фотографий групп детей, почти все в спортивной форме, держат в руках призы. Есть даже шкаф с трофеями, набитый ими под завязку. Я не из тех ребят, которые выигрывают кубки. Я действительно пришел не в ту школу.

Когда мы подходим к нашему классу, то видим ряды старомодных парт на двоих. Мистер Макин просит нас занять свои места. Кажется, многие дети знают друг друга. Все садятся, а я остаюсь стоять, не зная, куда примоститься. Рядом с девочками мест нет. Только с парой мальчиков. Выбираю того, что в очках.

Он не особо мне рад. Вижу, как парочка других мальчиков смотрит на меня и шепчется. Ну вот, начинается. Я пробыл здесь всего пять минут, а меня уже считают странным.

Сегодня у нас математика и естественные науки. В последних я хорош.

Однажды мама сказала, что у меня пытливый ум. Но урок, похоже, не из тех, где нужно много думать, только читать и записывать. У них тут есть настоящие научные лаборатории и все такое, но на деле мы ничем не пользуемся. Я поднял руку, чтобы ответить на пару вопросов о строении листьев и фотосинтезе.

Учительница, которую зовут мисс Кэхилл, кажется, впечатлена. Парень в очках, с которым я сел и которого, как я теперь знаю, зовут Харрисон, нет.

— Что с тобой не так? — спрашивает он, подходя ко мне на перемене, а за ним идут двое других мальчиков.

— Ничего, — говорю я, хотя знаю, его это не остановит.

— У тебя девчачьи волосы, а теперь кажется, что и мозги девчачьи.

— Я знаю о растениях, вот и все.

Два мальчика, стоящие рядом с ним, смеются.

— Почему?

— Потому что я люблю садоводство.

— Тогда с тобой что-то не так. Какой у тебя любимый вид спорта?

— Не люблю спорт.

— Неверный ответ, — говорит он. — Как-то не подходишь ты для Икфилда.

— Я люблю музыку. Я пришел учиться музыке.

— Удачи, красавица, — смеется Харрисон.

Он уходит, два других мальчика смеются вместе с ним. Мне так жаль, что мама не выиграла школьный спор.

Когда я возвращаюсь домой, то пишу Лотти со своего нового телефона.

«Мне не понравилось. Даже больше, чем я думал».

«Что, они все богатеи?» — отвечает она.

«Вроде того. Мальчик по имени Харрисон — жуткий грубиян, а один учитель велел мне подстричься».

«Грязный сексист. Не слушай его. Была б я там, организовала бы петицию».

Невольно улыбаюсь.

«А как у тебя дела в школе?»

«Нормально. Хотя тебя не хватает».

У меня дрожит губа и льются слезы. Откладываю телефон. Не представляю, как все это выдержу.

После. 12. Каз

С порога вижу — у Финна выдалась тяжелая неделя. Захожу в дом, он бросается ко мне и плачет.

— Привет, милый. Я так по тебе скучала. Все было настолько плохо? — спрашиваю я, поглаживая его по волосам. Во всяком случае, по тому, что от них осталось. Судя по всему, Финн ходил к парикмахеру. И я не могу поверить, что это была его идея. У него не сразу получается ответить.

— Ненавижу школу, — признается он. — Я для нее не подхожу.

— Кто так говорит?

— Харрисон. Мальчик из моего класса. Он прав. Я не такой, как другие мальчики. Я не играю в регби, футбол и крикет, как они. И я не балуюсь и не дразню девочек, поэтому они не хотят со мной дружить.

— Так с кем ты сидел в обед и тому подобное?

— Ни с кем. На второй день я попытался сесть за столик, где сидели старшеклассники, но они велели мне уйти, только выразились грубее.

— А учителю ты сказал?

— Нет. Потому что тогда меня назовут стукачом. Вот как это работает. Как бы то ни было, наш классный руководитель ужасен. Его зовут мистер Макин, и он сказал, что у меня волосы как у девочки, слишком длинные для мальчика, поэтому мне нужно их подстричь. Я не хотел, но папа сказал, что лучше не начинать со скандалов, поэтому сегодня утром отвел меня к своему парикмахеру, и теперь я даже на себя не похож.

Он поднимает глаза и вытирает сопливый нос рукавом. Мартин входит в холл.

— Финн, отпусти Каз, милый. Ей, вероятно, нужно присесть после того, как она целый день простояла на ногах.

— Все хорошо, — заверяю я. — Я в порядке. Но от чая не отказалась бы.

Мартин кивает и возвращается на кухню.

— Ты рассказывал отцу, как сильно ненавидишь школу? — спрашиваю я.

— Да, но он просто говорит, что я должен дать им шанс. Что станет лучше. Неправда. Так уже было раньше. Станет только хуже.

Я смотрю на него и вытираю слезы с его щек. Ненавижу видеть его в таком состоянии. Он так хорошо держался все лето, а теперь на него смотреть больно.

— Ты с кем-нибудь подружился?

— Есть мальчик по имени Мустафа, и я сейчас сижу рядом с ним, потому что у него тоже нет друзей. Он хороший, но мало говорит. Прожил в этой стране всего несколько лет. Он никогда не слышал об Алане Титчмарше.

Я притягиваю Финна к себе и снова обнимаю.

— Как же нам тогда быть?

— Не знаю. Я хочу уйти, но папа мне не позволяет: говорит, мы еще вернемся к этой теме в середине семестра, и, наверное, к тому времени все наладится.

Я качаю головой. Стараюсь не показывать, насколько зла на Мартина, но это сложно скрыть.

— Хочешь, поговорю с ним за тебя?

Финн кивает.

— Но, пожалуйста, не кричите. Мне это не нравится.

— Не будем, — обещаю я. — Иди наверх в свою комнату. Я потом поднимусь.

Финн медленно бредет по лестнице, склонив голову. Я делаю глубокий вдох и иду на кухню, где Мартин как раз налил чай.

— Спасибо, — говорю я, когда он протягивает мне кружку. — Бедняжка. Похоже, у него выдалась тяжелая неделя в школе.

— Я знал, что ему будет сложно, но думаю, Финн возненавидел школу еще до того, как туда пошел.

— Он сказал, что никогда туда и не хотел. Что школа ему не подходит.

Мартин вздыхает.

— Честно говоря, ему сложно в любой школе. Поэтому мы приняли решение отправить его туда. Думали, там будет лучше, чем в местной школе, где его сожрут заживо.

— Мы? — переспрашиваю я.

Мартин смотрит себе под ноги.

— Ладно, Ханна не хотела, чтобы он туда пошел. Но она изначально его никуда отдавать не желала. У нее была безумная идея дать ему домашнее образование.

— Вроде бы Финн так и хотел.

— Ага, только мы не всегда получаем то, что хотим. Прежде всего Ханна не могла бросить работу, чтобы дать ему домашнее образование. В любом случае возня за кухонным столом не помогла бы потом поступить в колледж или университет. Это сложный мир. Везде нужны люди с хорошей квалификацией и надлежащим образованием.

Я смотрю на Мартина. Кажется, он действительно ничего не понимает.

— Но Финн хочет стать садовником.

— Сейчас — да, но позже он поймет, что ему понадобится настоящая профессия, чтобы заработать на приличный дом или обеспечить семью. Вот почему ему нужно хорошее образование.

— Алан Титчмарш обошелся без него.

— Куча детей мечтает стать новым Дэвидом Бекхэмом, но это не значит, что все они добьются успеха, — фыркает Мартин.

Я беру кружку и иду в другую сторону кухни.

— Вы счастливы, Мартин? — спрашиваю я.

— Что это за вопрос?

— Самый важный. Вот у вас есть образование, хорошая работа и большой дом. Вы счастливы?

Глаза Мартина темнеют, лицо ожесточается.

— Учитывая обстоятельства, стоит ли спрашивать?

— Стоит, потому что жизнь не сводится к работе и дому. Поверьте, я бы не отказалась ни от того, ни от другого, но мне хватает мозгов понять — их для счастья маловато. И я пытаюсь сообразить, как то, что не принесло радости вам, осчастливит Финна.

— У него просто тяжелая неделя, вот и все. Привыкнет. Заведет друзей.

— Как в прошлой школе?

Мартин резко оборачивается.

— Так нечестно.

— Зато правда. Он выжил там только благодаря Лотти, сам мне говорил. Другие ребята ужасно с ним обращались. А теперь вы шлете сына в школу, где дети уже его задирают, а учитель унижает на глазах у класса и отправляет к парикмахеру.

— В ваших устах ситуация прямо ужасная.

— Для него — да. И на сей раз за Финна сражаться некому, мамы больше нет.

— Это сейчас было неуместно, — говорит Мартин, повышая голос и тыкая в меня пальцем. — Вы с ним пять минут знакомы, а говорите мне, что лучше меня знаете, как воспитать моего сына.

Чувствую, как внутри закипает гнев. Все, что я так долго сдерживала. Мне трудно говорить тихо.

— Помните, я была с ним в самый тяжелый час его жизни? Я держала его, когда вас не было рядом, потому что ваша жена сочла за лучшее увезти сына подальше. В отличие от вас я слушаю Финна и слышу его боль, а вы отмахиваетесь, потому что иначе придется признать свою неправоту. Во всем.

Я поворачиваюсь и выхожу из кухни, прежде чем Мартин закричит и Финну придется закрывать уши. Я иду прямо к нему в комнату. Финн лежит и читает книгу по садоводству. Смотрит на меня.

— Он ведь не послушал?

Я вздыхаю и сажусь на его кровать.

— Нет, сейчас нет. Однако я устроила ему небольшую выволочку, надеюсь, до него дойдет.

— Значит, он на тебя злится?

— Наверное, немного.

— Он все равно сделает тебе к чаю макароны с сыром?

— Не знаю, — с улыбкой говорю я. — Но надеюсь, потому что я чертовски голодна.

— Может, он просто насыплет туда побольше брокколи. Папа не любит брокколи.

Мы спускаемся, когда Мартин говорит, что чай готов.

Макарон с сыром на моей тарелке почти не видно из-за огромной кучи брокколи.

На следующее утро в семь срабатывает будильник. Я хочу перед работой потратить несколько часов на уборку, чтобы привести Терри в чистый дом.

Если честно, жилье пока не похоже на дом. Я отдраила его сверху донизу. Поставила несколько горшков с растениями, которые мне подарили на работе, и даже пару фотографий: одну с Терри и одну с Финном в его саду на торжественном открытии. Но дом все равно не ощущается домом, потому что Терри здесь нет.

Брат ждет возвращения. А я жду его.

Едва позавтракав, занимаюсь кухней. Лучшее в чайнике и тостере — это то, что они напоминают мне о Финне. Хотя они также напоминают, как Мартин был со мной добр, и мне немного не по себе из-за того, что я на него накинулась.

Все равно надо было ему высказать; тут у меня сомнений нет. Но я также знаю, что правда может причинять боль, и Мартин, вероятно, все еще страдает от моих слов. Весь вечер он помалкивал, а ведь через неделю ему представлять Терри в суде. Надо было подумать об этом, прежде чем открыть рот. И вот так всегда.

Закончив на кухне, я поднимаюсь в комнату Терри. Я принесла ему новое одеяло и подушку. На ночь брата не оставят, но пусть помещение выглядит готовым. Пусть брат увидит, что ему есть куда вернуться, когда он будет готов. Доктор Халил говорит, ждать недолго. Они все еще сокращают дозу лекарств, но брат в порядке и сможет полностью отказаться от них, как только вернется домой.

Я сказала это доктору Халилу. Что Терри сейчас больше всего нужно вернуться домой.

— Тебя наш Барри на свидание позвал, что ли? — позже спрашивает Мардж, когда видит, как я снова смотрю на часы.

— Нет, и я сказала тебе не выдумывать чушь. Наш Терри возвращается домой. Ненадолго. Но если все пойдет хорошо, в следующее воскресенье его отпустят с ночевкой.

— Так что же ты, черт возьми, все еще здесь делаешь? — спрашивает Мардж. — Иди и забери его. И так долго ждала.

— Спасибо, Мардж, — благодарю я. — Я завтра отработаю.

— Нет. А теперь вали отсюда.

Я улыбаюсь ей и снимаю фартук. Через пять минут я иду в больницу, вспоминая все разы, когда забирала Терри из школы. Всегда волновалась, вдруг с ним что-то случится и у него будут проблемы.

И все разы, что валялась в кровати без сна, пока он был маленьким.

Боялась, вдруг брат услышит, как мама и папа дерутся, а затем, несколько лет спустя, что мама напьется и разбудит его, поднимаясь по лестнице. До сих пор помню, как лежала без сна в ночь после смерти мамы. Мучилась угрызениями совести за облегчение. И сильно испугалась, что брата заберут под опеку или что-то в этом роде. Однако они этого не сделали. Сказали, что я способна позаботиться о нем в свои восемнадцать лет. Не знали, что я уже много лет за ним ухаживаю. И так до сих пор. Все еще волнуюсь. Но на этот раз в моем сердце поселилась хрупкая надежда.

Когда я подхожу к палате Терри, он уже сидит в своем кресле и ждет.

— Привет, милый. Готов? — спрашиваю я.

Он кивает.

— Немного нервничаю. Меня не выпускали… ну, с тех пор.

— Все будет хорошо, — заверяю я. — Ты был болен, а сейчас тебе намного лучше. Так сказал доктор Халил. Он бы не выпустил тебя, если бы решил, что ты недостаточно здоров.

— Так странно, мы ведь поедем в новое место. Не похоже на возвращение домой.

— Я знаю. Но тебе понравится. Как только ты увидишь свои вещи.

— Что-нибудь осталось с прежнего места?

— Только твой телевизор, видео и все твои кассеты.

— Кто там сейчас живет? Я имею в виду, в нашем старом доме.

— Не знаю, милый. Я туда больше не ходила. Теперь у нас новый дом. Новое начало и все такое.

Терри встает и берет свою сумку.

— Ну что, идем?

— Ага, — кивает он, следуя за мной из комнаты.

Терри стоит на кухне и оглядывает дом, которого никогда раньше не видел.

— У тебя новые чайник и тостер, — замечает он.

— Да, их дал мне Мартин, когда я переехала. Тот парень, что будет представлять тебя на апелляции, помнишь, я говорила?

— Папа Финна, — подхватывает брат.

— Верно, — говорю я, радуясь, что он действительно слушал мою болтовню во время визитов.

— Похоже, этот Финн славный.

— Так и есть. Он тебе очень понравится. Уверена, вы с ним скоро познакомитесь.

— Что это? — спрашивает Терри, указывая на листовку на холодильнике.

— О, это кружок рисования, начнется на следующей неделе. Взяла листовку в библиотеке, подумала, чего бы не сходить, хотя не знаю, куда его втиснуть в график.

— Давно пора, — говорит Терри. — Ты всегда хорошо разбиралась в искусстве. И со мной все будет хорошо. Не беспокойся обо мне.

Я улыбаюсь ему. Конечно, это неправда. Но так приятно снова слышать, как брат думает о других людях.

— Спасибо, — благодарю я. — Может, что и выйдет.

Терри следует за мной наверх в свою спальню и оглядывается.

— Она большая, — замечает он. — Больше, чем моя прошлая комната.

— Ага. А еще тут красиво и светло.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Терри идет прямиком к телевизору. Заглядывает в картонную коробку и проверяет, там ли все его кассеты. Затем поворачивается и улыбается мне:

— Тогда поставь чайник, сестренка. У нас есть время на пару серий.

Плетусь на кухню. Когда я возвращаюсь с чаем, брат смотрит дрянную пародию на Фредди Меркьюри, и такое впечатление, что он никогда и не уезжал.

До. 13. Финн

В воскресенье вечером я лежу в палатке рядом с мамой. Не уверен, спит она или просто притворяется, как я. Мои ноги гудят от долгой прогулки, а живот все еще полон овощных колбас и печеных бобов, которые мы приготовили к чаю.

Но все, о чем я могу сейчас думать, — это папа. Он будет переживать, что мы не приехали домой, и, вероятно, понял: утром на встречу с миссис Рэтклифф придется идти одному. Если он еще пойдет. Скорее, все отменит, потому что нет смысла идти, если меня там не будет.

И как бы папа ни злился сейчас, к четвергу, когда мы вернемся, рассвирепеет еще больше.

Не могу не думать, что это моя вина. Если бы я не заболел, мама, возможно, не догадалась бы взять меня с собой в поход. Интересно, что завтра скажут другие дети, когда я не приду. Они, наверное, подумают, что я прикинулся больным, лишь бы не сдавать экзамены. Но Лотти догадается. Я почти уверен, она поймет, что мы устроили действительно громкий протест.

Будь у меня мобильный телефон, я мог бы написать ей и сообщить, что происходит. Думаю, она бы очень разволновалась. Но тогда, возможно, Лотти попала бы в беду из-за того, что не доложила обо мне, так что, наверное, и хорошо, что я без телефона. Теперь я понимаю, почему мама не взяла свой мобильный. Папа позвонил бы сто раз, и мы бы вернулись.

Я пытаюсь мысленно соединить звезды в созвездия. Они до сих пор сияют перед глазами, потому что я так долго на них смотрел. Ночь ясная. Интересно, смотрел ли сегодня папа на звезды? Или слишком злился?

Наутро у меня болит живот. Сначала я думаю, это потому, что у меня сегодня экзамен, но потом открываю глаза и вспоминаю, что лежу в палатке и у меня болит живот, потому что я сегодня ничего не сдаю.

— Доброе утро, милый, — говорит мама. Она не спит и сидит в своем спальном мешке рядом со мной.

— Который час? — спрашиваю я.

— Самое начало восьмого, — отвечает она.

Я киваю. Еще есть время вернуться домой. Мы могли бы уехать прямо сейчас, а на такси еще и добрались бы до школы вовремя.

Может, все было бы хорошо. Может, было бы не так плохо, как я думаю.

— Эй, иди сюда, — говорит мама, и я начинаю плакать. Позволяю ей обнять меня и раскачивать из стороны в сторону, как она это делала, когда я был маленьким.

— У меня будут действительно большие неприятности, не так ли? — спрашиваю я срывающимся голосом.

— Нет, — отвечает она. — Если у кого и будут проблемы, так это у меня. Но помни, мы просто взяли четырехдневный отпуск по учебному плану. Оливия Уортингтон так поступила, когда уехала на Мальдивы, не так ли?

— Да, но она сперва отпросилась и уезжала не на неделе контрольных. А потом она принесла миссис Рэтклифф очень дорогой подарок.

— Что ж, ты всегда можешь притащить директрисе каркас для палатки, — улыбается мама.

Я знаю, что она пытается шутить. Просто мне не хочется смеяться.

— Послушай, — продолжает мама. — Я не позволю тебе попасть в беду, ясно? Я беру на себя полную ответственность. Но если ты хочешь пойти в школу, я отведу тебя сейчас, еще есть время. Я не хочу, чтобы ты делал то, что тебе не нравится.

Я сомневаюсь, прежде чем ответить. Теперь перетягивание каната происходит внутри меня, а не снаружи.

— Я не хочу в школу, но мне очень плохо из-за того, что я не приду, хотя должен, и я не могу перестать думать о том, насколько разозлятся папа и миссис Рэтклифф.

— Хорошо, — говорит мама, прижимая меня к себе. — Приятно, что тебе небезразличны чувства других людей, но речь идет о тебе и о том, что для тебя правильно, а не о том, чего ждут все остальные.

Я киваю и вытираю нос спальником.

— Давай попробуем отвлечься и пойти сегодня утром на прекрасную прогулку. Как насчет того, чтобы днем поесть мороженое?

Я смотрю на нее. Обычно я ем мороженое только в отпуске, но, наверное, сейчас у меня отпуск, как ни странно.

— Где мы его возьмем? — спрашиваю.

— В деревне есть магазин. Нам все равно нужно купить еды, у нас уже мало.

— Разве там не удивятся, почему я не в школе?

— Пойдем около половины четвертого. Никто не заметит.

— Хорошо, — говорю я со слабой улыбкой.

К тому времени, как мы приходим в деревню, боль в животе утихла, и это уже большая удача, потому что иначе вряд ли мама позволила бы мне есть мороженое. Однажды на вечеринке я его налопался, мне стало плохо на парковке снаружи, и мама сказала, что мой живот не привык к такой обильной пище.

Я все еще пытаюсь решить, какое мороженое выбрать. Раньше я брал «Магнум», и мне больше всего нравятся белые, но «Солеро» тоже хороши, а еще мне нравятся рожки с шариками мороженого, но думаю, что их продают только на берегу моря, и я никогда не могу определиться со вкусом.

Сейчас уже довольно жарко. Мама попросила меня надеть шляпу и сама нацепила шляпу от солнца и солнцезащитные очки, и это действительно похоже на летние каникулы. И хорошо — я хоть забываю, что это не так и мне, вообще-то, нужно в школу.

Мы приходим в магазин, и я сразу смотрю, какое у них мороженое. Там довольно маленькая морозильная камера, но у них есть «Магнум» и «Солеро». Мама оставляет выбор за мной, сама берет корзину и идет за покупками. По радио звучит песня о байбачьих днях той дамы с рыжими волосами, и мама пританцовывает в проходе с жестяными банками. Я невольно улыбаюсь. Когда дама заканчивает песню, включается позывной «Би-Би-Си». Папа иногда слушает эту станцию в машине, поэтому я ее знаю, но мама обычно не включает такое дома, говорит, что 6 Music лучше.

Мужчина по радио сообщает, что сейчас четыре часа, и начинает зачитывать новости. У меня немного потеют руки, ведь уроки закончились, а меня на них не было. Я прижимаю ладони к морозильной камере, чтобы охладиться.

Вдруг мужчина по радио называет мое имя и говорит, что полиция беспокоится о моем благополучии, так как два дня назад меня забрала из дома моя мать, а сегодня я не пришел в школу. Сначала я думаю, что мне почудилось, но потом ко мне подходит испуганная мама и хватает меня за руку.

— Финн, нам пора.

— Они только что назвали по радио мое имя?

— Ш-ш-ш-ш, — велит она, прикладывая палец к губам.

— Почему меня ищет полиция? Откуда они вообще знают, что я не пошел в школу?

— Не сейчас, Финн, — шепчет мама. — Мы должны уйти.

Я смотрю вниз и вижу, что она поставила банки на место и несет пустую корзину.

— А как насчет мороженого?

— У нас нет на него времени.

— Ты обещала, — тяну я и очень стараюсь не плакать.

Она закусывает губу.

— Ладно, возьми одну штуку, — говорит мама, кладя корзину.

Открываю дверцу морозильной камеры. Я даже не решил, что буду. Моя рука мечется между «Магнумами» и «Солеро».

— Быстро, — шипит мама. — И жди здесь, пока я заплачу.

Я беру белый «Магнум» и передаю ей. Стою и смотрю, как она несет его к кассе. Перед ней никого нет, поэтому дама сразу ее обслуживает. Мамины руки дрожат, когда она передает деньги. Едва получив сдачу, она направляется к двери, оглядывается и манит меня за собой.

— А что…

— Ш-ш-ш, — повторяет мама. — Сначала уйдем подальше. И говори тише.

У нее все еще безумные глаза, и мне не нравится, как она со мной разговаривает. Я следую за ней за угол и дальше по переулку к тихому месту, где никого нет.

— Почему обо мне говорили в новостях? — спрашиваю я, и мой голос больше похож на писк.

— Не знаю, — отвечает мама, приседая и обнимая меня за плечи. — Похоже, твой отец обратился в полицию.

— Но ты же написала, что мы собираемся в поход. Зачем ему обращаться в полицию?

— Не знаю. Мне нужно ему позвонить, — говорит мама. — Нужно это все остановить.

— Но у тебя нет мобильного, — напоминаю я.

— Я воспользуюсь телефонной будкой. Сейчас позвоню ему на работу. Я разберусь, Финн. Не волнуйся.

Я не знаю, почему она так говорит. Мужчина в новостях только что сказал, что полиция беспокоится обо мне, мама сама все еще трясется, так что кажется вполне справедливым, что я тоже должен о себе волноваться.

Мама берет меня за руку и направляется обратно в сторону главной улицы.

— Куда мы идем? — спрашиваю.

— Найти телефонную будку. Я почти уверена, что видела ее на главной дороге, на следующем повороте.

Она права. Я никогда раньше не был в телефонной будке и хочу знать, как она работает. Вдруг кабина внутри намного больше, чем кажется.

— Подожди снаружи, Финн. Я управлюсь как можно быстрее.

— А что, если за мной придет полиция?

Мама вздыхает и на секунду закрывает глаза, затем, видимо, решает, что полиция и правда за мной явится, потому что придерживает дверь, и я захожу внутрь. Кабина внутри даже меньше, чем кажется снаружи, и там странный запах, примерно как на лестницах автостоянок.

Мама протягивает мне «Магнум» и роется в сумочке в поисках монет. Берет трубку, нажимает кнопки и, когда кто-то отвечает, просит позвать Мартина Картера, а затем говорит:

— Ханна.

Я дергаю ее за рукав.

— Можно мне поговорить с…

— Ш-ш-ш-ш, — обрывает она.

Затем я слышу голос отца. Громкий и злой, хотя папа на работе, а я слышу его через трубку, прижатую к уху мамы.

— Он в порядке, — говорит она, когда на другом конце провода повисает пауза. — Он здесь, со мной.

Папа что-то спрашивает.

— Неважно, где мы, — отвечает мама. — Я хочу знать, почему ты объявил нас в розыск. Мы только что услышали это в новостях по радио. Ты знал, что я беру сына в поход, я тебе сказала.

Я не слышу, что говорит папа, приходится угадывать по продолжительности пауз, выражению лица мамы и тому, что она произносит в ответ.

— В записке, — хмурится мама, слушает папу, вздыхает и закатывает глаза. — Той, что на подоконнике у двери. Еще твое имя на ней написано.

Пауза.

— Что ж, она там. Я бы не забрала Финна, ничего не сказав. За кого ты меня принимаешь?

Длинная пауза, затем папа что-то долго говорит. Мама плачет.

— И все равно нечего было идти в полицию. Это не их дело. Скажи, что произошло недоразумение. Что сын цел и невредим.

Папа кричит, и я слышу каждое слово:

— Я позвоню в полицию, когда ты, твою мать, приведешь его домой!

Я тоже начинаю плакать.

— Ему стало плохо, Мартин, — говорит мама. — Его тошнило в ночь перед отъездом, ты вообще в курсе? Мне нужно было вытащить сына из этой ситуации ради его же блага. Вчера вечером я предложила ему поехать домой и пойти в школу, но он не захотел. Нам нужно его слушать, Мартин, а ты перестал. Другого пути не было.

Еще одна пауза. На этот раз папа говорит тише.

— И как, думаешь, привлечение полиции поможет ему в школе? — спрашивает мама. — Его имя гремит в новостях, дети и родители думают, что я сбежала с ним, ничего тебе не сказав. Как думаешь, когда он вернется, ситуация станет лучше?

Мама, кажется, изо всех сил старается не плакать и ждет, когда подойдет ее очередь говорить.

— Это не я замолчала, Мартин. Ты отказался продолжать диалог и начал общаться с помощью писем адвоката, угрожая забрать у меня сына.

Похоже, реплика верная, потому что на другом конце телефона повисает тишина, а затем голос отца, кажется, становится тише.

— Ты должен пообещать мне, что поведешь себя разумно, когда мы вернемся домой, — говорит мама. — И первое, что ты должен, — пойти в полицию и сказать им, что все это недоразумение. Когда я пойму, что смогу вернуть Финна домой без их участия, так и поступлю. Но сперва ты должен заставить их прекратить поиски.

Она кладет трубку и крепко обнимает меня, всхлипывая мне в волосы.

— Прости, Финн. Прости за все это.

Я не вырываюсь и плачу сам. Наши голоса сливаются, будто мы поем одну и ту же песню. Мой учитель музыки сказал бы, что у нас хорошо совпадают тембры.

— Почему он вызвал полицию? — спрашиваю я.

— Говорит, что не видел моей записки. Он думал, что я сбежала с тобой. Что мы не вернемся.

Я смотрю на нее, представляя, как, должно быть, перепугался папа.

— Ее могло сдуть, когда ты хлопнула дверью, — говорю я. — Как однажды снесло твой список покупок. Он упал за полку для обуви.

— Правда?

— Ага, я его нашел, когда искал кроссовки, и положил обратно на подоконник.

Мама крепко зажмуривается.

— О боже. Как я могла быть такой глупой?

— Перезвони ему и скажи, — предлагаю я.

— Не сейчас. Надеюсь, он звонит в полицию.

— Тогда позже.

— Может быть.

— Он поищет, когда пойдет домой, да? Найдет записку, прочитает, поймет, что ты не соврала, и все будет в порядке. И у меня не будет проблем с полицией.

Мама снова начинает плакать. Я внезапно вспоминаю, что все еще держу «Магнум».

— А можно есть мороженое в телефонных будках? — спрашиваю.

Мама наполовину плачет, наполовину смеется и смахивает слезы со щек.

— Да, но лучше мы выйдем на улицу, вернемся за угол в то тихое место.

Пытаюсь открыть дверцу телефонной будки, но она очень тяжелая. Мама протискивается мимо меня и толкает ее попой. Идем туда, где были раньше, и я вглядываюсь в кусты через дорогу, не притаились ли там полицейские.

Разворачиваю «Магнум». Он немного подтаял, но, если я съем его быстро, думаю, все будет хорошо. Однако вкус не такой приятный, как я помню. Раньше мороженое на вкус напоминало отпуск. А теперь слезы, крик и плохое самочувствие. Ищу мусорное ведро, но его нет, поэтому я кладу палочку в карман брюк.

— А теперь мы идем домой? — спрашиваю маму.

Она качает головой и снова прикусывает губу.

— Я не знаю, Финн, — признается мама, садясь на маленькую стенку на обочине дороги и кладя голову на руки. — Я так напортачила и теперь не знаю, что делать дальше.

— Я не хочу, чтобы нас нашла полиция, — говорю я. — Не хочу, чтобы меня арестовывали.

— Тебя не арестуют, — заверяет она. — Они просто хотят знать, что ты в безопасности.

— Так почему бы нам не пойти в полицейский участок и не показаться им?

Мама вздыхает и берет меня за руку.

— Потому что сейчас они думают, что я увезла тебя, не сказав папе. Что мы сбежали навсегда. А это значит, что у меня могут быть большие проблемы, если я просто к ним приду.

— Я не хочу, чтобы ты села в тюрьму, — говорю я, глядя себе под ноги.

— Не сяду, — обещает мама, снова обнимая меня. — Но именно поэтому нам нужно дождаться, когда папа скажет полиции, что все это — просто большое недоразумение.

— И мы сегодня еще ночуем в лагере?

— Пока не знаю. Но мы не можем оставаться там. Смотритель или кто-то, кто нас видел, возможно, слышал новости. Нам нужно отправиться туда, где нет людей, пока мы не узнаем, что все уладилось и можно безопасно ехать домой.

— Настоящее укрытие?

— Что-то вроде того. Вернемся в лагерь. Быстренько соберемся и постараемся где-нибудь спрятаться.

Я киваю, чувствуя, что живот снова болит. Надеюсь, если нас поймают, меня не вырвет в полицейской машине, иначе мама никогда больше не позволит мне есть мороженое.

До. 14. Каз

Наступает утро понедельника, и я понимаю, что чертова Тереза Мэй в одном была права — не существует волшебного денежного дерева.

По крайней мере, оно не растет у нашей двери.

Проглатываю на завтрак два крекера, но к полудню у меня так сильно урчит в животе, что я беспокоюсь, как бы Терри не заметил, когда я приду к нему. А я не хочу, чтобы он вдобавок ко всему беспокоился обо мне. Кроме того, единственное, что мешает мне нормально поесть, — моя чертова гордость, поэтому нужно просто ее проглотить. Не я первая, не я последняя. В наши дни у всех есть такие знакомые. Керри из соседней квартиры ходит туда каждую неделю. Я увидела, как она возвращалась домой с полной сумкой «Маркс и Спенсер», и спросила, как, черт возьми, Керри может позволить себе там закупаться. Именно тогда она рассказала мне, что получает еду в пищевом банке.

Когда я подхожу к старому общественному центру, где находится благотворительная организация, снаружи стоит небольшая очередь. Как будто это самый популярный объект в городе. Через несколько лет их построят по три штуки в каждом городе, и дети не смогут вспомнить, как было раньше. До пищевых банков и вейп-магазинов.

Только подходя к двери, я задаюсь вопросом, не нужно ли мне было принести какие-либо документы, удостоверяющие личность.

Доказательства, что я действительно бедствую, что-то кроме урчания в животе.

Прохожу через парадную дверь в холл. Я приезжала сюда однажды на чью-то свадьбу, когда мне было чуть больше двадцати. Одна из девочек из моего класса тогда выходила замуж, как и все они потом вышли, кроме меня.

Однако Терри тут не понравилось: слишком шумно для него, поэтому через полчаса мы уехали. Таких эпизодов было немало. В конце концов я перестала беспокоиться. А люди перестали меня звать.

— Здравствуйте, милая, вы уже тут бывали? — спрашивает меня пожилая женщина.

— Нет. Вам нужно какое-нибудь удостоверение личности?

— Только ваше имя и адрес, — отвечает она, протягивая блокнот. — Чтобы мы могли отслеживать, кто здесь был.

Я киваю и записываю свои данные на листке бумаги, а сама так и слышу, как Терри твердит не сообщать им наш адрес, потому что они передадут его в МИ5.

— Хорошо, пройдите туда и увидите Ширли, она в синих брюках и разберется с вами.

Делаю, как велено. Подозреваю, что Ширли ходит в церковь; она излучает уверенность и очевидное желание помочь вкупе с легким запахом старых сборников гимнов.

— Здравствуйте, что мы можем предложить вам сегодня? — говорит она так, будто я в ресторан пришла.

— Гм, да самое основное, пожалуйста. Я не бывала тут раньше, поэтому не знаю, что есть.

— Тогда давайте начнем с завтрака, — предлагает она, доставая из коробки сумку-переноску супермаркета. — У нас есть кукурузные хлопья, хлопья «Витабикс» и каша.

«Витабикс» еще и в биоразлагаемой упаковке; словно те, кто его пожертвовал, думали, что на меньшее мы не согласны. Да я бы сейчас чертову собачью еду проглотила, только поставь ее передо мной.

— Кукурузные хлопья подойдут, спасибо, — говорю я, зная, что они будут лучше всего сочетаться с холодным молоком, и получится как можно реже включать плиту. Ширли добавляет немного молока длительного хранения и коробку пакетиков чая. От кофе я отказываюсь и иду за Ширли к следующим полкам, где много разных пакетов, кастрюль и банок. Я прошу фасоль, суп и лапшу: все, что можно приготовить, не ставя в духовку. Замечаю пачку листов органической цельнозерновой лазаньи. Наверное, их пожертвовал тот же человек, что принес «Витабикс». Я знаю, он хотел как лучше, а нищим выбирать не приходится и все такое, но благодетели на самом деле ни черта не понимают.

Ширли ведет меня за угол к другим банкам. Я беру персики — сто лет их не ела; а еще консервированный картофель, горох и морковь.

— Как насчет печенья? — спрашивает Ширли. Я оглядываюсь. Молодая мама держит трех маленьких девочек, и все они шумно чего-то требуют. Бедняжка выглядит так, будто вот-вот расплачется.

— Нет, спасибо, — отвечаю я. — Дайте ей за меня.

Ширли кивает и гладит меня по руке.

— Живете одна? — спрашивает она.

— Ага, пока да. Мой брат сейчас в больнице.

— Ой, как жаль. Будем надеяться, что он поскорее поправится.

— Спасибо, — говорю я, хотя знаю, что этого не будет.

Только выйдя из здания, я замечаю знакомое лицо в начале очереди.

— Привет, Джоан, — окликаю я.

Ее лицо растягивается в улыбке.

— Привет, милая, мне было так жаль узнать, что ты потеряла работу.

— Да, надеюсь, наш Дэнни по-прежнему о тебе заботится.

— Он хороший парень, делает все, что может, когда дракон не дышит ему в спину.

У меня получается улыбнуться.

— Как поживаешь, Джоан?

— О, как обычно. Не жалуюсь.

Я сжимаю ее руку. Бедняжка высохла еще больше.

— Береги себя, милая, — прошу я.

Иду домой со своей сумкой, гадая, как долго продержусь. Говорят — не позволяйте всяким ублюдкам сбивать вас с толку. Но это сложно, когда именно они устанавливают правила.

Когда я прихожу, Терри сидит в своем кресле. Он поднимает голову.

— Принесла мой фонарик? — спрашивает брат.

Я качаю головой.

— Ты принимал лекарства?

— Ага. Но они мне не нужны. Со мной все в порядке.

— С ними ты быстрее вернешься домой.

Он пожимает плечами.

— Мне больше не придется работать?

— Нет, — отвечаю я. — Во всяком случае, не там. Они тебя уволили.

— Почему? Я что-то не так сделал?

— Девочка в туалете, Терри. Вот почему полиция тебя арестовала, — вздыхаю я.

— Я сяду в тюрьму?

— Надеюсь, нет. Доктор Халил сказал полиции, что ты не виноват. Все дело в твоей болезни.

— Но я не болен. Я не должен здесь быть.

— Ради всего святого, Терри, — вздыхаю я, подходя к окну, пока не ляпнула чего-нибудь еще, о чем потом пожалею.

Смотрю на сад снаружи, пытаясь сдержать слезы. Я знаю, что скоро брат опомнится. Лекарства действуют довольно быстро. И что самое глупое: когда этот Терри уйдет, я буду по нему скучать. Как всегда. А потом мне придется бороться с новым Терри. И это чертовски тяжело. Потому что большую часть времени он будет спать, набирать вес и сердиться из-за этого, а расхлебывать все мне. И как же все это надоело! Более пятидесяти лет я забочусь о Терри; пытаюсь защитить его от всего дерьма, которое ему подбрасывает жизнь. Сперва отец, затем мама; люди, которые должны были заботиться о Терри, а на деле причинили ему вред. Не знаю, сколько еще продержусь, и стоило ли мне вообще пробовать. Потому что я определенно не справляюсь. Мама была права.

Я прошу увидеться с доктором Халилом. Он с пациентом, поэтому мне нужно немного подождать у кабинета. Закончив прием, доктор выходит, улыбается и проводит меня внутрь. Если я и рассердила его в прошлый раз, он очень хорошо держится.

— Прошу прощения, что в прошлый раз нагрубила, — говорю я. — Расстроилась из-за Терри и иногда бываю такой идиоткой.

— Пожалуйста, не надо извиняться. Я просто беспокоился о вас. Уход за больным шизофренией — огромное напряжение, и я подумал, может, вы оба воспользуетесь тем, что он какое-то время поживет в терапевтическом сообществе.

— Я понимаю. Не могли бы вы спросить их, есть ли место для брата?

Доктор Халил на мгновение опускает глаза.

— Простите. Надеюсь, вы не против, но я уже их спросил — на случай, если вы передумаете. Увы, из-за текущей финансовой ситуации они берут только тех пациентов, у кого вообще нет родственников.

Смотрю на него, пытаясь не показать, насколько разочарована. Как сильно я надеялась на помощь.

— Ясно. Ничего. Спасибо, что попробовали.

Встаю, собираюсь уйти.

— Будьте уверены, мы продолжим оказывать вашему брату наилучшую помощь и постараемся поддержать вас, когда он будет готов вернуться домой.

— Ой, все хорошо, — говорю я, выдавливая улыбку. — Мы просто будем жить дальше, как всегда.

Доктор Халил кивает.

— Ему с вами повезло, — говорит он.

Я молча выхожу из офиса, потому что не хочу говорить врачу, насколько он неправ.

Когда прихожу домой, там уже побывал хозяин. На коврике меня ждет письмо. Арендодатель даже с конвертом заморачиваться не стал. Чего на меня тратиться. Там окончательный срок платы за аренду. С предупреждением, что, если я не заплачу в течение суток, меня выселят.

Я знала, что так будет, но принять это все равно трудно. Я сползаю на пол, прислонившись спиной к двери. Мне нечем расплачиваться. Просто нечем. И отсрочку попросить не могу. Хозяин — бессердечный ублюдок, ему плевать на слезы. Я и раньше слышала, как он выбрасывал на улицу женщин с детьми. В любом случае какой смысл просить отсрочку? Гребаный Санта не принесет мне завтра в конверте деньги за аренду, не так ли? Даже если бы я попросила ту предоплату на свой универсальный кредит, ее не хватит. Без денег Терри — не хватит.

А потом еще три месяца ждать, пока нам не станут платить сумму целиком. К ростовщику я тоже не пойду. Я видела, что они делают с людьми. Но что мне остается?

Я с силой бью кулаком по полу. Я так подвела Терри. У него не будет дома, места, куда можно вернуться.

Брату действительно было бы лучше без меня. Без родни он мог бы получить одно из тех мест, о которых говорил доктор Халил. Только я мешаю брату. Снова слышу мамин голос: «Ты только и годишься, что вытирать задницу нашему Терри».

Я ей еще покажу. Я больше не подведу Терри. Поставлю брата на первое место в жизни. Потому что он заслуживает сестру получше. Я не смогла помешать папе и маме, когда те причиняли ему боль. Не смогла помешать выгнать его на работу, арестовать и упечь в психушку.

Без меня о нем позаботились бы должным образом. Люди, которые действительно знают, что делают, и могут по крайней мере предоставить ему крышу над головой. А не как я.

Без меня ему будет намного лучше. Может, поначалу он не осознает, но позже поймет. Это лучший подарок, который я могу ему сделать. И я постараюсь не испортить его, как испортила все остальное. Оглядываюсь вокруг, пытаясь придумать лучший способ осуществить задуманное. Не желаю сидеть здесь, когда они явятся меня выгонять. Не собираюсь доставлять им такое удовольствие. Лучше оставлю им что-нибудь на память.

Я прохожу в ванную и открываю шкаф. Нахожу, что нужно, в дальнем углу на верхней полке. Я спрятала их там пять лет назад. На всякий случай. Что ж, вот он и настал. Хотя и не так, как я представляла. В пакете осталось десять штук. Надеюсь, этого достаточно. И неважно, что они просроченные.

Возможно, еще мне понадобится алкоголь. Да покрепче.

Только, к сожалению, мама не оставила ни капли. Но внезапно я вспоминаю о той единственной вещи, которую от нее унаследовала. Годами не доставала, больше у меня от мамы ничего нет. Может, этот предмет наконец-то пригодится.

Я спешу в спальню и открываю нижний ящик комода. Роюсь в углу и нахожу его под джемпером, все так же в папиросной бумаге. Простое золотое обручальное кольцо. Невелика награда за двенадцать лет побоев, но что поделать. Я беру его и приглядываюсь. Оно тонкое и легкое. Наверное, дешевле папа просто не нашел. Вряд ли можно за него много выручить, но на то, что нужно, мне хватит.

Мама одобрила бы. Продать кольцо ради выпивки. Удивительно, как она сама этого не сделала. Я заставляю себя надеть его на безымянный палец.

И буквально вижу, как она стоит в ночной рубашке рядом с плитой, темные волосы растрепаны и небрежно связаны белой лентой. Бутылка в одной руке, ручка кастрюли в другой. Терри на полу играет со своими машинками. Мать спотыкается, все еще держа в руке кастрюлю с кипящей водой. Та кренится. Я пытаюсь двинуться, броситься вперед и оттолкнуть брата, но застываю от ужаса. Все, что я могу сделать, — это стоять и смотреть, как содержимое кастрюли льется ему на руку. Слышу крик Терри, он проходит сквозь меня и пронзает мне сердце. Потому что я должна была за ним присматривать. Защитить его от нее.

И я его подвела.

Снимаю кольцо. Тогда я подвела брата, но сейчас не подведу. Кладу украшение в карман и выхожу за дверь.

До ломбарда пятнадцать минут ходьбы. Никогда не бывала внутри. Однажды в детстве, проходя мимо, Терри спросил, что там продается. Помню, повторила ему тогда то, что услышала от отца, — надежда, что все наладится.

Толкаю дверь, и звенит колокольчик. Это один из тех старомодных магазинов, что стоят тут с незапамятных времен, а не яркие модные ломбарды, которые наживаются на отчаявшихся, коих с каждым годом все больше.

— Здравствуйте, чем я могу вам помочь? — спрашивает мужчина средних лет за прилавком.

— Скажите, сколько я могу за него выручить? — говорю я, передавая ему мамино кольцо.

— Продаете или закладываете?

— Продаю, — отвечаю я.

Он осторожно разворачивает кольцо, подносит к свету, рассматривает более внимательно через увеличительное стекло, затем кладет его на маленькую стойку, качает головой и смотрит на меня.

— Боюсь, в нем всего девять карат. И оно очень тонкое, что сейчас не в моде. Могу предложить двадцать, но не больше.

Не так уж и много. Судя по виду, продавец меня не обманывает. На задуманное хватит, а большего и не требуется.

— Хорошо, — говорю я.

— Оно ваше? — спрашивает он.

— Нет. Оно принадлежало моей матери.

— Всегда тяжело расставаться с чем-то родным, не правда ли? Вы уверены, что не хотите его заложить?

Я качаю головой.

— Нет, спасибо. Там, куда я собираюсь, оно мне не понадобится.

Вернувшись в квартиру, я приступаю к уборке. Никто не посмеет сказать, что у меня не было принципов. Возможно, я не смогла платить за квартиру, но в грязи никогда не жила.

Когда я убираюсь, меня охватывает странное чувство облегчения. Мне больше не о чем беспокоиться. Мне уже не о чем беспокоиться. А я только и делала, что волновалась.

Убедившись, что все в порядке, что не оставила по себе плохой памяти, я надеваю обувь, беру сумку с двадцатифунтовой купюрой и выхожу из квартиры. Только на улице я понимаю, что даже не задумывалась, где собираюсь покупать алкоголь.

Я даже не знаю, где ближайший бар. Супермаркет слишком далеко, и я все равно не желаю идти по оживленным дорогам или находиться среди большого количества людей. Я хочу побыть в тихом месте. Вспоминаю заправочную станцию по дороге из города в сторону Сауерби. Людей там не будет, и по лесу приятно прогуляться. Сворачиваю туда.

Пока добираюсь, уже темно. Парень за стойкой даже не поднимает взгляда. Мне кажется неправильным идти прямиком к нему и просить бутылку водки. Так поступила бы моя мама, а больше всего на свете я не хочу ей подражать. Возможно, я выбираю тот же метод смерти, что и она, но не желаю действовать напролом. Я иду по одному из проходов и делаю вид, будто разглядываю банки, но ничего не вижу. Вместо этого я думаю о Терри. О том, как он воспримет новости. По крайней мере, лекарства помогут смягчить утрату.

Он, наверное, возненавидит меня, что вот так его бросила. Не поймет, что это ради его же блага. Что без меня он получит поддержку, в которой действительно нуждается. Потому что хорошей матери из меня так и не вышло. Я старалась изо всех сил, но сама тоже была ребенком.

Я нуждалась в маме так же сильно, как и он. В конце концов я подвела его, как и всех остальных. Последний шаг самый трудный, но я сделаю его ради брата. Потому что знаю: без меня он сможет жить лучше. Так, как всегда того заслуживал.

После. 13. Финн

Я просыпаюсь с болью в животе, как почти каждый день. Папа по-прежнему твердит: станет лучше, когда ты освоишься и найдешь друзей. Он хочет в это верить, но, сколько бы ни настаивал, ничего хорошего не произойдет. Во всяком случае, становится только хуже. Теперь меня травит не только Харрисон, хотя он все равно изощряется пуще всех. Еще есть Джейкоб и Тоби, а также большинство других мальчиков и две девочки по имени Ава и Софи, которые смеются над тем, что говорят мальчики, и подстрекают их. Вот кто ждет меня каждый день. Вот почему я всегда просыпаюсь с болью в животе.

Я встаю и спускаюсь вниз. Мы с папой обычно мало говорим за завтраком. Он спрашивает, какие у меня уроки, я перечисляю, и никто из нас не заикается, как я ненавижу школу или что мамины завтраки всегда были намного лучше.

Как только я приезжаю в школу, начинается. Как будто они специально ждут. Торчу в столовой до самого звонка, надеясь, что меня оставят в покое.

Ничего подобного. Харрисон, Тоби и Джейкоб идут за мной и садятся за соседний стол. Они не общаются со мной, но говорят обо мне, причем громко, чтобы я точно слышал.

— Нам нужно выжить его из школы, — начинает Харрисон. — Ему тут не место, и мы не хотим, чтобы он здесь шатался. Итак, нам надо сделать его жизнь настолько невыносимой, чтобы он сам ушел.

— Ага, — подхватывает Джейкоб. — Давайте выгоним его к Рождеству. Так быстрее.

— Надо остальных в классе подговорить, — подсказывает Тоби. — Чтобы все присоединились.

— Ага, — говорит Харрисон, глядя на меня и улыбаясь. — Так и сделаем. О, привет, Финнона, я тебя не заметил там.

Они запрокидывают головы и смеются громким глупым смехом. Я так стараюсь не плакать, что даже не могу открыть рот и что-то сказать в ответ. Так и сижу и смотрю на стол, притворяюсь, будто не знаю, что они говорили обо мне, и все ужасно, и мне жаль, что я не могу уйти в наш садовый клуб с Каз и моей розой Алана Титчмарша.

К перемене я почти уверен, что класс в курсе. Некоторые ребята зажимают носы, если я прохожу мимо. Когда же протискиваюсь мимо Авы и Софи, чтобы сесть на свое место, они визжат.

— Ой, не позволяй ему прикасаться к тебе, у него болезнь Финна, — говорит Ава. — Если он прикоснется к тебе, ты умрешь.

Некоторые другие девочки начинают смеяться. Я скучаю по Лотти. Лотти было бы что им сказать. Я же ничего не могу придумать, потому что мама учила меня всегда хорошо относиться к девочкам. Видимо, полагала, что другие девочки похожи на Лотти, но это не так.

Я сажусь рядом с Мустафой. Интересно, ему тоже подсказали гадко обращаться со мной? Если и так, то он ничего не делает.

— Привет, — говорит Мустафа. — Ты сегодня идешь в музыкальный клуб после школы?

Мустафа играет на скрипке. В клубе мы и познакомились.

— Ага, — отвечаю я. — Моя укулеле в шкафчике. Я не люблю носить ее, сам понимаешь.

Он кивает, как будто действительно понимает. Думаю, Мустафа тоже прячет скрипку.

— Как долго ты играешь? — спрашивает он.

— Четыре года. Мама подарила мне ее на день рождения.

Мустафа кивает.

— Ты собираешься сыграть на рождественском концерте? — спрашивает он.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Зависит от того, продержусь ли я так долго.

Мустафа смотрит на меня.

— Всегда есть подлые мальчики, — говорит он. — В моей прошлой школе были злые мальчишки. Они подшучивали над тем, откуда я родом.

— Это ведь не смешно?

— Нет, — говорит он. — Не смешно.

Сижу рядом с Мустафой на естествознании. Это мой любимый предмет, помимо музыки, и мисс Кэхилл милая. Думаю, она моя любимая учительница. Примерно на середине урока ей приходится покинуть класс, потому что один из помощников забыл выложить что-то, что нам нужно для эксперимента.

Через секунду после ее ухода Харрисон поворачивается ко мне и говорит:

— Ты портишь уроки. — Он говорит громко, чтобы все слышали. — Нам не нужны геи в Икфилде.

— Я не гей, — отвечаю я.

— Ты либо любишь спорт, либо гей.

— Ага, — подхватывает Джейкоб. — Так что не отрицай очевидного, красавица.

Другие дети смеются. Я чувствую, как краснеет мое лицо. Встаю. Я не знаю, что собираюсь делать, но знаю: мне нужно встать. Остальные начинают кричать. Я не могу разобрать все, что они говорят, но явно ничего хорошего.

Мисс Кэхилл возвращается в класс. Дети мгновенно замолкают, а я стою.

— Все в порядке, Финн? — спрашивает учительница.

Я киваю и снова сажусь.

Меня окружают в тот момент, когда я достаю укулеле из шкафчика. Должно быть, подстерегали. Наверное, все спланировали.

— Куда собрался, красавица? — спрашивает Харрисон.

— В музыкальный клуб, — говорю я.

— На чем ты играешь?

Я не хочу отвечать, но боюсь, что, если промолчу, он заставит меня вынуть гавайскую гитару из футляра.

— Укулеле.

— Что это за хрень?

— Такая маленькая гитара, — объясняю я.

— Покажи.

— Мне некогда, — отвечаю я. — Я опоздаю в музыкальный клуб.

— Я сказал, покажи.

Он подходит ко мне ближе. Джейкоб и Тоби стоят по обе стороны от него. Я не могу сбежать. Вокруг нет других детей или учителей, потому что мой шкафчик находится в тихом месте, вдали от главного коридора. У меня нет выбора. Медленно расстегиваю чехол и достаю укулеле.

Тут же начинается смех.

— Посмотрите на этот глупый смайлик, — говорит Харрисон. — Детский сад. — Он берет гитару у меня из рук.

— Отдай, — прошу я.

— Чтобы люди думали, будто мальчики в Икфилде — большие дети? Вот уж нет. — Харрисон роняет гитару на пол. — Ой, выскользнула, — ухмыляется он мне. Сгибает колено и стоит на одной ноге, занеся другую над укулеле.

— Нет, пожалуйста, — молю я.

— Что такое? Боишься расплакаться, если я ее сломаю?

— Это подарок мамы… — Мой голос срывается.

Харрисон с силой бьет ногой по укулеле. Та издает ужасный треск, скрип, а затем замолкает. Теперь инструмент мертв. И музыка умерла вместе с ним.

— Похоже, маме придется подарить тебе новую, не так ли? — Они смеются и уходят. Слезы текут по моему лицу. Я опускаюсь на колени, беру укулеле и баюкаю ее на руках, будто это мертвое животное.

Мама тоже заплакала бы, если бы увидела. Точно знаю.

— А этот Харрисон сделал так специально? — спрашивает папа, когда я ему потом показываю обломки.

— Ага. Он пытается заставить меня бросить школу.

— С чего ты взял?

— Потому что я слышал, как он сам это сказал сегодня утром: устраивает кампанию, хочет заставить меня бросить школу, потому что я неправильный мальчик.

— Что он имеет в виду? — спрашивает папа.

Я вздыхаю. Не хотел ему рассказывать, но я так зол за гитару, что мне все равно.

— Он называет меня красавицей. Говорит, что я, должно быть, гей, раз не люблю спорт.

— Когда это началось? — Папа вдруг задает много вопросов. Как будто никогда меня не слушал и сейчас узнал обо всем впервые.

— С первого дня в школе.

— Почему ты мне не говорил?

— Я же сказал, что ненавижу школу.

— Да, но не уточнил почему.

— Ты бы не послушал. Все твердил мне, что я освоюсь и найду друзей.

Папа выдыхает и кладет голову на руки.

— Прости. Я просто хочу, чтобы ты был там счастлив.

— А я не счастлив. Ненавижу школу.

— Завтра позвоню директору. Нельзя спускать такое с рук.

— Станет только хуже, — говорю я.

— Но что еще я могу сделать?

— Позволь мне уйти, как я и хочу.

— Финн, мы все это уже обсуждали. Сама школа отличная. Давай разберемся с этим парнем, и, может, все наладится.

Я качаю головой и ухожу, потому что знаю: будет намного хуже.

Кабинет миссис Гудфеллоу находится в дальнем конце школы, из него открывается вид на поля. Как будто она хочет быть директором, но на самом деле не желает видеть или слышать, что происходит.

Забавная у нее фамилия для леди, Гудфеллоу[14]. Папа стоит рядом со мной. Очевидно, директриса попросила меня тоже присутствовать на встрече, чтобы она могла «успокоить меня». Единственное, чем она могла бы меня успокоить, — это отпустить на все четыре стороны.

— Помни, что я сказал, — говорит папа. — Мы будем вежливыми, мы здесь только затем, чтобы поговорить об этом инциденте. Не говори, что ненавидишь школу.

Я пожимаю плечами. Я бы все равно не сказал. Я не хочу ничего рассказывать директрисе. Я просто хочу уйти и больше никогда не возвращаться.

Папа стучит в дверь.

— Войдите, — отзывается громкий высокий голос, и мы входим.

Миссис Гудфеллоу встает из-за своего стола и выходит поприветствовать нас. Она высокая и худая, с длинными волосами, собранными на голове, что делает ее еще выше. Я думаю, ей нравится быть высокой.

— Здравствуйте, мистер Картер, — говорит она, пожимая отцу руку, — рада видеть вас снова.

Я забыл, что она встречалась с родителями, когда они пришли посмотреть школу. Миссис Гудфеллоу, должно быть, видела и маму.

Интересно, что мама о ней подумала.

— Финн, спасибо, что пришел. Я не задержу вас надолго, но хотела как-то подбодрить. Пожалуйста, присаживайтесь, — говорит она нам обоим.

Я оглядываюсь, пока мы садимся. Стены оклеены обоями с цветочным рисунком, везде висят картины с птицами.

На полке — изящные статуэтки балерин, на столе — ваза с цветами. Комната больше похожа на ту шикарную чайную, в которую мама однажды привела меня в Илкли, чем на кабинет директора школы.

— Что ж, — начинает миссис Гудфеллоу, глядя на меня и садясь за свой стол. — Мне было очень жаль услышать о происшествии с вашей гавайской гитарой.

Я смотрю на папу. Если он не собирается что-то говорить, я скажу.

— Э-э, Финн совершенно ясно дал понять, что его инструмент был сломан намеренно.

Миссис Гудфеллоу улыбается.

— Понимаю, но я разговаривала с тем молодым человеком, и он заверил меня, что это был очень досадный несчастный случай. Когда Финн уронил инструмент, Харрисон проходил мимо и, пытаясь увернуться, потерял равновесие и наступил на гитару. Ему действительно очень жаль.

— Нет, — говорю я. — Все было не так. Он сделал это специально, при этом смеялся и говорил мне гадости.

Миссис Гудфеллоу качает головой.

— Я понимаю, что ты очень расстроен, Финн. Твой отец сказал мне, что инструмент был тебе очень дорог, но могу заверить, этот молодой человек не стал бы лгать о таких вещах. Его отец — председатель совета правления, так что он из очень уважаемой семьи.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что Финн лжет, — говорит папа.

— Вовсе нет. Но я действительно думаю, что он мог запутаться в том, что произошло, из-за эмоционального характера инцидента.

— Нет, — говорит папа. — Он не запутался, и я могу вас заверить, что мой сын тоже из очень уважаемой семьи, хотя, к сожалению, не из той, которая представлена в вашем руководящем органе.

Впервые с тех пор, как мы вошли, улыбка исчезает с лица миссис Гудфеллоу.

— Мистер Картер, — говорит она, — мне не нравятся подобные намеки. У нас есть две противоположные версии событий. Я поговорила со всеми молодыми людьми, и два свидетеля подтвердили, что все было совершенно случайно.

— Они стояли там и смеялись, — говорю я ломающимся голосом. — Оба — его друзья. Конечно, они его выгораживают.

— Я вижу, ты немного нервничаешь, Финн, — говорит миссис Гудфеллоу. — И я понимаю, что у вас выдались трудные несколько месяцев, но важно, чтобы мы все постарались сохранить спокойствие и разрешить эту ситуацию. С этой целью, исключительно в качестве жеста доброй воли, мистер Катбертсон, отец вовлеченного молодого человека, любезно предложил оплатить новую гавайскую гитару, чтобы заменить ту, которая пострадала.

Папа смотрит на меня. Я качаю головой.

— В этом нет необходимости, спасибо, — произносит папа. — Сам заменю. Я должен сказать, что очень разочарован тем, что Финну не верят и что вы не предпринимаете надлежащих действий против вовлеченного мальчика и его друзей.

Папа сейчас говорит как юрист. А он неплох, когда такой. Хотя все равно не так хорош, как мама. К этому моменту она уже высказалась бы как следует.

— Я думаю, — отвечает миссис Гудфеллоу, — лучшее, что может сейчас сделать Финн, — это попытаться немного больше взаимодействовать со своими одноклассниками. Сотрудники отметили, что его социальные навыки требуют небольшой доработки.

Папа смотрит на нее и качает головой. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но снова его закрывает. Миссис Гудфеллоу встает.

— Что ж, спасибо, что нашли время прийти ко мне и обсудить этот вопрос, — говорит она и протягивает руку. Папа пожимает ее, но не улыбается в ответ.

— Я очень надеюсь, что вы будете пристально следить за вовлеченными мальчиками, — замечает он. — Возможно, если бы мой сын не выслушивал обидные слова и его собственность не страдала от действий одноклассников, он смог бы интегрироваться немного лучше.

Папа поворачивается и уходит. Впервые в жизни я им горжусь.

— Я же говорил, что она не послушает, — говорю я, как только мы выходим на улицу.

Глаза папы темные. Так всегда, когда он злится.

— Я знаю. Прости. Окажись мы в суде, ей бы это не сошло с рук. Она явно защищает хама из-за того, кто его отец.

— Теперь будет хуже, — предупреждаю я.

— Если он скажет или сделает что-нибудь с тобой, ты должен немедленно рассказать об этом учителю.

— Мне опять не поверят.

— Тогда скажи мне, когда вернешься домой. Я тебе верю, слышишь?

— Так почему ты заставляешь меня оставаться здесь? — спрашиваю я.

— Потому что все остальные хорошие школы сейчас переполнены. Тебе больше некуда идти. Мы просто должны попытаться извлечь из ситуации максимум пользы.

Я качаю головой.

— Мама не заставила бы меня остаться. Мама вообще не хотела, чтобы я сюда шел. Она была права. Тебе следовало ее послушать. Почему ты никогда ее не слушал?

Я поворачиваюсь и убегаю в сторону своего класса. Отец зовет, но я не оборачиваюсь. Когда вхожу и сажусь, Харрисон широко самодовольно улыбается.

После. 14. Каз

Когда я приезжаю, Финн выглядит совершенно разбитым. Я захожу в дом и обнимаю его.

— Привет, милый. Так жаль твою гавайскую гитару.

Он позвонил мне и рассказал, что произошло. Мартин разрешил, потому что Финн объяснил, что у меня старый телефон и толстые пальцы, поэтому я плохо пишу сообщения.

— Я его ненавижу, — говорит Финн. — Я никогда по-настоящему не ненавидел детей в своей старой школе, но я ненавижу Харрисона.

— Знаю, милый. Я тоже его ненавижу, хотя даже не встречала маленького мерзавца. Что говорит твой отец?

— Он все еще злится на миссис Гудфеллоу, как и я, но говорит, что мне по-прежнему нужно ходить в школу.

— Ясно. А на меня он тоже все еще злится?

— Не знаю, — отвечает Финн. — Почему бы тебе самой не спросить? Он заваривает чай.

Прохожу на кухню. Я понимаю, что должна попытаться помириться с Мартином. В понедельник он берет выходной, чтобы предстать перед судом по делу Терри, что весьма любезно с его стороны. По крайней мере, я могу извиниться.

Мартин отрывается от разделочной доски.

— Извините, — говорим мы оба одновременно.

Мартин улыбается.

— Ну, тогда все в порядке, — говорит он.

— Нет, правда. Я не хотела на вас срываться, — объясняю я. — И вряд ли из меня получился родитель получше, судя по тому, что я натворила с нашим Терри. Просто у меня дурная привычка сначала открывать рот, а потом жалеть об этом.

— У вас было полное право устроить мне взбучку, — отвечает Мартин.

— Разве? — Я не ожидала такой реакции.

— Ага. И я должен был вас послушать. Но иногда просто не хочется слышать правду, не так ли? Не тогда, когда ты все испортил.

Сажусь за стол.

— Финн рассказал мне, что случилось в школе.

— Знаю. Этот Харрисон — мерзкий лживый говнюк, но я злюсь не на него. Директриса его выгораживает, потому что его отец — председатель совета правления.

— Финн сказал, она ему не поверила.

— Да поверила. Просто она не хочет расстраивать отца Харрисона. Похоже, у него в школе учатся еще двое детей. И его деньги явно важнее, чем мой ребенок, получающий стипендию.

— Что вы тогда собираетесь делать?

— Я не знаю, — пожимает плечами Мартин.

— Вы можете его забрать.

— Не надо, Каз. Мы с Финном уже это обсуждали. Нужно подойти к вопросу с умом.

— Ум переоценивают, — говорю я.

Мартин улыбается.

— Что такое? — спрашиваю я.

— Ханна всегда так говорила.

— Может, она была права.

— Она всегда была права, но так отличалась от меня.

— Ага, говорят, противоположности притягиваются.

Мартин качает головой.

— Все было иначе. Когда мы познакомились в университете, у нас было много общего.

— Так что случилось?

— Жизнь, взросление, отцовство. Ханна оставалась таким же возвышенным, прекрасным, но совершенно непрактичным человеком, каким и была в студенческие годы. И я подумал, что кому-то из нас надо научиться брать на себя ответственность. Вот почему я стал скучным мужчиной, который работал с девяти до пяти, платил по ипотеке и напоминал Финну о его домашнем задании.

— Я с таким вполне бы ужилась.

— Кажется, Ханна так не считала. Она думала, что я продался, потерял весь свой идеализм. Жена сказала, я спорю со всем, что она говорит и делает.

— И она была права?

— Наверное. У нас обоих очень разное воспитание. Иногда это проявляется только тогда, когда у вас появляется собственный ребенок. Ханну удочерили. Ее родители были старше и относились к коммуне хиппи. Мои родители были строгими, поэтому я всегда перестраховывался, даже в мелочах. Старался не облажаться в роли отца. Получилось не очень.

Он отворачивается от меня на мгновение. Может, я слишком строго его судила. В конце концов, все мы по жизни барахтаемся изо всех сил. Просто каждый по-своему.

— Теперь у вас есть шанс поступить иначе.

— Разве? Честно говоря, я не понимаю, что делать. Я знаю, Ханна была права. Эта школа не для него, но я не понимаю, как быть дальше. Ну заберу я Финна, кто может сказать, что то же самое не произойдет в следующем заведении? Я не могу вечно переводить его из школы в школу.

— Ну, может, где-то Финну понравится. Вам нужно найти школу, которая ему подходит.

— Легче сказать, чем сделать, — говорит Мартин, подходит к духовке и проверяет ужин. — Будет готово через пять минут.

— Хорошо, — отвечаю я, понимая, что разговор окончен. — Пойду за Финном.

Я забираю Терри домой в воскресенье вечером. Приготовила нам вкусный рыбный пирог к чаю, чтобы отпраздновать первую ночь брата под своей крышей. Он входит и с размаху плюхается на диван.

— Ну-ну, успокойся, — говорю я с улыбкой.

— Скоро смогу остаться дома, — отвечает Терри.

— Не будем слишком надеяться.

— Нет, доктор Халил обещал. Считает, что я могу приехать на все следующие выходные, и через неделю он постарается выпустить меня насовсем.

— Правда?

— Ага. Сказал, что хочет поговорить с тобой, когда привезешь меня завтра.

— Молись, чтобы я согласилась тебя забрать, — поддразниваю я.

— Нахалка, — улыбается брат.

Он мгновение сидит, оглядываясь вокруг, как будто заново знакомится с домом.

— Здесь хорошо.

— Ага, — киваю я.

— Лучше, чем в другом месте.

— Да.

Он начинает ковырять пуговицы.

— Волнуешься о завтрашнем дне?

— Немного. Меня будут судить. Я должен рассказать им о той маленькой девочке. Бог знает, что они обо мне подумают.

— Это они под следствием, Терри. Это они напортачили. Тебя вообще не должны были признать годным для работы. Это их вина, что так случилось. Об этом им сообщил доктор Халил. Мартин считает, что дело верное.

Терри кивает.

— Я просто боюсь проиграть. Я не могу снова пройти через все это, Каз. Если мне придется работать, опять попаду в больницу, и кто знает, сколько времени у меня уйдет, чтобы снова выбраться.

— Знаю. Мы сделаем все, что в наших силах. Ничего не могу обещать, не после прошлого раза.

— Хорошо. Поиграем в шарады? Хочу отвлечься.

— Начинай, — говорю я.

— Вот бы они завтра задавали такие вопросы, чтобы я мог выбирать между «иногда», «всегда» или «никогда».

На следующее утро Мартин прибывает ровно в девять.

— Финн пошел в школу? — спрашиваю я.

— Ага. Без всякой радости, но пошел.

— Бедняга. Будем надеяться, эта неделя сложится лучше.

Терри встает позади меня.

— Это Мартин, отец Финна, — говорю я брату. — Мартин, это наш Терри.

— Привет, — говорит Терри, шагая вперед, чтобы пожать Мартину руку. — Спасибо за все. Наша Каз говорит, что вы мне очень помогли.

— Пожалуйста. Так никогда не должно было случиться. Пришло время все исправить. Вы готовы?

— Да, — говорю я. — Давайте покончим с этим.

Когда мы заходим, за столом сидят трое. Двое лысых мужчин средних лет в костюмах и женщина с серебристыми волосами и жемчужным ожерельем.

— Черт возьми, Каз, — шепчет Терри. — Не думаю, что у нас есть шансы.

— Брось, — отвечаю я. — Помни, что говорил Мартин. Тебе нужно просто объяснить, как все было.

Он кивает, и мы садимся. Женщина в жемчужном ожерелье представляет судей и объясняет, что сейчас будет происходить.

Мартин смотрит на меня и кивает. Через несколько минут он встает, просматривает дело и зачитывает информацию из большой папки, которую держит в руках. Я понятия не имела, что он столько трудился. Я лишь передала документы, которые они мне прислали, а дальше и не спрашивала.

Мартин зачитывает отрывок из заявления доктора Халила, где говорится, что предыдущим случаям, когда Терри попадал в больницу после начала работы, не придали должного значения.

Я сжимаю руку брата, настает его очередь выступать.

— Если растеряешься, отвечай «иногда», «всегда» или «никогда».

Терри удается улыбнуться. Он немного ерзает, пока стоит там, но как только ему начинают задавать вопросы, успокаивается. Рассказывает, что именно произошло. Как слышал, что крысы скребут по унитазу. Я вглядываюсь в лицо женщины. Не могу понять, от чего она в ужасе — от брата или от того, что они отправили его на работу.

Мы ждем в коридоре, пока комиссия примет решение. Терри ходит взад и вперед, снова теребя пуговицы.

— Как думаете, получится? — шепчу я Мартину.

— У нас очень веские доводы. Вопрос в том, готовы ли они и дальше упираться.

Через пятнадцать минут нас зовут обратно. Женщина в жемчужном ожерелье улыбается нам, когда мы входим. Она начинает говорить; я не могу понять, о чем, но Мартин кивает. А потом я слышу. Как она признает, что первоначальное решение было неправильным, и они снова возвращают брата на пособие. Я хватаю Терри за руку.

— Ты выиграл, — говорю я ему. — Ты выиграл дело.

Когда мы выходим, Терри молчит. Он держится тише, чем я ожидала. Брат садится на стулья в коридоре, опускает голову, и я вижу, как его плечи начинают трястись. Я сажусь рядом с ним и обнимаю его.

— Все хорошо, — успокаиваю я. — Теперь все позади.

— Знаю, — говорит он. — Но этого, блин, не должно было случиться, не так ли? Ни со мной, ни с тобой, ни с той девочкой. Ничего из этого не должно было случиться.

— Нет, — отвечаю я, радуясь тому, что он не знает, во что это все мне обошлось. — Ничего из этого не должно было случиться.

До. 15. Финн

Когда мы возвращаемся в лагерь, смотрителя нет на месте, и единственная другая палатка тоже исчезла. Мама достает все вещи из нашей и складывает их в кучу вместе с нашими рюкзаками. Она все делает очень быстро.

— Если ты постараешься собрать наши рюкзаки, Финн, я займусь палаткой.

Смотрю на кучу. Не представляю, как все это изначально уместилось, но, видимо, смогло. Сначала я пакую свой пчелиный рюкзак, потому что это легче. Затем начинаю сворачивать спальные мешки, как мама мне показывала, и засовывать их в рюкзак, складывая туалетные принадлежности в боковые карманы и привязывая к внешней стороне наши кухонные принадлежности. К тому времени, как мама убирает палатку, мне удается собрать почти все.

— Отличная работа, Финн, — хвалит она, — можешь наполнить наши бутылки водой, пока я прикреплю палатку к рюкзаку?

Подбегаю к душевому блоку, где есть кран с питьевой водой. Когда буду рассказывать об этом Лотти, то совру, что был взволнован, хотя на самом деле мне страшно. Я не хочу, чтобы мама села в тюрьму. Судя по тому, что я видел по телевизору, тюрьмы — ужасно большие, темные и пугающие места, а мама мягкая и нежная, любит танцевать и печь, и вряд ли ей позволят заниматься там такими вещами. Я думал, в тюрьму сажают только убийц и грабителей. Я не предполагал, что туда отправляют мам, которые увозят детей в поход, даже если они не рассказали об этом своим мужьям.

Когда я возвращаюсь к маме, она уже закинула рюкзак себе на спину. Я пристегиваю бутылки с водой.

— Ну, пошли, — говорит мама, пусть и не очень уверенно. Она выглядит совершенно иначе, чем когда мы приехали в кемпинг. Словно из нее выжали все веселье и надежду.

— Куда мы идем?

— Недалеко, — отвечает она. — Где-то здесь должно быть красивое тихое место.

— Что, если полиция найдет нас до того, как мы вернемся?

Мама обнимает меня, как может, с огромным рюкзаком за спиной.

— Постарайся не волноваться, Финн. Мы разберемся со всем этим. Все будет хорошо.

— Ладно, — отвечаю я, хотя и не понимаю, как все станет хорошо, и, судя по выражению маминого лица, она в это верит не больше, чем я.

Идем долго. Спускаемся через лес по проселочным улочкам, а потом шагаем вдоль реки. Еще жарко, и мы то и дело останавливаемся попить воды. Мама не снимает рюкзак, хотя я знаю, что он супертяжелый, и я вижу вмятины, которые ремни оставляют у нее на плечах. Она тоже мало говорит. На ней шляпа и солнцезащитные очки, но мама все равно кажется грустной, хотя я не вижу ее лица. Она даже идет грустно.

Вот бы как-то подбодрить ее, но я никогда не умел рассказывать анекдоты, а исполнять цыплячий танец или кудахтать сейчас вряд ли уместно.

Мои ноги гудят, мне жарко и не по себе, но я знаю, что не должен жаловаться, иначе мама расстроится еще пуще.

В конце концов, река снова ведет в лес. Под деревьями прохладнее, и мама на мгновение останавливается попить.

— Где мы? — спрашиваю я.

— Копли Вудс, — отвечает она.

— Но это недалеко от дома.

— Знаю. Мы уже на полпути.

— Когда мы придем домой?

— Как только папа отзовет полицию.

— Как думаешь, он им еще не сказал?

— Не знаю, — отвечает она. — Можем потом послушать новости на моем заводном радио.

— Теперь все в школе знают, да? В смысле, что нас ищет полиция.

Мама смотрит в землю.

— Думаю, да, — говорит она.

— Они все будут судачить об этом, когда я вернусь. Задавать кучу вопросов. Говорить, что я испугался тестов и сбежал. Станет хуже, чем раньше.

Мама опускается на колени и начинает плакать. Печально, а не так, как плачешь, если поцарапал колено.

Я стою рядом, не зная, что мне делать. Опускаюсь на колени рядом с ней.

— Извини, мама, — говорю я.

Она качает головой и плачет еще горше.

— Мне следует извиняться, — рыдает мама. — Это я все испортила. Я пыталась помочь, но только усугубила ситуацию, и мне очень, очень жаль.

Она почти согнулась пополам под тяжестью рюкзака. Я боюсь, что он ее вообще раздавит.

— Снимай, мама, — прошу я. — Тебе же больно. Сними его.

Она садится и снимает ремни с плеч. Рюкзак с грохотом падает на землю, сковорода ударяется о бутылки с водой. Следы на маминых плечах выглядят ужасно. Мне плохо, что я ее так расстроил. Надо было помалкивать про школу.

— Пойдем домой, — говорю я. — Может, у нас не будет столько проблем, как мы думаем.

— У тебя — нет, Финн, но у меня будут, — отвечает она, протягивая мне руку. — Я должна была понять, что это глупая затея, но запаниковала — и посмотри, что я натворила.

Мама снова плачет. Крупные слезы текут по ее щекам из-под очков. Она сжимает мою руку и будто выдавливает из меня слезы, потому что я тоже начинаю плакать.

Мама наклоняется и обнимает меня.

— Все будет хорошо. Я знаю, что придется нелегко, но папа о тебе позаботится.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Тебе не разрешат жить со мной после развода, — говорит она. — Не после вмешательства полиции. Они определят тебе жить с папой, но мы по-прежнему будем видеться как можно чаще и вместе делать много забавных вещей.

— Нет, — говорю я и трясу головой в надежде выбросить эти слова из ушей и притвориться, будто никогда их не слышал. — Я хочу жить с тобой.

— Знаю, — говорит она, — но я все запутала, милый. Они скажут, что я неподходящая мать.

— Но ты же говорила, папин адвокат все равно так скажет.

— Да, но тогда мы могли заявить, что он неправ. А теперь, когда привлекли полицию, они ни за что не позволят тебе жить со мной.

Я смотрю на нее, очень стараясь не разрыдаться снова.

— Но это не твоя вина, что записка улетела. Я им скажу. Объясню, что то же самое случилось и со списком покупок. Они увидят, что это была просто ошибка.

Мама качает головой и сильнее сжимает мои руки.

— Не выйдет, Финн. Я много раз напортачила, и они меня не простят. В детстве нормально совершить ошибку и извлечь из нее урок. Даже когда ты взрослый, тебе могут дать второй шанс, но когда ты родитель…

Ее голос затихает, и она просто сидит на земле. Хотел бы я знать, что сказать, но я не знаю, потому что я ребенок, и никто в школе не учит, что говорить, когда мама расстроена, только как перемножать дроби и определять драккары викингов.

— Тогда не разводись, — предлагаю я. — Вы с папой можете просто жить в разных комнатах, как сейчас, и мы останемся все вместе, спорьте на здоровье.

Мама опускает голову.

— Прости, Финн, нельзя остановить процесс, мы зашли слишком далеко. Честно говоря, я пыталась, но пути назад нет.

Какой ужас — жить без мамы. Я даже не понимаю, как папа сможет заботиться обо мне, если не знает, где что лежит и какие мне нравятся бутерброды. Ему придется все время звонить маме и спрашивать. И ее не будет рядом, чтобы меня обнять.

А обнимать меня все равно иногда надо, даже когда мне исполнится одиннадцать. Я чувствую, как слезы катятся по моим щекам, а деревья вокруг меня расплываются. Все пошло не так, и я не знаю, что с этим делать.

— Тогда почему бы нам на самом деле не сбежать? — спрашиваю я. — Раз они уже так думают, ну и пусть. У нас есть все необходимое. Мы могли бы съездить на остров Малл, то место, где снимали «Баламори»[15] и где много разноцветных домов. Мне там понравилось. У них действительно хороший магазин шоколада, и если там все как в «Баламори», то на весь остров только один полицейский, и если он будет похож на сериального, то не станет арестовывать тебя или сообщать, что мы там.

Я надеялся, что это хорошая идея, но мама плачет еще сильнее.

— Мы не можем так сделать, Финн. Не в реальном мире. Я твой родитель, и папа прав: мне нужно совершить ответственный поступок и отвезти тебя домой.

— Но я хочу быть с тобой. Ты можешь учить меня сама, как всегда хотела. Устроим школу в палатке, будем изучать цветы и все такое.

Мама обнимает меня. Она тихо плачет, уткнувшись мне в волосы, и сжимает меня так сильно, что становится трудно дышать.

— Прости, Финн, — снова говорит она. — Я бы хотела этого больше всего на свете, но так просто не может быть.

— Тогда давай притворимся? — прошу я. — Только на сегодня. Я не хочу думать о том, что вернусь и не буду с тобой, так что можно мы притворимся, будто сбежали и теперь живем в лесу, а я хожу в школу в палатке?

Мама колеблется и вытирает мне слезы пальцами.

— Хорошо, — говорит она, — можем. Но только на сегодня. Завтра я отвезу тебя домой.

— Может, после завтрака? — спрашиваю. — Я хочу еще раз пожарить овощные сосиски на костре.

Она кивает и улыбается.

— У нас закончились сосиски, поэтому нам придется зайти в магазин.

— А что, если нас увидит полиция?

— Пойдем позже, когда стемнеет. Недалеко отсюда на заправке есть магазин. К тому времени они все равно уже не будут нас искать. Папа им позвонит.

— Хорошо, — говорю я. — А теперь давай поставим палатку? Я хочу построить свою школу.

Укрытие и школа получаются на славу. Мама находит место прямо среди деревьев, откуда нас никто не увидит с тропинки. Места ровно столько, чтобы поставить палатку, но мне нравится быть вдали от всего и всех. Будто мы — единственные два человека во всем мире, и именно в это я сейчас хочу верить.

Мы немного лежим в палатке и читаем, потом идем собирать лесные дары, я рисую их в блокноте, который захватила с собой мама, и маркирую части листьев.

Если бы у нас были с собой мелки или мел, я бы натер листья. Мне нравится смотреть, как на поверхности выступают прожилки листьев. Если потрешь ногу, ни одна вена не покажется. Точно знаю, я проверял. На самом деле деревья умнее людей. Деревья и белки.

— Мне сегодня понравилась школа, — говорю я, пока сижу и наблюдаю, как мама готовит спагетти.

Она поворачивается и улыбается мне. У нее грустная улыбка.

— Хорошо было, правда? — спрашивает мама.

— Лучше, чем в обычной школе. Мы там на улице ничего не делаем, только в футбол играем, а это пустая трата времени.

Мама снова улыбается. На этот раз улыбка получше.

— Знаю, учителя не должны так говорить, но ты мой любимый ученик.

Я улыбаюсь, и моя улыбка превращается в легкий смех. У мамы тоже. На мгновение у нее снова блестящие глаза и звонкий голос. Думаю, если бы мы так и остались в палатке, в жизни было бы намного больше радости.

Мама раскладывает спагетти по нашим жестяным мискам. Мне отмеряет больше, чем себе. Я немного хмурюсь.

— Ничего страшного, ты растешь, — поясняет она. — Зато я потом хорошо позавтракаю.

Мы ждем темноты, прежде чем отправиться в магазин. На мне рюкзак с пчелами, а у мамы на поясе маленькая сумочка, которая раскладывается и превращается в сумку для покупок.

На ней тоже пчелы, мама говорит, что они напоминают ей обо мне.

— Который час? — спрашиваю я, пока мы идем между деревьями.

— Около половины десятого.

— Мы забыли послушать новости по радио.

— Знаю. Было приятно просто посидеть и поговорить с тобой. Я не хотела портить вечер.

— Но мы не знаем, сказал ли папа полиции.

— Наверняка да, — мягко говорит мама.

— Давай все же послушаем, когда вернемся, на всякий случай.

— Будет немного поздновато, Финн.

— Соседей мы не разбудим, а потом найдем музыку, чтобы ты могла потанцевать. Может, рыжая дама снова будет петь о байбачьих днях.

— Собачьих днях, — с улыбкой поправляет мама.

— Что?

— Флоренс, рыжая леди. Она поет о том, что собачьи дни закончились.

— Правда? Я думал, песня о весне, что байбаки проснулись. Что такое собачьи дни? Хорошие они или плохие?

— Не уверена, — отвечает мама. — Я смотрела в интернете — люди так и не смогли прийти к единому мнению.

— Когда в пять лет меня укусила собака, это был определенно плохой собачий день.

— Да, — говорит мама, беря меня за руку, — верно.

— Может, это просто зависит от того, любишь ты собак или нет.

К тому времени, как мы подходим к главной дороге, уже темно. У нас есть налобные фонарики, чтобы шагать через лес, и я с нетерпением жду этого момента. Будет похоже на настоящее приключение.

Мы идем минут десять, прежде чем я вижу впереди заправочную станцию. И чем ближе мы подходим, тем больше сжимается все внутри.

— А вдруг продавец в магазине услышал новости по радио и позвонит в полицию? — предполагаю я.

— Честно говоря, не думаю, — отвечает мама. — Вероятно, там будет какой-нибудь студент, которому и так забот хватает.

— Каких, например? — спрашиваю я, гадая, о чем беспокоятся студенты, работающие на заправочных станциях.

— Во сколько он сможет закончить смену, не забыл ли написать сочинение и хватит ли у него денег, чтобы пойти куда-нибудь в следующие выходные.

Я пожимаю плечами. Какие-то несерьезные заботы, не сравнить с тем, когда на тебя охотится полиция и нельзя больше жить с мамой. Мы идем молча.

На заправке только одна машина. Водитель наполняет бак из шланга, похожего на хобот слона.

Когда мы заходим в магазин, я вижу за прилавком молодого человека с короткими взлохмаченными волосами. Мама права, он, наверное, студент, и, похоже, мы ему совершенно неинтересны. Я оглядываюсь, но вижу только одного человека в магазине: пожилую даму в сером кардигане, и она тоже на нас не смотрит. Просто бродит, как будто не может решить, что купить. Мой живот слегка успокоился. Идем к проходу, где стоят холодильники. Я вижу мясные сосиски, но не вегетарианские.

— Боюсь, нам придется взять на завтрак что-нибудь другое, — говорит мама. Я пытаюсь скрыть свое разочарование, затем приседаю и замечаю их на нижней полке.

— Вот, — говорю я, указывая на пачку из четырех сосисок с маленькой зеленой галочкой на упаковке.

— Молодец, глазастый, — хвалит мама, беря пачку. — Хочешь еще добавить бутылку смузи, которые тебе так нравятся?

Я киваю и улыбаюсь ей. Мне нравится, что она готовит для меня особенный завтрак. Я стараюсь не думать о том, что произойдет, когда мы вернемся домой. Лучше фантазировать, что мы будем завтракать у палатки каждый день всю оставшуюся жизнь.

Мама берет смузи из манго и ананаса, и мы подходим к кассе. Мужчина, который заправлял машину, платит за бензин. Дама в сером кардигане стоит перед нами, но у нее по-прежнему пустые руки, больше никого на улице не видно, поэтому я не понимаю, почему она встала в очередь. Дама смотрит в никуда, как я порою. Она кажется немного грустной. Даже косы у нее обвисли. Мужчина уходит, и теперь ее очередь. Она просит какую-то бутылку с полки за прилавком. Когда я слышу ее голос, то вспоминаю, где видел эти косы раньше.

— Мам, — шепчу я, дергая ее за рукав. — Это дама в овечьем фартуке из кафе.

— Неужели?

— Да, но на ней сейчас нет фартука. Что, если она узнает нас и позвонит в полицию?

— Вряд ли, любимый. Она видит в этом кафе сотни людей, всех не упомнит.

Она может помнить не всех, но, думаю, запомнила меня из-за моих волос и из-за того, что я устроил большую сцену. Я не из тех детей, которых люди забывают.

Продавец — вероятно, студент, — ставит бутылку на стойку. Внутри прозрачная жидкость. Кажется, алкоголь, потому что над полкой, откуда продавец снял бутылку, большой знак, что алкоголь и сигареты не продаются лицам моложе восемнадцати лет. Дама в овечьем фартуке протягивает ему немного денег.

Я замечаю, что ее рука дрожит, когда она берет сдачу. Дама сгребает бутылку, оборачивается и видит нас. И явно сразу меня вспоминает.

— Привет, милый, — говорит она не таким певучим голосом, как я запомнил. — Ты ведь приходил к нам завтракать, верно?

Я киваю. Интересно, собирается ли она упомянуть, что вдобавок я сбежал, ничего не съев? Нет, дама ничего не говорит. Она смотрит на бутылку в руке и пытается засунуть ее под кардиган. Я не знаю, что сказать, дама, кажется, тоже, а мама молчит, даже если знает.

— Ладно, береги себя, — говорит дама в овечьем фартуке и уходит. Я слышу, как за нами открывается дверь; оглядываюсь на случай, если дама в овечьем фартуке уже успела вызвать полицию. Но это не полиция. Входят двое мужчин. Большой и поменьше, оба одеты в черное, с капюшонами и шарфами, обернутыми вокруг лиц, еще и в перчатках, что странно, ведь пусть сейчас и ночь, все еще тепло. Я вот даже не знаю, где мои шарф и перчатки, потому что их убрали до следующей зимы.

Мужчина поменьше бежит к прилавку, а здоровяк остается у двери, что-то кричит и направляет свою свернутую сумку-переноску на нас и даму в овечьем фартуке. Только секунду спустя я понимаю, что он крикнул: «Ложись!», — но мама уже хватает меня и тянет на пол. Я думаю, что нас арестовывают, а он — один из тех детективов под прикрытием, которых показывают в фильмах.

— Это полицейские? — шепчу я.

— Нет, — тонким голосом отвечает мама. Я слышу, как мужчина поменьше орет на студента за прилавком.

Велит открыть кассу. И тогда я понимаю, что происходит. А еще кричу.

— Заткни пацана, — орет большой грабитель. Мама держит меня изо всех сил. Я чувствую, как ее рука трясется у меня на спине. Я так переживал из-за полиции, а мне следовало волноваться насчет грабителей.

Меньший кричит студенту, чтобы тот поторапливался. Я утыкаюсь лицом в грудь мамы, поэтому ничего не вижу, но надеюсь, что продавец послушался. Как только грабитель заберет деньги, то сбежит. Только тогда приедет полиция, нас увидят и все равно арестуют.

Я начинаю рыдать.

— Заткни его на хрен, — кричит большой грабитель.

Я пытаюсь перестать плакать, но не могу, и плач становится громче; крики, рыдания и всхлипы — все это каким-то образом сливается воедино. Я слышу приближающиеся шаги. На миг поднимаю голову и вижу, как большой грабитель пинает маму сапогом в спину. Она морщится, отпускает на секунду мою руку и издает легкий визг, как будто собаке наступили на хвост. Он причинил ей боль. Он причинил боль моей маме, которая мухи не обидит. Я чувствую, как во мне что-то поднимается. Какой-то жар. Я вскакиваю на ноги и изо всех сил пинаю большого грабителя по голени.

Поднимается гвалт, как в тот раз на детской площадке. Все кричат на меня. Мама кричит: «Финн, нет», она держит меня за руку и тянет обратно, но большой грабитель поворачивается и тоже хватает меня. Заносит руку со свернутой сумкой и толкает меня на пол, а когда я приземляюсь, мама накрывает меня собой. Вдруг она кричит, и я никогда раньше не слышал, чтобы так кричали. Вопль настолько ужасный, что затмевает весь остальной шум. На секунду мне кажется, что все это дурной сон, и я только что проснулся и лежу в палатке рядом с мамой. Но тут кто-то кричит: «Нет!» Кажется, дама в овечьем фартуке. Значит, не сон. Снова начинается шум, другие люди кричат и двигаются, но мама не делает ни того ни другого. Она лежит на мне совершенно неподвижно. Кто-то вытаскивает меня из-под нее.

Первое, что я вижу, — сумку грабителя, торчащую в боку мамы, и я не понимаю, как такое возможно, а затем вижу, как из-под нее льется кровь, а голова мамы падает на пол.

Я смотрю вверх, здесь ли еще грабители, но, кажется, они ушли. Когда я снова опускаю глаза, студент стоит на коленях рядом с мамой, держит ее за запястье и качает головой. Затем достает из кармана телефон, встает и уходит. Я сажусь и вижу, что из сумки-переноски торчит черная ручка и вокруг много крови, и тогда я понимаю: внутри ткани нож. Грабитель принес его и зарезал маму; мою мягкую, нежную маму, которая любит танцевать, печь и изображать курицу.

Я закрываю глаза и кричу, а человек, который вытащил меня из-под мамы, меня обнимает. Коса падает мне на лицо, так что я знаю — это женщина в овечьем фартуке, она плачет и говорит мне, что все кончено, но это еще не конец, мама лежит на полу рядом со мной, лужа крови становится все больше и доползает до овощных сосисок, которые мама, должно быть, уронила.

Я начинаю плакать, и дама в овечьем фартуке пытается поднять меня и оттащить прочь, но я не собираюсь бросать маму, я пинаюсь и кричу, поэтому дама отпускает меня, и я ложусь, сворачиваюсь в калачик и кладу голову маме на грудь, но та не двигается вверх и вниз, потому что мама не дышит, и я знаю, что мы никогда больше не будем сидеть у палатки и есть сосиски на завтрак. Ни завтра, ни когда-либо еще.

Женщина в овечьем фартуке сидит рядом со мной и гладит меня по голове, пока я плачу. Входит медик и становится на колени рядом с мамой. Он тоже качает головой, а затем появляются двое полицейских, и я думаю, что они пришли арестовать маму и забрать ее. Я начинаю кричать на них и прошу оставить ее в покое, потому что она моя мама и просто пыталась помочь, а записка упала за полку для обуви, и это не мамина вина; она только хотела как лучше.

Все начинают говорить одновременно, и я чувствую, как руки дамы в овечьем фартуке нежно поднимают меня. Она плачет почти так же сильно, как я, крепко обнимает меня и продолжает шептать: я тебя держу. Бутылка валяется на полу. Она не разбилась, но дама ее не подбирает, просто выводит меня на улицу.

Я чувствую, как свежий воздух застревает у меня в горле, и глотаю слезы. Один из полицейских разговаривает по рации, и где-то вдалеке воет сирена. Дама ведет меня за угол подальше от машины скорой помощи, мы садимся на землю, дама обнимает меня, раскачивается взад и вперед, гладит по волосам, и мне кажется, что я знал ее всегда.

— Я тебя держу, — снова и снова шепчет она. — Я тебя держу, Терри.

До. 16. Каз

Я держу его, кажется, очень долго, но на деле, может быть, всего несколько минут. Мягко покачиваюсь из стороны в сторону. Как я делала с Терри, когда он был маленьким. Я не знаю, чем еще помочь. Его маму только что убили у него на глазах. Его жизнь больше никогда не будет прежней. И почему-то я его держу. Меня здесь даже быть не должно. Я собиралась домой, запить пилюли водкой. Вот что я хотела сделать. Но вместо этого сижу здесь, держу маленького мальчика, чью маму убили у него на глазах. И уже знаю, что не покончу с собой. Ни сегодня, ни в какую-нибудь другую ночь. Не тогда, когда увидела, как угасает жизнь.

Смотрю на заплаканное лицо мальчика и думаю: это должна была быть я. Грабитель должен был забрать мою жизнь, а не ее. Так было бы правильно. Не пришлось бы утруждаться самой. Я должна была встать и противостоять ему. В смысле, мне нечего терять, не так ли? Но я не могла двинуться с места. Та, кто сегодня вечером собиралась умереть, застыла, как и в прошлый раз.

Я слышу приближающиеся шаги. Поднимаю глаза и вижу фельдшера, которую даже не заметила.

— Могу я проверить мальчика? — тихо спрашивает она. — Мне нужно убедиться, что он не пострадал.

Я киваю. Хотя почему спрашивают меня, не знаю.

— Как его зовут? — продолжает она.

Я вдруг понимаю, что понятия не имею. Я его об этом не спрашивала. От меня вообще мало толку.

— Не знаю, — признаюсь я.

— Извините. Я подумала, вы родственница.

— Нет. Я видела его в кафе, где раньше работала, но не знаю его имени.

Мальчик поднимает голову. Немного щурится от света, льющегося из магазина.

— Привет, — говорит девушка, наклоняясь к нему. — Меня зовут Шагуфта, я фельдшер. Как твое имя?

— Финн, — шепчет он.

— Финн, могу я осмотреть тебя, убедиться, что ты не пострадал?

Финн смотрит на меня. Я слегка киваю. Фельдшер осторожно выпрямляет одну его руку. Но другой он держится за меня. Я сжимаю беднягу. Фельдшер постепенно ощупывает его руки и туловище.

— Можешь на минутку встать? — просит она.

Мы обе держим его за руки и поднимаем на ноги. Только когда он встает, я замечаю кровь на его рюкзаке. На секунду мне кажется, что мальчика тоже пырнули.

— Давай снимем это с тебя, — говорит фельдшер. Она берет рюкзак и передает мне. Я рада, что на мальчике ни царапины. Это не его кровь. А его мамы.

Переглядываюсь с фельдшером. Очевидно, она подумала о том же.

Финн дрожит. Должно быть, начался шок. Фельдшер спрашивает, не болит ли где-нибудь. Он качает головой. Она все равно проверяет каждый дюйм его тела.

— Спасибо, Финн, — наконец говорит фельдшер. — Похоже, ты в порядке. Но надо согреть тебя.

Она достает из своей сумки фольгированное одеяло и укутывает мальчугана. Я замечаю, что он смотрит на меня, и слишком поздно понимаю: бедняга видит кровь на рюкзаке. Он снова начинает плакать. Я быстро передаю рюкзак фельдшеру и обнимаю мальчика под шелест фольги.

— С вами все в порядке? — спрашивает фельдшер, поворачиваясь ко мне. — Нигде не больно?

— Нет, — тихо говорю я, не в силах смотреть ей в глаза, потому что вспоминаю человека из машины скорой помощи, который пришел на нашу кухню к Терри, после того как я набрала службу спасения. Медика, которому я солгала о том, что это несчастный случай: мой младший брат опрокинул на себя кастрюлю, пока я несла чашку чая своей маме, которая болела и лежала в постели. Так она велела мне сказать. Похоже, шок помог ей протрезветь, и она всегда была хорошей актрисой.

— Нет, спасибо.

— Мне лучше передать это в полицию, — говорит девушка, указывая на рюкзак. Она возвращается в магазин на заправочной станции, и я снова остаюсь с мальчиком. Только сейчас я удивляюсь, насколько он одинок в этом мире. Я видела его только с мамой.

У него может не быть отца. Вероятно, он не живет с ними.

Выходит полицейский и подходит к нам. Его рация потрескивает, и Финн поднимает глаза. Полицейский приседает.

— Привет. Ты Финн, не так ли?

Мальчик кивает.

— Финн Рук-Картер?

Он снова кивает. Я не могу понять, как они так быстро узнали его фамилию, но потом соображаю, что полицейские, должно быть, проверили документы у мамы.

— Вы собираетесь меня арестовать? — спрашивает Финн. — Посадить меня в тюрьму? Мама сказала, что нет. Она сказала, папа позвонит вам и во всем разберется.

Я крепко его держу. Понятия не имею, о чем он говорит.

— Нет, — говорит полицейский. — Никто тебя арестовывать не будет. Тебе ничто не грозит, Финн. Мы хотим тебе помочь. Твой отец уже в пути. Он скоро будет здесь. Его везет дама-полицейский. Она тоже позаботится о тебе.

Финн снова начинает плакать. Полицейский поворачивается ко мне.

— Простите, — говорит он, — я не знаю вашего имени.

— Каз Аллен. Я не родня. Мы как раз были вместе в магазине, когда все случилось.

Он кивает.

— Спасибо, что позаботились о нем. Боюсь, нам придется отвезти вас в участок, снять показания. Молодой человек, который здесь работает, тоже поедет. Нам нужно как можно больше информации.

— Хорошо, хорошо, — говорю я.

— У вас есть телефон? — спрашивает он. — Вы хотите кому-нибудь позвонить?

— Нет, — отвечаю я. — Никому, спасибо.

Через несколько минут к парковке подъезжает полицейская машина.

Выходит женщина, что сидела за рулем. То же самое делает высокий мужчина с нитями седины в волосах и бороде. Он выглядит так же, как любой, кому только что сказали, что его жену убили. Едва Финн его видит, как отрывается от меня и подбегает к мужчине, бросается на него и молотит кулачками по груди.

— Нечего было звонить в полицию! — кричит Финн. — Записка упала за полку для обуви. Мы бы вернулись домой утром, но теперь мама умерла, и мы не можем больше жарить сосиски на костре, и это все ты виноват!

Папа Финна кривится и тоже начинает плакать. С громкими мужскими всхлипами. Я стою там, не зная, что сказать или сделать. Женщина-полицейский так же смущена, как и я. Она подходит ко мне и говорит тихим голосом:

— Здравствуйте, вы присматривали за Финном?

Я киваю.

— Я офицер полиции по связям с семьей. Не могли бы вы позаботиться о нем еще несколько минут? Мне нужно отвести его отца внутрь, чтобы он официально подтвердил личность погибшей. Я не хочу, чтобы Финн туда заходил.

— Конечно, — говорю я.

Она возвращается к отцу Финна и кладет руку ему на плечо. Что-то говорит на ухо. Он поднимает голову и смотрит на меня. Утирает глаза тыльной стороной ладони. Несколько мгновений спустя он идет ко мне с Финном на руках, мальчик наполовину цепляется за отца, наполовину его колотит.

— Спасибо, — говорит мужчина, отрывая от себя сына и помогая ему снова приклеиться ко мне.

— Мне очень жаль, — говорю я. Звучит никчемно, но я не знаю, что еще сказать. Он уходит в магазин, женщина-полицейский держит его за руку. Я смотрю на Финна, прижимаю его к себе — и тут слышу полный муки крик его отца.

Я вижу Финна только еще один раз, когда мы подъезжаем к полицейскому участку. Он поехал на другой машине со своим отцом и женщиной-полицейским. Его лицо бледное, глаза напуганные. Он напоминает мне принца Гарри, идущего за гробом своей матери на ее похоронах. Рыжие волосы, грустное лицо, крошечный и совершенно потерянный. Он останавливается, когда они проходят мимо меня. Я шагаю вперед, наклоняюсь к нему и еще раз обнимаю.

— Ты такой храбрый. Твоя мама действительно бы тобой гордилась.

Он торжественно уходит. Как будто и правда идет за гробом. И я склоняю голову, потому что знаю: в некотором смысле так и есть.

После. 15. Финн

Я стою в раздевалке в шортах и рубашке для регби, зная, что возненавижу этот день больше, чем когда-либо ненавидел любой урок физкультуры в своей жизни, а это о чем-то говорит. Нас ждет регби. Не тэг-регби, в которое мы играли половину семестра в школе, когда просто бегаешь, а тебя тянут за цветную бирку, заправленную в шорты. А настоящее регби. На прошлой неделе мы отрабатывали пас (у меня не получается), а сегодня собираемся заняться отбором и сыграем свою первую игру. Я никогда не играл в настоящее регби и видел его только по телевизору, когда заходил в гостиную, а папа смотрел матч. Насколько я понял, в него играют большие бородатые мужчины, которые любят бодаться и прыгать друг на друга. Эх, вот говорил мистер Макин, что с длинными волосами я могу пойти поиграть с девочками в нетбол. Очевидно, сейчас это больше не вариант. Я знал, что мне не стоило стричься.

— Эй, красавица, готов сыграть в мужскую игру? — спрашивает Харрисон.

С тех пор он стал вести себя еще хуже. Знает, что теперь может делать со мной все что хочет и его не накажут. Джейкоб и Тоби стоят позади него, улыбаясь. Они как Крэбб и Гойл при Малфое-Харрисоне. Если бы я был Гарри Поттером, то по крайней мере мог бы наложить на него заклятие. Но увы. Я больше похож на Рона Уизли.

А моя подруга Гермиона ходит в другую школу. Поэтому я стою и ничего не говорю. Однако это Харрисона не останавливает.

— Ты никогда раньше не играл в настоящее регби, не так ли? — продолжает Харрисон. — Это потому, что ты ходил в школу для тупиц, а не в подготовительную, как мы.

— Я играл в тэг-регби.

— Это для девочек. Там невозможно получить травму.

Я стараюсь не показывать ему, как меня пугает этот комментарий.

— Пойдем, Финн, — зовет Мустафа. Он даже меньше меня, так что, должно быть, тоже очень боится настоящего регби.

Я иду за ним наружу. Дождь только начинается. Мистер Макин стоит там в своей форме с мячом под мышкой.

— Живее, ребята, — говорит он. — Вы собираетесь заняться лучшим видом спорта на земле.

Тренер дает свисток, и все мальчики выстраиваются в шеренгу, прежде чем он уводит нас на спортивную площадку. Когда мы добираемся туда, первое, что я замечаю, — насколько там грязно. Хотел бы я надеть свои садовые перчатки и водонепроницаемый комбинезон, который мама подарила мне на девять лет, но он все еще впору.

На мне ботинки с заклепками, которые папе пришлось специально купить, они натирают лодыжки, из-за них я странно хожу. Я был бы счастливее в паре резиновых сапог, но они не значились в списке спортивной экипировки.

Мистер Макин свистит и говорит, что мы научимся безопасно отбиваться. Он вызывает двух мальчиков и велит продемонстрировать стратегию. К концу они оба покрыты грязью. Я не знаю, что безопасного в том, чтобы упасть в грязь без водонепроницаемой одежды.

Тренер говорит нам разбиться на пары и попрактиковаться. Мы с Мустафой смотрим друг на друга и пожимаем плечами. У него есть мяч, поэтому приятель начинает очень медленно убегать. Я догоняю, придерживаю Мустафу за талию, он роняет мяч, и я его подбираю.

— Посмотрите на нашу красавицу. Боится прическу попортить, — говорит Харрисон достаточно громко, чтобы слышали я и большинство других мальчиков, но не мистер Макин. Неважно, что я подстригся. Они все равно будут дразнить меня по этому поводу.

— Или карабкаться по лестнице в колготках, — подхватывает Тоби.

Остальные мальчики смеются. Мы меняемся местами. Я бегу с мячом, а Мустафа вяло гонится за мной. Как только он подходит ко мне и касается моей талии, я просто передаю ему мяч. Слышу свисток мистера Макина.

— Рук-Картер и Али, вы оскорбление для регби, — кричит учитель. — Продолжайте в том же духе и можете присоединиться к тренировкам мисс Хэмблтон по нетболу.

Остальные мальчики воют от смеха.

— Ладно, — продолжает мистер Макин, — Рук-Картер, становись с Катбертсоном, Али, ты с Джонсоном. Возможно, это немного вас оживит.

Я смотрю на Харрисона, у того на лице самодовольная ухмылка. Тоби тоже смеется, когда Мустафа подходит к нему. Что я действительно хочу сделать, так это сбежать и больше никогда не возвращаться. Вместо этого я иду туда, где стоит Харрисон.

— Бьюсь об заклад, теперь ты жалеешь, что на меня стучал, — говорит он. — Настало время расплаты.

Звук смеха других мальчиков почти заглушает дождь. Харрисон так сильно бросает мяч мне в лицо, что становится больно.

— Дамы вперед, — объявляет он.

Я начинаю убегать. Я хочу бежать до самого дома. Никогда не возвращаться в эту дурацкую школу. Однако скорости мне не хватает. Я слышу, как Харрисон догоняет сзади. Знаю, что он доберется до меня в любую секунду. Меня немного тошнит.

Секунду спустя я чувствую, как он хватает меня за ноги и дергает. Я вытягиваю руки, но слишком поздно. Я падаю в грязь. Харрисон всей тушей приземляется на меня и бьет коленом по яйцам. На мгновение мне кажется, что меня вырвет. Я изо всех сил пытаюсь дышать. Я не могу понять, закрыты ли мои глаза или их залепило грязью. Что я точно знаю, так это то, что не хочу лежать здесь, на земле. Пытаюсь встать, но вес не дает. Меня трясет, спина у меня мокрая. Это кровь. Я знаю, что это кровь. Я чувствую, как она просачивается мне на спину. Мама будет лежать там, когда я встану. Ее кровь залила меня.

Я начинаю кричать. Я не уверен, остались ли ребята здесь или уже ушли, но ничего не могу поделать. Крик рвется наружу.

Я кричу ей. Кричу «мама, мама» снова и снова. Груз исчезает. Но я не смею вставать, потому что если это сделаю, то увижу ее. Увижу сумку, нож и сосиски на полу. Я лучше буду лежать здесь вечно, в ее крови, чем увижу это снова.

Кто-то тянет меня за руки. Поднимает меня с земли.

Я крепко жмурюсь и цепляюсь за спасителя. Это, должно быть, Каз. Пытаюсь обнять ее, но потом понимаю: это не она. Мужской голос зовет меня по имени. Я приоткрываю глаза, ровно настолько, чтобы посмотреть, кто это. Первое, что вижу, — это свисток мистера Макина.

Учитель просит Мустафу пойти с нами в раздевалку. Думаю, тренер боится, что я снова закричу, а он не знает, что тогда делать.

— Тебе нужен врач, Финн? — спрашивает мистер Макин.

Я не уверен, имеет ли он в виду врача, который дает лекарства, или такого врача, к которому папа привел меня после того, как все случилось, того, кто просит вас рассказать, как вы себя чувствуете. В любом случае я не хочу его видеть.

— Нет, — говорю я. — Я просто хочу смыть грязь с лица.

Тренер говорит Мустафе оставаться со мной в раздевалке. Чтобы мы ждали здесь, пока он не вернется с другими мальчиками. Когда учитель уходит, я смотрю на Мустафу. Я не знаю, что сказать, поэтому ничего не говорю. Просто медленно иду в туалет, опустив голову.

Они все еще смеются надо мной, когда возвращаются в раздевалку. Мы с Мустафой уже переоделись и сидим на скамейках.

— Финноне нужна ее мамочка, — дразнит Харрисон. — Финнона плакала и звала свою маму.

— Оставьте его в покое, — говорит Мустафа.

— Да? А что ты нам сделаешь? Попросишь свою семью сделать бомбу и взорвать всех нас? Этим вы занимаетесь, не так ли?

Я даже не заступаюсь за Мустафу, потому что все еще не могу говорить. Я не знаю, что случилось. Почему все вернулось. Все то, что я так долго пытался выбросить из головы. То, что я вижу или слышу только в кошмарах. Но мне показалось, что я вернулся туда. Как будто это происходило снова и снова.

Я наклоняюсь и завязываю шнурки на школьных туфлях.

— Никогда не знал, что ты маменькин сынок, — говорит Харрисон. — Она все еще читает тебе сказки на ночь? Укладывает в кроватку? Целует перед сном?

Все смеются. Все, кроме Мустафы. Я беру школьную сумку, бросаю грязную спортивную форму и выхожу из раздевалки. Мистер Макин в своем маленьком кабинете. Дверь открыта, но я не вижу его, когда прохожу мимо. Спортивный блок отделен от остальной школы, поэтому мне не нужно красться мимо кого-либо еще. Я продолжаю шагать мимо главного входа и выхожу за ворота. Едва оказавшись на свободе, я бегу. Возможно, я не очень проворный на поле для регби, но оказывается, что я двигаюсь намного быстрее, когда надо сбежать из школы. Я не знаю, станут ли они преследовать меня, но не собираюсь рисковать. Бегу до самой автобусной остановки. Понятия не имею, во сколько ходят автобусы, но мне повезло. До очередного нужно подождать всего две-три минуты. Я захожу, все еще пытаясь отдышаться, и показываю свой проездной. На секунду кажется, водитель что-то скажет. Спросит, не прогуливаю ли я. Закроет двери и отвезет меня обратно в школу. Но нет. Он просто кивает и отъезжает от автобусной остановки.

Я сижу в углу в задней части автобуса, как будто сделал что-то плохое, и смотрю в окно. Я точно знаю, куда еду. В последнее место, где я был счастлив. Место, о котором я тосковал каждый день, когда ходил в школу.

Странно проехать мимо нашего дома и не выйти. Но я не хочу туда. Я хочу быть там, где чувствую себя ближе всего к ней. От остановки идти довольно долго. Надо спуститься по главной дороге и затем свернуть в лес. Все выглядит иначе, чем в прошлый раз. Колокольчиков нет, как тогда, в мае. Листья начинают окрашиваться в желтый и оранжевый. И здесь нет мамы, чтобы она пела, танцевала или помогала собирать всякую всячину для моего гербария. Просто пустота в воздухе там, где раньше было ее дыхание.

Я начинаю волноваться, что не найду то место. Что буду часами бродить по лесу, не отличая одно дерево от другого. Но даже пусть я захожу с другой стороны, я узнаю его, как только добираюсь туда. Место, где мы разбили лагерь. Нашей палатки, конечно, больше нет. Через несколько дней папа пришел забрать ее и другие наши вещи, в то время как со мной сидела женщина-офицер. Мне пришлось сказать ему, где это, и нарисовать для него карту. Я не хотел видеть наши вещи. Я не мог ни на что смотреть. То, что я хотел, папа не мог мне вернуть. Маму.

Земля все еще мокрая, но мне все равно; я хочу подобраться как можно ближе к тому месту, где она была. Я сажусь и ерзаю, пока не нахожу то самое место, где мы сидели, пока мама готовила завтрак. Я закрываю глаза и пытаюсь представить запах наших сосисок, вспомнить, во что она была одета в тот последний день, потому что по какой-то причине картинка меняется в моей голове каждый раз, когда я пытаюсь ее воскресить.

Я чувствую себя здесь рядом с мамой. Папа предложил отвезти меня на ее могилу, но я не хочу быть там, где она умерла. Я хочу оказаться там, где был с ней, когда она еще была жива. Такой я хочу ее запомнить.

Теперь меня будут искать, я знаю. Интересно, сообщит ли папа снова в полицию, что я пропал без вести. Надеюсь, нет. Я не хочу, чтобы меня преследовали или арестовывали. Не хочу бояться. Я пришел сюда, чтобы перестать бояться. Достаю мобильный телефон из школьной сумки. Когда я в школе, он всегда на беззвучном режиме. Семь пропущенных звонков; все от папы. Должно быть, они звонили ему на работу. Еще он написал мне. В его сообщении говорится: «Финн, дай мне знать, что ты в безопасности. Скажи мне, где ты, и я приду и заберу тебя. Все хорошо».

Я держу телефон в руке, пытаясь решить, что делать. Я не хочу возвращаться в школу, но и не хочу, чтобы меня искала полиция. Я не хочу снова появляться в новостях.

Нажимаю «перезвонить». Папа отвечает сразу:

— Финн, ты в порядке?

— Меня ищет полиция?

— Нет. Я им еще не звонил. Я только что вернулся домой и хотел сначала проверить здесь.

— Мне придется вернуться в школу?

— Нет. Я отвезу тебя прямо домой, обещаю. Где ты?

— Где у нас с мамой была палатка.

На том конце телефона слышен странный звук. Кажется, папа плачет. Он отвечает не сразу:

— Никуда не уходи. Я сейчас приду и заберу тебя.

Вскоре папа приезжает. Он, должно быть, мчался на машине, а потом бежал от дороги, потому что запыхался.

Отец опускается на колени и обнимает меня. Теперь он точно плачет, потому что от его слез у меня намокает лоб.

— Я так волновался, — говорит папа. — В школе сказали, что ты кричал и плакал из-за мамы.

— Харрисон повалил меня и придавил во время регби. Я не мог дышать. Как будто снова оказался на заправке.

Папа крепко зажмуривается и гладит меня по волосам.

— А потом Харрисон дразнил меня в раздевалке; называл девчонкой и говорил, что мама все еще целует меня на ночь.

— Ты сказал учителю?

— Нет, они меня не послушают. И мистер Макин все равно ненавидит меня, потому что я не люблю регби.

Теперь я тоже плачу. Я помню, как плакал вот так, когда ехал сюда с мамой и она сказала мне, что я больше не смогу жить с ней. Я никогда не слышал, чтобы папа так громко рыдал. Он плакал в полицейском участке, но плакал тихо. Кажется, даже на похоронах держался, хотя, может, я просто не слышал его, потому что рыдал сам. Мне не понравились похороны, потому что они были грустными, а в церкви все носили черное (кроме Рэйчел, она пришла в пурпурном).

Для мамы это были неподходящие похороны. Они даже не включили песню о том, что собачьи дни закончились, хотя я сказал папе, что это ее любимая песня.

— Прости, Финн, — наконец говорит папа.

— За что? — У него много поводов извиняться, и я не уверен, что именно отец имеет в виду.

— За вызов полиции. Я так волновался за тебя, что все испортил. Когда я пошел домой после того, как твоя мама позвонила, и нашел на полу записку, то почувствовал себя таким дураком. Я сразу позвонил в полицию, но они не могли отменить поиски, не увидев тебя лично. Я знаю, это моя вина, и понимаю, что ты все еще на меня злишься. Я тоже на себя злюсь. И всегда буду злиться.

Мы еще плачем, и я вытираю нос.

— Мне следовало промолчать, — говорю я. — Если бы я перестал плакать и кричать на заправочной станции, грабитель не пнул бы маму, а я бы не пнул его в ответ, и ничего бы не произошло.

Папа качает головой.

— Ты не виноват. Не смей думать, будто это твоя вина. Ты испугался. И повел себя невероятно храбро. Помнишь, как я плакал, когда ты сказал полицейской, что пнул грабителя? Это потому, что я так гордился тобой.

— Но я заставил его убить маму.

— Нет, Финн. Он убил ее, это его вина, а не твоя. Вот почему он вскоре сядет в тюрьму.

— Я думал, он уже в тюрьме?

— Да, но после суда его отправят туда навсегда.

— Вот бы пнуть его еще раз, — ворчу я. Папа смеется сквозь слезы.

— Она бы так гордилась тобой, Финн. Она так сильно тебя любила.

— Ты ее любил? — спрашиваю я. — Ты никогда не говорил.

Папа опускает голову и снова плачет.

— Я никогда не переставал любить ее. Ни на минуту.

— Даже когда вы спорили?

Он качает головой.

— Я знаю, что не очень хорошо это показывал. Иногда ты любишь кого-то, но тебе действительно трудно с ним жить.

— Потому что ей нравилось танцевать цыплячий танец, а ты не умел?

— Ага, — говорит папа. — Именно так.

После. 16. Каз

«Финн в безопасности. Я нашел его. Мы едем домой». Я закрываю глаза и делаю долгий глубокий выдох, прочитав сообщение от Мартина.

Он звонил мне раньше, сказать, что Финн сбежал из школы. Хотел, чтобы я знала, на случай, если Финн свяжется со мной или приедет ко мне домой. Я кладу губку, которую держу в руке, и снимаю перчатки. Все это время я драила дом. Единственное, что смогла придумать, чтобы перестать беспокоиться. Удивительно, как не содрала сталь с раковины, так сильно ее терла.

Я не знаю, что теперь будет. Мне невыносимо думать, что он вернется в эту школу. Пусть даже на один день.

Ханна бы такого не допустила, я знаю. Она отдала свою жизнь за этого мальчика. Как я собиралась отдать свою за Терри. Страдания Финна разбили бы ей сердце. Мне тоже нужно отплатить ей за спасение моей жизни. Мне нужно найти ответы.

Я беру сумку и выхожу из дома. Иду прямо в библиотеку. У них есть книги, компьютеры и библиотекари.

У них есть ответы.

Когда позже я прихожу в дом Финна, Мартин открывает дверь и выглядит почти так же плохо, как в ту ночь.

— Он в постели, — говорит он. — Но еще не спит. Поднимайтесь. Он говорит, что хочет вас видеть.

Ставлю сумку в холле и иду наверх. Шторы в комнате Финна задернуты, но дневного света еще хватает, чтобы хорошо его рассмотреть. Лицо очень бледное, даже бледнее обычного, а может, это просто из-за остриженных волос.

Я сажусь на кровать и наклоняюсь, чтобы обнять беднягу.

— Я так рада, что с тобой все в порядке, — говорю я. — Ты напугал меня до смерти.

— Я должен был уйти. Я не мог оставаться там ни минуты. Я не мог дышать, Каз. Как будто все это повторилось снова.

— Знаю, милый, — утешаю я, поглаживая его по руке. — Твой отец мне рассказал.

— Ты все еще думаешь о том, что случилось той ночью? — спрашивает Финн.

Я киваю.

— Практически каждый день. Мне тоже иногда снятся кошмары.

— И мне, — признается Финн, смахивая слезы. — Мне снится кошмар: как я встаю, весь в ее крови, смотрю вниз, и кровь даже на моих руках.

— Это не твоя вина, — заверяю я. — Ты был таким храбрым. Полицейская сказала это потом, не так ли?

Финн кивает.

— Папа говорит, суд в следующем месяце. Ты тоже придешь, правда?

— Ага. Нам нельзя говорить о том, что произошло, но я хочу, чтобы ты знал: я обязательно скажу им, каким ты был храбрым. Потому что я была там. И ты оказался храбрее меня. Я точно знаю.

Мы оба немного плачем.

— Я так рад, что ты была там, — говорит Финн. — Иначе кто бы за мной присматривал.

— Знаю, — отвечаю я, — я тоже рада.

В конце концов он засыпает у меня на руках. Я тихонько выхожу из комнаты и отправляюсь вниз. Мартин сидит на кухне и смотрит в кружку с кофе. Я сажусь напротив него.

— Вы знаете, что той ночью Ханна спасла жизнь Финну; а вот чего не знаете, так это того, что она спасла и мою.

Он смотрит на меня, хмурясь.

— Вы никогда не спрашивали, почему я оказалась там, — говорю я.

— Я думал, вы просто зашли что-нибудь купить.

Я качаю головой.

— Я покупала водку. Когда вошли грабители, у меня в руке была бутылка. Я собиралась вернуться в свою квартиру и запить старые таблетки нашего Терри. Оставила их на столе. Думала, брату будет лучше без меня, понимаете. Думала, я так сильно облажалась, и это лучший выход. Я все время слышала насмешливый мамин голос. Якобы я виновата, что Терри пострадал в детстве, когда на самом деле это она напилась в дрова и ошпарила его. Все эти годы я грызла себя и пришла к выводу, что Терри без меня будет лучше. Только я оказалась там, когда ваша жена отдала свою жизнь, чтобы спасти сына. И я держала Финна, пока он плакал навзрыд, потому что потерял человека, которого любил больше всего на свете, и именно тогда я поняла, что не смогу так поступить с нашим Терри.

Мартин тянется через стол, чтобы взять мою трясущуюся руку.

— Мне очень жаль, — говорит он. — Я понятия не имел.

— Когда рано утром полиция привезла меня домой, таблетки все еще лежали на столе. Я отправила их прямиком в мусорное ведро. Немного полежала в постели, пытаясь понять, что мне делать. Позже в тот же день арендодатель собирался выселить меня, но я знала, что должна продолжать бороться ради Терри.

— Так вы оказались в общежитии, — заключает Мартин.

— Ага. Иногда при падении приходится хвататься за ближайшую ветку, даже если она очень низкая. И после той ночи у меня было три человека, которых нельзя подвести. Терри, Финн и Ханна.

Мартин кивает, его глаза наполняются слезами.

— Как вы думаете, с Финном все будет в порядке? — спрашивает он.

— Да, надеюсь. Хотя на суде ему придется нелегко.

— Знаю, — говорит Мартин. — Попытаюсь еще поводить его к психологу. Думаю, ему не помешает.

— А вам? — спрашиваю я. — Может, и вам пригодится.

— Может быть. Я чувствую себя таким виноватым, что жив, — признается он. — Финн любил ее намного больше, чем меня, и она была намного лучше меня во всех отношениях.

— Тогда почтите ее память, — советую я. — И покажите Финну, как сильно любили ее, сделайте то, что сделала бы она.

Я иду к своей сумке, достаю оттуда компьютерную распечатку, с которой мне помог библиотекарь, и кладу ее на стол перед Мартином.

— Вы ему сейчас нужны, — говорю я. — И он любит вас намного больше, чем вы думаете.

Доктор Халил улыбается мне, когда я прохожу мимо него в коридоре.

— У него сумка упакована с семи часов утра, — говорит врач.

— Все будет хорошо, — обещаю я. — Три ночи вместе дома.

— Какие планы?

— Просто посмотрим телик сегодня вечером. Брат все еще перебирает старые кассеты. А завтра мы идем к другу на чай.

— Терри это пойдет на пользу.

— Ага, — говорю я. — Думаю, он этого с нетерпением ждет. Познакомится кое с кем.

— Что ж, если все пойдет хорошо, в следующую пятницу он может поехать домой насовсем.

— Спасибо. За все.

Мы стоим на пороге дома Финна. Терри с бутылкой вина в руке. Брат сам купил его на свои деньги. Мы, конечно, не знали, что выбрать. Пришлось спросить у парня-консультанта.

Мартин открывает дверь.

— Привет, — говорит Терри, протягивая бутылку, — это вам. В благодарность за помощь на суде.

Мартин принимает подарок.

— Спасибо. Очень мило с вашей стороны. Я просто рад, что смог помочь. Ваша сестра так много сделала для нашей семьи.

— Ага, наша Каз молодец. Крепкая кошелка для ее возраста.

— Нахал, — отвечаю я, толкая брата локтем.

— Ладно, проходите, — говорит Мартин. — Финн в саду. Он хочет вам кое-что показать.

Мы следуем за Мартином через дом в сад.

— Привет, Каз, — говорит Финн, подбегая меня обнять. Затем поворачивается к Терри: — Привет, наш Терри, я рад, что тебе стало лучше, и я рад, что Каз подарила тебе новые туфли, когда дети в школе были к тебе жестоки. Иногда со мной тоже плохо обращаются, так что я знаю, каково это.

Терри улыбается ему и кивает. Всегда знала, что они поймут друг друга, если когда-нибудь встретятся. Я чертовски рада, что это произошло. Финн поворачивается ко мне.

— Пойдемте, покажу, что у нас есть. Он не такой большой, как в Касл-Ховарде, но работает на солнечных батареях, и маме бы это понравилось, а еще в нем есть светодиодные фонари разных цветов, так что я могу видеть его ночью из своей комнаты.

Он хватает меня за руку и тянет к небольшому каменному фонтану. Внизу выложено камешками слово «мама».

— Как красиво, — хвалю я, — отличный способ почтить ее память.

— Да, Алан всегда делает что-нибудь в память об ушедших людях. Называет это маленьким тихим местом. А еще у меня новости, — сообщает Финн. Он бежит обратно на кухню и возвращается с компьютерной распечаткой, которую я дала Мартину. — У меня новая школа. Мы вчера ходили осмотреться. Она на Хебден-Бридж и не похожа на обычную школу. Она маленькая, там не нужно носить форму или играть в регби, и я могу отрастить волосы, как раньше. Они много чего делают в лесу, и у них есть улей, а еще там есть мальчик, который знает Лотти. Думаю, мама одобрила бы, потому что школа не обычная, а странная, как я, но по-хорошему странная.

— Фантастика, — подмигиваю я Мартину. — Похоже, ты нашел свою школу.

— Да, — говорит Мартин, — но они открыты только четыре дня в неделю, поэтому понедельник остается свободным. Мы ищем, кто бы помог Финну с клубом садоводов по понедельникам. Не знаете ли вы кого…

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, соглашайся! — кричит Финн, подпрыгивая. Я киваю.

— С радостью.

Финн бросается ко мне.

— Спасибо, — говорит он, крепко меня обнимая.

— Замечательно, — заключает Мартин. — Ставка как обычно, и если бы вы могли начать уже в этот понедельник, было бы здорово. И если вы тоже когда-нибудь захотите приехать, Терри, всегда пожалуйста.

— Почему бы и нет, — отвечает Терри. — Доктор сказал, мне полезно гулять.

— Значит, договорились.

— И Барри тоже иногда приводи, — просит Финн. — Если он теперь твой парень.

— Ах ты нахаленок, — журю я, не в силах сдержать смех. — В моем возрасте парней не заводят.

— Но ты собираешься с ним встретиться на следующей неделе, — напоминает Терри.

— Только потому, что у него день рождения, а он остается один. Я подумала, что было бы неплохо составить ему компанию.

Все смотрят на меня. Думаю, они заметили румянец на моих щеках.

— Конечно, — говорит Мартин. — И, чтобы вы знали, он тоже может приходить в любое время.

— Думаю, с этого момента я буду называть его Барри-не-парень-Каз, — тянет Финн.

— А вам, молодой человек, лучше вести себя прилично. Иначе я буду звать тебя Нахальный Финн.

Он смеется. Все мы смеемся. Это хорошо.

— Хочешь, я покажу тебе сад, Терри? — спрашивает Финн. — Мы использовали вкладку Алана Титчмарша «Создайте сад своей мечты всего за четыре недели», думали, больше времени не выкроим, но теперь можем сделать больше. У меня уже есть идеи. Можешь потом подняться в мою комнату и встретиться с Аланом Титчмаршем, если хочешь. Правда, он картонный, не настоящий, но очень хорош. Мне его подарила моя лучшая подруга Лотти. А если мы спустимся сюда, — говорит он, направляя Терри к краю сада, — я покажу тебе розу Алана Титчмарша, которую Каз принесла мне на день рождения.

Я поворачиваюсь к Мартину и улыбаюсь.

— Не волнуйтесь, Терри вернет должок, когда придете к нам, а он заставит вас ночь напролет смотреть выпуски «Звезды в их глазах».

— Я очень этого жду, — говорит Мартин.

— Я тоже, — отвечаю я.

— Спасибо, — благодарит Мартин, показывая листок бумаги, который ему вернул Финн. — Я даже не знал, что такая школа существует.

— Библиотекарь сказала, что старших детей только начали брать. Пару раз заходили с листовками в библиотеку. Вот как она сама узнала.

— Там тоже есть экзамены, — говорит Мартин. — Но они просто делают все по-своему. Как удобнее Финну. Ханне бы понравилось.

— Хорошо, — отвечаю я. — Потому что мы оба ей задолжали.

Я слышу странные звуки, доносящиеся из глубины сада, и вижу, как Финн машет руками.

— Что он делает? — спрашиваю я.

Мартин улыбается. Лишь мгновение спустя он может ответить:

— Финн показывает Терри цыплячий танец.

От автора

Это мой десятый роман, поэтому он для меня особенный.

Мне всегда хотелось написать роман с точки зрения ребенка; некоторые из моих любимых историй («Убить пересмешника», «Мальчик в полосатой пижаме», «Милые кости», «Комната», «Жизнь Пи») рассказываются глазами ребенка. Я думаю, нам есть чему поучиться у детей, и нередко невинность и простота, с которой они видят вещи, помогают пролить свет на сложные проблемы.

Меня как мать сына больше всего беспокоит то, что на мальчиков все чаще оказывается давление, чтобы они соответствовали постоянно сужающемуся гендерному стереотипу, который ограничивает их эмоциональное развитие, их будущие амбиции и их способность просто быть собой. Моему сыну удалось остаться верным себе и выдержать обидные комментарии и издевательства (худшее из которых произошло, когда ему было всего восемь лет), но многие дети, особенно без поддержки родителей, в конечном счете решают стать «нормальными» просто ради выживания. Тот факт, что так много детей продолжают подвергаться издевательствам в школе и не получают должной поддержки, поистине национальный скандал.

В Финне я хотела создать персонажа, которому тяжело дома и в школе, чтобы увидеть, как он справится, когда мир будет особенно жесток к нему (хотя я очень его люблю и ненавижу так с ним поступать!). Во время кризиса Финну был нужен друг, и мне нравится думать, что в лице Каз он обрел одного из лучших.

Я также давно хотела рассказать историю о таком человеке, как Каз. Слишком часто голоса маргинализированных людей в нашем обществе не слышны в художественной литературе. За последние десять лет неравенство в нашей стране усилилось, и беднейшим и наиболее уязвимым людям в обществе пришлось нести на себе тяжесть резких сокращений и жесткой экономии. Особенно сильно пострадали люди, страдающие психическими расстройствами. Голоса таких людей, как Каз и ее брат Терри, заслуживают того, чтобы их услышали. Я хотела бы сказать, что их опыт нетипичен.

К сожалению, многие случаи, о которых я читала во время своего исследования, были намного хуже, чем у них.

Я буду делать пожертвования из гонораров за эту книгу благотворительной организации по охране психического здоровья (www.mind.org.uk); Альянсу по борьбе с запугиванием (www.anti-bullyingalliance.org.uk) и Фонду Трассел (www.trusselltrust.org), которые управляют многими продовольственными банками Великобритании. Если вы тоже сможете сделать пожертвование, пусть даже небольшое, я буду вам очень признательна. Спасибо.

Благодарности

Хотя написание романа — это в значительной степени единоличное занятие, есть огромная команда, которая помогает на данном пути. Поэтому я благодарю следующих людей: трех моих редакторов — Эмили Яу за то, что была рядом с самого начала и позволила мне написать что-то «немного другое», Кэсси Браун, которая приняла эстафету, за большую поддержку (и огромное терпение) и Эмму Капрон, которая присоединилась на последнем этапе и подбадривала меня на финише. Мы очень ценим ваши редакторские навыки и отзывы. Всем в Quercus, особенно Милли Рид, Лауре Мак-Керрелл, Ханне Робинсон и Бетан Фергюсон, за их упорный труд и неустанную защиту моих книг; моему агенту Энтони Гоффу, чей опыт, советы и поддержка по-прежнему неоценимы, и всем в David Higham Associates, особенно в отделе иностранных прав, который гарантирует, что мои книги найдут новых читателей по всему миру.

Благодарю Джеки Льюис за ее навыки редактирования текста и Лизу Брюстер за фантастический дизайн обложки; спасибо моему веб-дизайнеру Лэнс Литтл; Ребекке Брэдли за ее помощь проверки фактов в полиции и всем тем, кто отвечал на мои вопросы о системе льгот и психическом здоровье.

Ряд благотворительных и правозащитных организаций также очень выручили с исследованиями, особенно Mind, John Pring’s Disability News Service, The Mental Health Foundation, Rethink Mental Illness, Disability Rights UK, Mental Health and Money Advice, Young Minds, Anti-Bullying Alliance и Citizen’s Advice. Книга Натана Филера «Хартленд» также оказалась чрезвычайно полезной.

Спасибо моей семье и друзьям за их постоянную поддержку, моему мужу Йену, который не взял с меня плату за свой отличный трейлер к книге, хотя получил премию UK Videographer of the Year Award, и моему удивительному сыну Рохану, который показал мне, как много сил требуется мальчику, чтобы выстоять перед лицом издевательств и жестокого обращения; я так горжусь, что вижу, как он превращается в такого замечательного молодого человека.

Как всегда, спасибо фантастическим книжным магазинам, особенно отличным независимым магазинам The Book Case в Хебден-Бридже, The Book Corner в Галифаксе и The Grove Bookshop в Илкли, которые так поддерживают мою работу.

И всем библиотекарям, книготорговцам, книжным клубам и коллегам-авторам за то, что они разделяют любовь к литературе и помогают распространять информацию.

И наконец, моим читателям за покупку, рекомендации и обзоры. Я знаю, что говорю это каждый раз, но сообщения и отзывы, которые вы мне присылаете, действительно самый большой плюс моей профессии. Я надеюсь, что вам тоже понравится эта книга, и, пожалуйста, свяжитесь с нами через Twitter @lindagreenisms и мой сайт www.linda-green.com. С нетерпением жду ваших откликов!

Вопросы для обсуждения в книжном клубе

1. Как вы восприняли разбивку повествования на главы «До» и «После»?

2. Издевательства над Финном в школе показали, насколько тяжело приходится детям, которых считают другими. Что вы думаете о том, как повели себя взрослые в этой истории?

3. Каковы были ваши первые впечатления от Каз и как они менялись по мере развития романа?

4. У Терри было совсем другое детство, чем у Финна, но у них также много общего. Как автор раскрыл сходства и различия между ними?

5. Как, по вашим ощущениям, развивались отношения Финна с отцом и матерью на протяжении романа?

6. Разделяли ли вы точку зрения кого-либо из родителей Финна? Как, по вашему мнению, автор подошел к вопросу о том, как трудно быть хорошим родителем?

7. У Финна и Каз необычная дружба. Как они помогали друг другу по мере углубления их отношений?

8. Как, по вашему мнению, Ханна отреагировала бы на то, что случилось с Финном в главах «После»?

9. Роль Каз как опекуна Терри определила ее жизнь. Считаете ли вы, что так будет продолжаться и дальше?

10. Изменил ли роман ваше отношение к самым уязвимым людям в нашем обществе?

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: https://mif.to/proza

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: https://mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Надежда Молитвина

Арт-директор Яна Паламарчук

Иллюстрация на переплете Елена Лимкина

Корректоры Екатерина Тупицына, Наталья Воробьева

В оформлении блока используются иллюстрации по лицензии © shutterstock.com

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

Примечания

1

Лейбористы — члены Рабочей партии, одной из двух ведущих в Великобритании и наиболее влиятельной партии Социнтерна. Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика.

2

Британский политик, лидер Лейбористской партии и оппозиции с 2015 по 2020 год.

3

Proud (англ.). Прим. ред.

4

Sorry Seems to Be the Hardest Word (англ.). Прим. ред.

5

Диспраксия — расстройство двигательной функции и координации движений у ребенка с нормальным мышечным тонусом.

6

Синдром дефицита внимания и гиперактивности. Прим. ред.

7

It’s a Sin (англ.). Прим. ред.

8

Rat in My Kitchen (англ.). Прим. ред.

9

Эрик Стэнли Тейлор. Прим. ред.

10

Trapped (англ.). Прим. ред.

11

What have I done to deserve this? (англ.) Прим. ред.

12

Британское телешоу, основанное на конфликтах между участниками, аналог «Пусть говорят» и тому подобных.

13

Героиня детского стишка, которая что ни делает, вечно опаздывает — результат уже не нужен.

14

Хороший парень (англ.).

15

Британская детская программа в прямом эфире на BBC One, BBC Two и CBeebies для детей дошкольного возраста о вымышленном маленьком островном сообществе у западного побережья Шотландии под названием «Баламори».

Content

Линда Грин
Тот момент

Информация от издательства

До. 1. Финн

До. 2. Каз

После. 1. Финн

После. 2. Каз

До. 3. Финн

До. 4. Каз

После. 3. Финн

После. 4. Каз

До. 5. Финн

До. 6. Каз

После. 5. Финн

После. 6. Каз

До. 7. Финн

До. 8. Каз

После. 7. Финн

После. 8. Каз

До. 9. Финн

До. 10. Каз

После. 9. Финн

После. 10. Каз

До. 11. Финн

До. 12. Каз

После. 11. Финн

После. 12. Каз

До. 13. Финн

До. 14. Каз

После. 13. Финн

После. 14. Каз

До. 15. Финн

До. 16. Каз

После. 15. Финн

После. 16. Каз

От автора

Благодарности

Вопросы для обсуждения в книжном клубе

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания